Kitobni o'qish: «Времена»

История 1. Будет

Слышался топот космического роботоранспортёра. Кто-то громко кричал по рации «Солнцев! Князев! Где вас, чёрт побери, носит!» Не носило, лежало. Их «лежало» на мягком песке, пробегающем по белоснежным скафандрам. Сыпалось море в их руках. Солнцев улыбался. Рождённый со звёздной фамилией, он не имел права быть кем-то ещё, кроме покорителя космоса. Да и не хотел иметь такое право. Только представь – ты стоишь в нескольких годах от Земли, вдыхаешь воздух, накалённый звёздным светом, пока ещё, конечно, через маленькую щель – учёные не успели выяснить, как он влияет на до безумия хрупкий человеческий организм, украдкой хватаешь его носом. Лучше украдкой дышать, чем украдкой жить.

Там, на Земле, что-то вечно шло не так: то Элька начнёт причитать и нудить, то Анна Николаевна начнёт пробираться прямо в его мозг своими словами-клешнями. Нет уж, дудки! Петя Солнцев слишком любил быть собой, чтобы подчиняться дурацким, «взрослым» правилам. Ему было сорок семь снаружи, а внутри – все шестнадцать. В шестнадцать – космос по колено.

Он перевернулся, в плечо толкая друга. Толя Князев – мальчишка, лет на пятнадцать младше его, зачем-то рвущийся в космос ещё даже больше, чем сам Петя.

Толя с детства мечтал стать космонавтом, шагнуть тяжёлым шагом на песочную поверхность каких-нибудь Марса, Венеры – чего угодно, главное, почему-то, песочную – и почувствовать себя живым. Земной воздух превращал его в статую: то нельзя, это нельзя, другое – подожди… А ждать сколько? У него жизнь – одна! Князев спешил жить, жадно дышать, он глотал окончания слов, всегда торопясь озвучить мысль, стремился вперёд и никогда не отступал. Парень считал, что если уж отступать – то до победного.

– Эй, Толька, видишь, у нас тут космос – бескрайний. Пыль эта под ногами. Как будто солнечный прах. Оно же, верно, само себя сожгло! – Солнцев рассмеялся. И вправду, это не их привычный песок, не земной, пеплом рассыпанный по поверхности неизвестной планеты. Смешно во всём было то, что в этой системе действительно много лет назад взорвалась звезда, местное Солнце. Только планеты целёхонькие, покрытые звёздным прахом.

Князев поднялся, смеясь над шуткой старшего товарища. Дела-а-а. Они здесь словно дети, дети-первопроходцы, этакие пионеры, открывшие Америку. Чувство безграничной гордости наполняло их сердца. Они стояли на пороге чего-то нового и великого, стали учёными без учёных степеней и громких званий. Обычные мужики – на корабле их было всего шесть – оставившие след на песке истории и планеты.

Ни капитан, ни Солнцев, ни Князев ещё не знают, как умы Земли обзовут эту планету – может, Центавра или Ария, а может, дадут имя какого-то великого человека. Да им было без разницы. Какое вообще всяким обычным дело до того, что Земля – Земля?

Петя по натуре был ребёнком. Он исключительно верил в то, что завтра будет лучше, чем вчера, верил, что всё обязательно будет лучше. Только вот это «завтра» всегда становилось сегодня, о котором Солнцев предпочитал не думать. «Элька, всё у нас будет, ты только верь и жди», – говорил он дочери, которая в свои пятнадцать была старше него в три раза.

– Как вы думаете, – Толя совершенно не мог обращаться к Петру Алексеевичу на «ты». Наверное, ввиду возраста, а может, потому что так его научили. Князев протянул взрослому космонавту с душой ребёнка свою руку. Тот отмахнулся, резво вставая сам, отряхивая невидимую пыль с ослепительно белого в сиянии звёзд скафандра. – Человечество когда-нибудь переселится сюда? На эту странную планету? А инопланетяне, знаете, такие зелёненькие, страшные, как из фильмов, здесь есть?

– Дурак ты, Толя. Может, это мы для них страшные, а не они для нас. Красота относительна, – он вдохнул глубже, сильнее, чем раньше. – Мне дышать полной грудью хочется почему-то только здесь. На Земле – никогда. – Петя раскрыл щель больше положенного, насыщая кровь иноземным воздухом. – Конечно, люди прилетят сюда. Здешние люди будут лучше, чем наши. Я верю, обязательно будут, потому что эти люди – люди завтрашние, люди видевшие «вчера», они не захотят это «вчера», они захотят быть завтрашними. Сечёшь, Толька?

Князев закивал. Мысли Солнцева всегда поражали его, оседали сразу в подкорке головного мозга, передавались внутрисловно. Глупый вопрос, конечно. Для чего они тогда вообще сюда прилетели, если не для жизни здесь будущих людей? Конечно, для них, для тех, кто будет в сто, нет, тысячи раз лучше, чем они.

Космонавты, как младенцы, один подал идею – другой подхватил. И никто из них не знает, кто начал первый, чего хочет второй, зачем заплакал третий. Просто так захотелось. Просто так показалось верным.

Солнцев зевнул, мягко заваливаясь назад. Толя, шедший впереди, обернулся, заметив, как его друг падает в объятья планеты из пепла.

– Пётр Лексеич, вы что это? Что произошло? – он подошёл к нему, поднимая того за плечо. Глаза Солнцева закатывались. Он улыбался, упоённый воздухом с привкусом костра на языке, этот воздух проник в него насквозь, заполнил его нос, рот, лёгкие, дошёл до сердца и сбил его ритм. Петя засыпал. Спокойный мужчина в белоснежном костюме лежал на руках паникующего мальчишки, лихорадочно проводящего по стеклу его шлема. – Я сейчас кого-нибудь позову, капитана позову, ракета недалеко!

Он поднялся, убегая за помощью туда, где пыль взвивалась от колёс техники. Почему-то все торопились взойти на борт, летали белесые песчинки, ветер, появившийся из ниоткуда, взбаламутил поверхность планеты, завихрил пепел звёзд, опрокинул несовершенных роботов и самодовольно улыбнулся. На пепелище прошлого будущего не построишь.

Солнцев лежал, пыль прилипла к его скафандру, пробралась под шлем, уселась на волосах, ресницах, смешалась с потом на лбу, упала на закрытые веки. Петя всегда верил, что в будущем будет лучше. Верил он в это и сейчас, засыпая под гул ракеты, не досчитавшейся одного члена экипажа.

Будь, что будет. Вот только что делать с тем, что уже есть?

История 2. Есть

Город выл. Истерзанный человечеством-хирургом, он разрывался от воплей, полнящих его недра. Всё бурлило, кричало, взрывалось канализациями. Люди – неопытные хирурги, зашившие ватку в кровоточащей ране планеты. Земля низвергала их.

Человек, торопясь, задевал плечом, локтём женщину и её маленького ребёнка, только бы успеть. «Только бы успеть», – колыхалось в голове тысяч людей. Кто понял жизнь, тот не спешит. А они спешили, оттаптывали друг другу пальцы ног, утыкались носами в спину, ничего не видели за крепким станом впереди стоящего, мельтешили перед глазами вышестоящих.

Мухи. Люди как мухи, стенающие по ночам в своих квартирах, сотрясающиеся от ужаса от того, до чего сами довели этот мир, пытаясь оставить всё, как есть. Сознания сжаты до одной точки зрения – не в этом ли человеческая трагедия? Не комедия ли это вообще?

Толя, ступивший на Землю спустя двадцать человеческих лет, не узнал её. Ему хотелось назад, на А-308 (так учёные назвали пепельную планету), пытаться остановить экипаж, сбежать за Солнцевым, уже, наверное, навсегда забытым. Но его удержали, закрутив руки, вкололи снотворное, и он заснул на белых простынях, с запахом костра в носу.

Серые стены угнетали. Тысячи пассажирских кораблей увозили миллионы людей в космос, спасающий их всех. Но кто его спасёт, кем он будет спасён? Князев не знал. Он уже не мальчишка. Совсем не мальчишка. В его голове больше нет идей покорения космоса, потому что он знал, что сам покорён космосом.

– Вы Элина Солнцева? – мужчина остановился перед трёхместным сиденьем стандартного корабля эконом-класса. Космолёт ещё не взлетел, ещё толпились люди перед входом, жужжа и щебеча, толкаясь, опуская головы вниз, крепко хватая детей за руки.

– Когда-то, в девичестве, – вскинула голову и посмотрела пронзительным взглядом на него темноволосая женщина. Разрез её глаз напоминал Анатолию его старшего товарища, она моргала тяжело, медленно, и Князев совсем по-юношески забоялся, что, закрыв глаза в следующий раз, она больше их не откроет.

– Я Анатолий Князев, мы с Петром Алексеевичем летали на А-308. – Фамилия показалась ей знакомой. Не тот ли этот мальчишка не многим старше её, что был рабочим любимцем её отца? Возмужал, ничего не скажешь. И она за эти годы – возмужала, а может, и возженщила. Кто знает, слова-то такого нет.

– Мужчина, не стойте в проходе, – окая, произнесла какая-то женщина, протискиваясь к своему сиденью. Билеты на космолёт просто так не давали, даже на такие «животные» места, нужно было «заслужить». Толя теснее прижался к сиденью.

– Так что вы хотели? – произнесла Эля, смотря на Князева. Сведений от отца, кроме короткого звонка о том, что Пётр Алексеевич Солнцев погиб во время ответственной операции по освоению новой галактики и как им гордится Космическая Ассоциация, она ничего не получила. В тот миг её сердце сжалось, и она, покачивая годовалую дочь, поняла, что надежды больше нет. Её отец был странным, вечно витающим в облаках, летящим настолько, что взял и улетел в космос. Но он был великим человеком, верил всегда в людей, любил её странной отцовской любовью и пытался найти место, где будет лучше. И ей, и бабушке, и всем на свете. Похоже, лучше было только ему.

Когда стало понятно, что человечеству не хватает места на Земле, что планета износилась, словно старое пальто, купленное на рынке за бесценок, Космическая Ассоциация начала активно осваивать космос. Были изучены десятки галактик, отобраны сотни планет для дальнейшего расселения людей, каждая из которых была проверена вот такими космонавтами-энтузиастами, как Солнцев и Князев. Куда летел этот самый корабль – Эля не знала, главное, что подальше от раковой опухоли в сердце планеты. «Лечению не подлежит», – значилось в медицинской карточке Земли.

Идеи Петра Алексеевича остались где-то в тщательно скрываемой части мозга не только Князева, но и Элины Петровны. Они оба избегали мыслей о том, что в какой-то мере они – наследники его идей, первый, потому что видел, к чему это приводит, вторая – потому что была из того же теста, что и её отец. Надеялась.

– Я нашёл это в капсуле вашего отца. Наверное, это важно для вас, – он протянул женщине блокнот в чёрной обшарпанной обложке, отдал честь по-военному, улыбнулся и прошёл в кабину экипажа – они поведут этот космический автобус. Водители человеческих душ, словно из древнегреческих мифов. Прямиком к Аиду. Прямиком к А-308, для которой учёные что-то изобрели для глобального очищения воздуха.

Элька повертела в руках последнее, что осталось от её папы, пальцем зажала уголок глаза, останавливая слезу. Даже внутри этого блокнота были его идеи – какие-то детские, сумбурные, временами нелепые, оттого и самые верные. Маша открыла глаза, по прибытию заснувшая на сиденье после бессонной ночи в пути, прошептала вопросительное «мам», женщина улыбнулась, заправляя её светлую прядь за ухо, произнесла чуть слышное «спи», на ходу переворачивая страницу папиного блокнота.

«Привет людям будущего!» – смеющаяся интонация пронзала её острым ножом. Он даже после смерти смеётся. Так почему же Элина – в девичестве – Солнцева еле сдерживает слёзы?

«А всё-таки я много неправильного делал. Но мы люди, мы поздно понимаем, что нужно ценить то, что есть, пока оно есть, пока оно не стало неприятным, а может и приятным, я не знаю, “было”». Земля таяла в словах из обшарпанного блокнота.

История 3. Был

Детство грелось на закатном солнышке Первого Круга. Песчинки кружились в потоке освежающе-летнего проказника-ветра, ныряли в волосы людей, кутались там и не хотели уходить. Люди упрямо трясли головами, жмурились, не позволяя песочным крупицам создать ненужные неприятности. С приятностями-то лучше живётся.

Последние лучи купались в апельсиновой и до жути солёной воде, растекаясь от благоговения и создавая причудливые оттенки. Маленький-взрослый человек смотрел лениво-серьёзно, не находя ничего особенного в оранжево-горящей воде. Маленький-взрослый человек никогда не находил ничего особенного в мире вокруг, этот мир – он того не стоил. Взрослый-ребёнок человек широко раскрывал глаза, смотрел так жадно, что казалось, ещё немного – и он захватит пламенную воду к себе в память и никогда-никогда не отдаст.

– Зачем мы здесь? – устало спрашивает маленький-взрослый, – у нас и так много дел. Нужно снарядить очередной звездолёт, а ещё…

Всё на этой планете как-то не так. Дети рождаются сразу взрослыми, а взрослые детьми не становятся, вот и все-все тут маленькие-взрослые. Взрослые они – по своим ощущениям, они утратили что-то восторженно-детское, неуловимо-блестящее в тени души. Душевные лучики. А он, взрослый-ребёнок, проснувшийся от странного долгого сна и вспомнить не мог, сколько ему лет. Тысяча? Две? Десять тысяч? Да и какая разница. Он уснул, когда ему было под сорок, а проснулся тысячелетним стариком, окружённый взрослыми и маленькими-взрослыми.

Они были как роботы: только важные разговоры, вокруг – ничего, игры – признак безделья, у детей не было самого неприкосновенного – детства. Его изъяли у них ещё в утробе, лишили воображения, эмоций. Сорвали ярко-жёлтый цветок, растущий назло всем, а корни выкорчевали. Только в нём, в нём самом, многолетнем старике, осталось это неповторимое, невероятное детство, оно играло, танцевало и переливалось всеми цветами радуги, искрило оттенками миллионов выдуманных и несказанных слов.

– Что ты видишь, Дидвадцать? – взрослый-ребёнок оглядывается на показывающиеся из-под серой ковбойской шляпы сочно-зелёные глаза своего собеседника, вопросительно протягивая гласные.

– Песок. Воду. Это море. Ты опять болтаешь по пустякам, – слышит короткие слова-отчёты, навязчиво заседающие в голове. Розовощёкий ребёнок со светлыми волосами, на вид двенадцати лет, он совсем бесстрастно и без энтузиазма отвечает на странный вопрос странного человека.

Старшие говорили ему, что этого человека нашли как-то давно в старом-старом белом костюме посреди Пепельной пустыни вблизи Мёртвого города среди разрушенных домов Ранних поселенцев. Взрослого-ребёнка оставили, разрешили ему жить с ними на базе, при условии, что обеспечивать он будет себя сам. Так и получилось, что сейчас маленький-взрослый человек вместе с этим «ребёнком» контролирует доставку средств на звездолёты нового поколения.

Робототележка сзади зажужжала, останавливаясь из-за того, что старик невесомо коснулся кнопки на руке. Солнце Первого Круга почти спряталось за водной гладью, сонно набегающей на берег. Теперь лучи были насыщенно-красными, а море рассыпалось кровавым облаком на поверхности.

– Я помню, когда впервые увидел море. Мне было, наверное, столько же, сколько и тебе сейчас. А хотя, кто вас разберёт, я уже запутался в ваших возрастах, – он рассмеялся. Маленький-взрослый взглянул на него, перевёл взгляд на часы, произнёс громко: «Время», – на что получил лукавую улыбку.

– Времени нет. Ты понимаешь это, когда тебе переваливает за тысячу. Есть день и ночь, рассвет и закат – а глупого времени, его не существует. Не смотри на меня так. Когда наш начальник монотонно повторяет: «Надо укладываться в срок, следите за временем», – я всегда улыбаюсь. Вот поживёшь с моё, поймёшь.

Он почерпнул ладонью песок, сжал её в кулак и поднял его. Песок падал, прожигаемый последним ярким лучом, разлетаясь по ветру крошечными частицами. Это часы, минуты, секунды падали сквозь пальцы, раздражая кожу; это время раздражало последнего ребёнка на этой планете. Старик сел на берег, устремляя взгляд на темнеющее небо.

– Я помню свой первый закат на море. Тогда я понял, что становлюсь старше, что этот закат видят тысячи тысяч людей, они такие же, как и я: они так же думают о чём-то, наблюдая за смертью дня, так же следят, как солёные волны пытаются вновь и вновь ухватиться лапами-водорослями за берег. Мы как песок. Как время. Нас много. А ты повзрослел, Дидвадцать?

– Я всегда был взрослым, – маленький-взрослый совершенно не понимает, о чём говорит взрослый-ребёнок. О таком не говорили в начальной ступени, а старшие даже не знаю, что такое «детство». На их планете люди не говорят то, чего не знают.

– А я ещё ребёнок, хоть и в дряхлом теле великовозрастного старика. Ты даже не улыбнулся, а ведь я пошутил. Мне не хватает у вас шуток, и я шучу их себе сам, правда, не всегда успешно. – Он вздохнул, стаскивая шляпу, которая спасала от жарких солнц. Вообще-то у них у всех были какие-то совершенно научные и оттого ужасно непонятные названия, которые старик даже и запоминать не хотел, по земной привычке называя их «солнцами». Ну что за ребячество! – Я расскажу тебе про детство, хоть ты потом и будешь ужасно нервничать. У вас остались из эмоций одни только нервы. Наверное, они уничтожили всё остальное.

Зажглась первая звезда. До появления двух Звёзд оставалось совсем недолго, времени всё меньше и меньше. Но время в детстве течёт иначе, если вообще существует.

– Присаживайся, Дидвадцать. В ногах правды нет, у нас так говорили, – он похлопал по почти остывшему песку морщинистой рукой, приглашая мальчика. – Представь, что ты лежишь в высокой и зелёной траве, раскинув руки вот так, – старик лёг на спину, раскинув руки в разные стороны. – Повторяй, иначе это будет совсем скучно. Отлично, ты хороший ученик. А теперь представь, что над тобой голубое-голубое небо с белыми облаками, лениво плывущими куда-то вдаль. И вот ты смотришь на них, мысль твоя улетает куда-то далеко-далеко вместе с ними, а за твоей головой ветер колышет зелёный ковёр. Пролетел одуванчик, на который подул или тот же ветряной проказник, или кто-то из таких же детей, как и ты. А мысли твои далеко-далеко, следят за облаком в виде черепахи. Ты уже сам черепаха, ползёшь по тому песку, на котором лежишь прямо сейчас, только это мысли, фантазия. Детство – это воображение. Закрой глаза, представь летнее небо и снова открой. Что ты видишь?

– Первую Целесту. Когда появится Арион, нам уже надо быть на базе.

– С тобой невозможно. Но ты слушай море, раз поле сейчас не с нами, – на лице взрослого-ребёнка расцвела улыбка, тающая в морщинах. – Звёзды – это тысячи глаз Вселенной, которые смотрят за нами. Смотри, видишь, мигнуло что-то? Это нам подмигивают, мол, вы всё делаете правильно. Когда ты сделал правильно и тебя похвалили, ты невероятно счастлив и горд. Детство – это новые эмоции. Что ты чувствуешь?

– Соль на губах. Это из-за направления ветра и близости моря.

– А нужно чувствовать жизнь. Хотя когда ты ребёнок, ты не знаешь, что ты чувствуешь, важнее то, как ты чувствуешь. Как только становится яснее – ты взрослеешь. Но всегда важно – поверь мне! – очень важно что-либо чувствовать, пусть не так ярко, важно смотреть на мир широко открытыми глазами, удивляться, радоваться и вдыхать новые ощущения. Прямо через нос. Ну или рот. Или глаза. Тут как ты любишь, понимаешь? – он перекатился на живот, утыкаясь носом в песок. Тот гостеприимно облепил его длинный нос, запрыгнул на ресницы, а затем соскочил, когда взрослый-ребёнок вновь перевернулся на спину. – Вот так! Но сейчас просто посмотри вверх. – Старик на мгновение замолчал. Звёзд рассыпалось всё больше и больше, превращая небо в тысячеглазое существо. – Говорят, старики ещё хуже, чем дети. Но нам и нельзя быть лучше тех, кто в тысячи раз лучше нас. Это звучит странно, но так и есть. Мы все должны всегда быть детьми, не прятать внутреннего ребёнка в страшной клетке-взрослости. Если распилить прутья, из них можно соорудить огро-о-мный замок.

Замок чего-то тяжёлого рухнул. И внутри маленького-взрослого, и внутри взрослого-ребёнка. Стало свободно, будто кто-то сдул все семена одуванчика с хрупкого стебелька. Дидвадцать вдохнул полной грудью, ощущая не только холодный морской воздух, но и что-то неуловимо тонкое и некрепкое. Старик рассмеялся, выдыхая пар изо рта.

На тёмное полотно атмосферы А-308, освещаемое двумя фиолетовыми спутниками, взлетела новая звезда, гонимая дыханием взрослого-который-был-ребёнком.