Kitobni o'qish: «О жандармах, императорах и изобразительном искусстве. Архивные заметки»
Рецензенты:
доктор исторических наук, доцент Д. А. Андреев (Исторический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова)
доктор исторических наук, профессор Т.И. Хорхордина (Историко-архивный институт РГГУ)
В оформлении обложки использован фрагмент акварели В. С. Садовникова «Вид Зимнего дворца со стороны Адмиралтейства», 1840

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© М. В. Сидорова, 2023
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023
Вместо предисловия
Я работаю в Государственном архиве Российской Федерации более сорока лет, это мое первое и единственное место службы. За сорок лет утекло много воды, сменились исторические эпохи, документы этих эпох уже стали историческими документами и легли в архив. В нашем архиве хранятся документы разных веков, в том числе и документы моего любимого XIX века. В течении своей работы в архиве мне пришлось в большинстве работать именно с ними, вначале в силу своих служебных обязанностей, затем в силу большого к ним интереса и любви. В результате появлялись статьи, которые были опубликованы в журналах, сборниках, материалах конференций, известных и совсем неизвестных малотиражных изданиях. Сейчас я постаралась собрать эти статьи под одну обложку, и получился сборник своеобразных архивных эссе, некоторые из которых были написаны давно, а некоторые совсем недавно. Они не составляют общей темы, у каждой статьи свой небольшой сюжет – архивная россыпь на темы, которые в течение сорока лет работы были мне интересны и близки. Хотя я и старалась расположить статьи по определенной логике, и даже объединить их в главы, все же считаю нужным отметить, что каждую статью надо воспринимать как отдельный сюжет, а не как непрерывную цепь следующих друг за другом историй. Отсюда иногда возникают повторы отдельных мыслей и фраз, так как статьи писались в разное время, по разным случаям, независимо друг от друга.
Я пришла на работу в архив в конце 1980 года, уже учившись тогда на первом курсе вечернего отделения Московского государственного историко-архивного института. Архив назывался сложно – Центральный государственный архив Октябрьской революции, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР и выговорить это название без запинки считалось «высшим пилотажем», особенно на занятиях по истории архивного дела. Сейчас у архива название проще, но значительнее – Государственный архив Российской Федерации. Вообще, моей мечтой в то время был Архив древних актов, но там не было ставок, а в ЦГАОР работала моя приятельница и сокурсница Ирина Афанасьева, которая меня и порекомендовала на работу, за что я ей бесконечно до сих пор благодарна. Отдел, в котором мне предстояло трудиться, возглавляла замечательная женщина – Зинаида Ивановна Перегудова. Интеллигентная, эрудированная, прекрасно знающая свои фонды и документы, крупнейший специалист по истории политического сыска России XIX века, она всегда была окружена исследователями. В отделе постоянно сидели профессора университетов, ученые, писатели, искусствоведы – все вместе пили чай и говорили «за науку». Зинаида Ивановна пыталась прививать любовь к документам XIX века и нам, молодежи тогда в отделе было много. Мои обязанности в отделе заключались в выдаче-подкладке, оформлении дел, проверке наличия дел III Отделения с.е.и.в. канцелярии и Департамента полиции. Дела были такие интересные, столько много историй они таили, столько известных имен… А Зинаида Ивановна так интересно рассказывала обо всем этом! Короче, через два-три месяца работы в ЦГАОР, про работу в Архиве древних актов я уже и не думала. Когда встал вопрос определяться с темой дипломной работы, не было ничего проще – конечно же история архивов органов политического сыска. Эта тема была значительно расширена в кандидатской диссертации и продолжительное время была основной темой моего научного интереса. После защиты диссертации в 1994 году, петербургский историк Юрий Иванович Штакельберг посоветовал мне заняться изучением биографий видных жандармов. Казалось бы, фамилии Бенкендорфа и Дубельта у всех на слуху, а кто они, откуда, какого роду-племени – ничего тогда было неизвестно. Это очень увлекло, у меня появился ряд статей про семейство Дубельтов. Затем дошла очередь до Бенкендорфа. Сейчас это всем известные факты, а тогда их приходилось добывать по крупицам из книг, документов, писем – интернет только входил в нашу жизнь. Про менее известных представителей жандармского ведомства тоже были не менее захватывающие истории. И все эти истории в наших документах, совсем рядом, только надо их разглядеть в архивных делах. Статьи, посвященные «жандармской» проблематике составили первый раздел настоящего сборника.
Проработав в хранилище более 16-ти лет, я пошла «на повышение» – в отдел учета, затем отдел научно-информационной и справочной работы, Выставочный зал. В 2000-е годы очень модны были выставки по истории Дома Романовых, ГА РФ сотрудничал в этом плане с ведущими музеями страны – Государственным Эрмитажем, Русским музеем, пригородными петербургскими музеями-резиденциями – Царским Селом, Петергофом, Павловском, Гатчиной. Устраивались выставки с этими музеями и в нашем Выставочном зале. Каждая выставка сопровождалась каталогом, для каталогов писались статьи. В сферу моих интересов теперь попал император Николай I и его близкие. Правда, интересовали меня не политические вопросы царствования, а в основном, частная жизнь императорской семьи. Эти истории вошли во второй раздел книги.
Выставки заставили меня заняться и такими неизученными до недавнего времени документами нашего архива как рисунки и акварели. Более пяти тысяч рисунков хранятся у нас в различных фондах архивохранилища по истории Российской империи XIX – начала XX века. Более половины из этих пяти тысяч составляют собственноручные рисунки представителей Дома Романовых. Остальные рисунки еще интереснее – здесь и рисунки известных художников, и не менее интересные работы неизвестных авторов, художников-любителей, выпускников военно-учебных заведений и сиротских институтов. В течение 2012–2021 гг. увидели свет два тома каталога изобразительных материалов ГА РФ. Я являлась одним из их авторов-составителей. При подготовке этого издания проводилась большая работа по атрибуции изображений. И практически за каждым рисунком стояла своя история: история создания, бытования, перипетия авторской биографии. Эти «искусствоведческие» рассказы занимают третий раздел сборника.
В четвертый раздел попали статьи по совершенно различным вопросам, и большей частью, связанные с биографиями известных и не совсем известных персонажей.
Итого, в сборник вошло 80 статей, написанных мною в период 1990–2022 годов. Большинство из них были заново отредактированы, исправлены и дополнены. Ряд небольших статей на одноименную тему сейчас объединены в несколько больших статей, т. е. практически написаны заново. В подстрочнике это не оговаривается, но в конце сборника прилагается полный список статей автора с указанием места их публикации. Некоторые статьи написаны в соавторстве с друзьями и единомышленниками, их участие обязательно указывается в подстрочнике и такие статьи даются в сборнике практически без изменений. Для удобства читателей в конце сборника приводится сводный указатель имен, встречающихся по текстам статей.
Все статьи написаны на основе документов ГА РФ, и являются итогом моей научной деятельности в архиве. Приношу мою искреннюю благодарность всем моим друзьям-архивистам, ученым-историкам, искусствоведам и музейщикам, с кем на научном пути сводила меня судьба, и особенно низкий поклон тем, кто в юности научил меня разглядеть в каждом архивном документе свою интересную историю.
Глава I
Жандармы
1.1. Кое-что о деятельности III Отделения с.е.и.в. канцелярии
Легенда о белом платке «Инструкция» шефу жандармов1
Широко известна легенда о том, что, когда были сформированы Корпус жандармов и III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, руководитель этих ведомств Александр Христофорович Бенкендорф явился с докладом к императору Николаю I и спросил, какими инструкциями должен он руководствоваться в своих действиях. «В то самое время, – как гласит предание, – камердинер Его Величества подносил белый носовой платок, Государь, взяв платок, передал его Бенкендорфу, высочайше выразив: «Вот твоя инструкция, чем более утрешь им слез несчастных, тем лучше исполнишь свое назначение»»2.
Эти слова в тех или иных вариациях цитируют все без исключения авторы, касающиеся истории политической полиции николаевского царствования. Но кто и когда первый зафиксировал этот эпизод? Кто мог присутствовать во время разговора императора и шефа жандармов? Известно, что Николай Павлович имел обыкновение принимать докладчиков один на один. Он не оставил нам ни дневников, ни мемуаров. В воспоминаниях же Бенкедорфа об этом сюжете нет ни слова, да и вообще об организации и работе тайной полиции говорится очень скупо: «Император всеми способами пытался вырвать корни тех злоупотреблений, которые проникли в аппарат управления, и которые стали явными после раскрытия заговора, обагрившего кровью его вступление на престол. Исходя из необходимости организовать действенное наблюдение, которое со всех концов его обширной империи сходилось бы к одному органу, он обратил свой взгляд на меня с тем, чтобы сформировать высшую полицию с целью защиты угнетенных и наблюдения за заговорами и недоброжелателями. Я немедленно принялся за работу и, с Божьей помощью, вскоре усвоил мои новые обязанности и принялся осуществлять их к удовлетворению императора и без осуждения общественным мнением. Я был вполне счастлив, имея возможность делать добро, оказывать услуги многим людям, вскрывать много злоупотреблений и, особенно, предотвращать много несчастий»3.
В 1888 году в «Русской старине» появился биографический очерк о начальнике штаба Корпуса жандармов и управляющем III Отделением Леонтии Васильевиче Дубельте, где легенда о «белом платке» сопровождалась интересной информацией. «На занимаемом им влиятельном посту, Леонтий Васильевич, был проникнут смыслом известной, весьма гуманной, инструкции, данной императором Николаем I шефу жандармов, при учреждении III Отделения. Когда граф Бенкендорф доложил императору о необходимости составить инструкцию нового учреждения, то его величество, передав ему свой носовой платок, сказал: «Утирай этим платком как можно больше слез, вот моя инструкция!» Платок этот и поныне хранится под стеклянным колпаком в архиве бывшего III Отделения» 4. Автор очерка – преподаватель Тифлисского кадетского корпуса Евгений Иванович Дубельт – не только приходился внучатым племянником «приснопамятному» Леонтию Васильевичу, но и сам происходил из семьи жандарма. Его отец служил в Штабе корпуса и возглавлял Орловскую жандармскую команду. В семье действительно могли говорить о царском платке и месте его хранения.
Однако, в делопроизводственных документах архива «голубого ведомства» – таких как, материалы о создании архива в 1846 году, бумаги неоднократных ревизий, акты передачи архива в 1880 году в Департамент полиции – никаких сведений о наличии такого экспоната не имеется. Кроме того, оказывается, еще в 1876 году при составлении юбилейного очерка истории Корпуса, сами жандармы отмечали: «Если это предание справедливо, то белый платок составляет как бы знамя Корпуса жандармов. В этом кроется то сочувствие, с которым относятся все служащие в Корпусе жандармов к этой легенде, и хотя документального ее существования в делах не оказалось, тем не менее, содержание первой инструкции, данной в руководство Корпусу жандармов, вполне ее подтверждает»5.
Так существовал ли платок на самом деле (как артефакт) или он является лишь образом той чистоты помыслов, которую предполагали в действиях высшей полиции император Николай и Бенкендорф? И не нашла ли легенда реальное воплощение в той самой инструкции шефа жандармов своим подчиненным?
Впервые инструкция была опубликована в 1889 году в журнале «Русский архив», а в послесловии к публикации была приведена и известная легенда6. Уже из первых слов инструкции ясно, что между императором и Бенкендорфом состоялся некий разговор о целях нового учреждения, и обращаясь к своим подчиненным, Александр Христофорович стремится «выполнить в точности Высочайше возложенную на меня обязанность и тем самым споспешествовать благотворительной цели Государя Императора и отеческому Его желанию утвердить благосостояние и спокойствие всех в России сословий, видеть их охраняемыми законами и восстановить во всех местах и властях совершенное правосудие»7. Доказательством состоявшегося разговора служат и строки юбилейного 25-летнего очерка III Отделения, составленного в 1850 году, уже после смерти Бенкендорфа: «Особенно взыскательный к своим подчиненным, требуя от них непременного исполнения предначертанных Вашим Императорским Величеством правил, и исключая из Корпуса Жандармов всякого, кто навлекал на себя хотя только тень подозрения, граф Бенкендорф этим как бы передал подчиненным свою честность, свой дух нетерпимости всякого преступления и свое неусыпное стремление к покровительству несчастных. Таковые чувства и действия, указанные ему собственно Вашим Императорским Величеством, имели последствием то, что в непродолжительное время всеобщее опасение изгладилось и новое учреждение приобрело доверенность людей благонамеренных»8.
Вполне вероятно, что при разговоре о назначении высшей полиции, император, всегда любивший поразить собеседника каким-то неожиданным поступком или словом, произвести эффект, мог совершить тот «жест», о котором рассказывает наша легенда.
Возвращаясь к тексту инструкции, заметим, что ни один из пяти ее параграфов, не содержит четко поставленных задач. Зато ясно прослеживается общая масштабная цель – пресечение беспорядков, «предупреждение и отстранение всякого зла», защита каждого «безгласного гражданина» от «личной власти или преобладания сильных лиц», «отыскивание и отличие скромных вернослужащих». Ну чем не платок для слез «сирых и убогих»? Акцент сделан на «благородных чувствах и правилах», которые должны отличать чинов высшей полиции и помочь им снискать уважение и доверие всех сословий. Подданные Российской империи могли не сомневаться, что глас «страждущего человечества» дойдет до царского престола.
Олицетворением полиции николаевской эпохи справедливо считается Леонтий Васильевич Дубельт. Старательный, аккуратный, исполнительный, необыкновенно педантичный, все годы, проведенные во главе высшей полиции, он как будто старался в точности соблюдать инструкцию Бенкендорфа. «Ежели я, вступая в Корпус жандармов, сделаюсь доносчиком, наушником, тогда доброе имя мое, конечно, будет запятнано, – писал Дубельт жене в 1830 году. – Но ежели, напротив, я, не мешаясь в дела, относящиеся до внутренней полиции, буду опорой бедных, защитой несчастных; ежели я, действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление, – тогда чем назовешь ты меня? Не буду ли я тогда достоин уважения, не будет ли место мое самым отличным, самым благородным?»9
По долгу службы и по дружбе он общался со многими писателями – Ф.В. Булгариным, Н.И. Гречем, О.И. Сенковским, Н.А. Полевым, В.А. Жуковским. И как знать, не Дубельт ли с литераторами, «приближенными» к тайной полиции, пустили в свет легенду о белом платке? Тем более что Фаддей Венедиктович Булгарин, заслуживший у современников ядовитое прозвище «Видок Фиглярин» по имени знаменитого французского сыщика, оставил любопытный отклик на инструкцию Бенкендорфа. В одном из своих донесений 1827 года он писал: «Инструкция жандармов ходит по рукам, ее называют уставом «Союза благоденствия». Это поразило меня и обрадовало. Итак, учреждение жандармов и внутренней политической системы (surveillance) не почитается ужасом, страшилищем…»10
По мысли императора Николая высшая полиция действительно должна была стать органом «быстрого реагирования» на жалобы, притеснения, взяточничество, произвол администрации и т. п. Николай Павлович по-своему радел о благе России. «Я смотрю на человеческую жизнь, – говорил он, – как на службу…» И власть самодержца Николай I воспринимал не как право, а как обязанность. Стремясь к осуществлению своего идеала процветающей державы, он пытался упорядочить всю ее жизнедеятельность – придать «стройность и целесообразность» системе управления, добиться максимальной исполнительности на всех уровнях бюрократической иерархии, обеспечить всеохватный контроль над ходом дел в Российской империи. Помочь монарху вникнуть во все мелочи жизни подданных была призвана Собственная Его Императорского Величества канцелярия и в особенности ее III Отделение. Для значительной части населения Российской империи в условиях произвола бюрократии всех рангов, когда рядовому гражданину прибегнуть к помощи закона оказывалось практически невозможно, III Отделение действительно выглядело тем органом высочайшей опеки подданных, каким задумывали его Николай I и Бенкендорф.
Просьбы и жалобы по самым разным вопросам, сохранившиеся в архиве III Отделения, свидетельствуют, что многие искали защиты от несправедливости именно там. Более 5000 подобного рода запросов поступало в III Отделение ежегодно. В основном, это ходатайства о пенсиях, пособиях, о помещении детей в казенные учебные заведения, об определении на службу, о разрешении семейных споров, жалобы на неповиновение детей родителям или на злоупотребление родительской властью, «на оставление просьб без разрешения со стороны начальствующих лиц»11 и т. п.
В лице чиновника высшей полиции видели посредника между императором и просителем. Справедливо считалось, что проблема, о которой сообщается через III Отделение, получит решение скорее и вернее, чем через любую другую инстанцию. «Смотря по свойству дел, они или представляемы были на высочайшее благовоззрение с испрошением надлежащего разрешения, или оканчивались примирительным соглашением истца и ответчика, или же передавались на зависящее распоряжение подлежащих властей…Просьбы и жалобы, оказавшиеся несостоятельными, оставляемы были без движения. Число просьб и жалоб, оставленных без движения, составляло обыкновенно от десяти до пятнадцати процентов общего их количества»12. В начале 60-х годов количество просьб и жалоб уменьшается в 10 раз, и в пореформенный период поток подобного рода запросов постепенно сходит на нет, подлежа рассмотрению в новых судебных инстанциях.
В николаевскую же эпоху жандармские офицеры, тщательно отобранные по принципу «благонадежности» и умения «общаться с населением», наблюдали за «благочинием» на местах, в самом широком понимании этого слова, входя во все подробности бытия жителей огромной империи. В 1841 годуПодавая императору Отчет о действиях своего учреждения за прошедший год, А.Х. Бенкендорф сетуя на неблагодарность публики, писал: «В обществе не обращают внимание на то, что в губерниях нет ни одного штаб-офицера, к которому не обращались бы обиженные и не искали бы его защиты; не говорят, что нет дня в Петербурге, чтобы начальник округа, начальник штаба, дежурный штаб-офицер не устраняли вражды семейные, не доставляли правосудия обиженному, не искореняли беззакония и беспорядков – о хорошем молчат, а малейшее дурное, стараются выказать как зло важное!»13
Мы не знаем, и скорее всего, вряд ли когда-нибудь узнаем, произошла ли в действительности сцена с белым платком или ей суждено оставаться историческим анекдотом. Но легенда о платке, который император вручил Бенкендорфу, чтобы утирать слезы несчастных, в качестве инструкции для высшей полиции, возникла не на пустом месте.
Россия под надзором Всеподданнейшие отчеты III отделения14
Круг обязанностей III отделения был весьма обширен – от «распоряжений» по делам высшей полиции до сбора сведений «о всех без исключения происшествиях». Четыре экспедиции, на которые первоначально подразделялось это учреждение, ведали следующими «предметами»: 1-ая – наблюдение «за мнением общим и духом народным», за поднадзорными лицами, а также за действиями государственных чиновников разного ранга; 2-ая – контроль за религиозными сектами и местами заключения «государственных преступников», за различными обществами (научными, культурными, просветительными и т. д.) и изобретениями, разбор многочисленных жалоб и прошений на «Высочайшее Имя», дела о фальшивых ассигнациях и документах, а также ведение личным составом отделения; 3-я – контрразведка, «все постановления и распоряжения об иностранцах, в России проживающих, в пределы государства прибывающих и из оного выезжающих»; 4-ая – сбор и систематизация сведений о происшествиях в империи (пожары, эпидемии, грабежи, убийства и пр.). В 1842 году возникла еще одна экспедиция, взявшая под свою опеку цензуру. На практике рамки деятельности экспедиций оказывались довольно подвижными, что и обеспечивало всеобъемлющий надзор за жизнью империи.
Многообразные обязанности и широчайшие полномочия III отделения не были обусловлены никакими юридическими нормами, кроме служебных инструкций. Управление страной через собственную канцелярию, «находящуюся вне состава других государственных учреждений и не подлежащую ничьему рассмотрению, ни отчетности», помимо самого монарха, являлось одной из наиболее характерных черт политико-правовой системы той эпохи.
Штат III отделения был немногочисленным – 20 человек на момент создания и 58 при упразднении15, но исполненным служебного рвения. Помимо III отделения, мозгового центра политического сыска, деятельность которого была строго засекречена, высшая полиция обрела и другую свою ипостась – Корпус Жандармов, созданный 23 апреля 1827 года (в 1836 году преобразован в Отдельный Корпус Жандармов). Централизация тайной полиции и ее «явного» исполнительного органа обеспечивалась тем, что главноуправляющий III отделением был одновременно и шефом Корпуса Жандармов.
Жандармские офицеры, тщательно отобранные по принципу благонадежности и умения общаться с населением, наблюдали за благочинием на местах, в самом широком понимании этого слова входя во все подробности бытия жителей огромной Империи, которая (за исключением Польши, Финляндии, Области Войска Донского и Закавказья) была поделена на 5 (а с 1843 года – на 8) жандармских округов (по 7–8 губерний), включавших по нескольку (4–6) отделений. Предполагалось «замещать на эти места людей честных и способных, которые часто брезгуют ролью тайных шпионов, но, нося мундир, как чиновники правительства, считают долгом ревностно исполнять эту обязанность»16.
Однако без тайных шпионов в деле политического сыска тоже невозможно обойтись. Их донесения должны были существенно дополнять и корректировать информацию, поставляемую военными в лазоревой форме, которым далеко не всегда удавалось добиться освещения тех или иных фактов изнутри, что особенно важно для «предупреждения» преступлений – а именно так формулировалась главная задача политической полиции. Наши сведения о секретной агентуре политической полиции того времени чрезвычайно скудны. Время не пощадило многих документов из архивов III отделения, да и само это учреждение умело хранить свои секреты. В «Проекте об устройстве высшей полиции» первый руководитель этого ведомства А.Х. Бенкендорф настаивал на том, что «даже правитель канцелярии» главы тайного сыска «не должен знать всех служащих у него и агентов»17.
По примеру других учреждений, III Отделение ежегодно представляло императору отчеты о своей деятельности. Порядок поднесения всеподданнейших министерских отчетов был закреплен Указом 1802 года, из которого следовало, что каждый управляющий ведомством в конце года обязан представлять свой отчет в Сенат. Последний, в свою очередь, должен был «исследовать отчет в присутствии министра, требовать от него нужных пояснений, сличать его показания с донесениями из разных мест и рассматривать все высочайшие указы и повеления, последовавшие по его части в течение года, и затем подносить отчет государю со своим мнением»18. Но порядок этот соблюдался не более трех лет, превратившись со временем в пустые отписки, а затем и вовсе пресекся. В 1811 году, при утверждении нового министерского Положения, написание всеподданнейших годовых отчетов было возобновлено, однако ненадолго. Уже в 1812 году в Сенат поступило всего несколько отчетов, ас 1813 года их доставление снова прекратилось.
Практика составления министерских отчетов вновь возродилась с воцарением Николая I, считавшего необходимым внимательно следить за государственной машиной империи. 30 сентября 1826 года председатель Комитета министров П.В. Лопухин получил высочайшее распоряжение: «чтобы к 1 января 1827 года каждый министр представил его Величеству чрез сей Комитет отчет о своей части за 1826 год, с приложением счетов денежных сумм»19. Однако, только к 1831 году министерства определились как с содержанием, так и с формой изложения отчетов.
Первый полноценный отчет III Отделения был представлен в начале 1829 года и содержал «Отчет о действиях Корпуса жандармов со времени учреждения по 1 января 1829 года». К нему прилагались финансовые ведомости и нравственно-политическое обозрение состояния империи. III отделению изначально отводилась роль «центрального штаба по наблюдению за мнением общим и духом народным»20.
С 1831 года, как и в прочих министерствах, в жандармском ведомстве отчеты стали составлять по установленным нормам и правилам. Они писались на русском языке и делились на два больших раздела: «Отчет о действиях Корпуса жандармов» и «Обозрения происшествий и общественного мнения» за истекший год. В 1838 году впервые появляется раздел «Отчет о занятиях III Отделения». С 1839 года, когда должности управляющего Отделением и начальника Штаба Корпуса жандармов были объединены и возложены на Л.В. Дубельта, этот документ получил название «Сводный отчет о деятельности III Отделения и Корпуса жандармов». Следует заметить, что именно при Л.В. Дубельте была отрегулирована сложная система делопроизводства «лазоревого» ведомства. Отчеты стали точными, объемными, получили разделения на параграфы. Параграфы иногда менялись местами, дополнялись, исчезали, но важнейшие из них, отражающие главные функции учреждения, оставались неизменными на протяжении всего его существования: 1) государственные преступления, 2) наблюдение за противозаконными и злоумышленными действиями, 3) просьбы и жалобы, 4) раскольники, 5) иностранцы, 6) происшествия, 7) особые распоряжения, 8) движение бумаг, чиновников и др.
Отчеты составлялись на основе заведенных в делопроизводстве дел. Их анализ позволяет проследить те вопросы, которые в разные периоды в наибольшей степени волновали III Отделение. Если в первые десятилетия существования III Отделения главным был контроль за административным аппаратом и одним из основных параграфов отчетов был параграф о злоупотреблениях – по службе, в различных ведомствах, при проведении дворянских выборов, рекрутских наборов, жалобы и просьбы населения, то в 1850-1860-е годы в центре внимания оказываются проблемы обеспечения политической безопасности. В отчетах на первый план выдвигается рубрика «о сочинениях вредного содержания», «о русских периодических изданиях» и т. п., что было обусловлено массовым появлениям в России запрещенных изданий, прокламаций, листовок и крайне волновало политическую полицию. Как отмечалось в отчетах за этот период «состояние умов в разных слоях общества не возбуждает сильных опасений в отношении общественного спокойствия», но все же III Отделение выказывало серьезное беспокойство, потому что «революционная пропаганда в прессе значительно возбуждает общественное мнение против существующего порядка». Большое внимание в эти годы уделяется состоянию политической эмиграции, студенческому движению, крестьянским выступлениям, настроениям в армии.
Неизменными параграфами отчетов за все время оставались рубрики об иностранцах, фальшивомонетчиках, о наблюдении за духовенством21.
К отчетам прилагались таблицы и ведомости (сравнительные и по годам) о происшествиях в стране, об иностранцах, численном составе и финансах Корпуса жандармов и III Отделения. Но наиболее информативной и интересной частью жандармских отчетов были так называемые нравственно-политические обзоры империи за истекший год.
Собственно два первых отчета III Отделения (за 1827 и 1828 гг.) и представляли собой лишь изложение общественного мнения за указанные годы, собственноручно составленные управляющим М.Я. фон Фоком. «Общественное мнение для власти то же, что топографическая карта для начальствующего армией во время войны. Но составить верный обзор общественного мнения так же трудно, как и сделать точную топографическую карту. Чтобы ознакомиться с мнением большинства во всех классах общества… органы высшего надзора использовали все находящиеся в их распоряжении средства, а также содействие достойных доверия и уважения лиц. Все данные проверялись по нескольку раз, для того чтобы мнение какой-либо партии не было принято за мнение целого класса», – писал фон Фок в отчете за 1827 год. Во всех записках фон Фока настойчиво проводилась мысль о том, что искусство управления людьми должно опираться на ясную осведомленность о нуждах и чаяниях управляемых.
Основными источниками информации для составления нравственно-политических обзоров служили доклады губернаторов и министров, донесения жандармских штаб-офицеров и чиновников III Отделения, командируемых во внутренние губернии и за границу, материалы перлюстрации и агентурные сведения. Несколько раз обзоры меняли свое название, первоначально именуясь «обозрением происшествий и общественного мнения», затем «обозрением расположения умов и различных частей государственного управления» и окончательно оформившись в 40-е годы в «нравственно-политические обозрения». Содержание нравственно-политических обзоров чрезвычайно любопытно и информативно. Они дают объемную картину расстановки социальных и политических сил, реакции населения на мероприятия правительства, прослеживают изменения общественного настроения в разные периоды.
В 1830-е годы в нравственно-политических обзорах было всего две рубрики: «расположение умов» и «части управления». В первой представлены суждения публики по внутриполитическим вопросам. Вторая включала характеристику министерств, возглавлявших их лиц, критику и мнения высших чинов политической полиции по вопросам государственного управления. «Отчеты министерств, – писал А.Х. Бенкендорф, – все чрезвычайно блестящи, но не всем заключают в себе строгую истину». А посему, задачей III Отделения, по мысли его создателей, было выявить все недостатки в государственном управлении и указать пути к их искоренению. Первоначально такой надзор был встречен министрами в штыки, «… они повели заметную компанию против указанных органов власти. Они проявили намерение их уничтожить или, по крайней мере, водить за нос»22, – указывал М.Я. фон Фок уже в первом отчете.
Однако поддержка императора постепенно сгладила отношения исполнительной власти к органам надзора, и уже в середине 30-х годов А.Х. Бенкендорф докладывал: «…высшее наблюдение все доходившие до него сведения о замеченных беспорядках и злоупотреблениях по разным ведомствам государственного управления сообщало тем министрам, до которых они касались. Сведения сии более или менее были г.г. министрами принимаемы к своему соображению… Заметно, что в губерниях гражданские губернаторы год от года более постигают пользу, какая и для них проистекает от губернских штаб-офицеров Корпуса жандармов, и гораздо менее уже их ныне чуждаются. Многие из них убедились, что жандармские штаб-офицеры – наилучшие их помощники в благонамеренных их действиях. Таким образом, постепенно достигается столь желательное между властью управительною и частью наблюдательною сближение, которое, доставляя сей последней возможность действовать с большим успехом, представляет ей средства достигнуть ту благодетельную цель, которую правительство имело в виду при учреждении Корпуса жандармов»23.
Постоянной критике со стороны III Отделения подвергались министры внутренних дел, юстиции, народного просвещения; одобрения и похвалы неизменно заслуживали военное и морское министерство24. Подробная характеристика министерств и ведомств исчезает из отчетов с 1844 года и заменяется краткой характеристикой «высшего правительства». Лишь в 1857 году для вступившего на престол Александра II были вновь представлены соображения III Отделения по всем министерствам и ведомствам.
В 1840-е годы в обзорах появились рубрики, посвященные внешней политике, Царству Польскому, Остзейским губерниям; а с конца 1850-х годов – «о крестьянских делах», о революционной пропаганде и заграничных возмутителях, о мерах к сохранению спокойствия в государстве.
Следует, однако, отметить, что в последние годы царствования Николая I нравственно-политические обозрения сильно сократились по объему и содержанию. С 1851 по 1855 годы их данные включались во вступительную часть общих жандармских отчетов. Возможно, это было связано с тем, что в эпоху «мрачного семилетья», последовавшего за европейскими революциями 1848–1849 гг., в России воцарились, как писали сами жандармы, «не только спокойствие, но даже некоторая вялость».
Начавшаяся в 1853 году Крымская война вызвала во всех слоях общества всплеск патриотических настроений. «Русские все одушевились чувством любви к Отечеству; повсюду разгорелась истинная преданность к Царю, и общее одушевление объяло все сословия… Одним из явных доказательств хорошего духа внутри государства служит то, что со времени объявления войны все недоброжелательные, безымянные доносы, так часто тревожившие правительство, внезапно прекратились, и повсюду водворилась совершенная тишина», – доводило до сведения императора III Отделение в 1854 году25. Констатацией подобных позитивных перемен в «направлении и расположении умов» и ограничивалось полицейское ведомство в своих кратких сообщениях за эти годы. Практически на всех отчетах имеются резолюции Николая I: «Слава Богу», «Дай Бог, чтоб было так!»
Отсутствие нравственно-политического обозрения за 1856 год можно объяснить недостатком информации о необходимости подобных сведений новому императору. Но уже на следующий год шеф жандармов представил, «согласно Высочайшей Воле», очень обстоятельное изложение сведений по всем позициям.
С выходом на политическую арену массы разночинцев, «наименее заинтересованных в охранении существующего государственного порядка», круг объектов наблюдения «высшего надзора» расширился настолько, что уследить за «расположением умов» становилось все сложнее. С 1858 года в отчетах III отделения появляется специальная рубрика «О революционной пропаганде». У политической полиции не вызывало сомнений, что личности, «распространяющие печатным и изустным словом мысли свои о свободе гораздо далее намерений самого Правительства… действуют… по вдохновению либерально-мятежной эпохи в прочих европейских государствах»26.
В 60-е годы заметно охлаждение интереса Александра II к чтению подробных рассуждений о «расположении умов» в империи. Если до 1863 года обзоры еще достаточно объемны, т. к. главное место в них отводится последствиям крестьянской реформы, то в 1864-1869-м они либо отсутствуют совсем, либо представляют собой краткое вступление к общему отчету (так, как наблюдалось в начале 1850-х годов). Возможно, повторяющиеся из года в год тревожные сведения о нарастающем недовольстве населения, о появлении радикального крыла общественного движения и проч, расстраивали императора, приводили его в уныние? Характерно, что после 1869 года III Отделение и вовсе перестало подносить Александру II всеподданнейшие отчеты, ограничиваясь лишь докладами по наиболее значимым вопросам.
Подводя итог краткой характеристике отчетов III отделения, необходимо отметить, что этот источник существенно дополняет имеющуюся в распоряжении исследователей информацию о социально-политической и экономической ситуации в России 20-60-х годов XIX столетия и обладает значительной степенью достоверности, т. к. «высшая полиция» стремилась представить императору максимально объективную картину состояния дел в стране. Совокупность данных материалов дает возможность проследить основные направления деятельности политической полиции Российской империи в указанный период, проанализировать методику ее работы, выявить специфику начальных этапов становления системы политического розыска. На основе нравственно-политических обозрений можно судить о попытках органов безопасности осуществлять функцию социального прогнозирования. Так, например, в 1830-е годы в стране в отчетах отмечено, что в стране заметен патриотический настрой: «Каков бы ни был Государь, народ Его любит, предан Ему всей душой и телом и всегда готов за Него положить живот свой… Ежели в предшествующие годы упрекали Государя за его строгость, то ныне понятие это заменилось сознанием, что в настоящие времена строгость и твердость в Государе необходимы и что с иными свойствами едва ли при нынешних обстоятельствах возмог Государь удержать Россию на той степени величия, на которой она стоит». Иная ситуация прослеживается в 1840-е годы, когда вроде бы и все спокойно, «но кроется повсюду какое-то общее неудовольствие», равнодушие, «все как будто поражены какою-то апатиею!» и высший орган надзора очень переживает по этому поводу: «Конечно, еще нет ничего дурного, но к несчастью подобное выражение есть оттенок расположения умов и чувств менее хороших и доказывает, что все сословия вообще находятся в каком-то неловком положении, которому никто, даже сам себе, отчета дать не может». Общество затаилось, ждало перемен, копило в себе многочисленные противоречия. В отчете за 1858 г. III Отделение честно сообщило молодому императору: «Трудности, с которыми Вашему Величеству предопределено вести борьбу – неисчислимы…». Анализ степени адекватности выводов, представленных в отчетах, позволяет также существенно уточнить наши представления о роли и месте III отделения в структуре государственного управления Российской империи, о влиянии политической полиции на механизм принятия «властных решений».
Всеподданнейшие отчеты по прочтении их императором возвращались в III Отделение. Карандашные пометы монарха на полях покрывали специальным белым лаком «для сохранения потомству», а сами отчеты вставляли в специальные кожаные папки с золотым тиснением. Папки помещались в особом шкафу красного дерева, каждая дверца которого имела по рельефному государственному гербу. По преданию, он был подарком самого императора Николая Павловича27. Первоначально этот шкаф стоял в кабинете шефа жандармов в знаменитом доме «у Цепного моста» по набережной Фонтанки, 16. Со временем, когда «лазоревое» ведомство перестало существовать, уступив свои функции Департаменту государственной полиции, шкаф с отчетами переместился в архив нового учреждения. В революционные дни 1917 года он совершенно не пострадал и наравне со всеми делами архива упраздненной политической полиции был перемещен в здание Академии Наук на Университетскую набережную. В 1926 году дела III Отделения и Департамента полиции как чрезвычайно важные с государственной и политической точки зрения перевезли в Москву в Архив революции и внешней политики. В настоящее время всеподданнейшие отчеты хранятся в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ), составляя отдельную опись 56-тысячного фонда III Отделения (Ф. 109. Оп. 223).
«Покорнейше прошу разузнать под рукой и самым вернейшим образом…»
«Покорнейше прошу разузнать под рукой и самым вернейшим образом…» – предписания с подобным требованием частенько рассылались почти на всем протяжении XIX века из органа высшего политического надзора – III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии – местному начальству, губернаторам и руководителям жандармских округов. Созданное в 1826 г. как правая рука и «всевидящее око» государя, III Отделение было наделено не только обширными полномочиями, но и призвано было решать важные глобальные задачи по переустройству всего государственного механизма. Прежде всего, Николая Павловича беспокоили вопросы коррупции и «лихоимства» на всех уровнях – по службе, в различных ведомствах, при проведении дворянских выборов, рекрутских наборов и т. п. Острыми вопросами оставались надзор за иностранцами, раскольниками, фальшивомонетчиками. Наблюдение за всеми этими явлениями было обусловлено одной из главных задач, поставленных перед III Отделением.
Поднадзорные министры28
Героями нашего очерка будут высшие чиновники – министр внутренних дел Д.Н. Блудов, министр юстиции Д.В. Дашков и министр финансов Е.Ф. Канкрин. Объединяет их эпоха: на излете просвещенного века Екатерины это дети, при Александре I – подающие надежды молодые люди, выдвинулись они при Николае I и тогда же попали (по должности) в поле зрения недреманного «ока Государева».
Проделки Блудова
Судьбы Блудова и Дашкова особенно близки: службу начали пятнадцатилетними юношами в Московском архиве Коллегии иностранных дел, сдружились и сблизились в литературном кружке «Арзамас». Однажды на заре карьеры, уличенные в том, «что Блудов танцует от нечего делать вальс с Дашковым», они были наказаны директором. Один из служащих архива заметил: «Не худо щадить этих господ: кто знает, они, пожалуй, будут нашими начальниками…»29. Слова эти оказались пророческими. Блудов стал министром внутренних дел, Дашков – министром юстиции.
Дмитрий Николаевич Блудов родился 5 апреля 1785 года в старинной дворянской семье во Владимирской губернии. Он получил домашнее образование; когда семейство перебралось в Москву, с мальчиком занимались профессора университета. К пятнадцати годам Дмитрий прекрасно владел французским, немецким, итальянским и английским языками, латынью и древнегреческим. «По знанию языков» в июне 1800 года он и был определен на службу в архив. Любил всей душой изящную словесность, чему способствовали и родственные связи – Блудов приходился племянником самому Гавриле Державину и двоюродным братом драматургу В.А. Озерову. В Москве он коротко сошелся с одним из самых задушевных своих друзей – Василием Жуковским, который свел его с Николаем Карамзиным (Блудову мы обязаны изданием XII тома «Истории государства Российского», которое доверил ему автор).
Арзамасские литературные опыты, начитанность и знание языков пригодились Блудову в 1821 году, когда Александр I поручил ему заняться переводом материалов конгрессов Священного союза. Справился он блестяще, за что и был удостоен высочайшей благодарности. В 1823–1825 годах под его руководством было осуществлено издание главных дипломатических документов об отношениях России с европейскими государствами30. По рекомендации Карамзина он был назначен секретарем Следственной комиссии по делу декабристов. Блудов должен был составить «журнальную статью о ходе и замыслах тайных обществ в России», но реализация первоначального замысла вылилась в высочайшее донесение, за которое он был пожалован в статс-секретари, а вскоре, 25 ноября 1826 года, стал товарищем министра народного просвещения и управляющим делами иностранных вероисповеданий. Целый год (с июля 1830 по август 1831 года) Блудов занимал пост министра юстиции, замещая своего друга Дашкова, который находился в служебной командировке.
При дворе Блудов имел репутацию человека просвещенного и вполне надежного верноподданного. Прочитав в отчете Бенкендорфа о том, что, «согласно общественному мнению, министр внутренних дел должен быть человеком образованным, знакомым с ходом дел в других европейских государствах и говорящим на иностранных языках, а граф Закревский деятелен и враг хищений, но он совершенный невежа»31, Николай I в 1832 году решил доверить министерское кресло Блудову.
Во всеподданнейшем докладе за 1832 год Бенкендорф сообщал императору: «Нынешний министр внутренних дел в короткое время своего управления успел приобресть и любовь и уважение подчиненных своих и самое выгодное мнение публики. Приветливым обращением с каждым, имеющим до него надобность, он умел всех к себе привлечь, и потому о нем вообще отзываются весьма хорошо, и до сведения высшего наблюдения не доходило ни одной собственно против него жалобы»32.
Следует отметить, что МВД неизменно находилось в сфере наблюдения высшей полиции и нередко подвергалось резкой критике. Это касается в особенности положения дел на местах. «Земская полиция, коей действия составляют, так сказать, основу всякого дела и должны приуготовить оное к правильному потом о нем суждению и посредством которой приводятся в исполнение все государственные постановления, вовсе не соответствует цели ее учреждения. Следствия производятся медленно и неправильно, преступления остаются необнаруженными, и распоряжения правительства нередко исполняются совершенно в превратном виде. Земские суды наполнены почти повсеместно людьми неблагонадежными, пекущимися единственно о собственных своих выгодах, от чего беспрерывные жалобы на причиняемые ими стеснения, ропот и неудовольствие в народе и значительное накопление казенных недоимок». Блудов вынужден был срочно улучшать полицейское управление.
В середине 1830-х годов высшая власть уделяла пристальное внимание и провинциальной администрации. Децентрализация, внесенная в местное управление реформами Екатерины II, еще более укрепилась с возникновением министерств. Сохранение должностей генерал-губернаторов и губернаторов, подчинение их правлений и канцелярий различным министерствам и ведомствам вносили хаос и неразбериху в местным аппарат управления. «Нет единства, нет общих распоряжений, нет никакой энергии в действиях министерства. Губернаторы управляются, как умеют, и многие из них жалуются, что не имеют для действий своих надлежащего руководства и что в нужных случаях лишены они всякого содействия со стороны министерства к исполнению предполагаемых ими полезных мер», – докладывал Бенкендорф императору в 1835 году.
В 1837 году при участии Блудова была проведена реформа губернского управления – должность генерал-губернатора отменялась, главой администрации на местах становился губернатор. Однако и эта акция МВД имела отклик самый неблагоприятный. «Изданный в нынешнем году Наказ гражданским губернаторам, – сказано в отчете III отделения, – огромный по своему объему, никем не одобряется. Губернаторы, коих суждения мы имели случай слышать, отзываются, что Наказ сей, особенно та часть оного, которая касается до губернских правлений, крайне затруднит их действия по управлению губерниями; что он даже во многих частях его совершенно неудобосполним, ибо составлен вовсе без практического знания губернского правления… Находят, наконец, что Наказ губернаторский уже окончательно разрушает существовавшее еще поныне предубеждение, что губернатор есть начальник, хозяин губернии, наместник в ней государя; что во всей наготе обнаруживает его ничтожность, являя его ничем более, как старшим членом губернского правления. Издание сего Наказа много повредило министру внутренних дел, не скажем – в общем мнении, ибо немногие его читали, но в мнении тех должностных людей, и особенно губернаторов, которые имели надобность в него вникнуть. Мы должны сознаться, что ни здесь, ни в Москве ни от кого не слыхали ни слова одобрения сему пространному собранию узаконений, но напротив, все те, кои обратили на него свое внимание, единогласно его осуждают».
Однако самые серьезные нарекания слышались в адрес министра внутренних дел по вопросу подбора кадров на губернаторские посты. В 1832 году Бенкендорф с надеждой писал: «Замечают, что нынешний министр внутренних дел в выборе гражданских губернаторов гораздо разборчивее, чем был его предместник, но известно, что Министерство внутренних дел встречает затруднения находить достойных губернаторов; звание сие в общем мнении, видимо, потеряло свою значительность, и люди образованные и с достатком отклоняются от сей должности, зная, с какою она сопряжена трудностью и строгою ответственностью и сколь ничтожны средства, коими губернатор должен действовать». Но затем III отделение с горечью констатировало: «Не заметно, чтобы министр внутренних дел обращал должное внимание на гражданских губернаторов. Предмет сей, хотя бы и долженствовал быть для него главнейшим, не много, однако, кажется, его озабочивает. Мы приведем в пример Вологодскую губернию. Странно и невероятно, может быть, покажется, ежели мы скажем, что тамошний губернатор горький пьяница; министру это известно, и за всем тем он его терпит» (1835). «Неразборчивое назначение губернаторов есть главный упрек, который в общественном мнении лежит на нынешнем министре внутренних дел. Замечают, что он мало заботится узнавать людей способных к занятию сей важнейшей для благосостояния государства должности и что, не имея никого в виду, он берет кого попало и кого ему дадут» (1838).
Оказалось, что начитанности и знания иностранных языков недостаточно, чтобы быть хорошим министром внутренних дел. Уже в 1833 году высший надзор информировал императора о деловых качествах Блудова: «Ожидали от него улучшений в частях его управления, почитая его человеком умным и просвещенным. Но ожидания сии не сбылись. Министр внутренних дел очевидно упал в мнении общем. Ныне о нем говорят, что хотя он и имеет просвещение, но просвещение иностранное; что он знает очень хорошо о том, что происходит в других государствах, но весьма малое имеет понятие о положении и потребностях своего отечества; что он мало занимается делами, но читает всевозможные иностранные журналы, любит общества и ведет жизнь рассеянную…».
Выждав некоторое время, Николай I счел, что «просвещение иностранное» пригодится Блудову на посту министра юстиции, на котором он и сменил своего друга Дашкова в 1839 году. Однако и здесь отсутствие твердости и терпения, «легковерие и слабость характера», подверженность влиянию дам и высшего общества сильно вредили Блудову в глазах публики. Продержавшись в новом министерском кресле около года, 1 января 1840 года Блудов был назначен председателем департамента законов и главноуправляющим II отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Министерских постов в его карьере больше не было.
«Угрюм, смотрел задумчиво»
Мягкость, податливость, открытость Блудова резко контрастировали с характером его друга Дмитрия Васильевича Дашкова, министра юстиции с 1832 по 1839 год. Красавец высокого роста, имевший «вид мужественный и скромный вместе; в обществе казался он даже несколько угрюм, смотрел задумчиво, рассеянно и редко кому улыбался». Он родился 25 декабря 1788 года в Москве, принадлежал к древнему, но небогатому и незнатному роду. Первоначальное образование получил дома, затем был отдан в Благородный пансион при Московском университете.
В 1818 году в качестве второго советника при турецком посольстве Дашков был причислен к миссии в Константинополе, а вскоре уже управлял ее делами. По поручению начальства занимался приведением в порядок дел русских консульств на Ближнем Востоке, предпринял путешествие по Греции, освоив язык этой страны, разыскивал в православных монастырях древние рукописи. Работал он с увлечением, и результатом его пребывания за границей стал ряд научных статей и стихотворных переводов произведений греческой поэзии. К этому периоду относится и работа Дашкова в Комитете по составлению законов, где он готовил к изданию дипломатические документы об отношениях России со странами Западной Европы; «Органического регламента» Молдавии и Валахии (1829), первого конституционного акта в Дунайских княжествах.
Умение Дашкова владеть пером, четко и выразительно излагать свои мысли обратило на него внимание нового императора. Благодаря протекции Блудова в конце 1826 года он был пожалован в статс-секретари и назначен товарищем министра внутренних дел, через три года – товарищем министра юстиции, а затем и управляющим министерством.
Человек с твердыми убеждениями, Дашков столкнулся на этих постах с такими обстоятельствами, которые мешали ему развить свои недюжинные административные дарования. Уже в 1830 году высший надзор доводил до сведения Николая I: «Дашков обладает всеми качествами ума и сердца, необходимыми для того, чтобы стать прекрасным министром… Он жалуется на невозможность сделать все, что хотел бы, за полным неимением сотрудников. Канцелярии министра и Сената полны взяточников и людей неспособных, и министр вынужден сам рассматривать всякое сколько-нибудь важное дело… Дашков жалуется на то, что он бессилен уничтожить все это лихоимство, не будучи в состоянии уследить за всем лично и не имея возможности положиться на прокуроров, которые все закрывают на это глаза. Что касается общего хода дел, то лихоимство и применение ложных принципов внесли в него такую путаницу и воздвигли на его пути столько препятствий, что необходимо его преобразовать на новых началах»33.
Возглавив российскую юстицию, Дмитрий Васильевич стремился быть непреклонным хранителем закона. «Проницательный ум, познание дела, праводушие и твердый, сильный характер составляли редкое сочетание в одном человеке», – писал о нем Бенкендорф. Однако все его реформаторские начинания, например введение адвокатуры при судах, не находили благоприятной почвы ни в правительственных сферах, ни в подведомственных ему учреждениях. В результате преобразования коснулись в основном бумаготворчества.
Отмечая улучшение общего хода дел в Сенате, высший надзор постоянно фиксировал внимание монарха на положении судной части в губерниях и уездах: «под прикрытием законных форм совершаются в них дела самые беззаконные, и деньги составляют главную пружину их действий»; «лихоимство не прекращается и, ограждаясь формами закона, укрывается от должного наказания»; «дела большею частью оканчиваются в пользу того, кто более может заплатить за успех». Правда, в этих грехах Дашкова не винили, III отделение и само не видело путей борьбы с этим злом.
Единственный упрек, который повторялся по отношению к министру юстиции из отчета в отчет, это обвинение его в «гордости и неприступности». «Никакого доступа к нему нет, и никто его видеть не может; даже обер-прокуроры Сената по нескольку месяцев не могут до него добраться и наконец и самый директор департамента Министерства юстиции с трудом имеет к нему доступ». Но внешнюю замкнутость Дашкова нельзя объяснять его сановным положением, это была защита против врожденной импульсивности. «Бронзой» называл его Пушкин, друзья вспоминали об обычной суровости Дашкова: «Зато улыбка его была приятна, как от скупого дорогой подарок; только в приятельском кругу скупой делается расточителен. Незнакомые почитали Дашкова холодным и мрачным: он весь был любовь и чувство; был чрезвычайно вспыльчив и нетерпелив, но необычайная сила рассудка, коим одарила его природа, останавливала его в пределах умеренности».
Вероятно, учитывая оценку Дашкова высшим надзором и принимая во внимание «строгую справедливость и познания его в судебной части», Николай I доверил ему после отставки с министерского поста кресло председателя Департамента государственных законов и главноуправляющего II отделением. Дашков не успел проявить себя на новом поприще, скончавшись на 52-м году жизни в ноябре 1839 года.
Упрямый овцевод
Следующий наш герой, граф Егор Францевич Канкрин, не был другом ни Дашкову, ни Блудову, но последний отдавал ему полную справедливость, называя лучшим министром финансов в России. Канкрин утверждал, что он министр финансов не России, а русского императора. Но это, по словам Блудова, «ему не мешало знать и любить Россию».
Существовала и прямо противоположная точка зрения – русских Канкрин, дескать, презирал, а Россию не любил. Руководители высшего надзора высказывались в одном из отчетов более мягко: «О министре финансов общее мнение таково. Человек он честнейший, умный и благонамеренный, любит Россию, но вовсе не знает ее».
Упрек этот вряд ли справедлив. Прежде чем занять пост российского министра, гессен-дармштадтский дворянин из городка Ганау, выпускник Магдебургского университета Георг Людвиг Даниил, в России прозванный Егором Францевичем, успел многое испытать (быть может, более, нежели многие государственные сановники из потомственных русских). Он прибыл в Россию в 1797 году, 22 лет от роду, по приглашению отца, управлявшего Старорусскими соляными заводами. Несколько лет молодой Канкрин мыкался на Новгородчине, безуспешно пытаясь найти место учителя гимназии, перебивался на службе комиссионера и бухгалтера у откупщиков. Лишь в 1800-м он был определен помощником при отце с чином коллежского советника. Это нелегкое время оставило глубокий след в его характере. На всю жизнь он остался человеком простым, суровым и чрезвычайно бережливым, что сказалось и на его последующей деятельности.
В 1809 году Канкрина назначили инспектором над Петербургскими иностранными колониями, а чуть позже – помощником генерал-провиантмейстера Военного департамента. С должности армейского «снабженца» и начался карьерный взлет экономного немца.
Грозу 1812 года Канкрин встретил в звании генерал-интенданта. «После Бауценского сражения, – рассказывали современники, – армия наша, теснимая неприятелем, оставалась без всякого продовольствия. Государь призывает его (Канкрина) к себе и говорит ему: «Мы в тяжелом положении. Если ты найдешь способ вывести армию из затруднения… я награжу тебя так, как ты не ожидаешь». Егор Францевич нашел этот способ. Более того, благодаря его усилиям Отечественная война обошлась России значительно дешевле ассигнованной суммы. Умело проведя переговоры с союзниками о возмещении расходов по содержанию русский войск, он добился шестикратного сокращения выплаты.
Дарования Канкрина были оценены по достоинству. Генерал-майор в 1813 году, в 1815-м он уже генерал-лейтенант. В 1821 году Канкрин стал членом Государственного совета по Департаменту государственной экономии, а в 1823-м – сенатором и министром финансов.
Назначение это было встречено в свете с некоторым недоумением. Скряга и нелюдим, прямой и резкий, он успел нажить себе массу врагов. Однако в высших сферах к недоброжелателям министра не прислушивались. Он пробыл на своем посту почти до самой смерти и даже удостоился чести преподавать финансовую науку наследнику, цесаревичу Александру Николаевичу.
III Отделение неизменно сообщало императору: «Общее почти всех мнение согласуется в том, что никогда еще финансовая часть не была в России управляема столь хорошо, как ныне». «О распоряжениях и действиях Министерства финансов постоянно отзываются с похвалою; все части управления оного год от года улучшаются, что приписывают главнейше лицу самого министра финансов, которого единогласно признают человеком истинно государственным».
Между прочим, руководителей высшего надзора очень радовало, что министр финансов прислушивался к их рекомендациям. Сообщая ему сведения «о разных злоупотреблениях и неправильностях, замеченных по управлениям, оному министерству подведомственным», они всегда встречали со стороны министра «ревностное содействие к прекращению таковых».
Единственный недостаток Канкрина, на который постоянно обращало внимание государя III отделение, это его упрямство. «Предначертав за 20 лет пред сим план своего управления, он следует ему неуклонно и противится всякому нововведению, если оно не им предложено. То пристрастие к началам, которые он однажды навсегда принял за основание своих действий, препятствует ему идти наравне с веком»34. Так, в конце 1830-х министр финансов отверг предложение иностранных банкиров Магнуса и Френкеля, которые «вызывались устроить в России на пространстве 7000 верст шоссе».
Но не стоит считать Канкрина консерватором или ретроградом: он провел множество преобразований, начиная с усовершенствования государственной отчетности и счетоводства и заканчивая денежной реформой 1839–1843 годов, восстановившей металлическое обращение в стране. Многие мероприятия Министерства финансов, которые «порицались публикой» и подвергались критике со стороны высшего наблюдения. Особенно это касалось системы протекционизма, что обеспечивалось чрезвычайно высокими, запретительными, пошлинами на иностранные товары. Бенкендорф писал, что система эта, «утвержденная ложно направленным патриотизмом, принесла много вреда России. Столь широко распространенная роскошь не могла быть удовлетворена местным производством. Богатые люди разорялись, приобретая все то, к чему привыкли с детства. Остальные, чтобы не отстать, предавались взяточничеству и лихоимству, что способствовало развитию контрабанды, конфискаций, казнокрадства. В России начинали производить кое-что хорошее, но в очень ограниченном количестве и, ввиду отсутствия конкуренции, плохие товары местного производства продаются дороже, чем привозимые из-за границы хорошие»35.
Канкрин – профессионал, в среде российской бюрократии того времени явление редкое, если не сказать исключительное. «Министр финансов, по общему всех отзыву, есть настоящий хозяин своей части». Его считали незаменимым; его боготворили подчиненные. «Ни одно министерство, – утверждалось в одном из отчетов III отделения, – не имеет таких способных чиновников и в таком числе, как Министерство финансов, потому что нигде не обходятся лучше с чиновниками и нигде так их не награждают». Как верно заметил В.А. Лебедев, биограф Канкрина, «многие не знают, кто были его предшественники, о преемниках его имеют лишь смутное понятие, а имя Канкрина известно почти всякому»36.
Но не всякому известно, что Канкрин оставил след еще в одной области. Помимо трактата о военном искусстве, который привлек внимание Барклая-де-Толли, и записок об освобождении крестьян, он был автором проекта об улучшении овцеводства в России, представленного вице-канцлеру И.А. Остерману в 1800 году. В 1833-м за существенный вклад в развитие этой отрасли Российского хозяйства Канкрин был избран почетным членом Главного Московского общества улучшенного овцеводства.
Наблюдение за иностранцами в России (по материалам III Отделения)37
Россия всегда была для иностранцев привлекательной и загадочной страной. Но приезжали к нам немногие, страшась огромных пространств, суровости климата и «дикости» нравов. Те же, кто оказывался в России, находили богатый рынок сбыта разнообразных товаров, широчайшее поле для приложения своих способностей и получали массу незабываемых впечатлений.
Временем массового наплыва в Россию иностранцев стало XVIII столетие. Через открытое Петром I «окно», из Европы стали проникать к нам ремесленники и торговцы, люди искусства и науки. Все они доставляли правительству определенные заботы, так как среди въезжающих могли быть «неблагонамеренные элементы», шпионы и просто авантюристы, ищущие любых легких способов наживы. Всеми иностранными делами, в том числе и въездом «иноземцев» в российские пределы издавна ведал Государственный Посольский приказ. Указ 29 октября 1689 г. строго предписывал нашим пограничным службам расспрашивать каждого въезжающего «подлинно накрепко которого государства породою, какого чина и для чего и к кому едет» и отсылать эти расспросные листы в Москву38. С этого времени все сведения об иностранцах, въезжающих в пределы Российской империи и выезжающих из нее, начинают концентрироваться, помимо Коллегии иностранных дел, еще и в полицмейстерских канцеляриях. Здесь же должны были вестись и ведомости всем иностранцам, которые два раза в неделю отсылались дежурным генерал-адъютантам39.
Создание в начале XIX века министерской системы с определенным направлением деятельности каждого учреждения позволило сконцентрировать все вопросы по наблюдению и регистрации иностранцев в Министерстве полиции, в частности в Особенной канцелярии министра (в 1819 г. в связи с ликвидацией Министерства полиции Особенная канцелярия перешла в ведение МВД). Особенная канцелярия была ликвидирована указом 3 июля 1826 г., все ее функции, а также все заведенные в этом учреждении дела этим же указом были переданы III Отделению Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Наделенное чрезвычайными полномочиями, учреждение как бы стояло над всеми ведомствами России, т. к. должно было наблюдать за их деятельностью, и подчинялось непосредственно императору. Среди разнообразных задач, которые решало III Отделение, было и рассмотрение «всех происшествий и распоряжений об иностранцах, в России проживающих, в предел Государства прибывающих и из оного выезжающих»40.
Делопроизводство III Отделения распределялось по пяти экспедициям, каждая из которых ведала определенным кругом проблем. Все сведения об иностранцах концентрировались в 3-ей экспедиции. В настоящее время дела III Отделения находятся в Государственном архиве Российской Федерации (фонд № 109). Фонд насчитывает 56564 дела, распределенных по 231 описи. Дела хранятся по провениенц-принципу, т. е. так как были заведены в учреждении – по экспедициям, внутри их по хронологии. Количество сохранившихся дел 3-ей экспедиции насчитывает 6688 дела. Значительную их часть составляют дела о выдаче паспортов на въезд в Российскую империю. На каждую губернию заводилось отдельное дело, где к рапорту губернатора о въезде в губернию иностранца прикладывался его заграничный паспорт. Этот паспорт отбирался у человека согласно изданных 13 февраля 1817 г., и подтвержденных в январе 1826 г. «Правил о въезде в Россию», одним из пунктов которых значилось: «иностранец должен явиться в первый губернский на пути город, отдать свой заграничный паспорт и выдать ему билет для следования по империи, а отобранный паспорт доставлять в Министерство полиции»41. Правила были отменены в 1844 г., когда стали отбирать только паспорта, выданные нашими миссиями и консульствами, оставляя личные заграничные паспорта владельцам. В этих же делах подшивались и ведомости иностранцам, въезжающих в определенный год в ту или иную губернию.
В отдельную категорию стоит выделить дела о вступлении в российское подданство. Большинство подобных ходатайств поступало в канцелярии губернаторов. Правила 1802 и 1805 г.г. предписывали, чтобы «…каждый являющийся на границе, желающий поселиться в России, если он не военный дезертир, должен быть принят ласково и снабжен свидетельством кордонным»42. Затем губернатор, собрав о просителе всевозможные биографические справки, справки о роде занятий, доходах, политической благонадежности, составлял для препровождения в III Отделение список подобных иностранцев, где в графе «поведение» указывал подлежит ли данное лицо «по вспыльчивости нрава и предприимчивости сумнению» или в «поведении никакого сумнения нет». Иногда, аналогичного рода просьбы поступали непосредственно в III Отделение или на имя самого императора. Так, о принятии в подданство А.И. Штакеншнейдера за архитектора ходатайствовал А.Х. Бенкендорф43.
Достаточное количество занимают дела с общей делопроизводственной перепиской относительно въезда, выезда, пребывания в пределах империи иностранных граждан, положениях о паспортах подданных различных государств, правилах о надзоре, об учреждении различных комиссий по рассмотрению вопросов об иностранных поселенцах и т. п. Среди этой группы документов следует выделить дела об учреждении надзора за некоторыми лицами или сборе сведений о некоторых иностранных гражданах. Необходимо отметить, что III Отделение волновала не только «политическая неблагонадежность», но и различные частные дела – долговые, семейные, коммерческие и пр. Так, в 1843 г. приезд в Россию известного французского писателя Бальзака остался зарегистрированным лишь в алфавитном журнале, в то время как в июле 1848 г. на него завели наблюдательное дело в связи с вступлением в брак с «киевской помещицей Ганской»44.
Последнюю многочисленную группу материалов 3-ей экспедиции составляют дела о высылке иностранцев из Российской империи. Этой мере подлежали, в основном, «люди низших сословий за праздную жизнь и бродяжничество…тунеядцы и затейщики, ищущие пропитания от общественного легкомыслия», чиновники, священники и пр. за предосудительные поступки, развратные действия, уголовные преступления. С 50-х гг. XIX века увеличивается количество высланных за распространение запрещенных книг, «коммунистических и социальных» идей и прочего вольнодумства. Необходимо отметить, что дела этой категории нередко откладывались и в делопроизводстве 1-ой экспедиции. Ведавшая всеми вопросами «до высшей полиции относящимися», она была самой важной и секретной из всех экспедиций III Отделения. Здесь велись дела по наблюдению за государственными преступниками, тайными обществами, лицами, состоящими под надзором, чиновниками государственного аппарата, составлялись обзоры общественного мнения. В частности, здесь наблюдали за иностранцами – «возмутителями общественного спокойствия», которые вели предосудительные разговоры, распространяли об империи недоброжелательные слухи, а также за пребыванием в России высокопоставленных лиц иностранных государств.
Немаловажным источником для нашей темы являются всеподданнейшие отчеты III Отделения. Они состояли из двух частей: отчета о действиях III Отделения и Корпуса жандармов, а также нравственно-политического обозрения состояния империи. Источниками информации для составления отчетов служили донесения жандармских штаб-офицеров и чиновников III Отделения, командируемых во внутренние губернии и за границу, материалы перлюстрации и агентурные данные, доклады губернаторов и министров. Отчеты писались ежегодно с 1826 по 1869 г.г. по определенной схеме, их параграфы включали в себя все основные направления деятельности учреждения. В разделе «по наблюдению за иностранцами» давалась статистика въехавших и выехавших, принятых в российское подданство, высланных по статьям. Здесь же указывались основные мероприятия, предпринятые правительством в отношении иностранцев, упоминались наиболее важные случаи учреждения надзора. Ценным источником являются и приложенные к отчетам статистические ведомости. Общая ведомость о въехавших в Россию за указанный год давала статистику распределения иностранцев, количестве принятых в российское подданство и числе высланных за границу по губерниям России. Сравнительная ведомость позволяла проследить те же параметры за истекшее пятилетие. Отдельно составлялась годовая ведомость об иностранцах, въехавших в Петербург. Она не только показывала количество приехавших в северную столицу иностранных граждан, но и распределяла их по национальностям, а также по родам занятий, «по чинам и званиям».
Ориентироваться в сложной системе делопроизводства и большом объеме материалов III Отделения позволяли «алфавиты» – своеобразные каталоги. Наиболее известен «Общий алфавит делам», в который заносились фамилии лиц, фигурирующих в документах всех пяти экспедиций III Отделения. Алфавит представляет собой двенадцать большеформатных книг размером 57 × 67 см, и хотя грешит некоторой неполнотой, так как до 1870 г. в него заносились лишь фамилии лиц, указанных на обложках дел, очень активно используется и в настоящее время. В экспедициях велись и другие разнообразные алфавиты, в том числе и алфавиты иностранцев. Они заполнялись как в самой 3-ей экспедиции, так и в справочном отделе. Помимо общих списков иностранцев по губерниям, хронологически доходящих до 1853 г., велись алфавиты о принятии в подданство и общие годовые алфавиты о въехавших в Петербург. Последние наиболее интересны, так как наряду с общими сведениями об иностранце, фиксировали его приметы, цель приезда в Россию и местожительство в Петербурге. Так, 3 ноября 1856 г. в алфавите III Отделения был отмечен «австрийский подданный, капельмейстер Иоганн Страус. Лет – 30, рост – средний, волосы – темно-русые, глаза – карие, лицо – овальное. Жительство – зала в Павловске»45. По существующим правилам въезда в Россию все прибывающие в Петербург должны были обязательно являться для регистрации в III Отделение, иногда они даже сами заполняли графы регистрационного журнала. К примеру, 17 июля 1858 г. в журнале оставил свою витиеватую подпись, приехавший «для своего удовольствия» Александр Дюма-отец46.
Предварительный просмотр дел III Отделения о въезде, выезде, пребывании иностранных граждан в России позволяет сделать некоторые заключения, выводы и наблюдения. Каждый желающий приехать в Российскую империю первоначально являлся в наше посольство или консульство для получения соответствующего заграничного паспорта. Таковой документ выдавался лишь на основании соответствующих свидетельств или удостоверений, а также при наличии «одобрительного о себе отзыва». Посольства и миссии должны были собрать о просителе справки и «если обнаружится, что привержен он к партии пронырливой и вредной, отказать ему в паспорте»47. Списки лиц, получивших паспорта на въезд в Россию, отсылались в российский МИД. Паспорт предъявлялся на погранзаставе, где делалась в нем надпись о маршруте проезда. Затем иностранец являлся в первый на пути губернский город, где регистрировался в губернаторской канцелярии, отдавал свой заграничный паспорт и получал «билет для следования по империи». Паспорта вместе с ведомостями о прибывших губернаторы отсылали в III Отделение. В 1830-е гг. некоторые посольства, например, французское и австрийское, получили разрешение забирать паспорта своих подданных в посольства48. Губернаторы имели право отказать иностранцу в выдаче билета на дальнейшее следование по империи, если о последнем имелись какие-то неблаговидные сведения. О подобном инциденте обязательно ставилось в известность III Отделение. Так, в 1833 г. было отказано в проезде в Петербург француженке аэропористке Элизе Гарнерен. Она прибыла в Варшаву в 1831 г. вместе со своим отцом «профессором воздухоплавательной физики» Жаном Баптистом Гарнерен, компаньонкой Викторией Соноа и секретарем, «польским уроженцем» Жабчинским. Семья аэропористов Гарнерен была давно знакома петербуржцам. В 1803 г. в Павловске по желанию и в присутствии императрицы Марии Федоровны Жан Баптист Гарнерен поставил любопытный опыт. «К маленькому воздушному шару Гарнерен привязал кошку с парашютом, а к привязи фитиль, который через несколько минут, догорев, пережег привязь и освободил кошку: она в совершенном здоровье спустилась на землю и была представлена Императрице»49. Помимо опытов с парашютами семья Гарнерен устраивала атракцион, где каждый желающий мог подняться на воздушном шаре вместе с дочерью воздухоплавателя Элизой. Калоритный рассказ о своих необыкновенных впечатлениях оставила в письме к брату А.С. Турчанинова: «… мадам Гарнерен 6-го числа летала в шару, но не без меня и как весело было летать, что сказать невозможно, только не верьте газетам, лжи много. 1. Неправда, что чувствовали несносный жар. 2. Громовых ударов ни одного. 3. Неправда, что барометр был ниже 10-ти градусов, а вместо того барометр весь разбит был о деревья, и когда она опомнилась на него посмотреть и сняла, горевавши что он испорчен, то ртуть на меня потекла… Не сердитесь на меня, дражайший братец, что мне так сильно хотелось попарить в воздухе, что я в конце концов себе это позволила сделать. У меня было время подумать, потому что мысль эта пришла мне 3-го, а шар должен был лететь 4-го, но Гарнерен откладывала полет каждый день до 6-го и испытывала я ни с чем несравнимое нетерпение»50. Однако, 1833 г. был не лучшим годом для въезда семьи Гарнерен в Петербург через Варшаву. Польский наместник И.Ф. Паскевич докладывал А.Х. Бенкендорфу, что сам Гарнерен заявлял, что «приглашен мятежническим правлением… Судя по слухам, он предлагал мятежническому правительству проект выделки нового рода огнестрельного оружия. Гарнерен был изгнан за предосудительные поступки из Гамбурга, Венеции и Марсели. В Гамбурге под предлогом что дает зрелище, выманивал деньги. В Венеции и Марсели наделал долгов и не уплатив оных, уехал… В настоящее время содержится в тюрьме за долги…»51. Император на всеподданнейшем докладе Бенкендорфа по поводу въезда семейства Гарнерен в Петербург 13 июля 1833 г. начертал резолюцию: «нет нужды дозволять»52.
Число въезжающих в наши пределы изменялось в зависимости от социально-политической обстановки. В 20-40-е г.г. XIX века их количество насчитывало в среднем 15000 человек в год. Из губерний по въезду лидировали Волынская, Литовская, Бессарабская, Подольская. Менее всего въезжали в центральные губернии, на Кавказ и в Сибирь. В отношении последней существовали специальные правила, высочайше запрещающие нашим консульствам выдавать иностранцам паспорта на въезд в Россию через этот край53. Наиболее притягательным был Петербург, туда прибывала почти третья часть от общего количества въезжающих в Россию. На первом месте были подданные Германии, второе место делили французы и англичане, далее шли швейцарцы, датчане, испанцы, последние места занимали американцы, а количество «азиатцев и африканцев» насчитывало 1–3 человека в год. Революция 1848 г. в Европе, а затем война 1853–1856 г.г. резко сократили приток в Россию французских и английских подданных, зато возросло число американцев «заменивших на наших фабриках и заводах английских машинистов»54. В пореформенную эпоху в связи с развитием капитализма, строительством фабрик, заводов, железных дорог множество иностранцев устремлялось в Россию на заработки. Кроме того, в 1860 г. было отменено правило об обязательной регистрации паспортов в III Отделении, что по мнению самого учреждения «без сомнения привлечет к нам многих иностранных путешественников, до сего времени удерживающихся от поездки в Россию по стеснительности паспортных формальностей»55. Общее количество въезжающих в российские пределы увеличивается в 60-е годы XIX в. до 50000-60000 человек в год, а в 1869 г. достигает рекордного уровня – 92687 человек56.
Говоря о социальной принадлежности и роде занятий въезжающих (такая статистика представлена в делах III Отделения только о прибывающих в Петербург) следует заметить, что более всего приезжало купцов, ремесленников и торговцев. Далее в порядке последовательности шли слуги, учителя и гувернеры, медики и богословы, актеры, музыканты, живописцы, архитекторы и в самом незначительном количестве «танцоры». Очень немного прибывало к нам путешественников и «лиц, въезжающих для своего удовольствия». Практически все они, а также лица творческих профессий, по высочайшему распоряжению подвергались полицейскому надзору. Так, в августе 1844 г. государь распорядился «строго смотреть» за архитектором Гектором Оро. Он приехал ознакомиться с достопримечательностями российских столиц, «известен и рекомендован архитектору Монферану»57. Строгое секретное наблюдение продолжалось и в Москве, куда Оро прибыл в сентябре. Он осмотрел Кремль, строящийся новый дворец, Храм Христа Спасителя, купеческую биржу, водный резервуар, устроенный на Сухаревой башне для снабжения водой фонтанов. С церкви Успения Богоматери на Покровке Оро снимал план, «поразившись замечательной архитектурой старинной церкви»58. Пробыв в России два месяца, Оро выехал домой – «ничего навлекающего на него в чем-либо подозрения замечено не было». Аналогичному надзору подвергся и французский литератор граф Жан Персеи де Сюзор, «называющийся легитимистом»59. Въезжая в Петербург, он заручился рекомендательными письмами герцогини Мекленбургской к великой княгине Марии Павловне, а целью своего приезда имел дать несколько литературных вечеров. Несмотря на высокие протекции, за ним тоже был установлен секретный надзор. Зарекомендовав себя с самой положительной стороны, так как «жизнь ведет довольно скромную, часто выезжает в дом своего посольства, принимает у себя весьма немногих и вообще не подает никакого повода подозревать себя в предосудительных намерениях»60, Сюзор вскоре назначается лектором к императрице, а в 1849 г. по рекомендации военного министра А.И. Чернышева, вступил в российское подданство. Повсеместный бдительный надзор по распоряжению императора был учрежден в 1858 г. за французским писателем Александром Дюма. «На Кавказе по приказанию наместника назначен был для нахождения при Дюма особый переводчик, на которого были возложены обязанности ближайшего наблюдения за действием и сношениями указанного иностранца в обществе»61.
Люди творческих профессий, особенно литераторы, всегда доставляли III Отделению много хлопот. В конце 30-х начале 40-х г.г. во всеподданнейших отчетах шеф жандармов неоднократно указывал на появление в зарубежной печати недоброжелательных отзывов и статей о России. В связи с этим в 1841 г. А.Х. Бенкендорф обратился к императору с всеподданнейшими докладами, в которых предлагал способы «для отвращения многочисленного приезда в Россию бесполезных и вредных иностранцев»62. К числу последних были отнесены «богатые путешественники, приезжающие из любопытства», ученые, лекари, гувернеры и домашние учителя, художники всех специальностей, мелкие торговцы, «аферисты и люди среднего и низшего сословия, не имеющие определительных видов пропитания» и др. Граф Бенкендорф предлагал увеличить въездные пошлины для указанной категории иностранцев. Император согласился с мнением шефа жандармов и указал свой размер пошлин, значительно превышающий предложения Бенкендорфа. Для рассмотрения вопроса был создан Особый комитет. Он состоял из министра иностранных дел К.В. Нессельроде, министра финансов Е.Ф.Канкрина, министра просвещения С.С. Уварова, управляющего МВД А.Г. Строганова и шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа. Каждый член Комитета по рассмотрении всех представленных справок, сведений и таблиц из соответствующих запрашиваемых учреждений, должен был высказать свое мнение по упомянутому вопросу. Основательное и аргументированное мнение министра финансов Е.Ф. Канкрина повлияло на общее заключение Комитета. Например, по мнению министра, число приезжающих путешественников было невелико и они не должны были облагаться большими пошлинами, а зарубежные ученые вообще бывали у нас крайне редко и по особым приглашениям, «иногда знаменитые лица посещают Россию для ученых изысканий и было бы неудобно и неблаговидно облагать их денежным сбором, тем более, что Россия сама призывала и всячески облегчала приезд сего класса людей»63. Подобную точку зрения Канкрин высказал и по отношению к актерам, танцовщикам и прочим лицам, принадлежащим театру, тем более, что сам император Николай Павлович полагал эту категорию иностранцев налогом не облагать. Необходимыми для развития нашей торговли министр считал иностранных купцов, приказчиков и торговых конторщиков «по знанию ими заграничных торговых обязательств», ремесленников и мануфактурщиков, т. к. «люди сии необходимы для поддержания и успехов нашей промышленности, без них оная не только отстанет от прочей Европы, но придет в совершенный упадок…. для поддержания ремесел и улучшения оных, содействуя занятиями своими уменьшению привоза заграничных изделий. В Петербурге чрез них ремесла получили отличное развитие, но в губерниях их еще очень мало и есть значительные города, где нет даже порядочного булочника»64. К кондитерам, метрдотелям, содержателям гостиниц и трактиров граф Канкрин относился нейтрально. Полагая, что «люди сии не совсем лишние», он считал, что въезд их в пределы государства может быть ограничен из-за большого наплыва подобных приезжающих. Отрицательно министр финансов отзывался о лицах без определенных занятий, занимающихся контрабандой, содержательницах модных магазинов, модистках, золотошвейках, кружевницах и девицах «приезжающих для удовольствий». В результате, Особый Комитет пришел к заключению, что для большей части иностранцев увеличение пошлин будет отяготительным и что многие из них, в частности перечисленные в мнении министра финансов, «еще весьма полезны и надлежит даже поощрять приезд их в Россию». Внимая ли соображениям Комитета или по каким-либо другим причинам, но в 1843 г. было объявлено высочайшее повеление: «представить на будущее время иностранцам совершенную свободу пребывания в России, несмотря на сроки, назначенные в национальных их паспортах, если к удалению их из пределов государства не будет побудительной причины»65.
Чтобы найти такую причину приходилось прибегать к секретному надзору. Он устанавливался, как указывалось выше, в основном, по высочайшему распоряжению или по «сигналу», поступившему в полицейское ведомство. Так, в 1852 г. некоторые жители Петербурга были оскорблены товаром, появившимся в отдельных магазинах, которые содержали иностранцы. «Иностранцы, торгующие в Петербурге не стыдятся всевозможных средств для приобретения денег и торговля непристойностями у нас, если не в общем, то в явном ходу»66, – писал в III Отделение возмущенный полковник Васильев. Он называл адреса и имена содержателей магазинов, в которых видел подобные товары. В III Отделении сигналом заинтересовались и направили агентов в кондитерские и галантерейные магазины для сбора секретных сведений. На покупку образцов продукции, среди которых были пасхальные яйца, ящички с фигурками, игральные карты, картины и эстампы, агенты израсходовали 50 рублей 50 копеек. Так как действие происходило накануне Светлого Христова Воскресенья, то более всего нравственность возмущали пасхальные яйца, продающиеся в кондитерской на Васильевском острове и «у Излера в заведении минеральных вод», изготовленные вюртембергским подданным Вильгельмом Фохтом: «…на поверхности яйца изображены срамные предметы с крылышками, как бы херувимы, а внутри представлены юноша с крыльями же и взрослая девица, оба совершенно нагие и в положении, которое непристойно описать…»67. В галантерейном магазине Кене были обнаружены различные статуэтки из фарфора, гипса и металла, куклы, одна из которых «представляла артистку Дюпре из труппы Раппо в одной из делаемых ею фигур, но совершенно обнаженною», табакерки, портсигары, карты с эротическими картинками, порноальманахи и даже «искусственные из резины мужские уды» в количестве двух штук68. Магазины указанных торговцев были опечатаны, а сами они арестованы и доставлены в III Отделение. На допросе подследственные показали: Фохт, что сахарные яйца были им сделаны по заказу неизвестного лица, а Кене, что купил непристойные товары у незнакомого шкипера, и что «ввела его в заблуждение молодость и неопытность». Сообразуясь со статьями Уложения о наказаниях, а также принимая во внимание чистосердечное их раскаяние, Фохта и Кене посадили на месяц под арест, а после освобождения «подвергли самому бдительному наблюдению». Их магазины были открыты еще во время следствия, так что в финансовом плане иностранцы понесли самые незначительные убытки.
Следует отметить, что достаточно часто III Отделение ограничивалось лишь «строгим внушением», не прибегая к аресту или высылке. Известному художнику-фотографу Давиньону, снимавшему в 1845 г. в Сибири государственных преступников – декабристов и распространявшему их фотографии, была лишь «внушена вся неосторожность его поступка и взята подписка, в коей он обязался в случае нового путешествия никогда не снимать означенных преступников…»69. А наблюдение, установленное за «содержателем оркестра» Максом Саксом, который высказывался за республиканское правление и актером немецкой труппы императорских театров Голландом, «знающим каждую демократическую речь франкфуртских демократов тверже своей роли в Фенелле», ничего предосудительного не обнаружило70.
Может быть, из-за некоторой лояльности наших властей и ехали в Россию многие «затейщики, ищущие пропитания от общественного легкомыслия». В 1848 г. по ходатайству И.М. Толстого и при поручительстве чиновника III Отделения А.А. Сагтынского в Россию приехал граф Ришбург. Он, якобы, изобрел способ сохранения от порчи продуктов, не прибегая к их засолке. Наследник цесаревич Александр Николаевич, заинтересовавшись новшеством, повелел назначить для рассмотрения предлагаемого способа Комиссию в составе военного министра А.И. Чернышева, морского министра А.С. Меншикова и министра государственных имуществ П.Д. Киселева. Однако, вскоре Ришбург испросил разрешения уехать за границу для закупки и изготовления препаратов, необходимых для своего опыта. Это вызвало сомнение военного министра, почему Ришбург не привез с собой все необходимое, чтобы «не прибегать к переездам за границу и обратно в особенности при нынешних смутных в Европе обстоятельствах». А.И. Чернышев попросил III Отделение уведомить о своих подозрениях цесаревича. Однако, на всеподданнейшем докладе шефа жандармов А.Ф. Орлова Александр Николаевич написал: «предлагаемый им способ слишком важен и потому я согласен как на отправление его за границу, так и на возвращение с учреждением однакож секретного надзора»71. Ришбург отсутствовал за границей около полутора лет, оставив в России жену и многочисленные долги. За это время были собраны некоторые справки о графе и многочисленные высокопоставленные лица уверились, что он авантюрист. Однако, разрешение въезда по поручительству III Отделения и с высочайшего соизволения заставило Комиссию отказать графу Ришбургу в самой приличной форме: «… что как иностранец сей для производства опытов над его способом требует 90 тысяч рублей серебром на покупку необходимых препаратов и на уплату сделанных им в России долгов, то правительство, без верного ручательства в успехе опытов и в пользе последствий их, не может жертвовать столь значительною суммою… Его Императорское Величество повелеть соизволил проект не принимать»72. Граф остался проживать в Петербурге ив 1853 г. снова «утруждал» государя просьбою о поднесении проекта о новом способе мощения улиц. Вскоре из-за границы поступила на Ришбурга жалоба от иностранца Альбиноло, что граф выманивал у последнего деньги, представляясь поручителем российского государя. А по сведениям из Парижа, оказалось, что настоящая фамилия графа Юлий Боном и что он давно известен французскому правительству как «составитель проектов, предлагавшихся богачам и выманивающим от них деньги и что французское консульство всегда удивлялось, как подобный Ришбургу человек может быть терпим в России»73. В 1862 г. император Александр II повелел незамедлительно выслать Ришбурга за границу «как негодяя».
Существовала одна категория иностранцев, которая постоянно находилась под бдительным и строжайшим вниманием «государева ока» – это учителя и гувернеры. Именной указ императрицы Елизаветы Петровны Сенату от 5 мая 1757 г. предписывал: «находящихся в Петербурге и Москве в партикулярных домах иностранных наций учителей в их науках всех свидетельствовать и экзаменовать здесь в Десианс-Академии, а в Москве в Императорском университете и без такового свидетельства и аттестатов никому в домы не принимать и до содержания школ не допускать»74. III Отделение собирало статистику о количестве приехавших учителей и гувернеров и строго следило чтобы «оказавшиеся недостойными» и не получившие аттестаты и свидетельства не допускались до воспитания молодого поколения, а поступали на службу смотрителями или домашними служителями. В определенные годы учителям некоторых государств вообще был запрещен въезд в Россию. В 1843 г. появилось высочайшее распоряжение о запрете подобных занятий студентам Кенигсбергского университета, а в 1846 г. выходцам из Швейцарии «по случаю беспрерывных и ныне в сильной степени возникших смут в этом государстве»75. И все же до 50-х годов XIX века Россия еще не могла обходиться без иностранных учителей. В 1841 г. министр финансов Е.Ф. Канкрин указывал, что ограничить приезд воспитателей и учителей «значило бы затруднить воспитание детей, устранить нас от совершенного движения полезных наук, воспрепятствовать познанию языков» 76. Ситуация стала меняться в пореформенный период. Уже в 1861 г. III Отделение во всеподданнейшем отчете констатировало малое количество приезжающих к нам иностранных учителей и воспитателей, «помещики и дворяне, занятые своим делом, не решались вызывать из-за границы дорогих иностранцев, чтобы не увеличить этим расходы, а также стали отдавать предпочтение русским учителям»77.
«Спокойствие и вялость общественного духа» 50-х годов сменилась резким оживлением общественного движения в пореформенный период. Оно становилось все радикальнее, многочисленнее и организованней. В связи с этим деятельность политической полиции переориентируется на охранение политической безопасности. Теперь наблюдение ведется уже не за изготовителями эротических фигурок и непристойных сахарных яиц, а за проникновением из-за рубежа запрещенных изданий и «адских машин». Наблюдение за иностранными гражданами приобретает новый ракурс.
Тема иностранцев в России настолько обширна и многообразна, что авторы позволили себе лишь слегка прикоснуться к этой проблеме, используя материалы высшего органа политического надзора XIX века – III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.
Духовное ведомство по материалам III отделения78
Структура III отделения предполагала, что каждая из пяти имевшихся в этом учреждении экспедиций должна ведать определенным спектром проблем. Надзор «за направлением, духом и действиями» религиозных сект был возложен на 2-ую экспедицию.
В сфере внимания тайной полиции постоянно находились раскольники. Руководители III Отделения неоднократно указывали на недопустимость огульного преследования сект и необходимость проявления крайней осторожности в вопросах веры. В 1836 году управляющий III отделением Л.В. Дубельт был назначен членом Секретного комитета о раскольниках, что давало «высшему наблюдению» возможность еще «ближе следить за ходом раскольничьих дел». Уже через год он мог сделать следующий вывод: «Вредно и даже опасно для правительства иметь в различных краях государства значительные массы людей недовольных и стесненных в исполнении обрядов своего верования», которые при каких-либо неблагоприятных для властей обстоятельствах могут сделаться орудием неблагонамеренных лиц (недаром многие революционеры в своих планах делали ставку на раскольников). Не высказываясь в пользу полной свободы раскольников, он полагал, что следует лишь строго наблюдать, чтобы они не совращали никого в раскол и не уклонялись от своих обязанностей к местной администрации, а в остальном на них надо распространить те же правила, «коими правительство наше руководствуется в отношении всех других исповеданий, не только христианских, но и магометанского и даже еврейского»79.
В 1841 г. III отделение снова подчеркивало, что «меры, предпринимаемые против раскольников духовенством», не останавливают их, но, напротив, ожесточают, превращая в опасных врагов государства. Неразумно было загонять в подполье исправных налогоплательщиков, обладавших немалыми богатствами и поставлявших солидную часть рекрутов. Удалившись из пределов Отечества, они могли бы составить счастье «соседственных нам держав». Из «частных донесений» тайной полиции стало известно, что наших раскольников охотно бы приняли в Пруссии, правительство которой готово позволить им беспрепятственно совершать богослужение и строить храмы. В этих льготах III отделение видело причину частых побегов крестьян-раскольников из некоторых имений Витебской и Могилевской губерний80.
Политика по отношению к раскольникам была одним из тех вопросов, в котором духовная и светская власть никак не могли найти общего языка. Потребовалось ввести в Комитет о раскольниках министра государственных имуществ П.Д. Киселева, чтобы преодолеть перевес «духовных членов комитета, мало способных к государственным соображениям и одушевляемых религиозным фанатизмом», и получить возможность вести дела с должной терпимостью и беспристрастием81. III отделение усматривало в гонениях на старообрядцев со стороны православного духовенства ярчайший пример превышения его полномочий, от которого недалеко и до покушения на прерогативы верховной власти. «…Внушают даже, хотя и весьма тайно, – с тревогой замечали руководители политической полиции, – что Синод равен властью Государю и что даже Сам Помазанник Божий должен покоряться Синоду». Не ускользали от внимания тайной полиции и столкновения различных течений внутри самого «духовного управления», к примеру между обер-прокурором Святейшего Синода Н.А. Протасовым и его предшественником на этом посту А.Н. Муравьевым, возглавившим «фанатиков православия».
Усилиями «высшего надзора» вскрывались различные злоупотребления в «духовном ведомстве». В III отделение поступало огромное количество доносов, жалоб, просьб самого разного характера. Следует подчеркнуть, что императорская канцелярия не являлась судебной инстанцией, III отделение лишь принимало жалобы, давало ход прошениям, «сигнализировало наверх» о беспорядках и происшествиях. Большей частью дела попадали туда от «подлежащего начальства». Например, в комиссию по принятию прошений поступает анонимная жалоба ростовских обывателей на предосудительные поступки архимандрита Спасо-Яковлевского монастыря Иллариона, наместника Нифонта и казначея Игнатия; статс-секретарь передает ее в III отделение. Шеф жандармов приказывает начальнику Ярославского губернского жандармского управления разобраться; последний направляет в Ростов штабс-капитана для негласного расследования. Собранные сведения, подтверждающие донос, – о пьянстве и разврате указанных лиц, их нерадении при отправлении богослужений и денежных упущениях – сообщаются для дальнейших распоряжений обер-прокурору Синода.
Но несмотря на то, что «духовное ведомство», по словам Протасова, было «совершенно отдельным от всех отраслей правительства, имело свое особенное управление, свой суд и полицию и… свой контроль»82, оно как и прочие учреждения империи всегда находилось в поле зрения «недреманного ока Государева». Так, в 1829 году тогдашний управляющий III отделением М.Я. фон Фок доводил до сведения Синода о злоупотреблениях в Екатеринославской консистории, в 1831 году по инициативе «высшего надзора» была проведена ревизия Иркутской епархии, в результате которой вскрылись «неблаговидные» поступки архиепископа Иринея, в 1850 году шеф жандармов писал обер-прокурору о взяточничестве письмоводителя Тверского архиепископа Пархоменко и т. п.
В делах III отделения можно обнаружить и свидетельства о проблемах Саровской пустыни. В конце 60-х – начале 70-х годов в целый ряд инстанций поступили доносы от монахов Неофита и Евстратия на игумена Серафима. Епархиальное начальство направило в обитель следственную комиссию, результатом деятельности которой стало выявление нарушений в денежной отчетности и порядке ведения монастырских книг. Этот эпизод приводится в обстоятельном исследовании истории Сарова, которое недавно опубликовал А.М. Подурец. Автор замечает, что о других обвинениях, выдвинутых против настоятеля пустыни, трудно судить, так как Синодом они были признаны бездоказательными83. Прояснить обстоятельства дела позволяют материалы III отделения, где указано, что Серафим обвинялся «в произнесении дерзких выражений против Особы Государя Императора».
Решением Синода 1 октября 1872 г. игумен Серафим и казначей иеромонах Амвросий были отстранены от должностей. Но Евстратий, вероятно, счел это наказание недостаточным и обратился с прошением о пересмотре дела. В ноябре 1873 г. Начальник Тамбовского губернского жандармского управления докладывал в III отделение о дознании по обвинению бывшего настоятеля монастыря Серафима «в покровительстве политическим преступникам, в снабжении поляков во время восстания (1863–1864 гг. – М.С., Е.Щ) деньгами и в выражении сожаления по поводу сделанного в 1866 году покушения на жизнь Государя Императора, что плохого стрельца наняли»84. Однако, дело обернулось не в пользу доносителя. Было выяснено, что никаких доказательств у Евстратия не имеется, а сам он «за противозаконные поступки и предосудительный образ жизни» давно уже лишен монашеского звания «с обращением в первобытное состояние». А поскольку вышеозначенная личность продолжала «утруждать Государя Императора и правительственные места неосновательными жалобами», III отделение предлагало воспретить Евстратию подавать впредь просьбы по изложенному делу, а в случае нарушения выслать его «в отдаленную губернию для жительства под надзором полиции»85.
Сохранившиеся материалы императорской канцелярии позволяют обозначить и другие касающиеся церкви вопросы, которыми занималось III отделение – это сооружение храмов, открытие мощей, обретение чудотворных икон и проч, события, вызывавшие большое «стечение народа». 27 мая 1846 г. штаб-офицер Корпуса жандармов Козлов доносил шефу жандармов А.Ф. Орлову о небывалом стечении богомольцев в Задонск, которое побудило его отправиться туда «для секретного разузнания на месте о причинах столь необыкновенного народного движения»86. Оказалось, что при перенесении тела Преосвященного Тихона, епископа Воронежского и Елецкого, из-под сводов ветхого алтаря в другую церковь обнаружилась нетленность его мощей и архиерейского облачения, «несмотря на то, что они пролежали в сыром помещении 63 года».
В деле «О явлении некоторым лицам во сне архиерея Митрофана и об обретении нетленным тела его» мы находим информацию о событиях, предшествовавших канонизации Св. Митрофания Воронежского. Согласно донесениям начальника 2-го жандармского округа А.Л. Волкова и командированного в Воронеж офицера Корпуса жандармов Коптева, с апреля 1830 г. стали распространяться слухи о чудесных явлениях скончавшегося в царствование Петра I архиепископа Митрофания, который говорил видевшим его во сне, «что когда откроют его мощи Россия получит исцеление». В конце 1831 г. появились разговоры о том, будто бы во время ремонта фундамента Благовещенского собора обретено было тело покойного архиерея. Эти сведения дошли до императора, который через шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа распорядился выяснить все досконально. В апреле 1832 г. Коптев доносил, что в Воронеж приезжал архиепископ Рязанский Евгений и архимандрит Московского Спасо-Андроникова монастыря Гермоген для освидетельствования мощей. «Хотя сии архипастыри совершают возложенное на них поручение в тайне, – пишет Коптев, – но посредством предпринятых мною мер, известно мне, что… мощи нетленны»87. 11 августа 1832 г. он докладывал, как прошла церемония открытия мощей Митрофания Воронежского и какие меры были приняты «для охранения безопасности богомольцев от давки, сутолоки и прочих неприятностей».
В 1847 г. в поле зрения тайной полиции попало «чудо», случившееся в Вильно. Некий Матвей Покула «потерял зрение» и однажды ночью услышал голос, вещавший, что он исцелится, если «очистит каменный столб с фигурой Спасителя, несущего крест», который стоит на Зеленом мосту в предместье Вильны. Попытавшись очистить скульптуру от снега, страждущий почувствовал облегчение и сообщил об этом ксендзу, который и распространил слух о чудотворности статуи. Из перлюстрированного письма III отделению стало известно, что «теперь в Вильне с 8 часов утра до 12 и от 3 часов пополудни до поздней ночи нельзя проехать через Зеленый мост от множества стекающегося к чудотворному кресту народа»88. Проведенное расследование выяснило, что слепым Матвей Покула никогда не был и выздоровел «в результате лекарств и пиявок, поставленных ему на затылок», а значит и мнимое чудо «есть одна из спекуляций католического духовенства».
Это, казалось бы, незначительное дело связано с серьезной проблемой, которая постоянно находилась под контролем политической полиции и не могла не беспокоить высшую власть. Речь идет о распространении католичества в пределах Российской империи. Процитированное выше письмо было адресовано ксендзу московской католической церкви Петра и Павла Горбачевскому и содержало горячий призыв «распространять всеми силами дело католической церкви, стараться, чтобы и не принадлежащие к сему овчему двору вступили в оный». Тревожный сигнал достиг высочайшего внимания и шеф жандармов распорядился собрать о том сведения. «Для привлечения большего числа прихожан, – значилось в отчете начальника 2-го округа Корпуса жандармов, – ксендз Горбачевский прибавил два хора певчих и музыку» при совершении богослужения. В своих проповедях он утверждал, что дети, рожденные от браков католиков с православными, должны расти в лоне католической церкви и т. п. Результатом неуместной активности Горбачевского стало устранение его от занимаемой должности, он был отправлен в Могилев к епархиальному начальству «для дачи ему надлежащих наставлений»89.
Переход в католичество православных подданных империи являлся еще одной гранью той же проблемы. Обычно, подобные дела пытались решить «по-доброму», ограничиваясь «внушением святости догматов православной веры для удержания от отступничества». Такова, например, была высочайшая резолюция на сообщении о том, что девицы Нарышкины, проживающие в Венеции, желают принять католичество90.
Дело князя Гагарина, нашумевшее в обеих столицах в 1845 г., тоже осталось бы келейным, если бы за границу не начали утекать семейные капиталы. Сын члена Государственного совета князя С.И. Гагарина камер-юнкер и секретарь посольства в Париже Иван Сергеевич принял монашество по католическому обряду. Его наставник, француз Марен Дарбель, пользовавшийся большим доверием родителей молодого князя, был управляющим в некоторых подмосковных имениях и даже «соучастником в ряде бумагопрядильных фирм» Гагариных. Доходы с этих фирм и стали поступать во Францию. Гагарины обратились за содействием в высшие инстанции, поставили в известность императора. В результате по завещанию отца и матери Ивана Сергеевича все имения и капитал переходили к его сестре; а молодого князя велено было призвать в Россию «исключительно с целью разрешения семейных неурядиц»91.
Несколько сложнее было дело семейства Жеребцовых. Младшие сыновья статского советника Дмитрия Жеребцова – Михаил и Андрей, находящиеся с семьей за границей, обратились с всеподданнейшим прошением о разрешении им возвратиться в Россию и поступить на службу «с тем, чтобы им дозволено было следовать римско-католическому исповеданию, в котором они воспитаны с младенчества матерью их, урожденною Дорер», которая незадолго до этого скончалась. В III отделении закипела работа. В Министерстве внутренних дел и в администрации Тверской губернии, дворянами которой являлись Жеребцовы, навели справки и оказалось, что отец семейства и все его отпрыски (Александр, Петр, Николай, Михаил и Андрей), «быв прежде православного исповедания, в 1836, 1837 и 1838 годах, по убеждению жены первого и матери последних, присоединились к католической церкви». Вскоре, продав имение, Жеребцовы удалились за границу, где прожили дольше установленного пятилетнего срока, за что должны были «подвергнуться законной ответственности», как и за отступление от православия. Высочайшее повеление гласило, «дабы Жеребцов и сыновья его немедленно возвратились в Россию».
Исполнить волю императора немедленно Жеребцовы не смогли из-за недостатка денежных средств и расстроенного здоровья отца (он так и умер в Италии). Когда же наконец, в августе 1849 г., Михаил и Андрей очутились в Петербурге, старший из них вновь испрашивал позволения вступить в службу. Шеф жандармов, генерал-адъютант А.Ф. Орлов, «имея в виду засвидетельствование посланника Бутенева о похвальном его поведении входил о том со всеподданнейшим докладом, но Высочайшего соизволения на сие не последовало». Последний документ дела датирован 15 декабря 1851 г. – католику Михаилу Жеребцову так и не удалось устроиться на государственную службу, даже в Восточной Сибири.92
Еще строже подходили к проблеме, когда «отпадение от православия» приобретало массовый характер. Так в 1836 г. помещик Минской губернии Клавдий Мирский обратил в католичество своих крестьян -188 душ! Мирский «обнаружил самые нелепые религиозные заблуждения и превратные о своих обязанностях понятия, которые показывают в нем расстройство ума»93, и решено было удалить его в Вятку под врачебный и полицейский надзор. Затем в течение нескольких лет III отделение ходатайствовало перед Николаем I и перед архиепископом Минским и Бобруйским Антонием о возвращении Мирского на родину. В 1841 г. было получено разрешение вернуть Мирского на прежнее место жительства, «обязав его подпискою, чтобы крестьяне его не совращались из православия»94
Интереснейшая информация содержится во всеподданнейших отчетах, которые политическая полиция, по примеру других учреждений, ежегодно (с 1826-го по 1869 год) представляла государю. Во второй части этих отчетов – нравственно-политических обзорах – находят отражение важнейшие проблемы политической и общественной жизни, и среди них немалая роль отводится вопросам, связанным с «духовным ведомством», которое несомненно оказывало огромное влияние на «расположение умов» – главный предмет наблюдения политической полиции. Судя по отчетам, более всего III отделение заботило положение дел в «возвращенных от Польши» губерниях, и в самом Царстве Польском, население которого вызывало постоянные подозрения в неблагонадежности, особенно после восстания 1830–1831 гг. «Ксендзы, – говорится в отчете за 1844 год, – под предлогом защиты будто бы потрясаемой католической веры, поддерживают в поляках прежний национальный дух, тем сильнее, что действуют именем религии, к которой католики привержены до энтузиазма»95.
Католическому духовенству Царства Польского в отчете за 1842 г. посвящен специальный раздел, где с тревогой указывается, что «из всех классов польского общества ни один столько не враждебен России, как духовенство, которого власть тем опаснее, что служители церкви находятся в непосредственном и ежедневном соприкосновении с народом». Самое любопытное, что «злокозненной» деятельности ксендзов III отделение предлагало противопоставить отнюдь не крутые меры, но средства кроткие, «состоящие в скромном и ласковом обращении с духовными лицами, в изъявлении им всех возможных знаков уважения и в денежных пособиях, которые докажут, что правительство входит в их положение и отнюдь не преследует ни их самих, ни их религии» 96. Допускавшиеся по отношению к католикам «перегибы» строго осуждались «высшим надзором». Помещики Гродненской губернии братья Четвертинские просили Министерство внутренних дел о разрешении возвести в принадлежащем им имении часовню над прахом матери, согласно последней воле покойной. Князья Четвертинские неизменно «оказывали непоколебимую приверженность к законному правительству», отец их был убит в 1794 г. в Варшаве за приверженность к России. Генерал-губернатор края поддержал ходатайство, а Синод его отклонил, усмотрев в сооружении католической часовни среди православного народонаселения соблазн. «Отказ Синода в исполнении обета детской любви», – подчеркивалось в отчете, – «произвел печальное и невыгодное впечатление на общественное мнение»97.
Серьезные опасения среди католического населения Западных губерний возникали в связи с политикой правительства, направленной на «воссоединение» униатов с православной церковью. После разделов Польши униатской церковью ведала Римско-католическая коллегия в Петербурге, а с 1828 года – особая Униатская коллегия. В связи с начавшейся в 30-е годы XIX века ликвидацией униатской церкви (завершена в 1839 году; в Холмской епископии – в 1875 году) в 1837 году она была подчинена обер-прокурору Синода. Причем, если на священников и простой народ униатского исповедания это распоряжение властей, как доносили III отделению, «решительно не произвело никакого действия», то католическое духовенство было крайне обеспокоено, считая, что следующим шагом русского правительства может быть «присоединение волею или неволею и самых католиков к православной церкви». Учитывая влияние ксендзов на умы своей паствы, политическая полиция то и дело ожидала беспорядков, т. к. «мысль сия значительно уже распространена ими особенно в Белорусских губерниях, где она составляет почти общий предмет толков, даже в кругу самых образованных людей»98.
Кроме того, «высший надзор» доводил до сведения императора и факты произвола местной администрации по отношению к «воссоединенным» униатам, искажающие волю верховной власти и «порождающие беспрерывный ропот и жалобы». Известия о различных злоупотреблениях вызывали неблагоприятные для России толки за границей, что, естественно, тревожило политическую полицию. В 1845 г. в Париже появилась некая полька, «разгласившая, будто бы она была игуменьею базилианского (униатского – М.С., Е.Щ.) монастыря в Минской губернии». Упорствующих в своей вере монахинь якобы отправили под арестом в Витебск, где подвергли жесточайшим истязаниям, «мучали, многих убили, некоторых предали любострастию солдат и у 8 монахинь выкололи глаза!»99 III отделение утверждало, что это гнусная клевета, но вместе с тем обращало высочайшее внимание на то, что «невежественное и даже жестокое обращение местных чиновников с присоединяемыми» придает этим домыслам некоторую достоверность.
Высшая полиция не обходила молчанием и другие сложности, возникавшие во взаимоотношениях православной церкви с иными христианскими конфессиями. В начале 40-х годов между лифляндскими крестьянами-протестантами стали распространяться слухи, что, если они примут православие, правительство наделит их казенными землями. Никакие разъяснения о независимости получения мирских выгод от перемены веры не помогали, среди крестьян возникали беспорядки, остзейское дворянство было недовольно, считая происходящее следствием происков православного духовенства. III отделение затруднялось делать однозначные выводы, но советовало, не останавливая этот порыв, не «содействовать оному».
В пореформенную эпоху резко обострилась проблема материального обеспечения быта священнослужителей. В отчете за 1869 год этой теме посвящен специальный раздел, в котором констатируется несоответствие большей части духовного сословия «его призванию». Особенное беспокойство вызывали причты сельских приходов. «Вместо влияния на нравственность населения» многие из них «не только являли дурной пример своим корыстолюбием и нетрезвым поведением, но небрежностью в исполнении своих обязанностей роняли почитание святыни и возбуждали справедливое нарекание жителей»100. В отчете приводились вопиющие факты. Так в Тамбовской и Гродненской губерниях некоторые сельские священники отказывали в погребении умерших, если не получали «платы вперед по определенному ими размеру»; в других местах бывали случаи, когда прихожане, не отработавшие нескольких дней в пользу своих духовников, не допускались к исповеди и причастию.
Все эти недостойные лиц духовного звания «вымогательства» легко объяснимы, если вспомнить, в каком положении оказалось русское духовенство в результате Синодальной реформы Петра I и секуляризации церковных земель, проведенной Екатериной II. Государственный оклад получали только соборы и крупнейшие храмы. Для священников «заштатных» приходов основным источником существования оказывалась плата за требы и собственное хозяйство на том небольшом наделе, который был приписан к каждой церкви. Доходы с прихожан обычно были ничтожны, а тяжелый крестьянский труд нелегко было совместить с пастырским служением. III отделение совершенно справедливо усматривало главную причину несообразностей церковной жизни в том, что заботы о хлебе насущном «поглощают почти всю деятельность» приходских священников, «препятствуя возвышению духовного их достоинства», и призывало правительство к принятию срочных мер101.
С различными предложениями по улучшению быта духовенства обращались к властям и сами священнослужители. Иоанн Мстислав-цев, священник города Елабуги Вятской губернии представил на высочайшее имя целую программу об устройстве при церквях свечных магазинов, дело оказалось в III отделении. Суть проекта состояла в том, чтобы передать торговлю восковыми свечами, церковным вином, облачением и утварью в специальные магазины с тем, чтобы доходы от продажи этих предметов употреблялись на пользу белого духовенства. Мстиславцев аргументировал свое предложение еще и тем, что для богослужения необходим чистый воск и самое доброкачественное вино, а при свободной торговле требования эти часто не соблюдаются. Все товары в церковных магазинах следовало, по его мнению, отпускать по строго установленным ценам, сообразным с покупательной способностью приходов. Для обеспечения монополии церковных магазинов нужно было «воспретить частным лицам продажу воска и восковых свеч», – писал Мстиславцев, – а свечи, «которые будут продаваться из церковного магазина к церквам, припечатывать двумя печатями» (от магазина и церкви). Все выгоды были рассчитаны им до рубля. Проект был «сообщен» обер-прокурору Святейшего Синода, хотя и признан «неудобоисполнимым» 102.
Таким образом, в материалах III отделения сконцентрированы достаточно разноплановые данные о «духовном ведомстве» Российской империи, существенно дополняющие другие источники по истории русской православной церкви. К тому же эта информация обладает значительной степенью достоверности, т. к. «высшая полиция» стремилась представить императору максимально объективную картину «расположения умов» и состояния дел в стране.
Фальшивомонетчики и III Отделение
«Лучше подделывать монету, чем истину» – это изречение, по преданию было высечено на стене святилища Аполлона в Афинах. Наверное, внимая мудрости древних, монеты подделывали с давних пор. В том числе и в России.
Сведения о производстве и сбыте фальшивых денег собирались в различных учреждениях – местных конторах обер-полицмейстеров, канцеляриях губернаторов, МВД, Министерстве финансов. Кроме того, наблюдение за всеми случаями изготовления и распространения фальшивых монет, ассигнаций и штемпелей возлагалось на III Отделение собственной его императорского величества канцелярии.
Всего за период существования III Отделения (1826–1880 гг.) здесь было заведено более 300 дел по изготовлению и сбыту фальшивых денег. Общая годовая статистика по всем направлениям деятельности высшего надзора нашла отражение во всеподданнейших отчетах. Рубрика «О фальшивых деньгах» стояла в них сразу после рубрики «Государственные преступления».
Анализ сведений годовых отчетов позволяет сделать некоторые заключения. Фальшивомонетчество в России было достаточно распространенным явлением. Подделывали как монеты, так и ассигнации, а особенно часто кредитные билеты. В 1865 г. были зафиксированы случаи подделки банковских свидетельств первого внутреннего займа. Переделывали акции сторублевого достоинства в пятитысячные. Образованная в связи с этим следственная комиссия обнаружила, что предприятие было затеяно профессором Практической академии коммерческих наук Неофитовым при содействии доктора экономических наук Одаховского. Они наняли профессиональных художников, а распространением фальшивок занимались студенты этого учебного заведения103.
Ассигнации 5-ти, 25-ти и 50-тирублевого достоинства подделывали как путем печатания, так и переделыванием из меньшей в большую. Наиболее неблагополучными губерниями в плане фальшивомонетчества были Пермская, Томская, Ярославская, Тверская, Саратовская, и особенно село Гуслицы Богородского уезда Московской губернии. В 1868 г. фальшивые 50-рублевые билеты буквально заполонили Москву – торговцы перестали принимать деньги этого достоинства. Следственные действия в Богородском уезде не приносили желаемых результатов. Выявлялись только отдельные «подделыватели», но не единая группа по производству фальшивых денег. Расследованиям препятствовали раскольники, широко населявшие Богородский уезд. Были зафиксированы случаи нападений на сыщиков и даже убийств104.
Традиции гуслицких «умельцев», самостоятельно изготовлявших инструментарий для производства фальшивых ассигнаций, сохранялись долго. В конце века о них вспоминал В. А. Гиляровский. «В смежных углах трех губерний: Московской, Владимирской, Рязанской, – пишет он, – находились Гуслицы, славившиеся печатанием фальшивых денег, которые стали даже нарицательными: ”гуслицкими» назывались в Москве все фальшивки. Оттуда вышло много граверов. Печатали у себя серии и много лет печатали купоны от серий в 2 руб. 16 коп., которыми в 80-х годах наводнили Москву. «Дай-ка купонной машинки, попечатать надо, на базар еду», – обращались соседи друг к другу»105.
Нередки были случаи подделки ассигнаций, а чаще монет, арестантами тюремных замков (Пермского, Саратовского, Енисейского и даже Соловецкого монастыря) и ссыльными106. Зафиксированные случаи сбыта фальшивых денег, естественно, преобладали над случаями подделки ассигнаций и монет (например: 1867 г., подделка – 28 случаев, сбыт – 245; 1868 г., подделка – 22 случая, сбыт – 253 и т. п.).
Задержание фальшивомонетчиков осуществляли как чины общей полиции МВД, так и жандармы. В особых обстоятельствах создавались специальные комиссии, куда входили представители от МВД, III Отделения и Министерства финансов. Выявлением случаев изготовления фальшивых русских денег за границей и их ввоза на территорию России занимались специальные чиновники Министерства финансов, агенты III Отделения, а также представители дипломатического ведомства.
В начале 60-х годов XIX в. фальшивомонетчество приобрело небывалый размах практически во всех губерниях России. III Отделение констатировало, что распространение и подделка ассигнаций и кредитных билетов, а также ввоз фальшивых денег из-за границы «достигли такого количества, которое угрожает совершенным подрывом общественному доверию к правительственным бумагам не только за границею, но и внутри империи»107. В результате произведенных расследований, собранных агентурных сведений и допросов отдельных лиц, а также обнаруженной у арестованных переписки с находившимися за границей государственными преступниками, в том числе с В.И. Кельсиевым, III Отделение в 1862 г. доложило императору о существовании «преступного общества, которое предполагало выпустить фальшивых денег на сумму 8 миллионов рублей с целью произвести в России политический переворот»108. 22 августа 1862 г. была создана Особая Следственная Комиссия под председательством чиновника МВД М.Н. Трунова, в которую вошли представители III Отделения, Министерства финансов и МВД.
Комиссия внимательно обследовала подробности дел о подделках и производстве фальшивых билетов по всем губерниям империи. К 1864 году она собрала аналитические справки и представила императору всеподданнейший доклад о проделанной работе. Было выяснено, что во многих случаях следственные дела ведутся небрежно, не собираются все необходимые улики, а вследствие этого многие причастные к делу лица осуждаются не как производители и изготовители фальшивок, а по статье «мошенничество», тогда как статья «фальшивомонетчество» предполагала более суровую меру наказания – лишение прав состояния и ссылку в Сибирь. Комиссия предлагала учредить при столичных окружных судах по одному временному судебному следователю для производства следствий по особо важным делам этой категории. Данное предложение с высочайшего повеления было внесено в мае 1867 г. на рассмотрение Государственного совета.
В заключение следует отметить, что сведения отчетов III Отделения нельзя рассматривать как общую статистику фальшивомонетче-ства в империи. Это учреждение, являясь наблюдательным органом, фиксировало лишь наиболее серьезные случаи и ставило об этом в известность императора, министров внутренних дел и финансов. Но при изучении вопроса о фальшивомонетчиках без обращения к документам III Отделения не обойтись.
Дуэли и дуэлянты под надзором политической полиции
Круг обязанностей III Отделения был, как известно, весьма обширен – от «распоряжений» по делам высшей полиции до сбора сведений «о всех без исключения происшествиях». К числу последних, наравне с эпидемиями, пожарами, грабежами, убийствами, относились и запрещенные законом дуэли, которые привлекали к себе всеобщее внимание и волновали общественное сознание.
Делопроизводство III Отделения распределялось по пяти экспедициям, каждая из которых ведала определенным кругом проблем. Сведения о происшествиях, а следовательно, и дуэлях, концентрировались в 4-ой экспедиции. Следует отметить, что дела 4-ой экспедиции еще во время существования «лазоревого» ведомства относились к делам временного срока хранения и уничтожались после составлении сводных всеподданнейших ведомостей. Однако, некоторые дела определялись к «всегдашнему» хранению «на случай какой-либо в них надобности на будущее время в историческом или статистическом отношениях»109. Сохранившихся дел о дуэлях немного, но они четко прослеживают те проблемы, которые волновали жандармское ведомство в подобных вопросах.
Прежде всего, учитывался общественный резонанс, который приобрела дуэль. В данном случае очень характерна история с так называемой «иркутской дуэлью» 1859 года, когда чиновник Совета Главного Управления Восточной Сибири Ф.А. Беклемишев убил на дуэли чиновника особых поручений М.С. Неклюдова. Описывая все обстоятельства дела в своем донесении шефу жандармов П.А. Долгорукову, иркутское жандармское начальство не преминуло обратить внимание на следующий факт: «Тело убитого коллежского асессора Неклюдова предано земле по обряду христианскому 18 апреля при стечении многочисленного народа, полагаю до 5-ти тысяч человек провожали его до могилы, что доказывает вполне сочувствие к умершему. При выносе Неклюдова с квартиры и на площади находили подброшенные записки в коих было написано «здесь шайка разбойников! Атаманом ея Беклемишев, есаулом полицмейстер Сухотин, его помощники: Анненков, Гурьев, Шелехов и Иоселиани»110. О подобном происшествии было доложено императору, который взял дело «иркутской дуэли» под личный контроль. Шеф жандармов распорядился, чтобы все местные иркутские власти «под рукой и самым вернейшим образом» докладывали ему все подробности в расследовании дела. Иркутский жандармский штаб-офицер представил в III Отделение подробную записку, в которой изложил собранные им различными путями, в том числе и негласными (перлюстрация писем) городские «слухи и толки» относительно обстоятельств дуэли и ее участников. Так, например, говорили о том, что Неклюдов старался отказаться от дуэли и хотел уехать из Иркутска, а полицмейстер всячески способствовал поединку, задерживая под разными предлогами Неклюдова в городе, а во время дуэли даже наблюдал за исходом дела с местной колокольни. Судачили и о пистолетах, якобы подмененных Беклемишевым, а самое главное, все называли последнего «вором и убийцей». Обобщив все поступающие сведения и доложив их императору, П.А. Долгоруков потребовал от иркутских властей провести тщательное дорасследование дела «для непременного удостоверения в истине, которую без сомнения, могут раскрыть многие указанные в выписках лица, бывшие очевидцами или ближайшими свидетелями происшедшего; наконец, чтобы как доследование, так затем и обсуждение этого дела были основаны на беспристрастии, добросовестности и полной справедливости»111. Специально созданная комиссия, состоящая из представителей гражданской, военной и жандармской власти губернии заново исследовала обстоятельства дуэли: повторно допросили свидетелей и участников поединка, проанализировали ходившие в обществе слухи, провели эксгумацию тела Неклюдова и сделали экспертизу пистолетов. Через некоторое время председатель комиссии генерал-лейтенант К.Б. Венцель докладывал начальнику III Отделения: «…Результаты строжайшего и подробнейшего исследования обнаружили ложь и злонамеренность всех распускавшихся слухов, которые…были плодом не одной лишь личной вражды к Беклемишеву, но и стремлением вредить по мере возможности местному начальству и той обстановкой оного, к которой в числе прочих принадлежат подсудимые и прикосновенные к делу о дуэли»112. А генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев-Амурский в своем докладе императору был еще более оптимистичен: «…Смею даже пред Вашим Величеством выразить мысль, что как ни грустно с одной стороны это событие, с другой оно обозначает пробуждение у нас здесь чувства личного достоинства в человеке, усыпление или даже недостаток которого может быть слишком были заметны и вредны во многих отношениях…Беклемишев и другие участники дела, сделались преступниками по причинам непреоборимым в душе каждого благородного человека и в убеждении необходимости подчиниться общему укоренившемуся веками обычаю, имевшему над ними сильную по самой природе человека власть и заставившему их несмотря на свое общественное положение, жертвовать собою для выполнения долга чести…»113. Первоначально присужденная мера наказания (10 лет крепостного заключения Беклемишеву) была сокращена втрое, а затем по ходатайству Н.Н. Муравьева и представлении П.А. Долгорукова еще уменьшена в два раза «единственно во внимание к молодым летам, испытанной способности и особой необходимости в тамошнем крае в подобных чиновниках»114.
Немаловажным обстоятельством оставления на постоянное хранение делопроизводства о той или иной дуэли была причина состоявшегося поединка. Публично нанесенные оскорбления, ссоры из-за денег, имущества, любовные истории – распространенные причины дуэлей, которые не принимались во внимание органами высшего политического надзора и лишь фиксировались в ежегодных ведомостях о происшествиях. Другое дело, если дуэль произошла на национальной почве, как случилось в 1853 г. в Дерите. На вечере в дворянском клубе, куда в числе прочих был приглашен и полицмейстер Львов с женою и дочерьми, ландмаршал Нолькен назвал женщин «непозволительными фигурами» и требовал не допускать в клуб всех вообще русских дам. Ландрат Либгарт, женатый на русской, посчитал это за личное оскорбление и вызвал Нолькена на дуэль «как основанием всему оскорбление русской народности»115. Дуэль состоялась, закончившись, к счастью, благополучно. Оба дуэлянта были приговорены к нескольким месяцем крепостного заключения, однако в силу немолодых лет по ходатайству рижского губернатора всемилостивейше прощены.
Заслуживающей внимания причиной дуэлей с точки зрения полиции было также и общественное положение участников дуэли, и политические разногласия дуэлянтов. В 1836 г. в Курляндской губернии произошла дуэль между уездным предводителем дворянства Фитингофом и кассиром кредитного общества Лансбергом «от последствий прений и толков бывших во время дворянских выборов»116, а в 1876 году вызов на дуэль нижегородского помещика Панютина сделал сам губернатор Кутайсов. Как докладывал в III Отделение начальник нижегородского губернского жандармского управления А.Н. Коптев «… дуэль состоялась на рапирах и вследствие невежливого обращения губернатора…»117. В обоих случаях никто из дуэлянтов не пострадал, а заслуженные наказания были отменены в силу ходатайств влиятельных лиц.
Ходатайства, прошения о помиловании или смягчении участи участникам дуэлей – в большинстве своем были инициативными документами в подобных делах органа политического надзора. Как и прочие дела по жалобам, просьбам и прошениям, эти дела велись в делопроизводстве 2-ой экспедиции III Отделения. Более 5000 различных просьб поступало сюда ежегодно. Считалось, что подобные просьбы скорее и вернее дойдут до государя, и учреждение вполне оправдывало себя как орган высочайшей опеки. За дуэлянтов просили, в основном, их начальники и командиры, высокопоставленные друзья и родственники. Как правило, после сбора необходимых сведений, начальник III Отделения составлял всеподданнейший доклад, в котором помимо обстоятельств дела излагал собственные соображения по предмету, часто принимая сторону просимого. Интересно отметить, что подобные доклады практически всегда разрешались с благоприятным исходом. Пожалуй, только однажды, шеф жандармов не смог убедить императора в «полном прощении» дуэлянта. В 1832 г. к А.Х. Бенкендорфу обратился некий П.Г. Чернявский с просьбой «довести до сведения нашего милостивого Монарха ежели не обо мне, так как чувствую себя недостойным Его высокого внимания и милостивого снисхождения, то по крайней мере, об детях моих, которые быть может будут со временем полезны Отечеству и постараются загладить проступок своего несчастного отца…»118. Проступок заключался в вызове на дуэль полкового командира. История случилась в 1815 г. во время военных действий при осаде крепостей Страсбурга и Киля. Находясь ночью на дежурстве вместе с эскадроном, ротмистр Дубенского Гусарского полка П.Г. Чернявский на вопрос часового союзных баденских войск ответил так невнятно, что был принят за противника и обстрелян часовым. Развернув эскадрон в боевой порядок, Чернявский повел его в атаку, в результате чего был убит полковник союзных войск и понесены потери с русской стороны. При объяснении случившегося с командиром баденских войск, в действиях Чернявского вины не нашли, однако, при докладе своему полковому командиру, Чернявский вел себя заносчиво и легкомысленно, называя убитого им баденского полковника «дураком» и «серым волком». Полковой командир принял нелестные высказывания на свой счет и в пылу объяснений, толкнул Чернявского в грудь. Последний посчитал это за оскорбление и вызвал своего начальника на дуэль. За свой поступок Чернявский был приговорен к расстрелу, но по просьбе друзей и начальников смертная казнь была заменена разжалованием в рядовые «с нахождением непременно внутри России в Воронежской губернии». В течении 17-ти лет он проживал в Острогожске и как сообщал А.Х. Бенкендорфу начальник VI округа Корпуса жандармов «вел себя скромно, добропорядочно, занимался преподаванием уроков грамматики, истории, географии и немецкого языка, имеет жену и двух сыновей, живет в бедности. За учение получает 400 рублей в год, чем и содержит семейство»119. Приняв во внимание давность происшедшего, и войдя в обстоятельства жизни бывшего ротмистра, шеф жандармов составил всеподданнейший доклад «о бедственном положении семейства Чернявского». Но император Николай Павлович простил Чернявского лишь наполовину, написав на докладе следующую резолюцию: «Чернявский может, ежели желает, определиться рядовым и выслужиться»120.
Следует отметить также и некоторые документы, которые напрямую не связаны с дуэльной темой, но имеют непосредственное отношение к участникам дуэлей. Например, в делопроизводстве отложились документы на некоторых дуэлянтов, которым был запрещен въезд в столичные города: справки об их поведении, круге общения, обстоятельствах жизни, перемещениях и т. п. Так, на известного дуэлянта Р.П. Дорохова в 1837 году завели дело по факту драки и ранения штабс-капитана Сверчкова121. Имя Руфина Дорохова всегда было на слуху – участник многочисленных драк, дуэлей, скандалов, он еще в 1820 году был разжалован за непристойное поведение в рядовые и сослан на Кавказ. Такая же бешеная храбрость как и его буйные поступки, снискали ему там славу героя в персидской и турецкой войне, он снова был произведен в офицеры и получил золотую саблю за храбрость. В 1833 году он по ранению уволился в отставку и поселился с женой в Москве. И вскоре снова оказался под судом. В пьяной драке он ранил ножом отставного ротмистра Сверчкова, которого накануне вызвал на дуэль за шулерство в карточной игре. Так как за Сверчкова некоторым образом хлопотал В.А. Жуковский, друг семьи жены Сверчкова, урожденной Плещеевой, дело было на особом контроле у III Отделения. Однако, заступничество известного поэта не помогло, и снова Сверчкова разжаловали в солдаты, и снова сослали на Кавказ, а в делопроизводстве III Отделения отложились документы этого нашумевшего московского скандала.
Таким образом, документы III Отделения являются хотя и косвенными источниками по дуэльной тематике, однако существенно дополняют, уточняют, а иногда и по-новому интерпретируют подчас хорошо известные обстоятельства многих поединков и их учасников.
1.2. Внутреннее устройство и архив III Отделения с.е.и.в. канцелярии
Штаты III Отделения
Указ о создании III отделения был подписан 3 июня 1826 г. Все делопроизводство нового ведомства было разделено на 4 экспедиции, каждая из которых занималась определенным кругом вопросов.
Для заведования делопроизводством в экспедициях были назначены экспедиторы с окладом по 2000 рублей в год, а также старшие и младшие их помощники с окладом содержания: первым по 1500 рублей, а последним по 2000 рублей в год. Назначены были также экзекутор с жалованьем по 2000 рублей, казначей с помощником, который одновременно являлся и журналистом. Итого вместе с управляющим -16 человек. Все без исключения сотрудники являлись ранее чиновниками Особенной канцелярии Министерства внутренних дел. Во всеподданнейшем докладе А.Х. Бенкендорф предлагал: «Передача бумаг, в пятнадцать лет накопившихся в МВД, и первоначальное устройство сего отделения потребует на некоторое время усиленных занятий. Впоследствии, когда все дела получат течение постоянное и правильное, долгом будет позаботиться об уменьшении числа чиновников и об увеличении чрез то окладов»122.
В 1828 г. цензура драматических сочинений была передана из ведения Министерства внутренних дел в III отделение, соответственно увеличилось и число чиновников с 16 до 18 человек за счет цензора и его помощника. В апреле 1829 г. А.Х. Бенкендорф представил Николаю I всеподданнейший доклад о штате своего ведомства, указав, «что с момента учреждения III отделения, оно не получило штата, приличного своему званию и соразмерного с трудами, составляющее оное чиновников. Ходатайство о таковом штате было отложено в намерении: во-первых удостовериться, действительно ли предполагаемая многосложность дел будет соответствовать назначенному числу чиновников и, во-вторых, узнать по опыту меру их деятельности и способностей»123. Далее на высочайшее рассмотрение был предложен штат III отделения, который был одобрен и утвержден. Штат предусматривал увеличение количества младших чиновников на 2 человека и незначительное увеличение жалованья. Но все равно, даже по этому штатному расписанию чиновники III отделения получали жалованье меньше, чем в других отделениях Собственной Его Императорского Величества канцелярии, существовало также несоответствие в должностях и чинах.
В декабре 1835 г. высочайшим повелением чиновникам, получавшим 2000 рублей, было назначено добавочное содержание в размере 1000 рублей.
В 1839 г. были объединены должности начальника Штаба Корпуса жандармов и управляющего III отделением. По представлению Бенкендорфа на эту должность был назначен Л.В. Дубельт. Тогда же последовало Высочайшее повеление рассмотреть штаты всех отделений Собственной Его Императорского Величества канцелярии «для приведения содержания всех чиновников в единообразные оклады». Чиновникам III отделения были присвоены соответствующие классы и должности, произошло уравнивание в окладах с чиновниками других отделений. По этому штатному расписанию 4 чиновника по особым поручениям, состоящие ранее сверх штата, включены были в постоянный штат. Общее количество чиновников вместе с управляющим составило 27 человек124. Жалованье колебалось от 2000 рублей у старшего чиновника (V класс) до 515 рублей у помощника журналиста (X класс), объединенная должность управляющего III отделением и начальника Штаба Корпуса жандармов предусматривала жалованье только по Штабу Корпуса. Это побудило чиновников III отделения подать А.Х. Бенкендорфу записку с ходатайством о начислении Л.В. Дубельту жалованья как управляющему. По этой записке А.Х. Бенкендорф собирался составить всеподданнейший доклад об определении жалованья управляющему, однако Л.В. Дубельт не согласился на это, оставив на записке чиновников следующую резолюцию: «Хранить сию записку в нашей канцелярии. Пусть преемники наши читают! Не постыжусь сказать, что читая эту записку, я прослезился! Моя преданность, уважение и благодарность к моим сослуживцам за их усердие и честную службу еще бы увеличилась, если бы это было можно, так тронул меня их благородный порыв и их ко мне внимание. Но согласиться на их желание не могу, как потому что имея хорошее состояние благодаря доброй жене, мне отрадно служить Государю не обременяя казны, так и по той причине, что при вступлении в управление 3 отделением Его Величество не соизволил на назначение мне по этой должности жалованья, – а воля нашего царя всегда была и будет мне священна!»125. Жалованье, как начальник Штаба Корпуса жандармов, Л.В. Дубельт получал в размере 3900 рублей. Объединенная должность существовала до 1871 г.
В октябре 1842 г. была учреждена пятая (цензурная) экспедиция III отделения. Цензор драматических представлений соответственно стал именоваться старшим чиновником и получил нового второго помощника.
В 1849 г. произошло еще одно изменение в штате. Дело в том, что к 1849 г. окончательно оформился архив III отделения, и на основании всеподданнейшего доклада А.Ф. Орлова были введены сверхштатные должности начальника архива и двух помощников (в штат и в смету по III отделению как постоянные они были включены в 1862 г.).
В июне 1850 г. А.Ф. Орлов представил императору проект негласного дополнения к штату шести чиновников для письма, указав, что число дел и бумаг с каждым годом все более возрастает (например, если в 1826 г. по 1-ой экспедиции было заведено 120 дел, то в 1849 г. их количество увеличилось уже до 567). Государь разрешил приискать нескольких чиновников преимущественно «из молодых людей неиспорченной нравственности»126. Однако кандидаты, подходившие А.Ф. Орлову, являлись выпускниками высших учебных заведений и не имели трехлетнего стажа работы, необходимого при зачислении в III отделение. «Чиновников я скорее найду из числа молодых людей, которые не были в других службах, не изведали там канцелярских злоупотреблений и еще сохранили всю чистоту нравственности»127, – докладывал императору А.Ф. Орлов и просил снисхождения. Учитывая это, шесть новых чиновников определены были сверх штата со всеми правами по службе и с содержанием наравне со штатными младшими чиновниками. В августе 1862 г. был утвержден новый штат III отделения. Прежде всего, в основной штат были включены все сверхштатные дополнения 1849 и 1850 гг. Главному начальнику разрешалось по своему усмотрению замещать вакансии младших чиновников чиновниками для письма. Для уравнивания содержания чиновников III отделения с содержанием чиновников прочих отделений Собственной Его Императорского Величества канцелярии было предложено не разделять производимое в III отделении штатное содержание на жалованье и столовые, а соединить оба эти оклада в один под общим названием жалованья. С 1863 г. добавочное содержание чиновникам предполагалось выплачивать не из суммы на секретные расходы, а из денег, получаемых от печатания в типографии Штаба Отдельного Корпуса жандармов бланкетов заграничных паспортов. По этому штатному расписанию было определено:

В 1865 г. из ведения III отделения была изъята драматическая цензура, все делопроизводство по ней было передано в Главное управление по делам печати, однако должности старшего чиновника и его помощника (по бывшей 5-й экспедиции) были оставлены за штатом III отделения.
В 1866 г. по всеподданнейшему докладу П. А. Шувалова одному из положенных по штату чиновников для особых поручений было присвоено звание секретаря при Главном начальнике с сохранением жалованья и должности чиновника особых поручений. В этом же году происходит разделение 3-й экспедиции, занимавшейся в то время политическими делами, на два отдела, во главе одного из которых стоял старший чиновник, во главе другого «особого делопроизводства» – чиновник особых поручений. Это продолжалось до 1869 г., когда дела 3-й экспедиции были вновь объединены. В марте 1871 г. дополнительно была утверждена должность товарища главного начальника III отделения. Должности управляющего III отделением и начальника Штаба Корпуса жандармов, соединенные в 1839 г., были разделены, должность управляющего была включена в штат III отделения с отнесением по IV классу и жалованьем 7000 руб.
В 1873 г. П.А. Шувалов представил императору свои соображения на предмет упразднения 4-й экспедиции, дела которой, не имея самостоятельного значения, находились в тесной связи с другими экспедициями. Был утвержден новый штат, количество чиновников по которому выросло до 58 человек за счет младших чиновников (число их увеличилось до 12) и за счет чиновников для письма (впервые введенных в штат в количестве 20 человек). Такой штат остался неизменным до упразднения III отделения в 1880 г.
Следует отметить, что процент чиновников, перешедших из III отделения в другие ведомства, был невелик. Многие чиновники проработали в III отделении всю свою жизнь, как, например, Александр Гедерштерн (зачисленный еще из Особенной канцелярии, службу оставил в 1863 г., дослужившись до чина тайного советника), Врасский (служил с 1830 по 1866 гг.), Кашинцов (1832–1850 гг.), Сагтынский (1832–1856 гг.), Грибовский (1837–1871 гг.), Никитин (1826–1858 гг.), Леванда (1830–1855 гг.) и др. В основном, это были люди дворянского происхождения, правда, встречались выходцы из обер-офицерских и солдатских детей. При зачислении в III Отделение учитывался опыт работы в «присутственных местах», на службу принимались чиновники, обязательно прослужившие в каком-нибудь учреждении не менеее трех лет, многие из чиновников имели высшее образование.
По сохранившимся формулярным спискам можно проследить судьбы чиновников III отделения. Например, первый начальник архива Александр Александрович Галлер, закончивший в 1836 г. курс Санкт-Петербургского университета и зачисленный канцелярским служащим в Департамент разных податей и сборов. В 1837 г. он был назначен старшим помощником начальника стола в Капитуле орденов, в 1838 г. переведен в III отделение «по высочайшему повелению за благородный поступок». Дело в том, что «он открыл преступное намерение бывшего учителя Александрова, который покушался на жизнь отставного штабс-ротмистра Яковлева и на домогательство миллиона рублей от отца его, и что отказался от 10 000 руб. асе., предложенных ему сим последним в изъявление благодарности»128. Галлер был зачислен в 1-ю экспедицию младшим чиновником, в 1846 г. прикомандирован к архиву для приведения его в порядок, а в 1849 г. стал его начальником. За усердную службу постоянно получал чины и награды, а в 1851 г. «за устройство общего архива и составление 12-ти томов алфавита представлен был к награждению орденом Св. Владимира 4 ст.»129. Ушел в отставку в 1851 г. по состоянию здоровья.
Помощник начальника архива И.К. Тимофеев, происходивший из солдатских детей, поначалу служил писарем в Департаменте военных поселений, в 1846 г. был прикомандирован к Петербургскому жандармскому дивизиону, а с 1847 г. в чине поручика штаба Отдельного Корпуса жандармов состоял при III отделении. В 1849 г., уволенный от службы «для определения к статским делам и с переименованием в губернские секретари»130, был определен в III отделение сверх штата помощником начальника архива. За добросовестную службу имел награды, продвигался по служебной лестнице: за 27 лет работы в III отделении прошел путь от чиновника XII класса (губернского секретаря) до чиновника IV класса (действительного статского советника). Был уволен от службы в 1876 г. по состоянию здоровья.
Чиновники особых поручений Иван Андреевич Нордстрем после окончания курса наук в Казанском университете по нравственно-политическому отделению был награжден за отличные успехи золотой медалью и причислен к II отделению Собственной Его Императорского Величества канцелярии. В 1838 г. был перемещен по распоряжению начальства в Департамент государственных имуществ старшим помощником столоначальника, в 1840 г. определен секретарем при начальнике 6-го округа Корпуса жандармов, находился с ним в поездке по Грузино-Имеретинской губернии, высочайшим приказом в 1849 г. был переведен в III отделение, в чине тайного советника, в 1873 г. уволен в отставку с мундиром и пенсией131.
Другой чиновник особых поручений Адам Александрович Сагтынский, вступил в службу в 1810 г. старшим переводчиком в штат княжества Валахского, а в 1814 г. был определен в Главный штаб великого князя Константина Павловича. В 1832 г. был причислен к III отделению чиновником особых поручений, специализировался в основном на политическом сыске за границей: в 1838 г. ездил в Париж «для ознакомления с французской прессой», в 1840 г. – в Берлин, в 1841 г. – в Палермо, а также в многочисленные командировки во внутренние губернии России. Уволен в 1856 г. с пенсией и мундиром132.
Еще один чиновник особых поручений Николай Андреевич Кашинцов вступил в службу во Владимирское губернское правление, в 1815 г. был определен с чином губернского секретаря в Правительствующий Сенат, ав 1819 г. в экспедицию кремлевских строений, в которой прослужил до 1827 г. Затем вступил в Императорское человеколюбивое общество Московского попечительного комитета и стал директором Дорогомиловского богадельного дома, а в 1829 г. был избран Клинским дворянством в депутаты для составления родословных книг. К III отделению был причислен в 1832 г. по высочайшему повелению для наблюдения за всеми выходящими в Москве периодическими сочинениями, тогда же был пожалован в звание камер-юнкера133. В делах III отделения сохранились интересные отчеты-рассуждения Николая Андреевича о целях и задачах политической полиции и методах работы ее агентов. «Вопреки толкам многих в публике, – писал он, – наблюдение благородное никогда не унизится до шпионства: тут все доводится до света, там – мрак сомнения, пристрастия, пороков. Наблюдение необходимо, а шпионство – верное зло: это – подкуп, следственно, порча нравов, поколебание правил, шаткость обязанностей»134.
Интересна история с чиновником А.М. Петровым, бывшим студентом Киевского университета Святого Владимира. Он был зачислен в штат III отделения в 1849 г. «по высочайшему соизволению» с правами младшего чиновника135 за донос на Кирилло-Мефодиевское общество. Не желая иметь доносчика в своем учреждении, Л. В. Дубельт предлагал наградить А.М. Петрова деньгами, но А.Ф. Орлов заметил, что на зачисление Петрова было монаршее соизволение. Вскоре городской почтой на имя императора был отправлен конверт с вырезками из всеподданнейших докладов Орлова с резолюциями Николая I. В прилагаемой анонимной записке говорилось, что в III отделении за деньги можно получить даже автограф царя. Началось расследование. Была создана специальная комиссия под председательством А.Ф. Голицына, которая обнаружила причастность к этому делу А.М. Петрова. «Оставаясь дежурить по вечерам, Петров проникал в 1-ю экспедицию, брал там секретные бумаги, а также расшивал некоторые дела архива для передачи частным лицам»136. Этим частным лицом оказался капитан действующей армии в Варшаве, впоследствии редактор Военного сборника П.К. Меньков, который будучи знаком с Петровым и зная, что последний служит в III отделении, просил «о выдаче ему тех фактов, которые не составили секрета, могут прояснить пробелы исторические»137. А.М. Петров был арестован, провел более полутора лет в Алексеевском равелине, а затем в ссылке в Олонецкой губернии, где служил секретарем в суде. После снятия секретного надзора в 1856 г. выехал на жительство в Стародуб. Неоднократно обращался в III отделение с просьбами о помощи и получал оттуда денежные переводы.
После упразднения в 1880 г. III отделения чиновники этого ведомства были уволены с пенсиями, соответствующими количеству проработанных лет. Прослужившие 25 лет и более получали пенсию в размере оклада, от 20 до 25 лет – в размере 2/3 оклада, от 15 до 20–16 оклада138.
Многие чиновники подали прошение о зачислении на службу в Департамент полиции. 21 прошение было удовлетворено139. Приоритет отдавался чиновникам особых поручений, архивистам и канцелярским служащим.
В заключение следует отметить, что, несмотря на всю широту интересов III отделения, его штат всегда оставался весьма немногочисленным – 16 человек на момент создания и 58 человек при упразднении. Увеличение штата происходило за счет канцелярских чиновников.
Изменение штатов III Отделения за 1826–1880 гг.


Начальники III Отделения

Товарищи Главного начальника III Отделения

Управляющие III Отделением


24 марта 1839 года должности начальника Штаба Корпуса жандармов и Управляющего III Отделением были соединены в одном лице. В мае 1871 была учреждена должность товарища Главного начальника III Отделением, должности Управляющего III Отделением и начальника Штаба Отдельного Корпуса жандармов были разъединены.
Немцы на службе в III Отделении (по данным формулярных списков)
Немцы и русские издавна стремились друг к другу. Различия характеров, как по законам физики, притягивали эти две нации навстречу. Немцев поражала русская расхлябанность и русское «авось», а русских удивляла немецкая пунктуальность, аккуратность и точность. Скованных, чопорных немцев привлекала открытость русской души, доброта и щедрость. Обоим народам была свойственна природная смекалка, выдумка и авантюризм.
Близость территорий двух государств обусловила тесные взаимоотношения, которые установились еще в IX веке, а упрочились в XV–XVI вв. По числу въезжающих в Россию иностранцев, немцы всегда были на первом месте. Их приезд значительно возрос при Петре I, активно привлекавшим немцев на службу в армию, на флот, в дела государственного управления140. С XVIII века укрепляются и родственные династические связи двух государств. Очередная немецкая принцесса, став русской императрицей или великой княгиней, оказывала покровительство многочисленным родственникам и друзьям, которые вслед за ней стремились в Россию, надеясь найти выгодное место при «Дворе», поступить на службу и сделать карьеру. А.Е. Пресняков отмечал, что Дом Романовых находился под сильным немецким влиянием, и был российским скорее лишь по национально-патриотическому настрою141.
Присоединение к России в результате Северной войны Прибалтики значительно увеличило немецкое население российской империи. Присягнув России на условиях подтверждения главенствующей роли в регионе немецкого дворянства, лютеранской церкви и немецкого языка, остзейцы с честью служили своему новому Отечеству. Многие из них занимали высокие ответственные военные и государственные посты и их биографии стали неотъемлемой частью русской истории.
В начале XIX в. немцы и остзейцы составляли 12 % офицерского состава гвардейских полков, «еще более высокий процент немцев был среди генералитета. Из 550 генералов 117 носили немецкие фамилии: 73 прибалтийца и 42 выходца из Германии (из них 15 человек родились в России)»142. Аналогичная ситуация складывалась и в аппарате государственного управления. Во время царствований Александра I и Николая I ведущие министерства, такие как иностранных дел, морское, финансов, путей сообщения возглавляли «российские» немцы. «В немецких офицерах и чиновниках русское правительство находит именно то, что ему надобно: точность и бесстрастие машины, молчаливость глухонемых, стоицизм послушания при любых обстоятельствах, усидчивость в работе, не знающую усталости. Добавьте к этому известную честность (очень редкую среди русских) и как раз столько образованности, сколько требует их должность, но совсем не достаточной для понимания того, что вовсе нет заслуги быть безукоризненными и неподкупными орудиями деспотизма; добавьте к этому полнейшее равнодушие к участи тех, которыми они управляют, глубочайшее презрение к народу, совершенное незнание национального характера, и всем станет понятно, почему народ ненавидит немцев и почему правительство так любит их»143, – писал А.И. Герцен, немец по происхождению.
Александр II, воспитанный В.А. Жуковским в духе любви к России и ко всему русскому, начал проводить необходимые для государства реформы. Частично они затронули и немцев. В частности, были отменены привилегии колонистов и особого управления ими, в государственных учреждениях немного сократилось количество чиновников-немцев, а министерские портфели все чаще стали оказываться в руках русских.
Институт политической безопасности государства в лице III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии также как и прочие высшие государственные учреждения России испытывал все эти изменения.
Созданное как правая рука и «всевидящее око» государя, учреждение было наделено не только обширными полномочиями, но и призвано было решать важные глобальные задачи по переустройству всего государственного механизма. Прежде всего, Николая Павловича беспокоили вопросы коррупции и «лихоимства» на всех уровнях – по службе, в различных ведомствах, при проведении дворянских выборов, рекрутских наборов и т. п. Наблюдение за этими явлениями было обусловлено одной из главных задач, поставленных перед III Отделением. «Император Николай стремился к искоренению злоупотреблений, вкравшихся во многие части управления и убедился в необходимости повсеместного, более бдительного надзора, который окончательно стекался бы в одно средоточие. Император создавал орган, при помощи которого он мог непосредственно следить не только за появлением антигосударственных элементов, но и за действием всей сложной административной машины»144, – писал в своих воспоминания А.Х. Бенкендорф. Другие задачи, возложенные на III Отделение, были также немаловажны: охрана политической безопасности государства, включающая в себя целый комплекс охранительных мер, все распоряжения и постановления о государственных преступниках, сбор сведений о фальшивомонетчиках, изготовителях фальшивых ассигнаций, штемпелей и документов, о количестве и направлении деятельности разных сект и расколов, наблюдение за иностранцами, цензура драматических произведений.
Несмотря на обширные задачи, стоящие перед учреждением, его штат всегда был крайне немногочисленным145. На момент создания III Отделения в 1826 г. в нем насчитывалось 16 человек (считая управляющего), а на момент упразднения в 1880 г. – 58, более половины из которых составляли «чиновники для письма». Основным источником для изучения кадрового состава данного учреждения являются формулярные (послужные) списки чиновников, находящиеся в составе фонда III Отделения (№ 109) в Государственном архиве Российской Федерации. Формуляры сохранились на 85 % личного состава, служившего в ведомстве с 1826 по 1880 гг., так как при переходе на службу в другие учреждения чиновники забирали свои формуляры на новое место службы. На «всегдашнем хранении» в архиве остались лишь формуляры тех чиновников, кто вышел со службы на пенсию или умер, состоя в службе. Обязательной графой формулярного списка была графа «вероисповедание», а отсутствующую в формуляре графу «национальность» частично возмещала графа «из какого звания происходит», вмещавшая в себя не только социальное, но и национальное происхождение чиновника. Данные этих двух граф были подчас единственными источниками, по которым некоторые чиновники III Отделения могли быть причислены к немцам.
Следует отметить, что каких то особых условий при определении на службу в «лазоревое ведомство» не существовало, учитывался, правда, стаж и опыт работы в прочих «присутственных местах» и безупречные рекомендации по части политической благонадежности. На 2–3 месяца устанавливался для определяющегося испытательный срок, во время которого проверялось его усердие, способности и навыки работы. Предпочтение отдавалось лицам, служившим ранее в Корпусе жандармов, канцеляриях военных губернаторов, ведущих министерствах. Поощрялись браки с родственниками сослуживцев, а также служба в учреждении представителей одних и тех же фамилий. В царствование Николая I при зачислении в III Отделение не особо обращали внимание на вероисповедание и национальность. Служили здесь православные и лютеране, русские, поляки, греки, и конечно, немцы. С середины 1870-х гг. лютеране принимались уже крайне неохотно, а поляков и евреев было запрещено брать на службу в полицию.
На первом и последнем этапах существования III Отделения его возглавляли российские немцы, уступив эту прерогативу в 1850-1860-х гг. представителям знатных российских дворянских фамилий146. Анализ сохранившихся формулярных списков позволяет сделать вывод о том, что в 1826–1856 гг. около половины чиновников Отделения составляли лица с немецкими фамилиями, во время царствования Александра II это число сократилось на треть, составив 35 % от общего числа чиновников.
Характеризуя чиновников-немцев следует заметить, что практически все из них – это лица дворянского происхождения, в то время как в общей массе чиновников III Отделения встречались выходцы из обер-офицерских детей, из купечества. По сравнению с другими учреждениями дореволюционной России III Отделение по числу чиновников с высшим образованием занимало одно из первых мест. И в этом как раз главную роль играли немцы – все они заканчивали университеты, лицеи, институты. Очень ценились знания иностранных языков, которыми они владели. Все это позволяло немцам в отличии от прочих чиновников быстро продвигаться по служебной лестнице – поступив на службу младшими чиновниками, они часто дослужившись до чиновников особых поручений, старших чиновников, а иногда и до управляющего Отделением. Чаще всего немцы служили секретарями и чиновниками особых поручений при шефе жандармов, переводчиками и цензорами, а также занимали ведущие должности в подразделениях, занимавшихся иностранцами.
Отец-основатель III Отделения и первый его начальник – А.Х. Бенкендорф – был самым что ни на есть немцем. По отцу – остзейский дворянин, по материнской линии – выходец из Вюртемберга, он тем не менее никогда не причислял себя к немцам. Служа России и императору, что в его понимании было одним и тем же, национальность он рассматривал как пустую формальность, считая всех, кто с достоинством и пользой служит России русскими людьми в самом широком понимании этого слова. Подтверждение тому мы находим в его мемуарах и письмах. Так, вспоминая несколько детских лет, проведенных в немецком пансионе в Байрейте, Бенкендорф писал в мемуарах: «…Я был очень невежествен для своих лет. Превосходство, которое маленькие немцы имели надо мной в занятиях, нисколько не задевало мое самолюбие. Я заставил уважать и его, и имя моей нации силою и мужеством, командуя одной из армий. Они образовывались по субботам, и та, которой командовал я, обычно звалась русской армией: это было все, что мне было нужно для того, чтобы уберечь свою честь от тех немногих успехов, которые я делал в учебе»147. Бенкендорф был российским немцем и воспринимал Россию исключительно как свое Отечество, что наглядно иллюстрируют его подвиги и мужество в Отечественную войну 1812 г. Именно Бенкендорф был назначен первым временным комендантом древней русской столицы после оставления ее французами. Многие проблемы, требовавшие незамедлительного исполнения, решались благодаря его великой энергии и кипучей деятельности. За считанные часы Бенкендорф изыскал возможность накормить голодных детей и женщин, брошенных отступающими французами, устроил госпиталь, убрал тела погибших солдат. Лютеранин по вероисповеданию, он в первую очередь обеспокоился и православными святынями: «Моей первой заботой было поспешить в Кремль, в метрополию Империи. Я вступил один с офицером в собор, который видел только во время коронации Императора блистающим богатством и наполненным первыми сановниками Империи. Я был охвачен ужасом, найдя теперь поставленным вверх дном безбожием разнузданной солдатчины этот почитаемый храм, который пощадило даже пламя, и убедился, что состояние, в котором он находился, необходимо было скрыть от взоров народа. Мощи святых были изуродованы, их гробницы наполнены нечистотами; украшения с гробниц сорваны. Образа, украшавшие церковь, были перепачканы и расколоты… Алтарь опрокинут, бочки вина были вылиты на церковный пол, а людские и конские трупы наполняли зловонием своды, которые были назначены принимать ладан. Я поспешил наложить свою печать на дверь и приставить ко входу сильный караул»148. Вынести морально бремя подобных забот было тяжело, «я с нетерпением ожидаю прибытия какого-нибудь начальства и войск и того времени, когда я смогу оставить эти развалины, при виде которых разрывается сердце»149, – писал он другу М.С. Воронцову.
Л. В. Дубельт, управляющий III Отделением в 1839–1856 гг., также был участником Отечественной войны и имел аналогичные взгляды относительно службы Отечеству. В большей степени благодаря этому их связывала с Бенкендорфом дружба, взаимная приязнь и полное доверие. Отец Леонтия Васильевича принадлежал к лифляндскому дворянскому роду, ведущему свою родословную, вероятно, из дачного местечка Дуббельн близ Риги. Согласно семейному преданию, мать Дубельта происходила из испанского королевского дома Медина-Челли, однако архивные разыскания последних лет опровергают красивую легенду150. Первым браком Мария Григорьевна состояла с неким Шпербергом и имела от него сына Иоанна. Он являлся участником многочисленных войн конца XVIII в., за отличия в Отечественную войну 1812 г. был произведен в генералы и находился адъютантом у великого князя Константина Павловича. Именно протекции И.Я. Шперберга помогли Л.В. Дубельту подняться по первым ступеням служебной лестницы. К тому же, Леонтий выгодно женился, взяв в жены А.Н. Перекую, родную племянницу адмирала Н.С. Мордвинова. Мордвиновы были в тесном родстве и близком знакомстве со многими должностными лицами империи. Поступив через посредничество А.Ф. Львова, известного композитора, и одновременно адъютанта А.Х. Бенкендорфа, в III Отделение, Дубельт благодаря своей необыкновенной трудоспособности, аккуратности, пунктуальности, т. е. качествам свойственным именно немцам, приобрел расположение шефа жандармов. Леонтий Васильевич с детства был крещен в православие и считал себя истинным русским. В его любопытном дневнике неоднократно встречаются сравнения русских с немцами, звучащие не в пользу последних. В конце жизни он завещал сыновьям: «Сыновья мои! Меня не будет, но из лучшей жизни я буду видеть, такие ли вы русские, какими быть должны. – Не заражайтесь бессмыслием Запада, не верьте западным мудрствованиям; они ни вас, и никого другого к добру не приведут. – Передайте это и детям вашим – пусть и они будут чисто русскими, – и да не будет ни на вас, ни на них даже пятнышка, которое доказывало бы, что вы и они не любят России, не верны своему Государю. – Одним словом, будьте русскими, каким честный человек быть должен»151. Однако, все это не помешало Л.В. Дубельту в 1842 г. оформить для себя и своих сыновей документы на лифляндское дворянство152.
4 сентября 1831 г. А.С. Пушкин записал в дневнике: «На днях скончался в Петербурге Фон-Фок, начальник 3-го отделения государевой канцелярии (тайной полиции), человек добрый, честный и твердый. Смерть его есть бедствие общественное»153. Полицейскую службу Фок начал еще задолго до Бенкендорфа, служив вначале правителем Особенной канцелярии Министерства полиции, а затем возглавив эту канцелярию. С упразднением Особенной канцелярии и присоединением ее к III Отделению, Фок автоматически становится чиновником последнего, и на этом новом месте пригодился весь его предшествующий опыт. «Он был душой, главным деятелем и важнейшей пружиной всего сложного полицейского аппарата, сосредоточив в своих опытных руках все нити жандармского сыска и тайной агентуры»154. Он первым начал составлять для императора нравственно-политические обозрения, в которых представлял объемную картину «расположения умов» в различных слоях общества, расстановки социальных и политических сил, реакции населения на мероприятия правительства. «Общественное мнение, – писал он в одном из отчетов, – для власти то же, что топографическая карта для начальствующего армией во время войны. Но составить верный обзор общественного мнения так же трудно, как и сделать точную топографическую карту. Чтобы ознакомиться с мнением большинства во всех классах общества…органы высшего надзора использовали все находящиеся в их распоряжении средства, а также содействие достойных доверия и уважения лиц. Все данные проверялись по нескольку раз, для того чтобы мнение какой-либо партии не было принято за мнение целого класса» 155. Несмотря на широкую известность, биографических сведений о Фоке сохранилось немного. Данные его формулярного списка позволяют утверждать, что свою службу он начал в 1793 г. в лейб-гвардии Конном полку, в 1794 г. находился волонтером при корпусах генералов О.А. Ингельстрома и И.Е. Ферзена, принимал участие в сражении под Мацковицами, участвовал в штурме Праги, за что был награжден золотым крестом. В 1799 г. был уволен по болезни и вскоре поступил в Министерство коммерции, с 1804 г. по поручению министра был ревизором в Москве. В 1806–1808 г.г. Фок находился при Главнокомандующем Московским ополчением и управлял при нем всеми письменными делами, а затем служил в милиции Московской губернии156. Несмотря на продолжительную полицейскую службу, Фок по словам Ф.Ф. Вигеля, «был немецкий мечтатель, который свободомыслие почитал делом естественным и законным и скорее был готов вооружаться на противников его;…он хотел, чтобы просвещенный, по его мнению, образ мыслей не совсем погиб в России, и людей, имеющих его, намерен был защищать от преследований»157. Хотя агенты Фока и вели наблюдение за «поведением» ссыльного А.С. Пушкина, сам поэт отзывался о нем как об умном и образованном человеке.
М.Я. Фок привел на работу в III Отделение многих своих сослуживцев по Особенной канцелярии, которые и составили первоначально основной штат нового полицейского ведомства. Одну из экспедиций III Отделения возглавлял родной брат Фока – Петр Яковлевич, выпускник Московского университета, служивший до 1813 г. в Государственной Коллегии Иностранных дел. В III Отделении он проработал до 1832 г., заняв впоследствии место чиновника особых поручений при министре финансов158. Из актуариусов МИД, причисленных к Дрезденской миссии был и барон П.И. Дольет. В 1808 г. он перешел из иностранного ведомства в ведомство внутренних дел, а затем в Особенную канцелярию. В III Отделение он был зачислен помощником экспедитора, а в 1841 г. получил должность старшего чиновника. В 1851 г. Дольет ходатайствовал перед Л.В. Дубельтом о зачислении в полицейскую службу своего родственника барона П.А. Дольста. Последний после окончания Петербургского университета служил в столичной палате государственных имуществ и был на отличном счету. Когда встал вопрос об увольнении Дольста для определения в III Отделение, палата государственных имуществ предложила барону значительную прибавку к жалованью, но Дольет отказался159.
Сослуживцами Фока были и братья Гедерштерны. Карл Карлович – «флотский капитан королевско-шведской службы» – присягнул на подданство России в век Екатерины II и был принят в Каргопольский карабинерный полк ротмистром. Вскоре от военной службы уволился по болезни и определился к делам Особенной канцелярии Министерства полиции. В III Отделении Гедерштерн занимал почетную должность казначея160. Удачную карьеру сделал и брат – Александр Карлович, также перемещенный в 1826 г. в «лазоревое» ведомство и закончивший «без отрыва от производства» в 1828 г. историко-филологический факультет Петербургского университета. Стены III Отделения он покинул всего на несколько лет, когда в 1845 г. высочайшим приказом был переведен на службу в Польшу вице-директором Правительственной Комиссии внутренних и духовных дел. В 1848 г. также высочайшим приказом Александр Карлович переводится секретарем к шефу жандармов «с содержанием двум секретарям положенным».
A. К. Гедерштерн долгое время возглавлял 3 экспедицию, ведавшую всеми делами, связанными с иностранцами161.
Вскоре после смерти Фока в III Отделение личным секретарем к шефу жандармов был зачислен Павел Иванович Миллер, выпускник VI курса Царскосельского Лицея. Мать Миллера, Прасковья Александровна, приходилась родной сестрой другу А.Х. Бенкендорфа и начальнику Московского Жандармского округа А.А. Волкову. Она то и ходатайствовала за сына при определении его в полицейскую службу. Миллер состоял при Бенкендорфе до самой смерти последнего в 1844 г. Обязанности Миллера как секретаря состояли в подготовке необходимых бумаг для докладов, составление справок, разборе бумаг на рабочем столе шефа жандармов, подшивки уже отработанных документов а архивные дела. Забывчивость и рассеянность Бенкендорфа была известна всем, поэтому Миллер пользовался этим недостатком своего шефа для извлечения некоторых писем А.С. Пушкина из бумаг своего начальника 162.
Многие немцы занимали в III Отделении должности переводчиков. Долгое время здесь служили А.В. Пенго, А.И. Ольдекоп, B. К. Фаделло, К.И. Бернард, И.А. Нордстрем и др. Некоторые помимо полицейской службы подрабатывали литературными трудами. Так, Евстафий (Август) Иванович Ольдекоп, состоящий секретарем «по иностранной цензуре», преподавал в ряде петербургских гимназий немецкий и французский языки, составил и издал ряд франко-русско-немецких разговорников, учебников и лингвистических пособий163. Карл Иванович Бернард писал в основном статьи политического свойства. На их написание наталкивали его переводы из иностранных газет и журналов, которыми он занимался по служебной надобности. «В III Отделении кроме обыкновенных моих занятий по драматической цензуре делал переводы и выписки из разных статей, составлял каталоги и привел в порядок находящиеся в архиве иностранные издания. В 1863 г. по первому известию о польском восстании, я вслед за предоставленною мною статьей по тому предмету, одобренною генерал-адъютантоми князем Долгоруковым и Потаповым, поместил в «Голосе» ряд статей по польскому вопросу и по приглашению графа М.Н. Муравьева отправился в Вильно, где придал я тамошнему официальному изданию «Виленский Вестник» более русское направление, писал передовые и разные мелкие статьи, фельетоны и составил две исторические статьи, удостоившиеся полного одобрения графа Муравьева, некоторые из тех статей перепечатывались столичными ведомостями, в том числе в «Русском Инвалиде»», – писал Бернард в служебной записке начальнику III Отделения в 1867 г.164
Следует отметить, что в III Отделении также служили немцы, находящиеся в иностранном подданстве. Причем, как правило, они занимались либо секретной иностранной перепиской, состоя непосредственно при шефе жандармов, либо исполняли ответственные поручения в качестве агентов III Отделения на погранзаставах и в портах. Почти двадцать лет прослужил в III Отделении Арист (Эрнст) Иванович Таубе. Службу свою он начал «из иностранцев» в 1819 г. в почтовой конторе в Митаве. Затем судьба забросила его на Кавказ, где в 1835 г. он уже числился чиновником особых поручений в казенной экспедиции Верховного Грузинского Правительства. Отличное исполнение возложенных на него секретных заданий, подчас разведывательного плана, обратили на Таубе внимание Николая I и А.Х. Бенкендорфа. В 1839 г. Таубе зачислили в III Отделение, но хотя и оказывали постоянные «благоволения» в качестве ценных подарков и денежных пособий, наградить орденом и продвинуть в чине не могли, т. к. Таубе являлся иностранцем. Положение было поправлено в 1843 г., когда после вступления в брак с эстляндской уроженкой Терезой фон Майдель, Таубе присягнул на подданство России. В 1848 г. он уже подал соответствующие документы на признание за ним дворянского звания и по постановлению Дворянского собрания был внесен с женой и детьми в 3-ю часть Дворянской родословной книги. В течении 20-летней его службы в ведомстве Бенкендорфа основной его обязанностью было находиться в Кронштадтском порту для надзора за въезжающими в Россию иностранцами. Он «употреблял все средства для достижения главнейшей цели этой меры – препятствовать приезду в Петербург лиц, оказавшихся нашему Правительству вредными и опасными по разным политическим умыслам»165.
С 1827 г. «по секретным поручениям» при Бенкендорфе состоял Осип Васильевич Кобервейн, до того времени исполнявший аналогичную службу при главнокомандующим 1-й армией Ф.В. Остен-Сакене. Когда в 1832 г. Бенкендорф представил своего секретного агента к повышению чином, то высочайшего соизволения на то не последовало, т. к. о Кобервейне не было представлено императору никаких удостоверяющих бумаг и формуляров. По справке III Отделения оказалось, что «до 1809 г. находился в Австрийской Лембергской национальной гвардии. По занятии Наполеоном Вены, а саксонскими войсками Галиции, когда начали формироваться польские полки, Кобервейн вступил в оные, в числе уроженцев Галиции и был принят поручиком. Когда же стали стращать походом в Испанию, тогда он приехал в Россию, но на дороге близ Тарнополя лишился всех своих бумаг и имущества, почему не может представить о прежней службе своей никаких документов»166. Кобервейна наградили в 1832 г. лишь бриллиантовым перстнем, а положенным чином отметили только в 1847 г. Дело в том, что после смерти А.Х. Бенкендорфа в 1844 г. Кобервейн остался не у дел, по штату III Отделения и Корпуса жандармов он не числился, исполняя единичные поручения нового шефа А.Ф. Орлова. В 1847 г. Кобервейн принял российское подданство и попросил Орлова исходатайствовать ему положенный чин и определить в штатные чиновники III Отделения. На всеподданнейшем докладе шефа жандармов по этому вопросу Николай I начертал резолюцию: «Согласен. Из австрийских поручиков в соответственный чин»167. Через несколько лет Кобервейн скончался, так и не выслужив приличной пенсии. После его смерти нашли два письма, одно на имя А.Ф. Орлова, другое императору Николаю Павловичу. И того и другого он искренне благодарил и умолял не оставить в бедности его жен и детей. Как выяснилось, помимо законной супруги и дочери, Кобервейн состоял все годы службы в России в связи с женщиной, от которой имел троих дочерей. Их то Кобервейн и просил не оставить без монаршего благоволения – разрешить детям носить его фамилию и назначить небольшие пенсии. Принимая во внимания «долговременные» заслуги Кобервейна, пенсии были назначены всем – законным и незаконным. Причем, последние в течении еще многих лет донимали III Отделение, ходатайствуя о неоднократных пособиях.
Как правило, в III Отделение чиновники зачислялись по чьему-либо ходатайству или рекомендации. Были случаи зачисления «по высочайшему повелению». Так, в 1838 г. из Капитула орденов в ведомство Бенкендорфа «за благородный поступок» был переведен Александр Александрович Галлер. Дело в том, что Галлер «открыл преступное намерение бывшего учителя Александрова, который покушался на жизнь отставного штабс-ротмистра Яковлева и на домогательство миллиона рублей от отца его, и что отказался от 10000 рублей, предложенных ему сим последним в изъявлении благодарности»168. Галлер являлся выпускником филологического факультета Петербургского университета, знал нескольких иностранных языков, и поэтому был прикомандирован к архиву III Отделения для разбора и приведения в порядок скопившихся бумаг, а вскоре стал и начальником архива в чине старшего чиновника. Бывали случаи, когда люди без всяких протекций обращались в III Отделение с просьбой о зачислении их в полицейскую службу. В 1856 г. аналогичную просьбу подал «римско-католического исповедания» Егор Иванович Бартель, буквально за несколько дней до написания прошения окончивший Петербургский университет и принявший российское подданство. Сей поступок вызвал удивление у начальства III Отделения, но тем не менее решено было определить Бартеля «для испытания в способностях к службе» помощником журналиста. Бартель оказался настолько способным и усердным, что вскоре занял место чиновника особых поручений, а в 1880 г. стал одним из немногих служащих, которого после ликвидации III Отделения зачислили в Департамент государственной полиции МВД169.
Говоря о немцах, служащих в ведомстве политической полиции, необходимо подчеркнуть их служебное рвение, усердие, добропорядочность, честность. Они дорожили своей службой, считали ее важной и почетной. Когда в 1866 г. президенту Совета евангелическо-лютеранской церкви Св. Петра Иван Андреевич Норд стрему, долгое время заведывавшему цензурной экспедицией III Отделения, один из пастырей нелицеприятно отозвался о тайной полиции, Нордстрем счел это за личное оскорбление, «падающее с тем вместе на звание и место, в котором он имел счастие служить» и пожаловался шефу жандармов. Пастырь вынужден был приносить свои извинения, явившись в знаменитый дом у Цепного моста170. За ревностную и достойную службу немцы часто награждались, неплохо продвигались в чинах, получали «благоволения» в виде определения детей на казенный счет в учебные заведения. Так, в 1831 г. за продолжительную «ревностную» службу Александра Исаевича Лефебра, его сын, страстно желавший стать морским офицером, был зачислен по ходатайству А.Х. Бенкендорфа в Морской кадетский корпус. Император на всеподданнейшем докладе Бенкендорфа написал: «Зачислить. Сообщить князю Меншикову, хотя по правилам в сей корпус не принимаются иных дети как морских»171. В течении 20 лет после смерти чиновника Семена Алексеевича Леванды, его вдова, оставшись с десятью малолетними детьми, получала от III Отделения пенсию и пособия на детей172.
Как правило, чиновники «лазоревого» ведомства уходили из службы на пенсию, или умирали, состоя в службе. Случаи перехода в другие ведомства встречались не часто, и уж тем более редки были случаи увольнения «без прошения». Один такой случай произошел в 1869 г., когда Николай Карлович Гальслебен был уволен за использование своего служебного положения в корыстных интересах – помогал за деньги получать необходимую просителю информацию о ведении ряда дел. Промыкавшись три года частными уроками, в 1872 г. Гальслебен обратился с письмом к шефу жандармов П.А. Шувалову, в котором глубоко раскаивался о содеянном, излагал все свои тяготы и невзгоды – «продав последнюю кровать и оставшись в одном сюртуке и пальто, я переселился в Москву с женой и детьми к старухе матери» – и просил об исключении из его аттестата слов «уволен от службы». По всеподданнейшему докладу П.А. Шувалова, в котором были обрисованы все «тягостные последствия» для Гальслебена его увольнения, государь повелел: «вписать в аттестат «уволен по домашним обстоятельствам»173. Надо надеяться, что последующая карьера незадачливого чиновника пошла в гору.
Интересна судьба Николая Федоровича Миллера, выпускника Петербургского университета, служившего вначале актуариусом в МИД, а затем чиновником особых поручений при Архангельском военном губернаторе. В 1844 г. Миллер был зачислен в III Отделение, а в 1846 г. принял православие и отправился с паломниками в Коневецкий монастырь на Ладоге. Здесь «захватила его фантазия» остаться в монастыре послушником и со временем удалиться в Киево-Печерский монастырь. Миллер послал в III Отделение письмо с просьбой об отставке и небольшом вспомошествовании на проезд до Киева, а также вежливо намекнул о ходатайстве за него на устройство на казенный счет в духовную академию «слушать курс теологии, чтобы со временем сделаться полезным членом духовенства». Письмо не могло не удивить начальство III Отделения, в петербургское епархиальное ведомство был послан запрос – что случилось с полицейским чиновником? Однако ответ настоятеля Коневецкого монастыря обрисовал еще более странные обстоятельства. Оказалось, что Миллер действительно некоторое время находился в монастыре вместе с другими паломниками, посещал службы, экскурсии и выбыл из монастыря с паломнической группой, никоим образом никому не говоря о своем желании стать послушником. Неизвестно где два года странствовал неудавшийся «монах», только в 1848 г. в III Отделение был прислан запрос от настоятеля Троице-Сергиевой Лавры отца Андроника – не встречает ли ведомство каких-либо препятствий для определения Миллера в послушники Лавры. III Отделение ответило, что Миллер всегда усердно и хорошо служил, правда, умолчало о странном исчезновении его из Коневецкого монастыря. Следующая весточка от Миллера пришла менее чем через год. Прислав на имя Л.В. Дубельта письмо и именной образ Св. Леонтия, Миллер просил всесильного жандармского генерала об определении его вновь на службу. Дубельт посоветовал обратиться к церковному начальству и послал незадачливому монаху 10 рублей за образ174. К сожалению, дальнейшая судьба Миллера нам не известна.
В 1874 г. «по собственному прошению по состоянию здоровья» спешно уволили начальника секретной экспедиции III Отделения Константина Федоровича Филиппеуса. Зачисленный в Отделение в 1869 г. по приглашению П.А. Шувалова, он в течении пяти лет имел в своем распоряжении не только весь штат секретных агентов, но и все секретные агентурные суммы III Отделения. Вскоре оказалось, что основную часть этих сумм Филиппеус тратил на веселое светское времяпрепровождение и женщин. Не желая выносить сор из избы, начальника секретной агентуры решили уволить тихо с положенной пенсией. Но так как Филиппеус имел «значительное знакомство с лицами предосудительными и по прежней своей службе знал многие подробности по важным государственно-политическим делам», установили за ним негласное секретное наблюдение175.
Еще раз отметим, что подобные случаи хотя и встречались в практике III Отделения, но были крайне редки. Как справедливо отмечал все тот же Филиппеус, «…личный состав Отделения сложился своеобразно, в среде его выработались особые взгляды и предания, Отделение стало чем-то в роде монастыря и что вступая в него нужно было отрешиться от внешнего мира»176. И немцы играли в этом сообществе немаловажную роль. Их уровень образования, знания, аккуратность и щепетильность являлись теми качествами, которыми должны были обладать люди, работавшие в ведомстве политической полиции империи. Общее жизненное кредо чиновников-немцев как нельзя лучше выразил в своем прошении один из служащих III Отделения: «… и хотя я евангелическо-лютеранского вероисповедания и ношу нерусскую фамилию, я всей душой и телом предан русскому законному моему правительству»177.
Дело чиновника А.М. Петрова
Всегда было принято считать, что центральный орган политической полиции николаевской России – III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии – крепко и надежно хранило свои секреты, ни одна бумага не выходила за пределы учреждения без ведома начальства, а все секретное делопроизводство концентрировалось в тайных сейфах управляющих. На самом деле, все обстояло несколько иначе. Достаточно упомянуть хотя бы историю создания архива этого учреждения, образованного спустя двадцать лет после организации самого ведомства, т. е. в 1847 г., да и то после одного курьезного случая. А именно. Государь Николай Павлович, любивший посещать различные учреждения, после очередной инспекции Государственного архива МИД спросил шефа жандармов А.Ф. Орлова о состоянии архива вверенного ему заведения. Начальник тайной полиции был в замешательстве и вызвал к докладу всезнающего Л.В. Дубельта. Леонтий Васильевич также оказался не в курсе дела и решил сам лично заняться этим вопросом. При проверке выяснилось, что законченные делопроизводством дела в каждом структурном подразделении III Отделения сваливались в беспорядке на пол, многие из них хранились также и в подвале, который во время поднятия уровня воды в реке Фонтанке часто заливался водой, секретное делопроизводство хранилось вместе с «открытыми» делами, и уж ни о каком справочном аппарате не было и речи. Немедленно был составлен всеподданнейший доклад о необходимых работах и средствах для приведения в порядок архивного делопроизводства III Отделения и спустя полгода архив по наружному виду далеко перещеголял архив министерства иностранных дел178. Однако потребовался ни один год чтобы привести в порядок соответствующее задачам охранения политической безопасности государства внутреннее устройство архива. Один из чиновников III Отделения вспоминал: «Несмотря на то, что в III Отделении сосредотачивались все отрасли государственного управления и все возможные дела и вопросы от самых мелких и личных до обширных государственных, дела этого Отделения велись страшно халатным образом, без всякой цели и системы, по большей части по вдохновению, по настроению минуты и злоупотреблений было множество»179. Об одном из таких злоупотреблений и пойдет речь в настоящем сообщении.
Накануне Рождества 1849 г. в одном почтовом ящике на Невском проспекте обнаружили странный пакет. На конверте вырезанными из газет буквами был наклеен адрес: «Его Императорскому Величеству секрет». Странный конверт тотчас доставили в дом на Фонтанке, 16. Вскрыв его, А.Ф. Орлов и Л.В. Дубельт обомлели. В конверте лежали вырезки из всеподданнейших докладов шефа жандармов с резолюциями Николая I и приложенная к ним записка, составленная из тех же что и на конверте вырезанных букв следующего содержания: «Для подарка к Новому году, Государь Император, вот новость из 3 Отделения, это очень легко получить за деньги».
А.Ф. Орлов тотчас же поехал в Зимний дворец. Император сделал шефу жандармов серьезное внушение за вскрытие конверта на высочайшее имя и назначил секретную следственную комиссию под председательством князя А.Ф. Голицына, состоящего при государе «куратором» III Отделения.
В ходе первоначального следствия выяснилось, что из «особой картонки» исчезли 18 всеподданнейших докладов А.Ф. Орлова за 1847 г., четыре вырезки из которых и посылались императору с анонимным письмом. Управляющий III Отделением Л.В. Дубельт, на котором лежали функции по порядку прохождения бумаг в ведомстве, потребовал строгой ревизии всего делопроизводства. Особое внимание при этом обращалось на место хранения секретной документации и степени ее доступности. Как следовало из материалов ревизии, в каждом из структурных подразделений III Отделения были свои «текущие» архивы, дела которых по истечении положенного срока, сдавались в общий архив, устроенный в 1847 г. Секретные дела велись, в основном, в 1 экспедиции и доступ к ним имел лишь определенный круг лиц. Всеподданнейшие доклады хранились отдельно от общего делопроизводства экспедиции, в специальном шкафу.
Было понятно, что кражу совершил человек не посторонний, а чиновник, хорошо ориентировавшийся в делопроизводстве ведомства и имеющий доступ в 1 экспедицию. А.Ф. Голицын прекрасно знал всех чиновников III Отделения, атмосферу, царившую в ведомстве: чиновники были немолодые, степенные, подолгу работавшие друг с другом, составлявшие тесный кружок единомышленников, хорошо осознававших в каком ведомстве они служат и с какого рода документами имеют дело. Как явствовало из материалов следствия, чиновник, совершивший кражу бумаг «действовал исключительно из злобы и мщения». За один день из всего немногочисленного количества чиновников180 был вычислен подобный человек.
Им оказался служащий в архиве А.М. Петров, зачисленный в III Отделение в 1847 г. по высочайшему повелению за оказанные правительству услуги. Услуги бывшего студента киевского университета Св. Владимира состояли в том, что он, будучи осведомлен о существовании Кирилло-Мефодиевского общества и его членах, откровенно изложил свои познания в III Отделении. Шеф жандармов А.Ф. Орлов предложил императору отблагодарить Петрова, зачислив его на службу в государеву канцелярию. Интересно отметить, что управляющий ведомством Л.В. Дубельт, не желая иметь у себя доносчика, был против подобного зачисления и предлагал наградить Петрова денежной премией. Петров все же был зачислен в штат с правами действительного студента и жалованьем 515 рублей серебром в год и был прикомандирован к архиву для «…приведения его в порядок, так как знал иностранные языки и умел читать старинные рукописи»181. Отношения Петрова с сослуживцами складывались непросто – чиновники сторонились доносчика, сам Петров характер имел скрытный, неуживчивый, его угнетало безденежье, тревоги за оставшуюся в Старо дубе мать. Круг его петербургских знакомых был небольшой. Киевский приятель поручик 3-й гвардейской гренадерской артиллерийской бригады Л.Я. Багговут свел его с полковником А.В. Висковатовым, занимавшимся по приказанию Николая I историческими изысканиями по составлению хроники полков русской армии. Петров составлял некоторые биографии, занимался переводами.
Поводом для ареста Петрова послужило нахождение в ящике его рабочего стола многочисленных вырезок и сургуча точно совпадавших, как установили эксперты, с буквами и сургучом на безымянном конверте. Все бумаги Петрова, как находившиеся в его петербургской квартире, так и у матери в Стародубе, были опечатаны и доставлены в III Отделение. Среди бумаг внимание следователей привлекло письмо, написанное неким П.К. Меньковым. Рассказывая приятелю о своих исторических изысканиях по истории Малороссии Меньков про между прочим просит Петрова: «…История казачества с ополчения 1812 г. и до основания казацких полков в 1831 году становится темна – вероятно, есть у вас официальные бумаги, обвинения и оправдания Репнина – это может объяснить дело…Еще мой друг, услуга. Мой товарищ детства Федор Васильевич Чижов по подозрению в делах Малороссии был схвачен в Петербург – понимается, что он как истинно умный и благородный человек, чуждый вздоров, был оправдан. Но на него были доносы из за границы и нельзя ли схватить резюме этих доносов, в чем они заключались и через кого они шли, по его мнению, из Австрии. Одолжите – он никогда не узнает источника, что же касается до меня, то моя с виду болтливая натура, нема и крепка…»182.
Выяснилось, что Петр Кононович Меньков – дворянин Тверской губернии, еще будучи курсантом Императорской военной Академии, серьезно увлекся военной историей. Будучи назначен после Академии в 4-й пехотный корпус, Меньков по приказанию начальства составил маршрутную карту и военно-статистическое описание Киевской губернии, ряд очерков по истории городов и этнографии Украины, состоял членом Киевской археографической комиссии. А.В. Висковатов предложил Менькову составить историю Малороссийского казачества для готовившейся им «Истории полков русской армии». Эта работа полностью захватила Менькова: «…я объездил всю киевскую губернию вдоль и поперек, независимо от официальных казенных работ занимался собиранием материала, ознакомился с Варшавским архивом и делал в оном некоторые выписки…»183. Случай свел его в Петербурге в 1847 г. со старым киевским приятелем А.М. Петровым, который предложил свою помощь в некоторых архивных изысканиях. Меньков с радостью согласился и вскоре отбыл к новому месту службы – дежурным штаб-офицером при варшавском наместнике И.Ф. Паскевиче. Служба шла в гору, научные изыскания тоже продвигались успешно, но вдруг внезапный арест 20 марта 1849 г. С жандармом он был доставлен в Петербург в дом у Цепного моста. Сюда же препроводили и все арестованные бумаги Менькова, среди которых нашли не только переписку с Петровым, но и две тетради с критическими рассуждениями о настоящем положении армии. На вопрос следователя: «…какими случаями приведены Вы к такому понятию о нашем войске и для чего записывали политические события?»184 Меньков чистосердечно раскаялся, сказал, что давно отрекся от своих взглядов, а записки просто забыл сжечь. Много лет спустя, он запишет в своих воспоминаниях: «за этот мой ответ я краснею до сей поры. В оправдание свое могу сказать, что весь ответ этот, в котором я с таким бесстыдством отказывался от моих убеждений был составлен по совету князя Голицына, чтобы спасти себя и его от гнева Николая Павловича»185. На все прочие вопросы в отношении переписки с Петровым и просьб к последнему о сообщении сведений из дел III Отделения, последовали такие же чистосердечные объяснения и раскаяния. Все это в совокупности, а также заступничество А.В. Висковатого и И.Ф. Паскевича возымели место. Во всеподданнейшем докладе Л.В. Дубельт и А.Ф. Голицын писали, что Меньков «есть офицер образованный, способный, вполне преданный Государю Императору и Отечеству и может быть весьма полезен для службы. Что же касается его связей с Петровым, то «цель Менькова была чисто ученая, не соединенная ни с какими незаконными видами, и только жажда познания ввела его в неосторожность писать к чиновнику Петрову о доставлении ему сведений из архива 3-го Отделения»186. Вскоре Менькова освободили и возвратили к месту его службы в Варшаву, причем по ходатайству шефа жандармов А.Ф. Орлова факт вызова Менькова в Петербург не был занесен в формуляр187.
Следствие же в отношении самого А.М. Петрова продвигалось крайне медленно, в показаниях подследственного было много неясностей, путаницы и противоречий. Он сознался, что при разборе дел в архиве, некоторые из дел расшивал и изымал наиболее интересные документы, что «любопытствовал» в бумагах на столах у чиновников канцелярии, что в отчаянии «худо отзывался о его товарищах и о месте его служения и что говорил о намерении утруждать лично и написать Вашему Императорскому Величеству о своем положении»188. Но в отношении главного пункта обвинения – писал ли он анонимное письмо на имя императора – Петров никак не сознавался. Более того, у следствия складывалось впечатление, что Петров действительно не понимает о чем идет речь. Для увещевания обвиняемого призвали священника – протоиерея Казанского собора Андрея Райковского. Неизвестно о чем беседовал священник с арестантом, однако после этого разговора Петров сделал чистосердечное признание, но через два дня отказался от него. После очередной встречи со священником вновь сознался, но стал крайне неуравновешен. Усомнившись в причастности Петрова к написанию анонимного письма, следователи стали задавать вопросы, ответы на которые могли быть известны только следователям и преступнику. Например, на вопрос «куда был положен конверт на имя императора?» Петров ответил, что положил его на один из подъездов Зимнего дворца, в то время как конверт был брошен в почтовый ящик на Невском проспекте. Сказал он и о том, что сам собственноручно подписал конверт, не зная, что надпись была сделана из приклеенных газетных букв, а в дате написания и вовсе ошибся на целую неделю. Специально ли Петров водил следователей за нос или действительно был не причастен к анонимному письму – следствие так и не установило. Во всеподданнейшем докладе князь А.Ф. Голицын писал: «Между тем однакож недостаток юридических доказательств и противоречащие друг другу объявления самого Петрова при рассмотрении обвинения противу него порядком суда, не дозволяли бы признать виновность его вполне доказанною. Поелику же, кроме главного пункта обвинения Петрова, то есть безымянного письма на Высочайшее имя, он уличен и сознался в расшитии некоторых дел из архива 3 Отделения и похищении из оных секретных бумаг, за что он на основании Уложения о наказаниях уголовных, главы 4 статьи 330, подлежит лишению всех прав состояния и ссылки на житье в Томскую или Тобольскую губернию с заключением от двух до трех лет»189. Голицын просил императора, в силу оказанной Петровым в 1847 г. «услуги» по раскрытию Кирилло-Мефодиевского общества, о смягчении наказания по статье.
Полтора года просидел Петров в секретном доме Алексеевского равелина Петропавловской крепости, а затем был определен на службу в Олонец столоначальником в уездном суде, а вскоре перемещен в Петрозаводский уездный суд заседателем. В 1855 г. начальник Олонецкой губернии В.Н. Муравьев ходатайствовал о зачислении Петрова к себе чиновником особых поручений и запрашивал III Отделение о причине его ареста и заключения. III Отделение ответило на ходатайство губернатора следующим письмом: «Обстоятельства дела, по которому он был заключен в Петербургскую крепость, известны Государю Императору, но в формулярном списке Петрова объяснены быть не могут, что же касается производства его в следующие чины, то означенное дело и содержание его в крепости не должны быть к тому препятствием»190. Петров провел в Олонецкой губернии семь лет и после снятия надзора уехал на родину в Старо дуб. Приехав однажды по делам службы в Петербург, он случайно столкнулся со старым приятелем П.К. Меньковым и на вопрос последнего о причинах ареста и ссылки, ответил что и сам того не ведает.
Вопрос о виновности Петрова в деле написания анонимного письма останется, очевидно, никогда не решенным. Все вещественные доказательства по этому делу, как ни странно, были выделены в макулатуру и уничтожены уже в советское время в 1940 г. при систематизации документов секретного архива III Отделения191. Никаких прямых улик против Петрова в деле нет, и только иногда при чтении строк свидетельских показаний, допросов, объяснительных записок вдруг закрадывается сомнение – а не была ли вся эта история типичной провокацией со стороны чиновников III Отделения, которые всеми путями старались избавиться от доносчика в своем учреждении. Недаром, общее мнение всех чиновников «лазоревого» ведомства о Петрове было так красноречиво выражено в докладной записке М.М. Попова, непосредственного начальника обвиняемого: «Свойства его самого (т. е. Петрова – М.С.) не вселяют к нему доверия…Петров, в 1847 г. донесший о существовании в Киеве Украйно-Славянского общества, основал этот донос на разговорах, подслушанных им в замочную скважину, потом при очных ставках в Петербурге с жестокостью уличал обвиняемых им, в том числе бывшего наставника своего, адъюнкт-профессора Костомарова. Хотя донести о государственном преступлении против кого-то ни было есть обязанность каждого подданного, но человек, подслушивающий в скважину замка и без всякого уважения уличающий своего наставника, которому он был обязан многим, показывает уже, что Петров, по крайней мере, не обладает высоким духом, тем более что он, как из результатов дела видно было, многое увеличил в своем доносе»192. А уж как устроить грамотную провокацию чиновники III Отделения знали хорошо. Кстати сказать, долгое время А.М. Петров получал из III Отделения денежные единовременные пособия и никогда не встречал препятствий к получению заслуженных должностей на новых местах службы.
Взлеты и падения сыщика Филиппеуса193
Представим читателю нашего героя: Константин Федорович Филиппеус. Родился в 1834 году, лютеранин, потомственный дворянин Великого княжества Финляндского, за семнадцать лет дослужился до чина коллежского советника194 с годовым окладом 2950 рублей (включая квартирные и прочие надбавки), награжден несколькими орденами и медалями не самых высоких достоинств.
В Формулярном списке Филиппеуса читаем:
«Обучался в Горыгорецком земледельческом институте, но полного курса не кончил; в службу вступил в Канцелярию С.-Петербургского Военного Генерал-Губернатора 20 Сентября 1852 года. В продолжение службы слушал лекции в Императорском С.-Петербургском Университете, которым по испытании удостоен звания Кандидата и вследствие чего Высочайшим Приказом по Гражданскому ведомству 1854 г. Сентября 3 № 177 произведен в чин Коллежского Секретаря со старшинством 28 Июля 1854 г.
Перемещен в департамент Внутренних Сношений Министерства Иностранных дел 28 Сентября 1854 г.
Зачислен в штат Канцелярии Финляндского Генерал-Губернатора 18 Апреля 1855 г.
Высочайшим Рескриптом 3/15 Апреля 1857 года произведен в Титулярные Советники.
Назначен Лектором немецкого языка Императорского Александровского Университета в Гельсингфорсе 1 мая 1857 г.
Согласно прошения уволен из Канцелярии финляндского Генерал-Губернатора 14 Июля 1858 г. Согласно прошения уволен от должности лектора Александровского Университета 22 Августа 1857 г.»195.
Вне государственной службы Константин Федорович находился почти шесть лет. Причины его увольнения и подробности жизни этого периода нам неизвестны. Оставление службы совпало с его женитьбой на Елене Георгиевне Альтфатер, дочери боевого генерала. Вскоре у них родилась дочь Александра. В 1860 году наш герой находился в Штутгарте и там написал брошюру «Земледелие Малороссии и пар», изданную в Петербурге. В начале 1861 года Филипеус совместно с будущим коллегой И.И. Роте открыл в Бибрихе, небольшом городке на Рейне, пансион для русских мальчиков из обеспеченных семей196, там же он организовал русское сельскохозяйственное комиссионерство по найму иностранцев для работы в России197. В Германии ему удалось познакомиться с будущим управляющим III Отделением А.Ф. Шульцем, существенно повлиявшим на его дальнейшую карьеру. Наверное, что-то не получилось у Константина Федоровича с его новой деятельностью – в январе 1864 года он бросил все свои германские начинания и устремился в Россию. Возможно, это первое проявление его непоседливости; возможно, посулы Шульца или честолюбивые мечтания гнали Филиппеуса обратно на государственную службу; возможно, наш герой что-то натворил и должен был срочно скрыться. Всякое бывает.
Продолжим рассказ о его карьере.
«Причислен к Статс-Секретариату Царства Польского (ныне Собственная Его Величества Канцелярия) сверх штата, с откомандированием для занятий в Учредительный комитет в Царстве Польском 3 Марта 1864 г.
Назначен состоящим при Учредительном комитете 29 Августа 1864 г.
Получил бронзовую медаль в память усмирения Польского мятежа 29 Августа 1865 г.
Всемилостивейше пожалован денежной наградой 400 р. 30 Августа 1865 г.
Всемилостивейше пожалован серебряной медалью за труд по устройству крестьян в Царстве Польском 19 февраля 1866 г.
Определением Департамента Герольдии Правительствующего Сената 3 Ноября 1866 г. произведен за выслугу лет в Коллежские Асессоры со старшинством с 13 Октября 1865 г.
Всемилостивейше пожалован единовременной денежной выдачей в 800 руб. 30 Августа 1867 г.
Перемещен на службу в 3-е Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии исправляющим должность старшего чиновника 28 Марта 1869 г.
Определением Департамента Герольдии Правительствующего Сената 12 Февраля 1870 г. произведен за выслугу лет в Надворные Советники со старшинством с 13 Октября 1869 г.
За отлично-усердную службу Всемилостивейше пожалован орденом Св. Равноапостольского Князя Владимира 4 степени 17 Августа 1870 г.
За отлично-усердную службу Всемилостивейше пожалован денежной выдачей 800 руб. 28 марта 1871 г.
Утвержден в должности старшего чиновника 7 Декабря 1871 г.
За отлично-усердную службу Всемилостивейше пожалован кавалером ордена Св. Станислава 2-й степени с императорской короной. 16 Августа 1872 г.
За отлично-усердную службу Всемилостивейше пожалован Кавалером Св. Анны 2-й степени. 10 Февраля 1873 г.
Определением Департамента Герольдии Правительствующего Сената 20 Декабря 1873 г. произведен за выслугу лет в Коллежские Советники со старшинством с 13 Октября 1873 г.
Всемилостивейше награжден 800 руб. 31 Марта 1874 г.»198.
Последняя запись внесена в формулярный список торопливой рукой чиновника (не писаря), сделана она в спешке, небрежно, после того как Филиппеуса в III Отделении уже не было. Приведем текст его прошения об отставке:
«Его Сиятельству Господину Главному Начальнику 3-го Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, Генерал-Адъютанту и Кавалеру, Графу Петру Андреевичу Шувалову, Старшего Чиновника сего Отделения, коллежского советника Константина Филиппеуса
Прошение
Совершенно расстроенное здоровье лишает меня возможности продолжать службу во вверенном Вашему Сиятельству 3-м Отделении Собственной Его Величества Канцелярии, ставит меня в обязанность покорнейше просить Ваше Сиятельство об увольнении меня от службы.
Коллежский Советник К. Филиппеус
Франкфурт н/М
22 Июня 1874 года. (Hotel d’Angleterre)»199.
Прошение, как, впрочем, и все другие бумаги Филиппеуса, написано без единой помарки, красивым каллиграфическим почерком, с множеством игривых завитушек. Почерк чиновника имел решающее значение в его жизни – он помогал делать карьеру, век «ремингтонов» наступит позже.
Глава политического сыска империи (а именно эту должность занимал Константин Федорович), числясь на службе в Петербурге, почему-то пишет прошение об увольнении, находясь во Франкфурте-на-Майне и открыто проживая в отеле «Англетер». В Формулярном списке упоминаний об отпуске или командировке Филиппеуса нет. Следовательно, он самовольно выехал в Германию и вынужден был писать прошение или кто-то из чиновников III Отделения примчался к беглецу и вынудил его по требованию высшего начальства просить об увольнении… Документы об этом молчат. Бумаги Филиппеуса попали в Петербург 4 июля 1874 года, и на них появилась надпись: «Граф изъявил согласие»200. Пять дней спустя П. А. Шувалов представил на высочайшее имя доклад о назначении Константину Федоровичу пенсии в связи с его выходом в отставку. «Хотя Коллежский Советник Филиппеус, – писал Шувалов, – как не выслуживший установленного срока, не имеет по закону права на пенсию, но принимая во внимание небезызвестные и Вашему Величеству труды, понесенные этим чиновником во время его пятилетнего служения в 3-м Отделении по раскрытию политических преступлений и совершенно расстроившие его здоровье и имея в виду, что смыслу действующих законов назначение пенсий по Собственной Вашего Величества Канделярии Вашему Величеству благоугодно было предоставить Монаршему усмотрению, я долгом поставляю всеподданнейше испрашивать Всемилостивейшего Вашего Императорского Величества соизволения на увольнение Филиппеуса от службы с назначением ему пенсии в размере тысячи двести руб. из сумм Государственного Казначейства»201.
На первой странице доклада сверху рукой Шувалова запечатлено согласие Александра II: «Высочайше разрешено. 10 Июля», той же рукой вписана сумма пенсии.
Константин Федорович Филиппеус поступил в III Отделение на очень высокую и чрезвычайно ответственную должность заведующего Третьей (секретной) экспедицией, осуществлявшей политический сыск в России и странах Западной Европы. Странность назначения на столь ответственную должность лютеранина, захудалого финляндского дворянина, ординарного чиновника русской администрации в Царстве Польском может объясняться неизвестными нам выдающимися заслугами Филиппеуса перед политической полицией или его могущественнейшими связями. Но их-то у него и не было, за исключением, пожалуй, не очень близкого знакомства с управляющим III Отделением А. Ф. Шульцем. Однако для приглашения на такую должность рекомендации Шульца было недостаточно. Ни умственные способности, ни знания, ни даже практический опыт при подобных назначениях в расчет не брались, учитывались родственные и деловые связи, гарантия рабской преданности престолу и непосредственному начальству.
Судя по Формулярному списку, начальство всегда было благосклонно к Константину Федоровичу – исполнительный, достаточно образованный, обходительный, тонкий льстец, умевший найти и с толком использовать нужных людей. Через полтора года после повторного поступления на государственную службу усердие Филиппеуса отметили медалью «В память усмирения Польского мятежа» и «денежной наградой», равной четверти годового оклада, через полгода еще и серебряной медалью. Может, именно здесь кроется загадка чудесного приглашения нашего героя в III Отделение сразу старшим чиновником. Может, во время Варшавского восстания он приобрел опыт политического сыска и оказал русскому правительству какие-то выдающиеся услуги… Во время восстания Филиппеус безвыездно находился в Варшаве и по роду выполняемых обязанностей постоянно соприкасался с самыми высшими сановниками царской администрации в Польше202.
Первое крупное поручение в III Отделении – тайное приобретение и доставка в Россию архива князя-эмигранта П.В. Долгорукова – заведующий Третьей экспедицией Филиппеус выполнил блестяще203. Далее последовали поиски в Европе С. Г. Нечаева 204, аресты и дознания по делу нечаевцев, процессы нечаевцев и Нечаева205, массовые аресты народников и дознания по делу «о пропаганде в империи». Начальство ценило Константина Федоровича, а монарх знал о существовании верного охранителя спокойствия на необъятных российских просторах.
Сотрудники III Отделения увольнялись со службы крайне редко, мало кто покидал его стены до конца жизни. Увольнение чиновника III Отделения рассматривалось как самая крайняя необходимость – слишком много тайн обременяло их головы. Начальству жилось спокойнее, видя их на Фонтанке, 16. Судя по датам на прошении и докладе о назначении пенсии, никто Константина Федоровича продолжать службу не уговаривал, вопрос об отставке был решен заранее. Чем именно глава политического сыска возбудил против себя недовольство начальства и возбудил ли, мы не знаем. В докладе на высочайшее имя о назначении Филиппеусу пенсии Шувалов отзывался о нем сдержанно, но вполне уважительно, иначе как и зачем просить невыслуженную пенсию… А пенсию главноуправляющий III Отделением выхлопотать для него очень хотел, – благодарный Филиппеус был менее опасен, чем озлобленный. И все же мы располагаем косвенными подтверждениями того, что в последние два года службы Константина Федоровича в III Отделении начальство могло быть им недовольно, а возможно, желало избавиться от потерявшего доверие чиновника.
В начале января 1872 года глава политического сыска вручил управляющему III Отделением А.Ф. Шульцу служебную записку. В ней он сообщил, что еще весной 1870 года заведующий секретным отделением Канцелярии столичного обер-полицмейстера, действительный статский советник Ф. А. Колышкин, представил ему некоего В.П. Колосова. Завязавшееся знакомство продолжилось, вскоре Филиппеус понял, что Колосов – секретный агент Колышкина и что Колышкин желает внедрить его в III Отделение: всегда полезно иметь своего осведомителя в службах соперников. Через некоторое время Колосов вызвался выполнить кое-какие поручения Филиппеуса, не прося за это вознаграждения, и постепенно превратился в платного агента III Отделения. В ноябре 1871 года скончался отец Константина Федоровича, и он через Колосова одолжил в Кредитном банке 1000 рублей на похороны. В декабре обнаружилось, что новый секретный сотрудник политического сыска подвергся судебному преследованию206. История пренеприятная, мы вправе заподозрить Филиппеуса в том, что он гасил свой долг Колосову из средств, выдаваемых на содержание секретной агентуры. Ни Шульц, ни более высокое начальство после истории с колосовскими деньгами доверительного отношения к заведующему Третьей экспедицией не переменили. На служебной записке Филиппеуса, через два дня после ее получения, Шульц, написал, что Константину Федоровичу для погашения долга выдана тысяча рублей «заимообразно»207.
Акушер Колосов безусловно состоял секретным агентом Колышкина и очень хотел попасть на службу в III отделение. С 1869 года он входил в группу лиц, изготавливавших и распространявших фальшивые акции Тамбовско-Козловской железной дороги. Колосов привозил их в Россию из Брюсселя, именно для этого ему требовались заграничные командировки. По приговору суда его лишили всех прав состояния и сослали в Енисейскую губернию208.
В конце января 1872 года из Министерства финансов в III Отделение поступило требование взыскать с Филиппеуса триста рублей, выданных ему в качестве аванса за перевод, который он не удосужился выполнить. Требуемую сумму III Отделение тотчас перечислило в Министерство финансов, а с должника взыскали из жалования по пятидесяти рублей в месяц209.
В начале 1874 года за Филиппеусом установили наблюдение – наверное, всплыли какие-то новые неблаговидные поступки. Приведем одно из агентурных донесений, поступивших на имя начальника Штаба Корпуса жандармов, генерал-адъютанта Н.В. Мезенцова (впоследствии главноуправляющего III Отделением):
«Актриса Немецкой труппы Императорских С.-Петербургских Театров девица Эмилия Мартини с лета 1873 г. до половины Февраля 1874 г., то есть до своего временного отъезда за границу, жила по Вознесенскому проспекту в доме Штрауха № 21, кв. № 8, у содержательницы меблированных комнат Струве, вместе с которой самым наглым образом обманывала К.Ф. Филиппеуса, относительно этого имеются следующие сведения: К.Ф. Филиппеус покрывал все расходы Мартини, или, лучше сказать, она была на полном содержании, так что он платил Струве за квартиру, стол и все домашние расходы Мартини, на которые Струве ухитрялась (впрочем, с ведома Мартини, в чем и заключается обман) подавать двойные счета, делясь с Мартини излишне полученными деньгами; наряды также покупались на счет К.Ф. (Константина Федоровича – авт.) в случае если не было денег, Струве бралась приискать деньги, пользуясь при этом большими процентами и вообще эксплуатируя (конечно, при сознательном участии Мартини) К.Ф. самым жестоким образом.
Во все это время К.Ф. бывал у Мартини весьма часто, почти каждый день завтракал с ней или обедал, не пропускал почти ни одного спектакля, в котором участвовала Мартини, причем она почти всегда возвращалась домой в экипаже К. Ф.; несмотря на такое частое у ней присутствие К.Ф., Мартини, по рассказам прежней ее прислуги, не была, так сказать, ему верна и, случалось, тайком от него ездила с другими молодыми людьми и назначала им интимные свидания, в чем также ей способствовала Струве. Необходимо заметить, что Мартини при своей нечестности и отчасти разврате – много уже испытавшая и вполне опытная кокетка, притом, несмотря на ее миловидность и моложавость, она уже не молодая, ей более 25 лет; тем не менее, несмотря на все это, как видно, К. Ф увлекся ею вполне серьезным образом, это отчасти доказывается уже тем, что К. Ф. притворялся перед ней холостым человеком, Мартини же, зная, что это неправда, притворялась, в свою очередь, что верит этому, чтобы тем удобнее эксплуатировать К. Ф.
Хорошие отношения между Струве и Мартини, а через нее и с К. Ф., продолжались только до февраля, с того времени Струве, видя, что нельзя извлекать прежней выгоды, перестала кредитовать К. Ф. и быть ему услужливой (кажется, что в ее руках есть денежный документ, но этого, несмотря на старание, нельзя было узнать наверное); это повело к тому, что Мартини, возвратясь из заграницы, поселилась уже на другой квартире – по Надеждинской улице, на углу Невского проспекта; дом Яковлева, в меблированных комнатах № 34. К. Ф. продолжает бывать у ней по-прежнему и не далее как 29 Апреля был у нее между 12 и 3 часами пополудни, но сама Мартини далеко не оказывает ему прежних ласк, несмотря на то, что К. Ф. по-прежнему продолжает на нее тратиться.
Как видно, Мартини думает бросить К. Ф. и с этою целью была уже несколько раз у Струве, которая по всем признакам приискивает ей нового знакомства.
Говорят, что от К. Ф. Мартини получила дорогие подарки, как, например, между прочим шубу и великолепную парюрю.
30 Апреля 1874 г.»210.
Не очутился ли Константин Федорович во Франкфурте-на-Майне из-за девицы Эмилии Мартини? В начале августа Е.Г. Филиппеус обратилась в III Отделение с жалобой на беглеца-мужа, отказавшегося содержать ее и их дочь. По повелению монарха с 24 августа госпоже Филиппеус начали выплачивать половину пенсии мужа211. После выхода в отставку наш герой с женой своей жить отказался, но официально не развелся.
Вернемся к прошению об отставке. Константин Федорович отправил его в Петербург при длинном препроводительном письме, в котором попытался дать объяснение своему поведению во время пятилетней службы в Третьей экспедиции. Перед нами весьма любопытный, единственный в своем роде документ. За всю более чем полувековую историю III Отделения, этого таинственнейшего учреждения, ничего подобного на бумаге зафиксировано не было.
Приведем его полностью (все постраничные примечания принадлежат автору письма):
«Милостивый Государь
Граф, Петр Андреевич.
В последние два-три года мои служебные и домашние обстоятельства сложились так неудачно, что в связи с мучительною хроническою болезнью привели меня на край того состояния, в котором человек сходит с ума или делается самоубийцей. В настоящее время я вполне инвалид, ни физических, ни умственных сил у меня не осталось достаточно, чтобы с пользою продолжать службу, и по моему мнению добросовестный чиновник, чувствуя себя в таком состоянии, не должен злоупотреблять снисходительностью начальства, особенно когда он занимает важную должность начальника 3-й Экспедиции 3-го Отделения Собственной Его Величества Канцелярии. Отсюда для меня вытекает непременная обязанность покорнейше просить Ваше Сиятельство об увольнении меня от службы, обязанность, которую я исполняю в прилагаемом у сего прошении.
Против ссылки на обстоятельства, делаемой мною в первых строках, можно заметить, что к ней часто прибегают для прикрытия собственных ошибок. Это справедливо; но я не думаю вовсе отрицать, что настоящее положение мое вызвано по крайней мере столько же моими собственными ошибками, насколько, с другой стороны, его создали обстоятельства, от меня не зависевшие. Оставляя в стороне частную и семейную жизнь, хотя и она имела большое влияние на мои служебные отношения, я виню себя по службе в трех главных ошибках, из коих, как прямые последствия, вытекали отдельные ошибочные действия.
Первая состояла в том, что я принял в 1869 году должность Старшего Чиновника 3 Экспедиции, не свойственную ни моему характеру, ни тем привычкам и понятиям, которые успели приобресть надо мною силу второй натуры.
Затем мне следовало просить об увольнении от этой должности тотчас после издания закона 19-го Мая 1871 года212. Этого я не сделал, уступив совету Н. В. Мезенцова.
Наконец, осенью прошлого года, излагая в письме к А.Ф. Шульцу убеждение, основанное на трехлетней практике, что применимость закона 19-го Мая требует соединения в одном лице обязанностей заведывающего 3-й Экспедицией и руководителя дознаниями по государственным преступлениям, – я хотя в заключение упомянул, что при таком устройстве дальнейшее пребывание мое в должности становилось невозможным, но не облек этого в форму прямой просьбы об увольнении от должности и тем сделал третью капитальную ошибку, непростительную еще потому, что в это время уже и состояние моего здоровья ставило мне в обязанность очистить место, на котором больной человек не может быть полезен.
3-е Отделение С.Е.В. Канцелярии есть особый мирок. Тогда как в других центральных ведомствах происходит беспрерывная флуктуация213 личного состава, как вследствие назначений на подведомственные должности в губерниях, так и чрез переходы в другие ведомства – подобной подвижности в 3-м Отделении нет, или она бывала только в исключительных случаях, не опровергающих общего правила. Последствием же общего правила было то, что личный состав Отделения сложился своеобразно, что в среде его выработались особые взгляды и предания, что Отделение стало нечто вроде монастыря и что, вступая в него, нужно навсегда отрешиться от внешнего мира. Тем более необходимо не терять из виду правила, которое преподает народная мудрость, что не следует в чужой монастырь входить со своим уставом.
В Декабре 1868 года, прибыв из Варшавы в Петербург на несколько дней, я удостоился двух продолжительных аудиенций у Вашего Сиятельства. Вам, Граф, известно то обаятельное впечатление, которое производит Ваша личность, и Вы не примете за лесть, если я скажу, что я возвратился в Варшаву совершенно очарованный. Все сказанное мне Вами тогда врезалось в моей памяти; между прочим Вы изволили коснуться того нерасположения, которое общественное мнение питает к 3-му Отделению. Мне тогда в теории казалось возможным направить мнение общества на путь более правильных понятий, но теперь я сознаю, что увлекался.
Не нужда заставила меня искать должности, я и не искал ее; и не приманка большого содержания побудила меня принять предложение, которым Вашему Сиятельству угодно было меня почтить. О содержании, сопряженном с новою должностью, я справился уже в то время, когда мой ответ на официально сделанное мне Н.В. Мезенцовым предложение был отправлен. Оно составляло (кроме 100 рублей в месяц на разъезды) – 2000 р. в год, или на 400 р. менее того, сколько я получал в Варшаве. Ни о каких суммах, предоставленных в распоряжение начальника 3-й Экспедиции, мне не было известно, следовательно, я не мог прельститься ими, как мои доброжелатели неоднократно намекали… В Варшаве мне предстояло, по упразднении Учредительного Комитета, остаться за штатом, с получением полного оклада в течение двух лет; я был еще здоров, и в эти два года мне, вероятно, удалось бы найти коронную должность или частные занятия с не меньшим содержанием. Теперь же мне, телесно и умственно разбитому инвалиду, предстоит голодная смерть или, во избежание ее, – пуля. Там, в пять лет, у меня накопилось мелких долгов и счетов до 1500 рублей; здесь в такие же пять лет я нажил долгу около 9000 рублей…
Итак, я решился перейти на службу в 3-е Отделение, не из денежных расчетов. Меня побуждали к тому, наперекор просьбам жены и советам знакомых, причины иного, менее низменного, отчасти даже романтического, во всяком случае совершенно бескорыстного свойства. Но я пишу не рекламу, а исповедь, и потому умолчу об этих причинах.
Не успев еще познакомиться с чуждым мне делопроизводством, я принял должность 13-го апреля 1869 года, в день заарестования Томиловой214 и Нечаевой215. К текущим делам и к заботам о сколько-нибудь толковом устройстве агентуры сразу прибавились дознания, допросы, розыски, наблюдения, командировки агентов в разные губернии и прочее. Осенью того же года разразилось так называемое нечаевское дело… Исключительная важность этого дела приблизила меня к особе Вашего Сиятельства тем более, что генерал Мезенцов был в отпуску и Вам угодно было лично руководить ходом дела. К Пасхе 1870 года я удостоился почетнейшей награды, ордена св. Владимира, не имея еще других орденов. Зато интриги, клеветы, ябеды, самые подлые вымыслы посыпались с удвоенной силой. Я показывал вид, что пренебрегал этими гадостями, и даже бравировал их; но на деле они положили начало тому нервному расстройству, которым я теперь страдаю, а три месяца дневных и ночных работ, почти без сна, в течение коих, при отсутствии аппетита, я питался почти исключительно чаем и пивом, выкуривая по сотне папирос в сутки, ослабили мое зрение и наградили меня катарром желудка и болезнью мочевых органов.
Действительно, я многое делал не так, как было принято по преданиям 3-го Отделения. И в обществе, составляющем для меня потребность и которого я не избегал, как и оно меня не чуждалось, я держал себя несколько иначе, чем некоторые из моих сослуживцев по Отделению. Но ведь я и не был воспитан в этой школе и, как уже упомянул, должен был начать действовать, не успев даже оглядеться в новой для меня обстановке.
Конечно, я сам виноват. Мне давно была известна пословица: не зная броду не суйся в воду.
Закон 19-го Мая 1871 года издан непосредственно до суда над сообщниками Нечаева. Появись он месяцем позже, то есть после приговора над первой группой обвиняемых, он по редакции и, вероятно, также по содержанию был бы другой, чем теперь; правдоподобнее всего то, что изданием его повременили бы до восполнения некоторых пробелов в Судебных Уставах и Уложении о наказаниях.
Если не могут быть терпимы какие-либо демонстративные действия, которыми чиновник, состоящий на государственной службе, вздумал бы выразить свое несочувствием тому или другому правительственному мероприятию, то, с другой стороны, он без сомнения сохраняет право своевременным оставлением должности уклониться от задачи, которую вообще или для себя лично он признает неисполнимою. На меня как делопроизводителя закон 19-го Мая возлагал, по моему мнению, такую неисполнимую задачу. Я имел намерение устраниться под благовидным предлогом, потому что предвидел и высказывал Н. В. Мезенцову, что об эту скалу неминуемо должна разбиться моя служебная ладья. Николай Владимирович уговорил меня не оставлять службы; я послушался его совета и горько поплатился.
В этом месте я должен позволить себе высказать некоторые политические убеждения, может быть, ошибочные, но имевшие влияния на мой образ действий.
Для России, которую я 23 года изучаю, я не понимаю другого образа правления, кроме самодержавия. Два вида государственного устройства: самодержавие и республику, обыкновенно называют крайними. Они не крайние, а единственные виды, основанные на цельных политических принципах. Так называемое конституционно-монархическое начало есть действительно начало, но не в смысле принципа, а начало конца; это не берег, а паром, ведущий от одного берега – монархического, к другому – республиканскому.
Говоря про великие реформы нынешнего Царствования, к числу главнейших относят судебную реформу, выразившуюся в Уставах 1864 года. Кто привык в серьезных вещах употреблять слова в точном смысле тех понятий, для выражения коих они языком выработаны, тот под словом «государственная реформа» понимает такое преобразование, которое, совершенствуя какую-либо отрасль законодательства, не нарушает принципа, лежащего в основании государственного строя. Коль же скоро основной принцип нарушается, то преобразование переходит в переворот, реформа становится революцией.
Судебные уставы 1864 года представляют, на мой взгляд, этот громадный недостаток. Изучая их в 1865 году, я был поражен их революционным значением, которое на практике выразилось между прочим тем, что породило антагонизм и обоюдное недоверие между двумя большими функциями правительственной деятельности, администрацией и правосудием.
В производстве дел политического свойства этот антагонизм не мог обнаружиться, пока закон 19-го Мая 1871 года не подал к тому повода, поставив 3-е Отделение в непосредственное соприкосновение с прокурорским надзором. Закон 19-го Мая распространяет формы Судебных уставов 1864 года не только на преследование судом, но и на обнаружение государственных преступлений, и не только фактически совершенных уже преступлений, но и приготовительных действий к ним, и тем раскрывает беспредельный простор относительным оценкам.
Чем лучше организована агентура и вообще высшая или государственная полиция, тем скорее и чаще между нею и такой прокуратурой, как наша, должны возникать несогласия и пререкания. Это может показаться парадоксом, а между тем оно неоспоримо. Идеальною была бы та высшая полиция, которая предупреждала бы все государственные преступления. Но для этого она не может обойтись без некоторых из тех приемов, которые входят также в сферу формального дознания. К несчастью, на мою долю выпала такая удача, что во все время, пока я заведывал агентурой, начинания наших социалистоманов были обнаруживаемы еще прежде, чем они успевали совершить какое-нибудь действие, предусмотренное Уложением о наказаниях. Вследствие этого, и так как судебного процесса и обвинительной речи не выгорало, то у членов прокуратуры, для которых политические дела вообще были terra incognita216 и которые мерили каждый факт на аршин его абсолютной преступности по букве Уложения, сложилось мнение, что все вздор, что все обыски производятся зря и что потревоженные юноши суть благонамереннейшие граждане. В настоящее время большинство этих благонамеренных юношей привлечены к дознаниям уже более серьезным самою же прокуратурой.
С полным уважением я отношусь к личностям тех представителей прокуратуры, с которыми мне привелось иметь дело, сознавая вполне, что они действовали совершенно правильно. Где нет преступления, там обвинительной власти нечего делать и там прокурор, связанный буквою и формалистикой закона, не может утверждать и принимать на свою ответственность действия, вызванные сведениями, которые ему, прокурору, зачастую сообщаются только на словах и без указания на источник, откуда они получены. Искренно жалею, что члены прокуратуры не отнеслись ко мне с тем же беспристрастием, с каким я относился и отношусь к ним; тогда они не имели бы никакого повода питать ко мне ту вражду, которую многие из них выносили за стены канцелярии, распуская про меня в обществе самые возмутительные вещи. Они должны были сказать себе, что как их связывала буква закона, так и я действовал лишь в качестве делопроизводителя, исполнявшего приказания моего начальника. Но задевать моего начальника было не совсем удобно, безопаснее было сорвать злобу на мне и заочно кидать в меня камнями и грязью. Дело известное; calumniatur audacter sempo aleopi hoeret217. У нас же неосмысленным грошовым либерализмом всякий любит порисоваться, пока его самого не заденут; гражданская трусость повальна и мышление почитается принадлежащим к области метафизики. При таких условиях не было ничего легче, как распустить про меня, якобы олицетворявшего в себе 3-е Отделение, самую вздорную небывальщину, над которой я иногда смеялся, но которая в результате причинила мне много горя даже в семейном быту.
За истинное счастье лично для себя я почел последовавшее прошлою осенью распоряжение Вашего Сиятельства о передаче дознаний по политическим делам С.-Петербургскому губернскому жандармскому управлению. Будь это сделано двумя годами раньше и будь в то же время агентура, как необходимое орудие при дознаниях, отделена от 3-й Экспедиции, много сил и здоровья мне сохранилось бы, от многих страданий я был бы избавлен, многих упреков я бы теперь себе не делал.
Да, упреков, ибо по мере того как болезненность убивала во мне силу воли, над нею брали верх два злосчастные недостатка моего характера, легкомыслие и ложное самолюбие. Даже если бы я остался жить, моя жизнь была бы навсегда отравлена.
Жизнь, как бы она ни была несчастлива, дорога человеку уже потому, что она есть первая, самая сильная привычка его, и человек, находящийся в здравом уме, не без душевной агонии доходит до того состояния, когда покончить с жизнью для него есть только вопрос дня и часа. Как в телесной агонии, так и в душевной человек не владеет собой и своими поступками, его бьет лихорадка и терзает нестерпимая боль. Ужасное состояние, тем более ужасное, что происходит при полном сознании. Агония прошла, наступило спокойствие, земная борьба, земные расчеты окончены.
Мне часто вспоминается Лавуазье на эшафоте. Его последние слова были: «II у a isi encore quelques bonnes idees»218. При этом он в задумчивости указывал на свою голову.
Никогда я не старался мстить моим врагам и недоброжелателям, даже когда имел к тому полную возможность. Большей частью я не старался доискаться их. Всем им я от души прощаю. Сколько мне помнится, я кроме своего семейства и себя самого никому зла не сделал.
Кончая эту длинную исповедь, мне остается искренно, от глубины сердца благодарить Ваше Сиятельство за все Ваши милости ко мне и молить Бога, чтобы Он еще долго сохранял Вам жизнь, здоровье, семейное счастье.
С глубочайшим уважением имею честь быть Вашего Сиятельства покорнейшим слугою Константин Филиппеус.
Франкфурт н/М
22 Июня 1874 года (Hotel d’Angleterre)»219.
Странное послание. Грозится самоубийством, плаксиво жалуется на состояние здоровья, подорванного непомерно тяжелой службой, преисполненной усердия и даже почти бескорыстного рвения. Философствует об изъянах государственного устройства и ошибочности некоторых законодательных актов, пытается формулировать банальные нравоучения, тоскливо вспоминает, как хороша и уютна Варшава в сравнении с холодным и сырым Петербургом, как радостно дешево в ней было жить. И, наконец, самое главное – перечисляет долги, объясняет, отчего они появились и куда ушли деньги, признается или, вернее, не признается, а цинично объясняет, почему тратил на себя агентурные суммы, и немалые – около 3600 рублей в год, то есть больше своего оклада или две трети от содержания всех секретных агентов 3-ей экспедиции. Может быть, в этом и заключена причина увольнения Филиппеуса? Обнаружили корыстолюбивую девицу Мартини, подозрительно большие траты усердного главы политического сыска, произвели ревизию расходования секретных сумм, отпускавшихся заведующему 3-ей экспедицией на агентуру, и ахнули. Нечист на руку оказался старший чиновник III Отделения Собственной его императорского величества канцелярии. А длинное письмо понадобилось для оправдания. Да как тут оправдаешься, денег-то нет…
Вслед за цитируемым посланием Константин Федорович поспешил отправить в Петербург Шувалову и короткое письмо. Вот его текст:
«Милостивый государь
Граф Петр Андреевич.
Насколько могу припомнить содержание и форму моего письма от 22-го Июня, в нем отражается то возбужденное, горячечное состояние, в котором я находился. Три дня перед тем я порывался было лишить себя жизни, но внутренний голос, голос долга, на этот раз еще вовремя остановил меня.
Мне не было известно, что Ваше Сиятельство изволили уже выехать из Югенгейма, где я надеялся иметь честь представиться Вам.
Теперь я несколько успокоился и в ожидании лица, которое брат отправил ко мне и с которым я тотчас вернусь в Петербург, размышляю об устройстве своей жизни в будущем и о роде занятий, который мне предстоит избрать для прокормления семейства.
Позвольте мне питать надежду, что Ваше Сиятельство отнесетесь снисходительно к больному и очень несчастному человеку и не откажете ему в нравственной и материальной поддержке.
С глубочайшим уважением и преданностью имею честь быть Вашего Сиятельства покорнейшим слугою
Франкфурт н/М,
25-го Июня 1874 года»220.
Обращает на себя внимание бесцеремонность, даже фамильярность автора письма – бывший заведующий экспедицией, чиновник шестого класса через голову прямого начальника, А.Ф. Шульца, пишет, и не в первый раз, всесильному главноуправляющему III Отделением, шефу жандармов, второму лицу в империи, другу монарха; пишет как безнадежно влюбленная барышня или брошенная истеричка-жена и оттого как бы решившая покончить с собой, пишет, чтобы разжалобить или припугнуть, привязать к себе или вернуть. Не есть ли фамильярное обращение к высокому начальству некоей компенсацией за оскорбительно-уничижительное объяснение с Шуваловым или Шульцем перед бегством в Германию? Все позади, ничего не изменить, так отчего бы не нахамить? Дать почувствовать, что отвергнутый обладает сведениями, огласки которых многие желали бы избежать? Можно потолковать и на равных.
В начале августа Филиппеус появился в Петербурге, но вскоре, оставив в России жену и дочь, выехал в Берлин. В III Отделении сменился главноуправляющий, вместо Шувалова в его кресло уселся генерал-адъютант Потапов, о бывшем заведующем Третьей экспедицией начали забывать, как вдруг 15 октября Мезенцов получил из русского посольства в Германии письмо с грифом «секретно»:
«Отставной Коллежский Советник Филиппеус сообщил Императорскому Посольству (прилагаемую у сего записку) о затруднительном положении, в которое он поставлен в настоящее время в Берлине.
Вместе с тем г. Филиппеус уведомил, что он обратился к Вашему Превосходительству с письмом, в котором излагает обстоятельства своего дела [и] ходатайствует о содействии с Вашей, Милостивый Государь, стороны.
Вследствие сего имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство благоволить уведомить меня, может ли Императорское Посольство выдать на счет III-го Отделения Собственной Канцелярии Его Императорского Величества денежное воспомоществование г. Филиппеусу»221.
На письме почерком Мезенцова помечено: «Доложено Г[осподину] Глав [ному] Начальнику], приказано принять к сведению».
Появление этого документа вызвано визитом Константина Федоровича в русское посольство в Берлине. Вероятнее всего, с ним разговаривал кто-то из дипломатов не самого высокого ранга. Просителю предложили подробно изложить на бумаге обстоятельства своего дела. Если бы его принял посол или первый советник, если бы он знал, куда отправят его записку, то писал бы ее аккуратнее и вдумчивее. В записке имеются вставки, неразборчивые слова, грамматические ошибки. Так небрежно высшему начальству не пишут. Эту-то бумагу бывшего руководителя политического сыска империи осторожные дипломаты и приложили к своему запросу. Приведем ее полностью:
«Печальная повесть идет к концу. Ни для кого, кроме меня, не интересная, она была бы слишком длинна, если б я ее начал со времени раньше того момента, когда оставил службу в 3-м Отделении С. Е. И. В. Канцелярии.
Это было минувшим летом. Но еще два года перед тем начали развиваться эти сложные и разнообразные причины, вследствие которых летом текущего года я сознал физическую и нравственную невозможность для себя продолжать службу в должности Старшего Чиновника 3-й, то есть секретной и собственно политической Экспедиции.
Не надеясь скоро найти другую должность, которая меня обеспечивала бы, я был вынужден выйти вовсе в отставку и, чтобы не дать никому повода заподозрить меня в том, что, прекратив официальные, явные сношения с 3-м Отделением, я с ним сохранил какие-либо негласные связи – как это неоднократно бывало, – я приискал себе род занятий, который дал бы мне возможность жить за границей, то есть совершенно вне тех сфер, в которых вращалась моя служебная деятельность.
Чрезвычайно прискорбные семейные обстоятельства также содействовали тому, что я пожелал перенести свое постоянное место жительства из Петербурга и России за границу.
Давно изучив Россию в отношении по разным отраслям ее производства, состоя двадцать лет в знакомстве с издателями главных петербургских журналов, далее, по отношению к государственной службе, быв три года секретарем Генерал-Губернатора Финляндии, пять лет в центре административной деятельности, преобразовавшей после мятежа Царство Польское, имев, наконец, в течение последних пяти лет случай изучить в качестве непосредственного руководителя наблюдательною частью в Империи все политические стремления, коих бессвязные и часто бестолковые движения, напоминающие движения плода во чреве матери, в настоящее время ощущаются в России, – я мог, кажется, питать уверенность, что в работе и, следовательно, в заработке, в средствах к жизни недостатка у меня не будет.
И в самом деле, первые же осторожные шаги на вновь избранном поприще обещали мне успех свыше моих скромных ожиданий. Моя предположенная деятельность распадалась на две части: коммерческую и литературную. Связующим звеном между тою и другою должен был служить листок торговых объявлений, который, выходя еженедельно в Берлине, содержал бы объявления, поступившие изо всех стран и переведенные на русский язык. Листок в количестве 40–50 тыс. экземпляров полагалось распространять в виде приложения к главнейшим русским газетам и тем доставить ему и напечатанным в нем объявлениям такую широкую, можно сказать, всеобщую гласность на всю Россию, какой по части объявлений еще ни один орган не представлял.
В отношении коммерческом я не имел непосредственно в виду тех так называемых сырых продуктов, громадным вывозом которых Россия издавна славилась. Довольствуясь для себя малым барышом, я обратил главное внимание на такие произведения русской промышленности, преимущественно «кустарной», которые по большей части вовсе неизвестны за границей, тогда как по своеобразности, доброте и дешевизне они, без сомнения, могли бы найти сбыт в других странах. Расширением сбыта наша кустарная промышленность, столь важная для экономического быта населения, особенно севера и средней полосы России, могла бы получить то развитие, к которому – правда, только на словах – стремится наша печать и земство. Убежденный, впрочем, что и немалое число произведений русского фабричного производства может по качеству и цене конкурировать с однородными иностранными произведениями, я намеревался устроить здесь, в Берлине, нечто вроде постоянной выставки русских произведений, в том расчете, что опыт укажет те из них, которые способны сделаться предметами международной торговли. Вообще же свою торговую деятельность я полагал ограничить характером комиссионерского посредничества между производителями и покупателями.
Досуги я хотел посвятить литературным трудам: сообщать русским редакциям корреспонденции о тех вопросах народной жизни и внутренней политики других стран, которые представляют соотношение с нашей современной жизнью, и заняться приведением в порядок и изложением на письме моих личных воспоминаний, которые охватывали около двадцати пяти лет, могут иметь некоторое притязание на исторический интерес.
Выше я сказал уже, что по первым шагам я мог, кажется, рассчитывать на полный успех, и, оставляя Петербург в конце Августа, я имел данные, чтобы считаться обеспеченным насчет средств к жизни.
Не говоря о пенсии, которую по ходатайству бывшего Главного Начальника 3-го Отделения С.Е.И.В.К. Государю Императору всемилостивейше угодно было мне пожаловать, – мои дела в это время представлялись в следующем виде:
1. Листок объявлений.
По изданию «Листка Торговых Объявлений» известное здешнее агентство Рудольфа Моссе заключило со мною контракт, обязуясь принять на свой счет все предварительные расходы по этому предприятию, коль скоро редакции главнейших русских газет согласятся прилагать «Листок» к своим изданиям. По расчету самого Моссе, компетентного в подобном деле, «Листок» с тем количеством объявлений, которые Моссе брался еженедельно доставлять, должен был давать чистого дохода от 75 до 100 таллеров в неделю. Сверх того предвиделись объявления из Франции, Англии и пр., где также были заключены уже условия с агентами.
Все относящиеся сюда документы: а) мой контракт с Р. Моссе, б) расчет, писанный рукою Моссе, в) обязательства редакций «Голоса», «С.-Петербургских Ведомостей», «Всемирной Иллюстрации» и «Одесского Вестника», г) переписка с агентами в Лондоне, Париже, Нью-Йорке – будут найдены в моих бумагах.
2. Торговая деятельность и выставки русских произведений.
В Петербурге и Москве мною были ангажированы надежные и опытные комиссионеры по разным отраслям торговли. Многие фабриканты обещали по первому извещению о приступе к устройству выставки присылать образцы своих произведений.
Редактор-издатель газеты «Голос» поручил мне поставку бумаги для названной газеты, если мне удастся найти ее здесь на таких условиях, чтобы бумага требуемого качества обошлась редакции не дороже 4 р. 80 коп. за стопу. Комиссионерские проценты по 4 со стопы давали мне при обороте в 50 000 р. – 2000 р. в год. По ценам, законтрактированным с двумя здешними фабриками и с экспедиторами, я могу поставить бумагу для «Голоса» по 4 р. 75 коп. за стопу.
Письменные доказательства находятся в моих бумагах.
На комиссию мне предложены в течение месяца громадные количества русских произведений, как-то: кожи, сафьяна, спирта, листового железа, льна, пеньки, а также дичи, икры и других припасов, все из первых рук. С другой стороны, одна американская фирма обратилась ко мне с требованием на 1000 дюжин кож сафьяна в год и на значительные количества сапожного и вообще разного кожевенного товара и кровельного листового железа. Здешний торговец дичью сделал мне заказ на зимние месяцы в 1000 штук разной птицы еженедельно. Заказы имеются на варенье, икру, копченую рыбу и пр. Одна канатная фабрика требует в виде опыта 100 центнеров пеньки. Поступили требования на спирт.
Всему этому мои бумаги содержат письменные доказательства.
Петербургский книгопродавец-издатель Надеин предложил мне устроить здесь отдел для перевода и издания лучших сочинений по части популярного естествознания и воспитания. Добыча нужных клише, бумаги и даже самая печать обходятся здесь настолько дешевле, чем в России, что такое предприятие обещает несомненную и значительную выгоду. На первоначальные расходы и постановку дела г. Надеин обязался тотчас по моем прибытии в Берлин выдать мне на текущий счет 1000 рублей, а затем платить за окончательную редакцию всех изданных сочинений по 15 р. от печатного листа. Издательские выгоды должны были принадлежать нам обоим поровну.
3. Собственно литературные работы.
Все редакции петербургских газет, с которыми я заключил договор на счет «Листка объявлений», просили меня доставлять им корреспонденции. Плата за этот труд мне давно известна, и еще в 1864 году я от редакции «Биржевых Ведомостей» получал до 300 р. в месяц за одну еженедельную корреспонденцию.
Казалось бы, что предприятие, которое за один месяц успели выработать такие шансы, давало мне право питать надежду на безбедное существование. Однако вышло иначе.
Г. Краевский под разными предлогами затягивает прием заказанной для него и уже изготовленной бумаги. Навигация скоро заканчивается, и тогда я останусь с кипами бумаги на руках и тяжбой на плечах, ибо фабрики, вероятно, будут требовать судом приема заказанной бумаги.
Г. Надеин, не взирая на словесное обещание и собственноручное письмо, в котором, между прочим, сказано: «пришлите немедленно вексель», – не принял посланного через банкира векселя и условленного аванса не высылает.
По предмету распространения «Листка» петербургские редакции тотчас изъявили согласие. Из московских же редакций ни одна не ответила даже на мои неоднократные письма и депеши, и все предприятие остановилось вследствие того, что как г. Моссе, так и я сам признаем необходимым прилагать «Листок» к одной из московских газет.
К довершению всех бед петербургский экспедитор задержал у себя в течение двух недель переданные ему для отправки с почтовым поездом образцы икры и копченой рыбы, и все это пришло сюда в совершенно гнилом виде.
Все же не унывая, я продолжал с энергией вести дело, надеясь на скорый оборот к лучшему, веруя в честность людей, с которыми условился о предприятиях и от которых принял поручения, и, вследствие того, расходуя на самое дело те средства, которые мною были припасены для жизни.
Теперь, независимо от всех недочетов и наперекор им, дело начинает идти. Результаты уже близки, – но средства и энергия истощились. Кто-либо другой пожнет плоды моих трудов и тех безусловно верных начал, на которых мое предприятие основано.
Оставаясь до последнего издыхания верным своим принципам и убеждениям, я никогда не решусь купить кусок хлеба ценой какой-либо нескромности по отношению к моему бывшему служебному положению, хотя с нескольких сторон ко мне поступали весьма выгодные предложения в этом смысле. Но мне жаль, что слишком быстро нагрянувшие обстоятельства, с которыми бороться я уже не имею возможности, не оставили мне времени изложить и представить Правительству те взгляды на внутреннее положение России, которые выработались на основании громадных материалов и благодаря исключительности обстановки и условий моей бывшей служебной деятельности. Правда, что утешительного в этих моих воспоминаниях было бы немного.
Отставной Коллежский Советник Константин Филиппеус
Берлин,
4/16 Октября 1874 года»222.
Прошло всего три месяца с той поры, как несчастный Константин Федорович изнывал в жалобах на тяжкие болезни, случившиеся с ним из-за нервного и физического переутомления на службе в III Отделении, грозился покончить с собой и вдруг развил такую кипучую деятельность. Оказывается, не всю энергию отдал он политическому сыску, не так уж истощился его организм. Настораживает не это, а совсем другое: все без исключения затеянные им предприятия, все до одного, лопнули, и даже одновременно. Не хочется так уж сразу плохо думать о нашем герое, но или господин Филиппеус нам соврал, или никто из тех, к кому он обращался, ни один человек, не принял его предложения всерьез. Он и сам понимал, что его прожекты не очень-то правдоподобны, иначе к чему бы ему несколько раз повторять, что подтверждение всему изложенному имеется в его бумагах. В конце записки Константин Федорович посетовал на некие «нагрянувшие обстоятельства», помешавшие ему высказать правительству свои взгляды.
Царь или по его поручению близкие к трону лица сравнительно часто просили кого-либо изложить точку зрения по какому-либо вопросу. Советы Александру I, Николаю I, Александру II по их поручениям давали Н.М. Карамзин, М.М. Сперанский, Н.Н.Новосельцев, П.Д. Киселев, А.С. Пушкин, Д.А. Милютин и многие другие. Обычно для этого выбирались наиболее одаренные и образованные люди, обладавшие глубокими знаниями и аналитическим умом, мыслители. Известно, какие замечательные труды, имеющие вполне самостоятельное значение, они создали благодаря выполнению этих поручений. Но всегда, во все времена находилось несметное количество добровольных, самодеятельных советчиков-графоманов. Видел ли бывший заведующий 3-ей экспедицией разницу между собой и Карамзиным? Нет, конечно.
Но самое главное в записке Филиппеуса совсем другое – шантаж. Константин Федорович сообщил, что намерен сесть за мемуары, достойное занятие для сорокалетнего мужчины. Мемуары главы политического сыска империи – бомба под троном и правительством, не самого крупного калибра, но бомба. За подобными мемуарами охотились, высылали экспедиции, предпринимали противозаконные действия, их покупали и не скупились, лишь бы ознакомиться с содержанием; если того требует необходимость – изъять, подправить, урезать, переписать, фальсифицировать. Все это Филиппеус превосходно знал – сам участвовал в подобных операциях. И еще, в самом конце записки (первая фраза последнего абзаца, она целиком подчеркнута кем-то из крупных начальников III Отделения, возможно Потаповым) – разве не шантаж? Бывшим коллегам была хорошо известна «принципиальность» Константина Федоровича: не продаст, только если мало дадут или трусит. Шантаж преследовал одну из двух целей – получение денег или возвращение на службу. Он очень скоро понял, что пик служебной карьеры позади, и горько раскаивался в происшедшем. Еще и поэтому нам кажется, что Филиппеуса вынудили подать прошение об увольнении.
На пятидесятирублевую пенсию (шестьсот рублей в год, остальные деньги получали жена и дочь) Константин Федорович жить не привык, предложений о возвращении на службу не поступало, продолжить шантаж не решился, оставалось одно – коммерция. Он ее и не бросал. В коммерции, кроме денег и умения, требуется имя, авторитет, рекомендации. Если их нет, то неплохо хотя бы иметь документы с прежних мест службы. В самом конце ноября 1874 года в III Отделение из Канцелярии столичного градоначальства поступил запрос:
«Господину Управляющему 3 Отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии Н.В. Мезенцову. Служивший Старшим Чиновником 3-го Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии отставной Коллежский Советник Константин Федоров Филиппеус, находящийся ныне за границею, обратился ко мне с просьбой о высылке ему копии с аттестата о службе, хранящегося в Иностранном Отделении Канцелярии моей, на предмет учреждения в Берлине торгового предприятия.
Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство почтить меня уведомлением: не встречается ли со стороны 3 Отделения препятствий к удовлетворению означенного ходатайства Филиппеуса.
Генерал-адъютант [Ф. Ф.] Трепов»223.
На этом письме имеется резолюция: «Отказать. 13 Декабря».
Но и без помощи казенных аттестатов Константину Федоровичу удалось внедриться в мир предпринимательства. А тем временем прежние коллеги стремились не выпускать его из виду: мало ли чего можно ожидать от этого джентльмена. Все его письма перлюстрировались, поэтому нам известно, что в октябре 1875 года почтенный полицейский отставник пытался заниматься разработкой каменного карьера на острове Готланд и продажей камня в России. Ему грезился верный стотысячный доход, и он умолял компаньона, под эти грезы, срочно прислать денег на оплату гостиницы224. Очередное агентурное донесение поступило в III Отделение 13 января 1876 года:
«К.Ф. Филиппеус в настоящее время до такой степени вдался в аферистические предприятия, что иные проделки его прямо граничат с мошенничеством. Так, не будучи собственником острова Готланда, он выдает себя таковым повсюду и везде распространяет мысль, что он организовал уже компанию для эксплуатации готландских каменоломен, что это предприятие даст огромные барыши и что вложить в него деньги, т. е. вручить их Филиппеусу, – дело самое прибыльное. Между тем настоящий владелец острова Готланда, с которым действительно имел Филиппеус предварительное условие, повсюду жалуется теперь, что он был обманут Филиппеусом и вовлечен в предварительную сделку собственно вследствие доверия, которое он питал к Филиппеусу как к бывшему чиновнику Шефа Жандармов. Владелец острова Готланд (отставной полковник, швед, плохо объясняющийся по-русски) везде показывает телеграммы Филиппеуса из Москвы, на основании которых можно думать, что перед самою катастрофою Московского коммерческого банка ему – Филиппеусу – едва не удалось занять в банке огромную сумму а’lа Струсберг. Только арест членов совета банка и закрытие последнего помешали успеху. В настоящее время Филиппеус ищет другой доверчивый банк или капиталистов, которых, без сомнения, он обманет» 225.
Прошло немногим более года, и на стол министра внутренних дел, генерал-адъютанта А.Е. Тимашева, легло анонимное письмо. Приведем его полностью, не внося в текст никаких исправлений:
«4 апр. 77
№ 953
Ваше Сиятельство!
В бытность мою в Петербурге перед отъездом за границу я имель случаю неожиданно видит в одном публичном Ресторане Кружок из 6-и Человек, между которых был один весьма мизерабельной субъект, которой поразиль нас своим знанием тайн III отд:, и пьяном состояние (видно он сильно пьянствует) разсказал без всякое созрение такие истории что мы все были поражены, интриги и ссоры его с графиней Шуваловой, и как самовластно он распоряжался во время службы своей в этом отделении, и при этом дал свою карточку и портреты Нечаева.
Он нам показался как самии опаснии особа, не только для общество но для правительства. Этого вреднаго человека нужно немедленно упрятать куда ни будь по дальше, ибо он затевает что то недоброе.
Перешлю Вашему Сиятельству эту письмо с надежным человеком из Варшавы перед отъездом моим в Вену.
Весьма странно что подобный человек может жить свободно в столице!
Варшава
Преданный Вам
5 Февр: 1877С: Б-ков»226.
Почерк анонима весьма выразителен – очень аккуратно выписанные буквы, жирный нажим, отчего шрифт получился рельефным, напоминающим письмо конца XVIII – начала XIX веков. Возможно, писал отставной офицер из польских дворян. Хотя фамилию нашего героя аноним не назвал, Тимашев в тот же день затребовал справку об отставном коллежском советнике и получил следующий ответ:
«Константин Федорович Филиппеус живет с 28 Октября 1876 г. в Казанской части, 3-го участка, д. № 16, кв. № 12 по Офицерской улице, нанимает от Генералыпи Массальской 6-ть комнат с мебелью и всеми принадлежностями по хозяйству, за что платит по 120-ти руб. в месяц, имет три прислуги – две женщины и лакей, с ним живет Юлия Густафовна Мартыни, отставная актриса, у него часто собираются гости, в виде раута, по вечерам, в особенности в первых числах, в настоящее время гораздо реже бывают у него собрания, и как по всему видно, у него уменьшились средства к жизни. Филиппеус каждое первое число получает откуда-то деньги и расплачивается с долгами, сделанными в течение месяца, и каждое первое число у него заметна перемена в доме, а после половины месяца – живет очень скромно.
Ходят слухи, что Филиппеус служит во вновь учрежденном обществе для ломки камня на островах Финляндии, но по всем данным оказалось, что общества этого в Петербурге не существует.
Филиппеус занимается хадатайствами по частным делам, об нем часто спрашивают в доме, где живет «адвокат Филиппеус»227.
Полученная справка еще тверже укрепила министра в мнении о том, что именно бывший заведующий Третьей экспедицией и есть говорливый посетитель «публичного ресторана».
«Имею честь, – писал 7 апреля Тимашев Мезенцову, – препроводить при сем на усмотрение Вашего Превосходительства полученное Варшавой анонимное письмо, с приложениями, о неблаговидном будто бы поведении бывшего Старшего чиновника III Отделения»228.
Отправкой Мезенцову письма действия Тимашева не ограничились. На другой день после официальной передачи всех материалов в III Отделение он пригласил к себе Шульца и имел с ним пренеприятный для собеседников разговор. Вернувшись к себе, Александр Францевич, отложив все текущие дела, принялся за служебную записку. Приведем ее полностью:
«Я объяснялся сегодня с г. Министром Внутренних Дел насчет высылки из столицы отставн[ого] Коллежского Советника Филиппеуса и высказал при этом наши опасения относительно возможности, в случае выезда его за границу, обнаружения им там посредством печати сокровеннейших тайн 3-го отделения и отчасти Министерства Внутренних Дел. Но Г[енерал-] А[дъютант] Тимашев затруднился изъявить прямое согласие на эту высылку, обуславливая свой отказ тем, что нет осязательных причин к принятию такой меры, которая сверх того, по его мнению, не достигла бы цели, так как Филиппеус, зная все лазейки, легко может скрыться с места высылки. К этому Г.-А. Тимашев добавил, что если за всем тем высылка из Петербурга Филиппеуса все же будет признана необходимою, то он просил бы не просить на оную Высочайшего разрешения.
Уже после свидания моего с г. Министром Внутренних Дел получена прилагаемая у сего записка С.-Петербургского Градоначальника.
8 Апреля 1877 г.»229
«Ходит молва, – писали в III Отделение из Канцелярии градоначальника, – что прибывший в С. Петербург из местностей Царства Польского, служивший в III Отделении Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, отставной Коллежский Советник Константин Федоров Филиппеус, имея значительное знакомство с лицами предосудительными и знающий по прежней своей службе многие подробности по важным государственно-политическим делам, распространяет разные зловредные идеи. Кроме сего, разлучась с своею женою, ведет безнравственную жизнь и, пользуясь своим общественным положением, вступает в разные предосудительные торговые операции.
Ввиду вышеизложенного, не признается ли нужным г. Филиппеусу воспретить проживание в С. Петербурге»230.
Анонимное письмо всколыхнуло сравнительно спокойную жизнь нашего героя. Куда бы ни обращались полицейские администраторы, отовсюду получали крайне нелестные сообщения о поведении бывшего подчиненного. Наверное, по распоряжению главноуправляющего III Отделением Мезенцова за Константином Федоровичем установили постоянную слежку. 16 апреля 1877 года Мезенцову вручили очередную сводку агентурных наблюдений. В ней говорилось о связях Филиппеуса с Турецким посольством в Петербурге. Оказалось, что его там знают по фамилии Филиповский231. Коли придумал псевдоним (кличку), то есть что скрывать. В следующем донесении подтверждается идентификация Филиповского – Филиппеуса и сообщается, что по его просьбе всю корреспонденцию, поступавшую в Турецкое посольство на имя Филиповского, сотрудники посольства передавали по адресу: Офицерская ул., 16, кв. 12232. Из очередного донесения от 19 апреля в III Отделении узнали, что их прежний сослуживец уже три дня как покинул Петербург233. Некто, читавший этот текст, написал на первой странице документа, что Филиппеусу срочно покинуть Петербург советовал заведующий секретным отделением Канцелярии петербургского обер-полицмейстера Ф.А. Колышкин, следовательно, не со всеми прежними коллегами были порваны связи. Приведем полный текст последнего донесения:
«Агентом узнано, что Филиппеус 16-го сего Апреля, в Субботу с 10-ти часовым вечерним поездом отправился будто бы по Николаевской железной дороге для сопровождения своей любовницы Мартини. Он обещался в тот же день возвратиться и рассчитаться за квартиру, но до сего времени этого не исполнил.
В Пятницу, 15-го Апреля, в квартире Филиппеуса был Судебный Пристав для описи имущества по какой-то претензии. Описанного имущества оказалось рублей на 5 или 6. Филиппеуса разыскивает полиция»234.
С горизонтов политической полиции Константин Федорович исчез на целое десятилетие. Наверное, продолжал заниматься коммерцией, но не очень удачно – иначе мы о нем больше никогда не услышали бы, но нет, нам еще несколько раз придется встретиться с ним. Как известно, в марте 1881 года с согласия Александра III родилась «Священная дружина» (иногда ее называют «Золотая дружина», «Святая дружина», «Охранная дружина», «Добровольная охрана»)235. Эта законспирированная аристократическая организация тщетно пыталась подменить правоохранительные органы в борьбе с революционными сообществами. В дневнике члена Исполнительного комитета «Священной дружины», начальника Петербургской агентуры, генерал-лейтенанта В.Н. Смельского в записи от 11 сентября 1882 года Филиппеус упоминается как один из активных участников «Священной дружины»236. Конечно же, бывший глава политического сыска империи очень даже подходил для этой странной организации, самодеятельно, дилетантски занимавшейся политическим сыском, а роль ее участника очень подходила Филиппеусу – вся верхушка «Священной дружины», ее основатели и руководители принадлежали к высшему свету, и не просто к высшему свету, а вплотную стояли к трону. Связи, авторитет, отблеск престола, как все это требовалось не очень удачливому коммерсанту и аферисту Филиппеусу. В дневнике Смельского он упоминается рядом с любимцем Александра III, бывшим столичным градоначальником, генерал-майором М.Н. Барановым, отстраненным от должности за каскад неразумных поступков, перемешанных с мюнхаузеновской ложью. Но вращаться в обществе великосветских сыщиков Константину Федоровичу посчастливилось всего около года – не судьба. В начале декабря 1882 года «Священная дружина» тихо ушла в небытие. По настоятельному требованию руководителей политической полиции министр внутренних дел граф Д.А. Толстой убедил молодого монарха распорядиться распустить это противоестественное общество.
Последнее упоминание о К.Ф. Филиппеусе в делах Департамента полиции (III Отделение прекратило свое существование в 1880 году) датируется 28 ноября 1887 года. Это справка: в первой ее части перечисляется все уже известное нам о Филиппеусе, далее сообщается, что
II сентября 1887 года он просился на службу в Департамент полиции, но получил отказ. Заканчивается справка следующими словами: «ни в чем предосудительном замешан не был. <…> Большая часть из получаемой им пенсии идет на уплату долгов»237. Внизу, под текстом справки, исполненной писарским почерком, имеется следующая надпись, принадлежащая кому-то из департаментского начальства:
«В деле бывшего 3 Отделения Собственной Его Величества Канцелярии находилась в запечатанном конверте переписка, по вскрытии которой оказалось, что г. Филиппеус во время службы своей в названном учреждении и по оставлении оной отличался образом жизни и поведением далеко не безупречным»238.
Александр III, приводивший своих подданных в священный трепет, не располагал к каким бы то ни было разоблачениям, все помнили таинственную кончину прославленного генерала М.Д. Скобелева. В учреждениях, связанных с политическим сыском, служили новые люди, не их тайны были известны Филиппеусу, никого уже не волновало, выдаст ли кто-нибудь устаревшие секреты несуществующего III Отделения или нет. Пришлось и далее перебиваться случайными заработками с полей коммерции, унавоженных аферами.
В 1893 году наш герой ненадолго превратился во второго редактора журнала-газеты «Гражданин». Редактором-издателем «Гражданина», владельцем и вождем его с 1872 года был князь В.П. Мещерский, человек весьма близкий к трону, черный монархист, неистовый реакционер и шовинист. Первые встречи Мещерского с Филиппеусом вполне могли состояться в 1874 году, когда бывший глава политического сыска, обосновавшись в Берлине, грозился завалить русские газеты «торговыми объявлениями». Возобновление их знакомства относится к блаженным временам «Священной дружины», когда оба они играли в ней активную роль и тесно соприкасались друг с другом.
С молодых лет Константин Федорович имел склонность к литературным занятиям, изредка пописывал статейки в газеты и даже журналы, в крупных библиотеках можно отыскать две его брошюры на сельскохозяйственные темы. Почему так недолго пришлось ему редакторствовать в «Гражданине», мы не знаем. Мещерский ни в воспоминаниях239, ни в дневниках240 ни разу о нем не упоминает. Оглядываясь на суетную жизнь нашего героя, невольно приходишь к мысли о том, что не по своей воле покинул он солидный кабинет редактора, отказался от хорошего оклада и такого милого общества – почти как в «Священной дружине».
Неуживчив и непоседлив был Константин Федорович, или жизнь его делала таким… Приведем петербургские адреса последних лет его жизни: 1894 год – Екатерининская ул., 6; 1895 год – Спасская ул., 27; 1896 год – Малая Итальянская, 39; 1897 год – Бассейная, 30. В адресных же книгах Петербурга за 1898 год его фамилия отсутствует, но в этом году он еще был жив, хотя бы несколько месяцев. Его жена и дочь (с Еленой Георгиевной он разведен не был, и она писалась коллежской советницей) снимали квартиру по Малой Итальянской, 26. С 1899 года Е.Г. Филиппеус в адресных книгах называется вдовой коллежского советника. Возможно, в последние месяцы жизни Константин Федорович переселился к жене и дочери, возможно, не зарегистрировал новый адрес или куда-то выехал из Петербурга. Ни в одном некрополе его фамилия не упоминается, но год его смерти – 1898, Елена Георгиевна скончалась в 1913 году, следы Александры Константиновны теряются после 1917 года, замужем она не была, на ней пресекается линия К.Ф. Филиппеуса.
Вот и все. Перед нами прошла недолгая беспокойная жизнь человека. С пропусками, пунктиром… Но некоторое представление о нем, о чертах его характера мы смогли получить. То, чего нам не удалось отыскать в архивах и книгах, дорисует ваше воображение и воспроизведет цельный, законченный портрет одного из руководителей политического сыска Российской империи.
Архивы центральных органов политического сыска
Несмотря на то, что в исторической записке за 25 лет существования III Отделения, его главноначальствующий граф А.Ф. Орлов писал, что документы ведомства «требуют тем строжайшего сохранения, что большая часть из них по содержанию должна оставаться в непроницаемой тайне»241, в течении целых двадцати лет с момента создания в 1826 году высшего органа политической полиции архива в его составе не было. Законченные делопроизводством и не требующиеся для справок дела сносились в подвал, «секретные» хранились в запираемых шкафах, а прочие сваливались на полу в каждом из структурных подразделений III Отделения (экспедициях).
Поводом для устройства архива послужил случай. Император Николай I решил проинспектировать архив МИД. Отправившись туда в сопровождении начальника III Отделения А. Ф. Орлова и оставшись чрезвычайно довольным устройством архива, государь на обратном пути спросил шефа жандармов об архиве его ведомства. А.Ф. Орлов вызвал управляющего III Отделением Л.В. Дубельта и попросил разобраться. В сопровождении одного из чиновников Дубельт спустился в подвал и нашел там груды неразобраных, грязных и подмоченных водою дел. «Дубельт пришел в ужас, немедленно был составлен доклад, отведена под помещение архива огромная зала, месяца в четыре она украсилась великолепными шкафами красного дерева, тысячью картинок с золотыми гербами и надписями…, одним словом спустя полгода архив III Отделения по наружному виду далеко перещеголял архив министерства иностранных дел», – вспоминал чиновник III Отделения А.М. Петров242.
Действительно, с конца 1846 года начинаются активные работы по организации архива. В самом здании на Фонтанке, 16 подбирается и ремонтируется помещение под размещения архива, приобретается мебель, канцелярские принадлежности, заключаются договоры с переплетчиками на изготовление коробок со специальными ярлыками, отпечатанными червонным золотом243. Для хранения описей, указателей и всеподданнейших докладов заказываются специальные шкафы красного дерева, закупается противопожарный инвентарь – трубы, лестницы, багры, ведра и т. п. Общий счет на устройство архива составил 5 тыс. руб. серебром244.
Первое время архив занимал две комнаты и состоял из комнаты для сотрудников и «большой залы» для хранения дел площадью около 145 кв. метров. В 1851 году было завершено строительство специальной архивной пристройки к основному зданию III Отделения. В этой пристройке архив просуществовал до 1917 года.
Уже в 1847 году архив принял на хранение законченные делопроизводством дела всех экспедиций за 1826–1846 гг. и дела упраздненной в 1826 году Особенной канцелярии МВД. Все дела, находящиеся в подвале, были перенесены, разобраны и поставлены в коробки. Общее количество принятых дел составило 41835245. Большая работа по нумерации, подшивке, описанию, составлению описей легла на плечи одного чиновника А.А. Галлера, именуемого по штату III Отделения «заведующим устройством архива». Только в 1849 году был утвержден специальный штат архива в составе начальника и двух его помощников246. Для архива предполагалось подбирать «самых надежных и не из молодых чиновников247». Как правило, назначаемые на пост начальника архива чиновники имели высшее или среднее образование и большой стаж работы в должности канцелярского служащего. Первым начальником архива был назначен все тот же Галлер «с правами и преимуществами помощника старшего чиновника и с производством содержания по особому повелению»248. На штаты архива из Государственного казначейства была выделена сумма в размере 2230 руб. серебром в год249. Для технической работы к архиву прикомандировывались чиновники из экспедиций и военные из Штаба корпуса жандармов. К 1860 году вместе с прикомандированными в архиве числилось 20 человек. Рабочий день продолжался с девяти часов утра до четырех часов пополудни, с семи до девяти часов вечера оставался дежурный, а начальник архива и ночью был «готов в случае дел для справок»250, для чего имел казенную квартиру в самом здании III Отделения.
В течении тринадцати лет, т. е до конца 1859 года архив занимался разборкой, приведением в порядок и описанием всех сданных дел. Были установлены нормы для выполнения тех или иных видов работ. Так, например, дневные нормы проверка листажа и нумерация составляли 2000 листов, написание обложек – 80, просмотр дел – 20251. В ноябре 1859 года последовало распоряжение главного начальника III Отделения В.А. Долгорукова «по приведению архива в окончательное устройство» и с этого времени архив стал принимать на хранение дела текущего делопроизводства252. Тогда же были утверждены правила о порядке хранения и уничтожения оконченных производством дел III Отделения. По правилам все оконченные делопроизводством дела хранились в экспедициях три года, а затем подлежали передачи в архив. Перед сдачей дел в архив проводилась «экспертиза ценности» документов. Дела первого разряда предназначались к постоянному хранению и состояли из документов, содержащих переписку с правительственными учреждениями по каким-либо важным вопросам, резолюции императоров, годовые отчеты, формуляры вышедших в отставку или умерших чиновников III Отделения. К делам с временными сроками хранения (8,12,15,25 лет) относились периодические справки, дела о назначении пенсий, пособий, жалобы и претензии. Дела, состоящие из простой канцелярской переписки подлежали уничтожению.
Из всех дел, сдаваемых в архив, извлекались всеподданнейшие доклады и отчеты главного начальника III Отделения. Вместо них в делах с 1826 по 1847 годы были оставлены краткие записи с названием доклада, а в делах за последующие годы полные копии докладов. Доклады сшивались в хронологическом порядке и хранились отдельно в кабинете управляющего III Отделением253.
Достаточно долго обсуждался вопрос о способе уничтожения ненужных дел. В большинстве правительственных учреждений, а также в Военном министерстве секретные дела подлежали сожжению, а прочие дела продавались на бумажные фабрики, на вырученные от продажи деньги награждали чиновников. Однако, начальник архива III Отделения считал что «в некоторых случаях денежный интерес должен быть принесен в жертву высшим соображениям, когда в разряд дел, подлежащих уничтожению, поступают делопроизводства, не допускающие по содержанию своему огласки без вреда для Правительства или для частных лиц, до коих дела касаются. В этих случаях конечно необходимо предавать дела уничтожению, не стесняясь непроизводительностию такой меры»254. Все дела без исключения предлагалось сжигать за городом в безопасном месте. Перед уничтожением из дел предлагалось изымать чистые листы с целью обращения их на канцелярские надобности – склеивались пакеты, печатались бланки. И все же III Отделение отказалось от физического уничтожения ненужных дел. Решено было такие дела складывать в мешки, запечатывать печатью учреждения и сдавать коменданту Петропавловской крепости для хранения в одном из казематов. И только в 1874 году ввели порядок уничтожения дел путем продажи их на бумажные фабрики, а секретные сжигали. Всего к 1917 году было уничтожено как «времянка» около половины от общего количества дел, заведенных делопроизводством III Отделения с 1826 года.
Основным источником комплектования архива являлись дела всех пяти экспедиций III Отделения. Сюда же поступали и дела упраздненных следственных комиссий: Особенной канцелярии МВД 1812–1826, Комиссии 1849 года по делу Буташевича-Петрашевского, Комитета 1848 года по делам печати, Следственной комиссии 1862 года по производству дел о распространении революционных воззваний и пропаганде. Поступали в архив и некоторые бумаги, оставшиеся после смерти Александра I, великого князя Константина Павловича, Ф.В. Растопчина, М.М. Сперанского, А.Х. Бенкендорфа и др.
Справочный аппарат III Отделения был целиком приспособлен для розыскных целей полицейского ведомства. На дела каждой экспедиции по годам составлялись описи, так называемые «реестры бумагам». В каждой экспедиции заводились «алфавиты делам», куда записывались фамилии лиц с указанием поисковых данных, проходивших по делам экспедиции. После создания архива в него были переданы все алфавиты из экспедиций, и на их основе был создан «Общий алфавит делам III Отделения»255. Его созданием и пополнением занимался помощник начальника архива. Первоначально в него заносились только фамилии лиц, указанные на обложках дел, в 1870-е годы начинается полистный просмотр всех дел III Отделения с внесением всех фамилий в алфавит. И хотя эта работа продолжалась уже и в Департаменте полиции, доведена до конца так и не была. Многие исследователи, в частности И.В. Оржеховский, считают «Общий алфавит делам III Отделения» алфавитом лиц, политически неблагонадежных256. Однако, помимо подобных лиц, в алфавит вносились и лица, обращавшиеся в III Отделения с различными просьбами, жалобами, лица, просившие паспорта на въезд-выезд из империи, заводили в алфавите и тематические рубрики (надзор, происшествия, ведомости, архив, путешествия и т. п.).
Существовал в III Отделении и так называемый «секретный архив». Правда, отдельного места для него в помещении выделено не было. Основным местом для хранения секретных дел был кабинет управляющего, его конфиденциальные служебные бумаги. Для характеристики состава документов укажем на некоторые из них: записка о декабристских обществах, поданная Александру I 1821 году, сведения о масонских ложах, донесения агентов из-за границы, анонимные письма о злоупотреблениях высшей администрации, доносы. Преемником III Отделения Департаментом полиции этот комплекс документов был описан, причем описаны документы были так, как хранились в кабинете управляющего: «из бумаг В.А. Долгорукова», «бумаги Фока» и т. п.257 Кроме этого секретного комплекса, часть особо важных документов с 1851 года начинает выделяться из общего делопроизводства экспедиций. Тогда же в делопроизводственной переписке начинает появляться термин «секретный архив». Определить точное его месторасположение не представляется возможным, вполне вероятно это был опять-таки кабинет управляющего или кабинеты начальников экспедиций. В основном, документы представляли собой перлюстрированные письма, донесения секретных сотрудников, переписку, отражающую рост революционного и антиправительственного движения. Согласно сохранившимся реестрам этого комплекса, документы были сгруппированы в хронологическом порядке, перлюстрированные письма были выделены особо258.
В августе 1880 года III Отделение было упразднено, а его функции перешли к Департаменту государственной полиции. В наследство Департамент получил также и делопроизводство упраздненного учреждения и его архив. Департамент полиции расположился в известном здании III Отделения по Фонтанке, 16, а следовательно, передача дел упраздненного ведомства проводилась лишь путем физического переноса «старых» дел в архив без каких-либо проверок сохранности, экспертизы ценности или нумерации листов. Четкой границы делопроизводства Департамента полиции в первые годы его существования не было. Часто дела, начатые в III Отделении, заканчивались уже в Департаменте полиции, а документы подшивались в соответствующие дела III Отделения. Правила, разработанные для архива III Отделения в 1859 году, действовали до 1892 года. В течении 10-ти лет в архив перетаскивали тюки, ящики, баулы не только с бумагами и книгами, но и с вещественными доказательствами по различным делам (вплоть до стереоскопов, фотографий, картин, медальонов), а иногда и с вещами умерших арестантов Петропавловской крепости259. К 1890 году в архиве Департамента полиции насчитывалось 40472 дела упраздненного III Отделения260. Руководство архива неоднократно информировало начальство, что архив превратился в «склад» и уже не в состоянии принимать на хранение законченные делопроизводством дела Департамента полиции. Оказалось также, что в архиве отсутствует некоторое количество дел, которые в свое время были запрошены в делопроизводства и в течении 10-ти лет в архив не возвращены. В результате, в период 1894–1906 гг. архив был занят приведением в порядок документов, разбором и уничтожением дел с истекшими сроками хранения, составлением предметных указателей и выработкой правил по сдаче и приему дел в архив, о выдаче дел из архива в делопроизводства. С 1906 года архив Департамента полиции уже начинает регулярно и планомерно получать дела из делопроизводств. К 1917 году в архиве насчитывалось 140000 дел Департамента полиции за 1880–1904 годы261. Дела 1905–1917 в архив не поступали, а хранились в делопроизводствах, составляя так называемый «текущий архив». Для этих дел были выработаны специальные правила, обеспечивающие их сохранность. В каждом делопроизводстве был свой «хранитель дел», в обязанности которого входило сохранять дела в особом шкафу в полном порядке, выдавать их под расписки только лицам, перечисленным в особом списке, ежедневно докладывать заведующему канцелярией об отсутствии тех или иных дел. Правила прописывали также, чтобы «все чины Департамента по окончании занятий ни под каким видом не в праве оставлять отдельные бумаги, переписки и дела на столах, этажерках, подоконниках и других открытых местах, а обязаны запирать их в шкафу, ключи от которого передаются регистратору»262. Правила приема, хранения и уничтожения архивных дел были утверждены директором Департамента полиции Н.П. Петровым 15 декабря 1894 года и по существу мало чем отличались от правил III Отделения. Дела должны были поступать в архив по сдаточным описям, подшитыми в строгом порядке, пронумерованными и иметь внутренние описи бумагам. Против каждого дела должна быть обязательная отметка о сроках его хранения. Периодически срок хранения определенных дел истекал и они назначались к уничтожению. Способ уничтожения старых дел был такой же, как во многих правительственных учреждениях – дела продавались на бумажные фабрики, где в присутствии чиновников архива перемалывались в бумажную массу. Деньги, полученные от продажи, поступали в министерство финансов, которое половину от вырученной суммы перечисляло в МВД на смету Департамента полиции на канцелярские надобности263.
Затрагивая вопрос о комплектовании личного состава архива Департамента полиции, следует отметить общие принципы формирования штата этого ведомства. Они были изложены М.Г. Лорис-Меликовым в 1880 году. Оптимальное решение штатного вопроса представлялось ему в создании учреждения с минимальным числом высококвалифицированных сотрудников с более высоким окладом и высоким классом должностей по сравнению с другими департаментами МВД. Это мотивировалось тем, что «по особому свойству многих, если не большинства дел Департамента государственной полиции, делопроизводство в оном может быть вверено только таким лицам, которые, обладая необходимыми для службы в высшем правительственном учреждении познаниями и способностями, вполне заслуживают доверия по своим нравственным качествам, выдержанности характера и политической благонадежности. Для таких лиц необходимо должно быть обеспечено приличное служебное положение»264. Несмотря на то, что личный состав Департамента полиции был значительно обновлен, все же 21 человек сюда был переведен из упраздненного III Отделения. В основном это были чиновники особых поручений и канцелярские служащие, а также начальник архива и два его помощника. По штату Департамента полиции, утвержденному в 1880 году, архиву полагались начальник в чине коллежского советника с окладом в 2500 рублей годовых и два помощника с окладом по 1500 рублей годовых каждому265.
Так же как и в III Отделении часть дел Департамента полиции носила секретный характер. В каждом делопроизводстве были специальные шкафы с секретными замками для хранения секретной корреспонденции, а в Особом отделе существовала «секретная комната», так как именно в этом делопроизводстве откладывались дела «политического характера», материалы по секретным сотрудникам, заграничной агентуре, инструкции по ведению политического сыска. Директор Департамента полиции также хранил у себя часть секретных дел, а в его секретарской сосредотачивались дела по уничтожению старых и принятию новых шифров, личная переписка директора по кадровым вопросам Департамента полиции и других подведомственных учреждений.
Говоря об использовании документов архива, следует отметить, прежде всего, исполнение запросов, поступавших как непосредственно от руководства, так и от структурных подразделений учреждения266. Значительное количество справок архив подготовил в 1856 году в связи с предстоящей амнистией декабристам. Большая работа проводилась в 1910 году по запросу заведующего Особым отделом Департамента полиции А.М. Еремина о секретных сотрудниках. Было просмотрено более 25 тыс. дел архива, отобрано 162 дела, которые изъяли из архива и передали непосредственно на хранение в Особый отдел. В 1912 году архив исполнял большой тематический запрос, поступивший от директора Департамента полиции о торжествах, юбилеях, праздничных мероприятиях с участием августейших особ. Дело в том, что Россия готовилась отмечать 300-летие Дома Романовых, и все музеи и архивы выявляли в своих фондах подобные экспонаты. Не остался в стороне и архив Департамента полиции, в фондах которого обнаружилось пять грамот XVII века, причем на одной из них имелась собственноручная приписка царя Алексея Михайловича, а остальные были непосредственно связаны с князем Пожарским267. Как выяснилось, грамоты хранились в бумагах, оставшихся после смерти управляющего III Отделением М.Я. фон Фока. Грамоты были отправлены министру внутренних дел Н.А. Маклакову и через него при всеподданнейшем докладе поднесены императору Николаю II. В архив грамоты уже не вернулись.
Перечисляя учреждения, которые обращались в архив Департамента полиции за архивными справками, следует прежде всего назвать канцелярию по принятию прошений, МИД, Министерство юстиции. В основном это запросы о наведении справок по семейным, имущественным делам, запросы на лиц при назначении денежных пособий, при определении на службу, при награждении. В основном, архив направлял в учреждения копии с запрашиваемых бумаг, а иногда и вынужден был изымать из дел документы личного характера как то метрические свидетельства, дипломы, свидетельства о болезни, оказавшиеся в определенное время подшитыми к делам, и направлять их владельцам.
Были запросы и от учреждений, связанных с культурой, литературой, журналистикой. Так в 1904 году поступил запрос от Харьковского университета с просьбой отыскать какие-либо письма, рукописи и документы В.Н. Каразина, так как университет готовил к изданию Собрание его сочинений. Достаточное количество документов Каразина хранилось в архиве Департамента полиции, но находилось на особом «спецхранении», поэтому для выдачи копий потребовалось запрашивать высочайшего разрешения. И только когда оно было получено, в Харьковский университет были отправлены копии бумаг Каразина. За срочность данной работы и трудночитаемый почерк документов, с университета запросили двойную плату за копирование – 60 копеек за лист вместо обычных 30-ти.
Следует отметить, что первые хроники революционного движения в России были составлены самими жандармами или заказаны ими определенным лицам. Так в 1880 году по распоряжению III Отделения была отпечатана книга А.П. Мальшинского «Обзор социально-революционного движения в России». В 1882 году к работе по аналогичной теме приступает С.С. Татищев, труд которому был поручен министром внутренних дел Н.П. Игнатьевым и директором Департамента полиции В.К. Плеве268. В 1884 году подобный обзор составил уже чиновник особых поручений при Департаменте полиции Н.А. Грифцов, а в 1907 и 1909 году заведующий Особым отделом Департамента полиции Климович. В 1913 году специально прикомандированной к Особому отделу подполковник Ф.С. Рожанов выпустил книгу, освещающую революционное движение в России с конца XVIII века вплоть до 1912 года. Книга была напечатана была в количестве 1000 экземпляров, рекомендована для изучения на курсах подготовки жандармских офицеров, где сам Рожанов читал лекции по аналогичной теме. В 1914и 1916 годах вышли в свет книги полковника А.И. Спиридовича посвященные истории РСДРП и партии социалистов-революционеров269.
Документы архива использовались и в научных целях. Правда, за время существования III Отделения случаи работы исследователей были единичны. Следует назвать лишь М.А. Корфа, работавшего над историей 1825 года и над биографией М.М. Сперанского. Намного интенсивнее архив начинает использоваться после перехода его в состав Департамента полиции. Более 50 человек посетило архив за период 1882–1916 года. Допуск в архив производился с разрешения министра внутренних дел, дела просматривали и выявляли сами чиновники архива, посетители не могли пользоваться описями и указателями. Иногда дела выдавались не полностью, а с некоторыми изъятиями, т. к. содержали секретные сведения. Дела можно было просматривать только в помещении архива в присутствии даже чиновникам самого Департамента. Выдавать дела во временное пользование в другие учреждения, а уж тем более выдавать исследователям на дом категорически запрещалось. Правда, в каждом правиле есть исключения. И когда личному знакомому министра внутренних дел Святополк-Мирскому известному литературоведу Н.П. Барсукову понадобилось в 1900 году навести в архиве справку о наличии дел об А.С. Пушкине, то Барсукову не только сделали подробную справку об этих делах, но и прислали их заказной посылкой в подмосковное имение270. В архив разрешалось приводить с собой переписчиков для копирования или пользоваться платными услугами чиновников архива.
Основные темы, над которыми работали исследователи в архиве Департамента полиции – история литературы, цензуры и журналистики и революционное движение. Встречались и темы по истории железных дорог, театров, университетов, истории церкви. Социальный состав исследователей был довольно однородным – представители чиновничества, военные чины, офицеры Корпуса жандармов, академики, профессора университетов. В период революции 1905–1907 годов двери архива Департамента полиции открываются «политически неблагонадежным» В.И. Семевскому, М.К. Лемке, П.Е. Щеголеву271.
В некоторых случаях архив передавал документы в другие учреждения. Так в 1903 году архив передал в Пушкинское Лицейского общества 77 документов, включавших в себя автографы писем Пушкина и относящуюся к этому переписку. С передаваемых бумаг сняли копии и подшили их в соответствующие дела. Впоследствии и эти дела были переданы в 1911 году в Пушкинский Дом при Академии наук272. В 1907 году в Музей украинских древностей в Чернигове были переданы автографы Т.Г. Шевченко, а в 1914 году в музей при Николаевском кавалерийском училище передаются автографы М.Ю. Лермонтова.
На момент 1917 года в архиве Департамента полиции насчитывалось около 100000 дел III Отделения и 140000 дел самого Департамента за 1880–1904 годы. Дела за 1905–1917 годы находились в делопроизводствах (560000)273. Итого – 800000 дел.
В революционные дни 1917 года здание Департамента полиции на Фонтанке, 16 пострадало не столь сильно как здание Петроградского охранного отделения. Разгрому подверглись флигель Департамента полиции, выходивший на Пантелеймоновскую улицу. В нем располагались некоторые делопроизводства Департамента полиции, в частности 5,7, 8, часть 6 и 9 делопроизводств. По свидетельствам очевидцев шкафы здесь были поломаны, разбиты, бумаги через окна выброшены на улицу и сожжены во дворе. К счастью, основные делопроизводства, секретный Особый отдел и архив, которые находились в основном здании, оказались нетронутыми. Очевидец событий, представитель городской милиции в первые дни революции Б.Г. Катенев вспоминал: «Блуждая по бесконечным лестницам и переходам этого огромного здания, топография которого мне была совершенно незнакома, я лихорадочно искал помещение архива, в котором по слухам были сосредоточены личные дела поднадзорных и вообще «политических». Я имел основания бояться, что архив не пощажен, и что таким образом, быть может, погибли бесценные исторические документы. К счастью, мои опасения оказались напрасны. Когда я через некоторое время нашел, наконец, архив, я убедился, что в нем почти все цело – лишь очень немногое и притом совершенно несущественное оказалось порвано и разбросано… Все было в полной сохранности. Я не счел себя вправе прикасаться к этим делам»274.
Уже 3 марта 1917 года по распоряжению Временного правительства началась перевозка архива Департамента полиции в здание Академии наук. Из-за нехватки помещений в самой Академии архив разделили: дела III Отделения перевезли в помещение Пушкинского Дома и в архив конференции, а дела Департамента полиции в помещение библиотеки Академии наук. В самом здании Департамента полиции на Фонтанке, 16 остались дела текущего делопроизводства за 1905–1917 годы. Летом 1918 года эти три разрозненных комплекса вновь были объединены в помещении бывшего Сената, чем было положено начало создания Петроградского историко-революционного архива. В 1926 году стал подниматься вопрос о перевозке архива в Москву.
Первоначально решено было перевезти только секретное делопроизводство Департамента полиции, дела по наблюдению за РСДРП, об организации политического розыска, постановке секретной агентуры, всеподданнейшие доклады, т. е. так называемое «текущие дела» Департамента полиции. В мае три вагона с архивными материалами прибыли в первопрестольную и были приняты представителями Архива революции и внешней политики275. На заседании коллегии Центрархива РСФСР от 20 мая 1926 года решено было перевезти в Москву и архив III Отделения, так как он «органически связан с фондами Департамента полиции и что разрыв этих архивов несомненно помешает научно-исследовательским работам»276. В июле 1926 года Центрархив направил в ОГПУ письмо с просьбой помочь в организации скорейшей и беспрепятственной перевозки, и уже в августе 1926 года архив III Отделения был в Москве277. В течении 1927–1929 годов в Архив революции и внешней политики еще продолжали поступать отдельные дела III Отделения и Департамента полиции из Академии наук, Института Маркса и Энгельса, Института Ленина, Музея революции278. В Москве фонды архивов III Отделения и Департамента полиции стали храниться вместе с фондами Московского охранного отделения и Московского губернского жандармско-полицейского управления, а позже сюда же поступили и фонды Штаба корпуса жандармов, жандармско-полицейских управлений железных дорог, некоторых районных «охранок» – образовался единый массив документов по истории политического розыска России XIX – начала XX веков. Ныне он хранится в Государственном архиве Российской Федерации.
Использование документов архивов органов политического сыска в середине XIX – начале XX в.
Одним из самых закрытых архивов в России с середины XIX в. можно считать архив III отделения с.е.и.в. канцелярии. Документы его использовались, главным образом, для справочной работы ведомства. Справки наводились довольно быстро, так как в архиве был составлен и постоянно пополнялся «Общий алфавит делам», в который вносились все сведения о лицах и предметах, заинтересовавших в свое время полицейское ведомство. Большая справочная работа проводилась в 1855–1856 гг., когда готовился проект манифеста об амнистии декабристам279.
Исследователей к работе с документами архива, как правило, не допускали. Первая попытка получить доступ к ним принадлежит М.А. Корфу, который в 1846 г. направил в III отделение письмо с просьбой ознакомиться с делом М.М. Сперанского. Однако разрешение на это получено не было280. Труд о М.М. Сперанском вышел спустя 15 лет, в 1861 г., и как писал М.А. Корф «с некоторыми, в последнее время вновь открывшимися фактами»281. В это время III отделение выслало М.А. Корфу дела на дом, так как в 1856 г. он получил от Александра II разрешение на допуск «во все архивы, гласные и секретные, с уполномочием брать из них к себе как реестры, так и все нужные дела»282. При подготовке третьего издания своей книги «Восшествие на престол Николая I» в 1857 г. М.А. Корф получил из архива III отделения справку о бывших еще в живых декабристах283.
В марте 1872 г. в архив III отделения обратился полковник Д.А. Кропотов с просьбой посмотреть дела о М.Н. Муравьеве. Просьба была отклонена, вероятно потому, что Кропотов был привлечен в 1849 г. к дознанию по делу М.В. Буташевича-Петрашевского и полтора месяца просидел в Петропавловской крепости284. Все же в 1874 г. книга «Жизнь графа М.Н. Муравьева» вышла, правда, как указывал сам автор, не отличалась «ни совершенством, ни полнотой уже потому, что мы имели доступ только в некоторые архивы»285. Других случаев обращения исследователей в архив III отделения не известно.
В 1880 г. III отделение было упразднено, его функции перешли к Департаменту полиции. Туда же перешел и его архив, который составил основу для архива Департамента полиции. В это время материалы архива III отделения становятся доступными для исследователей, архив приобретает функции «ведомственного исторического» архива. В период с 1882 по 1916 гг. его посетило более 50 человек (1882–1889 – 4 человека, 1893 – 13, 1901–1906 – 17, 1909–1916 – 17 человек). Допуск в архив производился только с разрешения министра внутренних дел, а иногда требовалось и «высочайшее соизволение». Прошение или ходатайство о допуске подавалось, как правило, на имя директора Департамента полиции с обязательным указанием темы исследования. По всем делопроизводствам наводились справки о «политической благонадежности просителя»; архив представлял сведения о наличии интересующих дел. Начальник архива в докладной записке на имя директора Департамента полиции высказывал свою точку зрения о целесообразности допуска исследователя в архив. Директор департамента составлял аналогичный документ на имя министра внутренних дел. Вся эта бумажная волокита длилась полтора-два месяца, а иногда и полгода. Но и после получения допуска в архив исследователи сталкивались с еще одной трудностью – согласно существующим в архиве Департамента полиции правилам не разрешалось пользоваться описями дел и указателями286. Дела выявляли для исследователей чиновники архива.
Существующий, как отмечалось выше, «Общий алфавит делам» являлся неудобным для пользования, громоздким287 и неполным, поэтому в 1896 г. в архиве Департамента полиции приступили к детальной регистрации всех сведений, находившихся в архивных делах III отделения288. Сведения выносились на карточки, с указанием года, номера экспедиции, дела и страницы. Карточки систематизировались по темам (рубрикам), а внутри рубрики по подрубрикам. К картотеке был составлен указатель, в котором для облегчения поиска темы располагались в алфавитном порядке с указанием номера рубрики и подрубрики. При помощи этой картотеки архивисты Департамента полиции быстро находили нужные сведения и наводили справки для исследователей. Картотека не утратила своего значения и в наши дни.
Темы работ исследователей можно разделить на три группы: первую и самую многочисленную составляли работы, посвященные цензуре, журналистике, писателям. Ко второй группе относились работы, связанные с общественным и революционным движением. В третьей группе представлены исследования, связанные с различными вопросами: история университетов, полков, Отечественная война 1812 года, сооружение железных дорог в России и др.
Дела просматривались исследователями в помещении архива при «надлежащем контроле» со стороны чиновников. Дела не разрешалось выдавать во временное пользование в другие учреждения, а тем более, отсылать исследователям на дом. Даже чиновники Департамента полиции работали с документами только в помещении архива. В некоторых случаях с дел разрешалось снимать копии289. Копии снимали либо сами исследователи, либо чиновники архива. В последнем случае с исследователей взималась плата – 30 коп. за скопированный лист290. Для опубликования в печати сведений, почерпнутых из архивных дел, требовалось представить их в Департамент полиции для рассмотрения.
Первым исследователем, который в 1882 г. получил допуск в архив, был генерал Н.Ф. Дубровин. Его интересовали материалы о войне 1812 года, находившиеся в бумагах министра полиции А.Д. Балашова, и материалы, связанные с польским восстанием 1830 г. Материалы были выданы «По высочайшему соизволению», а в 1895 г. Н.Ф. Дубровин получил «дозволение заниматься просмотром дел архива без ограничения»291.
В первое время в архиве занимались лица, зарекомендовавшие себя «политически благонадежными». Так, в 1889 г. князь Н. Голицын изучал дела, относящиеся к роду Голицыных; в 1893 г. состоящий при Министерстве внутренних дел К. Данилевский работал над биографией Г.П. Данилевского; в 1893 г. чиновник особых поручений при министре путей сообщения Кутайсов знакомился с документами о сооружении железных дорог в России; академик М.И. Сухомлинов смотрел в 1894 г. дела о М.Ю. Лермонтове, готовя издание сочинений поэта; А.Г. Достоевская и Н. Гофман в 1898 г. – дела М. Буташевича-Петрашевского для подготовки биографических материалов о Ф.М. Достоевском; В.И. Саитов, П.А. Ефремов, А.С. Суворин, С.С. Сухонин – дела об А.С. Пушкине при подготовке изданий его сочинений и т. п. В 1905 г. к материалам архива были допущены «политически неблагонадежные» лица – М.К. Лемке и П.Е. Щеголев. За М.К. Лемке перед министром внутренних дел П.Д. Святополк-Мирским ходатайствовала Академия наук. Разрешение на занятия в архиве было получено в 1905 г. М.К. Лемке интересовали дела о деятельности III отделения как цензурной инстанции с 1826 по 1855 г., сведения для биографии известных литераторов и цензоров, а также все дела, касающиеся литературной и общественной жизни России за время царствования Николая I. При работе с материалами М.К. Лемке использовал такой метод: «Те немногие дела, главная часть которых так или иначе была уже оглашена в литературе, только просматривал, не сделано ли каких-нибудь существенных упущений и ошибок: все же остальные дела, совершенно неизвестные или искаженные до неузнаваемости, описывал собственноручно, когда полностью, когда в извлечениях, смотря по серьезности содержания»292. Так, например, М.К. Лемке имел возможность основательно ознакомиться и скопировать дела, касающиеся эмигрантов-литераторов: А.И. Герцена, Н.П. Огарева, Н.П. Сазонова, П.В. Долгорукова, В.А. Энгельсона293. Планы М.К. Лемке были обширны, он хотел не ограничиваться николаевской эпохой и довести материалы о литераторах-эмигрантах до 1870–1880 гг. Потребовалось новое прошение директора Департамента полиции о допуске к делам, касающимся эпохи царствования Александра II. Однако это прошение было отклонено ввиду того, что время Александра II «еще свежо в памяти его современников и в настоящее тревожное время опубликование документов, относящихся к указанному периоду, является нежелательным и неудобным»294.
М.К. Лемке проработал в архиве до середины 1906 г., когда ему было разрешено ознакомиться с политическими делами 60-70-х годов в сенатском архиве, в частности, с делами Н.Г. Чернышевского и В. Обручева, и в Московском архиве Министерства юстиции с делами Н.И. Костомарова, П.Г. Заичневского, П.Э. Аргиропуло, Н.В. Шелгунова. В июле 1907 г., желая возобновить работу в архиве Департамента полиции, он вновь обратился туда с просьбой просмотра дел об А.С. Пушкине на предмет сверки подлинных дел с уже напечатанными в 1906 г. С.С. Сухониным в книге «Дела III отделения об А.С. Пушкине» и которые, по мнению М.К. Лемке, имели массу ошибок295. Но Департамент полиции просьбу отклонил, сославшись на перемещение дел опроизво д ств296.
На основании собранных и обработанных материалов М.К. Лемке была написана книга «Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. По подлинным делам III отделения С.Е.И.В. канцелярии» (СПб., 1908; переиздана в 1909 г.), в которой показаны история III отделения, его роль в цензуре, а также литературная и общественная жизнь в России до середины XIX в. В конце книги приводятся очерки о П.Я. Чаадаеве, А.С. Пушкине, П.В. Долгорукове, П.Г. Головине.
Работая в архиве М.К. Лемке изучал также документы о революционном движении в николаевской России и публиковал на основе архивных данных статьи. В частности, статья о кружке братьев Критских297 была написана на основе документов 1-й экспедиции (Д. 269 за 1827 г. и Д. 203 за 1828 г.).
В 1905 г. Академия наук ходатайствовала о разрешении П.Е. Щеголеву заниматься в архиве Департамента полиции. Рассмотрев сведения о П.Е. Щеголеве, который в 1899 г. привлекался к двум дознаниям: по обвинению в принадлежности к тайным студенческим организациям в Петербурге и в устройстве кружка с целью противоправительственной пропаганды среди рабочих Петербурга298, директор Департамента полиции С.Г. Ковалевский все же разрешил ознакомиться с делами, относящимися к литературной жизни эпохи Николая I. В 1905 г. вышли книги П.Е. Щеголева «А.С. Грибоедов и декабристы (по архивным материалам)», «Первый декабрист Владимир Раевский: Из истории общественных движений в России в первой четверти XIX века», а также статья в журнале «Исторический вестник» «Дуэль Пушкина с Дантесом (новые материалы)», написанные на основе документов архива Департамента полиции.
В 1906 г. директор Департамента полиции М.И. Трусевич, переговорив с министром внутренних дел П.Н. Дурново, наложил на докладе начальника архива по вопросу «нежелательности» продолжения занятий в архиве П.Е. Щеголева ввиду имеющихся о нем сведений следующую резолюцию: «По докладе г[осподин Министр приказал, ввиду продолжительной неявки г. Щеголева к занятиям и состоявшегося допущения его не в установленном порядке, прекратить эти занятия»299.
В декабре 1915 г. П.Е. Щеголев вновь возобновил ходатайство о допуске в архив. На сей раз он хотел ознакомиться с описями III отделения до 1840 г., с делами о декабристах и А.С. Пушкине. Однако ходатайство Щеголева было оставлено без последствий по причине, «что противоправительственная деятельность литератора из крестьян Воронежской губернии П.Е. Щеголева вполне установлена и что он, допущенный к литературным занятиям в архиве Департамента полиции, злоупотребил оказанным ему доверием»300. И только в феврале 1917 г., став председателем Особой комиссии для расследования деятельности Департамента полиции, П.Е. Щеголев получил доступ к интересовавшим его материалам.
С материалами революционного движения, в основном, декабризма, впервые ознакомился в 1883 г. Н.Ф. Дубровин. В 1898 г. с ними работал сын декабриста С.Г. Волконского М.С. Волконский, в 1902 г. – С.А. Панчулидзев. В 1904 г. доступ к материалам получил В.И. Семевский. Впервые В.И. Семевский обратился в архив Департамента полиции в 1890 г. Его интересовали материалы, связанные с бытом рабочих на частных приисках в Сибири. По приказанию министра внутренних дел И.Н. Дурново были сделаны запросы в министерства государственных имуществ и народного просвещения, в архивах которых в свое время занимался В.И. Семевский. Министр народного просвещения И.Д. Делянов ответил, что «ввиду отзывов специалистов о научных достоинствах и направлении трудов Семевского, он не считает возможным допустить его к занятиям в архиве»301. Департамент полиции отклонил просьбу В.И. Семевского. В 1904 г. последовало ходатайство секретаря Академии наук С.Ф. Ольденбурга о допуске В.И. Семевского в архив Департамента полиции к делам о судьбах декабристов после 1826 г. С.Ф. Ольденбург уведомил министра внутренних дел П.Д. Святополк-Мирского, что В.И. Семевскому по высочайшему соизволению было разрешено заниматься декабристскими делами в архиве. В.И. Семевский работал с документами архива Департамента полиции до 1907 г., когда вследствие перемещения делопроизводств, архив для занятий был закрыт. За время работы В.И. Семевским были просмотрены дела о декабристах И. Поджио, М.А. и Н.А. Бестужевых, В. Дивове, А. Пестове, а также материалы об общественном и революционном движении за время царствования Николая I и Александра II. На основании собранных в архиве данных В.И. Семевским была написана книга «Политические и общественные идеи декабристов» (СПб., 1909). Однако отдельные исследования, в основу которых были положены дела, просмотренные в архиве в 1904–1907 гг., вышли после 1917 г.; в их числе «Кирилло-Мефодиевское общество 1846–1847 гг.» (М., 1918), «М.В. Буташевич-Петрашевский и петрашевцы» (М., 1922). В 1911 г. В.И. Семевский вновь возобновил ходатайство о занятиях в архиве по материалам о А.И. Герцене и Н.П. Огареве. Ходатайство было отклонено: к этому времени историк зарекомендовал себя лицом «политически неблагонадежным», а архив Департамента полиции хранил специфическую документацию. Тогда Академия наук обратилась с просьбой о выдаче дел о А.И. Герцене и Н.П. Огареве во временное пользование сроком до 6 месяцев, предполагая дать тем самым В.И. Семевскому ознакомиться с названными делами в библиотеке Академии наук. Но и здесь был получен отказ, так как «занятия по делам архива дозволяются при подлежащем контроле лишь в помещении архива Департамента полиции»302.
Интересно отметить, что именно в 1910–1913 гг. исследователям чаще всего отказывали в разрешении пользоваться делами архива. Смущали Департамент полиции как темы исследователей, связанные с политической борьбой середины XIX в., так и фамилии исследователей, которые либо сами фигурировали по делам Департамента полиции, либо были замечены в сношениях с «политически неблагонадежными лицами». Связано это было очевидно с возникшим в 1910 г. делом «О выдаче секретных сведений революционным организациям из Департамента полиции»303, когда его руководство пыталось выяснить, кто из чиновников Департамента или лиц, занимавшихся в архиве, мог сообщать сведения, имевшие секретный характер историку и публицисту В.Л. Бурцеву, известному разоблачителю провокаторов и агентов царской охранки. Заведующий особым отделом полковник А.М. Еремин в 1910 г. в секретном предписании на имя начальника архива просил в срочном порядке сообщить: «кому было разрешено заниматься в архиве и какие именно дела выдавались за время с 1905–1910 гг.»304. В связи с этим внимание особого отдела привлек редактор журнала «Всемирный вестник» С.С. Сухонин305, напечатавший в 1906 г. в № 6–7 своего журнала «Дело о графе ЛьвеТолстом». Особый отдел просил начальника архива проверить, «все ли дела, которые брал С. Сухонин, находятся налицо, а равно все ли бумаги находятся в делах»306. Однако все оказалось на месте.
На основании документов архива был написан ряд обзоров по истории революционного движения в России. Принадлежали они перу представителей официальной власти. Одной из первых таких работ явился труд С.С. Татищева, состоявшего в 1881–1883 гг. чиновником особых поручений при министре внутренних дел Д.А. Толстом. По поручению последнего С.С. Татищев в 1882 г. начал составлять хронику социально-революционного движения. В основу были положены дела архива III отделения. Работа состояла из двух томов: революционное движение 1861–1881 гг. и 1894–1905 гг. Работа не была доведена до конца, второй том охватил период 1894–1896 гг. Труд не был напечатан, остался в рукописи307.
В 1912 г. сотруднику особого отдела Департамента полиции подполковнику Ф.С. Рожанову тоже было поручено заняться изучением вопроса о революционном движении, что вылилось в солидный объемистый труд «Записки по истории революционного движения в России», увидевший свет в конце 1913 г. События в книге изложены только до 1881 г., т. е. за время деятельности III отделения308. Сохранились тетради с пометками, выписками Ф.С. Рожанова, где прослеживается, какие именно дела и по какой тематике просматривались им при составлении «Записки». Из 12 823 просмотренных дел были непосредственно использованы для написания книги – 963309.
В 1900 г. Министерство внутренних дел приступило к составлению исторического очерка своей деятельности (к столетнему юбилею в 1902 г.). Составление основного тома было поручено члену археографической комиссии С.А. Андрианову. Материалами для очерка служили дела, хранившиеся в архивах министерства и Департамента полиции. С.А. Андрианов подал начальнику архива список на 53 дела, нужных ему для составления очерка. Дела были представлены на просмотр директору Департамента полиции И.Н. Дурново, который счел нужным выдать лишь некоторые из них, причем с изъятием ряда документов. Изымались, в основном, секретные сведения: агентурные записки, справки, перлюстрация. Например, по поводу выдачи дела № 104 за 1826 г. «О Михаиле Погодине, получившем дозволение издавать журнал под названием «Московский вестник» последовала резолюция – «извлечь секретные сведения», а дело № 213 (ч. 1) за 1827 г. «О воспрещении журнала «Европеец», издаваемого Киреевским, и о том, чтобы не было дозволяемо издавать никаких новых журналов без особого Высочайшего разрешения» «вообще полагал бы не выдавать»310.
К очерку были сделаны два приложения. В первом помещены резолюции Александра I, Николая I, Александра II, а также шефов жандармов и некоторых высших сановников. Эти резолюции были извлечены из дел III отделения и воспроизведены факсимиле. Поиски автографов были проведены чиновником особых поручений при министре внутренних дел А.И. Чайковским. Из 123 просмотренных автографов 29 были помещены в приложении к очерку.
Архив выполнял большую работу по исполнению запросов от различных учреждений и частных лиц. За период 1895–1916 гг. было исполнено более 260 запросов биографического характера, в основном от родственников лиц, проходивших по делам III отделения. Из запросов тематического характера следует отметить запрос Харьковского университета об известном общественном деятеле, основателе университета В.Н. Каразине, просьбу Нижегородской губернской архивной комиссии путей сообщения о сооружении железных дорог в России и т. п.
В некоторых случаях архив передавал документы в другие учреждения. Прежде всего речь идет об автографах А.С. Пушкина, которые находились в ряде дел III отделения. В 1899 г. при Александровском лицее было образовано Пушкинское лицейское общество, которое поставило одной из главных своих задач – собирание сведений «о жизни и деятельности Пушкина; а равно всякого рода рукописи, печатные издания, предметы, относящиеся до его жизни и творчества»311. В заведование обществом переходили существовавшие в Лицее Пушкинский музей, библиотека, причем общество приняло на себя обязанность заботиться о пополнении этих собраний. Еще в 1900–1901 гг. общество получило из архива Департамента полиции «подлинное анонимное письмо, бывшее причиной предсмертной дуэли Пушкина»312. В 1903 г. общество испрашивало разрешение министра внутренних дел «на передачу в Пушкинский музей подлинных дел о Пушкине… или же, если бы это признано было неудобным, то на передачу в музей подлинных писем А.С. Пушкина»313. Разрешено было передать только автографы поэта и переписку о нем в количестве 77 документов; в 1906 г. общество получило еще 5 документов314.
В 1907 г. в музей им. Тарновского в Чернигове были переданы автографы поэта Т. Шевченко из дел III отделения. Прежде чем передать документы, Департамент полиции обратился с просьбой к черниговскому губернатору о том, насколько солидным является музей им. Тарновского. Черниговский губернатор сообщил, что музей учрежден в 1905 г., основу его составила коллекция украинских древностей В.В. Тарновского, переданная по его духовному завещанию. «Учреждение это я признаю достаточно солидным. При этом считаю нужным присовокупить, что в г. Чернигове имеется еще исторический музей Черниговской губернской ученой архивной комиссии, в котором в случае необходимости могут быть помещены ценные исторические рукописи», – сообщил губернатор315.
С автографов Т.Г. Шевченко были сняты копии, а 13 подлинных документов переданы в музей им. Тарновского.
Итак, вплоть до 1917 г. доступ к материалам III отделения был сильно ограничен. Историки получили право пользоваться материалами архива с 80-х годов XIX в. и лишь по разрешению министра внутренних дел. Для них наибольший интерес представляли материалы по истории революционного и общественного движения.
Историки с Фонтанки, 16
История революционного движения в России достаточно широко освещена в нашей дореволюционной и советской литературе. Но не всем известно, что одними из первых составителей обзоров и хроник общественного и революционного движения явились жандармы, хотя сама по себе тема жандармов-историков не нова. Еще в 1897 г. в № 3 журнала «Народоволец», издававшемся в Лондоне В.Л. Бурцевым, появилась статья «Историки в голубых мундирах», подписанная псевдонимом «Н.В.». Автором ее был известный революционер Н.В. Чайковский. В небольшой по объему статье речь шла о ведомственных изданиях Департамента полиции, которые рассылались в жандармские управления для сведения и руководства. Это прежде всего «Списки лиц, разыскиваемых по делам Департамента полиции» и «Обзоры важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях империи».
Позднее на страницах журнала «Былое» неоднократно печатались аналогичные «Обзоры». Правда, комментариями они не снабжались, так как в редакции считали, что подобные издания – «плоды фантазий историков «в гороховом пальто», которые в комментариях не нуждаются, и что опубликование их в «сыром» виде все же сослужит свою службу делу изучения революционного движения»316.
Более подробно история составления подобных обзоров и отчетов освещена в предисловии к книге Н.Н. Голицына «История социально-революционного движения в России. 1861–1881 гг. Глава 10», вышедшей в 1887 г. в Петербурге, и в предисловии В.В. Каллаша к книге «Хроника социалистического движения в России. 1878–1887 гг. Официальный отчет», изданной в Москве в 1907 г.
В 1917 г. в № 9-10 журнала «Голос минувшего» была опубликована статья А.А. Сергеева «Жандармы-историки», которая знакомила читателей как с официальными изданиями Департамента полиции, так и с историческими трудами, посвященными революционному движению, и их авторами – подполковником Ф.С. Рожановым и начальником дворцовой охраны А.И. Спиридовичем.
В Российском государственном историческом архиве (РГИА) в фонде П.Е. Щеголева находится неизданная статья Л.К. Ильинского «Обзор трудов чинов Департамента полиции по истории русского революционного движения»317, очевидно присланная П.Е. Щеголеву для напечатания в журнале «Былое».
В настоящей работе автор предполагает суммировать уже имеющие место в литературе сведения, дополнить их, сделав акцент на изданиях, написанных на основе материалов архива III отделения и Департамента полиции.
С самого начала своей деятельности III отделение ежегодно составляло «всеподданнейшие» доклады и отчеты». В них содержались сведения о важнейших политических событиях в стране, деятельности революционных партий и организаций, национальном, крестьянском движениях, и политическом направлении литературы. Здесь имелись также сведения о наиболее значительных происшествиях, злоупотреблениях должностных лиц. Факты в отчетах и докладах не систематизировались надлежащим образом, а давались в хронологической последовательности. К каждому ежегодному отчету318 прилагался ряд статистических ведомостей: 1) о численном составе корпуса жандармов за истекший год; 2) о происшествиях (пожары, смерти, убийства по губерниям); 3) общая сравнительная ведомость о происшествиях за 5 лет; 4) общая ведомость об иностранцах по губерниям (число прибывших, выбывших и высланных); 5) сравнительная ведомость об иностранцах за несколько лет; 6) ведомость о выехавших за границу русских подданных. Во всех этих материалах были даны цифровые данные без указания дел и имен. Помимо ведомостей к ряду отчетов прилагались «Нравственно-политические обозрения», в которых освещались общее политическое состояние России, направление общественного мнения под влиянием революционных событий в Западной Европе и деятельности революционной эмиграции.
К официальным изданиям Департамента полиции по истории революционного движения следует отнести также «Обзоры важнейших дознаний по делам о государственных преступлениях, производившихся в жандармских управлениях империи», а при них «Ведомости дознаниям, производившимся в жандармских управлениях империи по делам о государственных преступлениях». Первый обзор вышел за период с 1 июля по 1 октября 1881 г. Вначале они выходили каждые три месяца, затем – раз в полугодие, потом стали появляться раз в год. К обзорам и ведомостям прилагались списки упоминаемых в них лиц с биографическими данными и кратким изложением обстоятельств задержания того или иного лица, а также списки эмигрантов и указатели запрещенной литературы. Обзоры выходили с 1881 по 1902 г.
Помимо обзоров и ведомостей Департамент полиции периодически рассылал в жандармские управления списки лиц, разыскиваемых по делам Департамента полиции, а в 1893 г. был издан общий список319. Он содержал более 400 фамилий лиц, разыскиваемых как в России, так и за ее пределами, с биографическими сведениями и подробным описанием примет разыскиваемого лица. Для удобства пользования к «Списку» прилагались алфавитный список псевдонимов, кличек и список лиц, фотографические карточки которых имелись в жандармских управлениях320.
В Департаменте полиции предпринимались попытки составления исторических тематических обзоров и справок на основании документов архива. Например, в 1880 г. были подготовлены очерк происхождения, развития, организации и деятельности «социал-революционной партии», исторический очерк об организации народного образования в России; в 1883 г. – записка о государственной каторжной тюрьме на Каре, обзор университетских беспорядков в 1861 г.; в 1888 г. – «Общий обзор известных Департаменту полиции землячеств», записка о Петербургских женских курсах 1878–1886 гг., исторический обзор постановлений о принятии иностранцев в русское подданство. Составлялись исторические обозрения по губерниям и городам, деятельности различных партий – РСДРП, эсеров, анархистов, Дашнакцутюн и др., революционной литературы, выходившей за границей, статей, помещенных в социал-демократических изданиях – «Мысль», «За рубежом», «Жизнь», «Наше эхо», «Социал-демократ», «Россия и свобода».
Подобные обзоры рассылались в охранные отделения и жандармские управления для ознакомления. Например, направляя в июне 1914 г. циркуляр начальникам ГЖУ, охранных отделений и офицерам штаба корпуса жандармов, ведающим розыском, директор Департамента полиции писал: «Всемерно озабочиваясь недопущением развития преступной работы революционных партий и в частности подобной категории организаций на местах, Департамент полиции просит Вас всесторонне ознакомиться с содержанием газет социал-демократического и социал-революционного направления, их изучения»321. С 1915 г. Департамент полиции предполагал делать обзоры всей выходящей нелегальной литературы различных партий и рассылать их для ознакомления офицеров в учреждения политического розыска.
Однако все эти официальные издания (отчеты, доклады, обзоры) не давали общей картины революционного движения, не показывали его историю и эволюцию. В правящих кругах неоднократно ощущалась «Потребность иметь под рукой общее последовательное изложение хода социально-революционного движения с надлежащими подробностями, а также в качестве справочного материала – сведения о деятельности членов революционных партий, основанных на точных официальных материалах делопроизводства и архива»322. В 1879 г. предпринимается первая попытка составления подробной истории революционного движения, и уже в 1880 г. книга была отпечатана в Петербурге «по распоряжению III отделения». Имени автора на книге указано не было. Она начиналась вступлением, где в общих чертах рассматривалось социально-революционное движение на Западе в 60-70-е годы XIX в. Первая часть посвящена истории революционного движения в России в 60-х годах, вторая – в 70-е годы XIX в. Изложение материала велось не строго фактическое, автор хотел показать философию движения, факты волновали его в последнюю очередь. Труд одобрения не получил, так как «не удовлетворил официальным требованиям и желательной от подобного труда документальности. Он представлял более литературное изложение причин и будущности революционного движения с точки зрения автора (бывшего частным лицом)»323. Этим частным лицом оказался А.П. Малыпинский, в прошлом студент Гейдельбергского университета, домашний учитель в семье княгини З.С. Оболенской, скромный клерк кременчугского банка. Имея знакомство с управляющим III отделения А.Р. Дрентельном, он обратился в 1879 г. к нему с письмом, предлагая «сослужить посильную помощь борьбе с революционным движением»324. ВIII отделении письмом заинтересовались и после наведения соответствующих справок об образе жизни, поведении и «благонадежности» пригласили А.П. Малыпинского в Петербург. Предоставив в его распоряжение богатейший архив и библиотеку, III отделение поручило ему составить «обзор и статистические сведения по историческому развитию и современному состоянию социально-революционного движения в России» 325. Заметим, что в 1896 г. Малыпинский обратился в Департамент полиции с просьбой выдать ему, как автору, один экземпляр составленного им «Обзора». Однако ходатайство отклонили в силу того, что данная книга «имеется в департаменте лишь в количестве нескольких экземпляров, и притом сочинение это, будучи секретным, не может находиться в руках частного лица, хотя бы и составившего его в свое время по поручению начальства»326.
Интересна дальнейшая судьба Малыпинского. В 1881 г. он обратился к известному издателю «Вольного слова» М.Н. Драгоманову с просьбой оказать содействие в издании еженедельной революционной газеты, а в 1883 г. за Малыпинским установили негласный надзор по подозрению «в связи с французскими революционерами и русскими эмигрантами, проживающими в Румынии», который был снят с него в 1886 г327. В это же время Малыпинский являлся издателем первой газеты «Народ» и деятельным сотрудником реакционного «Берега». «Мальшинский был человек способный, но беспокойный и плутоватый. В его прошлом было много приключений, интересных встреч и знакомств, но много и темных пробелов, странная тайна всегда окружала его, и даже впоследствии, в лагере реакции, где он успокоился после бурных скитаний, вокруг него была враждебная пустота. Ему не доверяли, по-видимому, ни свои, ни чужие», – сказано о нем в статье Д.О. Заславского «Драгоманов и «Вольное слово» (по неизданным материалам)»328.
Так как труд Мальшинского не удовлетворил тем требованиям, которые предъявлялись Департаментом полиции, то в 1882 г. предпринимается еще одна попытка составить хронику революционного движения. Это было поручено С.С. Татищеву – чиновнику особых поручений при министре внутренних дел Н.П. Игнатьеве. Прежде чем приступить к работе, С.С. Татищев получил от Директора Департамента полиции В.К. Плеве наставление: «1) дать строго историческое основание для соображений правительства для будущих его действий и распоряжений и 2) разработать в частности автобиографии всех лиц, привлекавшихся по политическим делам за последние двадцать лет, и создать, таким образом, точный справочный материал для текущего делопроизводства Департамента полиции»329.
Труд Татищева назывался «Социально-революционное движение в России. Судебно-полицейская хроника. 1861–1881 гг.». Главным источником, как указывал в предисловии сам автор, служили дела архива III отделения и произведения революционной печати, издававшиеся в России и за границей330.
Первая часть хроники охватывала период 1861–1871 гг. К ней был приложен биографический указатель лиц, привлекавшихся к делам о государственных преступлениях, в котором содержались сведения от момента первого привлечения по делу до снятия надзора полиции, а порой справка заканчивалась смертью поднадзорного. Справки были строго документированы, под выпиской стояли ссылки на дела архива III отделения, где данное лицо упоминалось. Для более удобного пользования сведениями в конце давался единый общий алфавитный указатель имен331.
Представив на рассмотрение В.К. Плеве первую часть своей работы, С.С. Татищев стремился заручиться его поддержкой на составление хроники революционного движения 1871–1881 гг. В письме к Плеве он писал: «Чем более я углубляюсь в дело, тем более проникаюсь убеждением, что простейшее, вернейшее, единственное средство обуздать, одолеть крамолу есть основательное предварительное изучение. Как совершенно иначе представляется каждый отдельный случай в связи с предшествующими ему явлениями и последовавшими за ним! Как ясна становится непрактичность способов борьбы со злом, измышленных под непосредственным впечатлением того или другого события, без соображения с общим ходом дела! Сколько ларчиков открывается путем тщательного исследования, за обнаружение тайны которых правительство платило значительные деньги недобросовестным агентам и тоже всегда безуспешно! Сколько излишней переписки, запросов, справок можно избежать, установив с точностью итоги правительственной деятельности по предупреждению преследований с пресечением государственных преступлений за прошлые годы!»332.
В 1883 г. С.С. Татищев собирался приступить ко второй части хроники и включить туда список всех русских эмигрантов, которых намеревался подразделить на разряды «по роду их преступной деятельности и по времени бегства или выезда из России»333. Однако в декабре 1883 г. Татищев вышел в отставку, и работа по составлению хроники была передана Н.Н. Голицыну, чиновнику особых поручений при Департаменте полиции. В 1887 г. одна глава из труда Голицына была напечатана334, она посвящена русской эмиграции в Швейцарии. Большая часть книги занята словарем деятелей революционного движения – русских и польских эмигрантов. Рядом с фамилиями – данные о степени участия того или иного лица в движении, его привлекаемости и судимости. Даны сведения о 253 русских и 65 польских эмигрантах со ссылками на архивные дела III отделения.
В 1905 г. поступивший вновь на службу в МВД С.С. Татищев предложил свои услуги по составлению хроники революционного движения с момента вступления на престол Николая II. «Подобное исследование, – указывал Татищев, – выяснит естественное соотношение между причинами и последствиями и раскроет самую тайну искоренения зла путем устранения причин его порождающих. Она не только установит точный и определенный диагноз болезни, но и укажет на средства исцеления, такие, о которых доселе никто и не помышлял в правительственном мире, на средства духовные, единственно действительные против духовного недуга. И когда все, что теперь остается в тени, предстанет в полном и ясном освещении истории, то многое из того, что представляется необычайно трудным и даже невозможным, окажется и просто, и легко»335.
Император разрешил провести подобное исследование с тем условием, чтобы изложена была «вся относящаяся до исследуемого вопроса истина»336. Татищеву предоставлялась возможность пользоваться архивами: военными, МВД, Департамента полиции и III отделения, министерств юстиции, народного просвещения, Синода и откомандировывались в помощь два чиновника из МВД337. В апреле 1905 г. Татищев принялся за работу. Им было выявлено и обработано большое количество материала: по студенческому и рабочему движению, стачкам, демонстрациям, взаимоотношениям органов МВД и фабричной инспекции, циркуляры фабричных инспекторов, переписка Департамента полиции с Министерством финансов по рабочему вопросу; обзоры важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях за 1897–1899 гг.; документы по Министерству финансов в 1894–1902 гг.; материалы, относящиеся к печати за 1894–1904 гг.; партийные и нелегальные издания, в том числе Манифест российской социал-демократической партии (1898 г.); извлечения из «Революционной России» (1902–1905 гг.), «Искра», листки и воззвания тайных организаций по Петербургу за 1897 г. и др.338
К сентябрю 1905 г. первый том, охватывающий 1894–1896 гг., был закончен. Второй том должен был изложить хронику движения за 1897–1901 гг., третий – 1902–1905 гг. Император разрешил издать первый том в количестве 50 экземпляров. Все расходы по печатанию предполагалось оплатить из денег Кабинета его императорского величества.
Революция 1905–1907 гг., а затем и смерть Татищева в 1906 г. помешали осуществить эти замыслы. Труды Татищева на долгое время были забыты. Даже П.Е. Щеголев, собиравшийся издать в 1918 г. все составленные Департаментом полиции хроники революционного движения, не включил работы С.С. Татищева в программу. Этот пропуск заметил Б.И. Николаевский, который в записке относительно программы Щеголева внес некоторые дополнения: «При перечислении изданий III отделения и Департамента полиции программа делает ряд существенных пропусков, как-то работа Голицына и Татищева о III отделении 61–81 гг., которую программа считает утерянной, по моим сведениям в прошлом году была цела; по крайней мере ее Т. 1, похищенный при разгроме февраля 1917 г., был куплен одним любителем у букиниста (я его держал в своих руках)…»339. В 1920-е годы А.А. Шилов готовил первую часть хроники 1861–1881 гг. к изданию, но осуществить это не удалось. В РГИА сохранились черновые варианты текста с правками С.С. Татищева и подготовкой к печати А.А. Шилова340, а в ГА РФ находится беловая рукопись хроник 1861–1881 гг. и 1894–1896 гг.341.
В 1884 г. чиновником особых поручений при Департаменте полиции состоял Н.А. Грифцов – преподаватель полицейских законов и политической экономии в училище правоведения и Александровском лицее. В Департаменте полиции он занимался составлением историко-статистических очерков о беспорядках в учебных заведениях империи с «целью выяснить, на основании имеющихся в Департаменте полиции сведений, насколько и в каких формах революционное брожение проникло в среду учащихся в период времени с 1881–1887 гг.»342. Приблизительно в конце 80-х годов Н.А. Грифцову было поручено составить обзор революционного движения в России по материалам III отделения. Он сделал обширные выписки из архивных дел за период 1826–1869 гг., которые систематизировал по определенной тематике: внутренние движения, иностранцы, эмиграция и изгнанники, Польша и Западный край, учебные заведения, печать, настроения в обществе и т. п. 32 тетради с выписками Н.А. Грифцова и его подготовительными материалами по истории революционного движения были в 1909 г. увезены Л.П. Менщиковым во Францию343, а в 1948 г. в составе Русского заграничного исторического архива в Праге вернулись в Россию344.
В 1890 г. на французском языке выходит «Хроника социалистического движения в России 1878–1887 гг. Официальный отчет» под редакцией министра внутренних дел Н.П. Шебеко. Напечатанная в количестве 100 экземпляров хроника рассылалась высокопоставленным лицам империи. В основу ее лег хронологический принцип – события излагались в рамках каждого года в той последовательности, как они происходили. В сущности, книга представляла собой литературно обработанные годовые отчеты Департамента полиции. В пределах каждого года давался обзор правительственных мер, направленных на борьбу с теми или иными революционными событиями в империи. На русском языке книга появилась в 1907 г. в Москве. Она была снабжена коротким предисловием В.В. Каллаша, уверявшего, что хроника не знакома «историкам наших общественных движений, к которым обращались за справками»345. Это вызвало критику со стороны В.Я. Богучарского, поместившего в № 6 за 1907 г. журнала «Былое» заметку, где указывалось, что «Хроника» давно известна, а на страницах «Былого» неоднократно публиковались из нее отрывки. Отмечая ряд неточностей «Хроники», Богучарский придавал ей большое значение – «со временем она даст прочную истинную базу для истории революционного движения в России»346.
В 1907 г. помощником московского градоначальника Е.К. Климовичем была написана брошюра «Краткая таблица важнейших политических партий России». Необходимость подобного рода литературы в Департаменте полиции назрела давно, и с этой точки зрения работа Климовича явилась пособием для чинов полиции и корпуса жандармов. Но, с другой стороны, брошюра не отличалась полнотой, точностью и правильностью изложения программ партий и, как указывал начальник особого отдела Департамента полиции А.М. Еремин, не содержала правительственной программы и научно-практической критики революционного учения, были скудны сведения о правых партиях, а в программе левых неправильно освещена деятельность боевых дружин РСДРП, не использованы материалы Лондонского съезда347.
В 1909 г., являясь начальником особого отдела, Климович написал ряд обзоров по истории некоторых партий. Эти обзоры были сброшюрованы отдельной книгой и разосланы в жандармские управления и охранные отделения для ознакомления. В нее вошли обзоры по эсерам, РСДРП и примыкающим к ней партиям, анархизму, польским и финским революционным и национальным организациям, кавказским революционным партиям, еврейскому движению. В конце был приложен общий алфавитный указатель имен.
В 1910 г. предпринимается попытка составить ряд обзоров о стачках и волнениях среди рабочих по всем губерниям империи. Автором их являлся чиновник особых поручений при министре внутренних дел В.А. Дьяченко348.
Однако, принимая во внимание, что подобного рода обзоры являлись «для оценки общей картины революционного движения в империи далеко недостаточными»349, Департамент полиции в 1912 г. поручил прикомандированному к особому отделу подполковнику Ф.С. Рожанову составление истории революционного движения с конца XVIII в. до 1912 г. Основным источником, как указывал сам автор, был архив Департамента полиции. От заведующего особым отделом А.М. Еремина Рожанов получил соответствующие инструкции, а также подробное указание, какие архивные дела необходимо тщательно просмотреть. Сюда входили прежде всего дела III отделения и Департамента полиции до 1904 г. общим объемом 30 тыс. дел; справки о произведенных в империи дознаниях в 1906–1910 гг. – объемом 30 тыс.; справки о переписках об охране в 1906–1908 гг. – объемом 20 тыс. В сохранившихся тетрадях Рожанова прослеживается работа по составлению «Истории». Просмотренные дела он группировал по отделам: масоны, тайные общества и сборища, польский мятеж, прокламации, сборища в университетах и т. п. Всего их – 29350. Рожанов установил норму просмотра дел – 80 в день и принцип, по которому материал должен быть расположен в «Истории», – хронологический, по царствованиям.
Предположительно, из-за очень большого объема материала, выход книги планировался через 4 года. Но Рожанова торопили. В результате «Записки по истории революционного движения в России» вышли в 1913 г. и отпечатаны в типографии штаба корпуса жандармов в количестве 1000 экземпляров. Книга была разослана практически во все охранные отделения и губернские жандармские управления империи и явилась пособием для изучения революционного движения на курсах подготовки жандармских офицеров, куда Рожанова в 1913 г. пригласили для чтения лекций. Товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский признал «Записки» полезными для офицеров корпуса жандармов и приказал иметь экземпляр таковых в библиотеке каждого жандармского управления351. В изданном специально по этому поводу циркуляре особого отдела говорилось, чтобы «каждый из гг. офицеров отдельного корпуса жандармов имел под рукой краткое справочное руководство»352. И хотя руководство было кратким, автор старался коснуться партий и организаций, действовавших в России и за границей, познакомить с историей их возникновения, внутреннего устройства, и, на что обращал особое внимание Департамент полиции, в книге были указаны те «средства, которыми они (революционера – М.С.) борются с правительственной властью»353.
Однако сам Рожанов признавал «Записки» неполными, неоднократно собирался их изменить, переработать и дополнить. Но к 1915 г., когда он вернулся к пересоставлению «Записок», А.И. Спиридовичем была уже подготовлена книга «Революционное движение в России. Вып. 1. РСДРП». В связи с этим директор Департамента полиции В.А. Брюн-де-Сент-Ипполит признал необходимым прекратить работу Рожанова по составлению истории революционного движения, мотивируя это тем, что такая работа для одного лица «совершенно непосильна», кроме того, директор указывал, что, если даже Рожанову и удастся закончить работу, она будет «лишена всякого практического значения, так как революционное движение в России проявляется ныне путями, ничего общего с более или менее отдаленным прошлым не имеющими»354.
Рожанов прекратил занятия по составлению «Истории», работал некоторое время в особом отделе над составлением обзоров по партиям и заграничной революционной литературы, а в конце 1915 г. был направлен в Радомское уездное жандармское управление исправлять должность начальника.
Вышедшие в 1914 и 1916 г. книги А.И. Спиридовича намного отличаются от своих предшественниц. «В заслугу Спиридовичу, – отмечал А.А. Сергеев, – надо поставить сравнительно корректный тон книги, значительную начитанность, аккуратную цитацию и большую ясность изложения»355. Автор указывает, что не пользовался архивными материалами, однако хорошее знание официальных документов, партийной и легальной литературы ставит работы Спиридовича намного выше книги Рожанова, целиком написанной на архивном материале.
Книга Спиридовича по истории РСДРП начиналась с создания группы «Освобождение труда» и доходила до 1910 г., имела ряд приложений: Манифест РСДРП, программа, устав, принятый на Лондонском съезде и т. п. Книга была названа Департаментом полиции «весьма полезным справочником» и рекомендована для библиотек жандармских управлений, однако не подлежала широкому распространению356.
В заключение необходимо отметить ряд пособий и конспектов, составленных для курсов жандармских офицеров. Существовавшие при штабе корпуса жандармов, они призваны были давать будущим жандармским офицерам, помимо специальных предметов, представление об истории и современном состоянии революционного движения357. Литографическим и гектографическим способами были отпечатаны конспекты и программы лекций358. Для сдачи экзаменов разрабатывались билеты, содержащие вопросы по истории революционного движения, начиная с восстания декабристов359. Для лучшего усвоения предмета составлялись конспекты по некоторым произведениям нелегальной печати. Конспектировались, например, «Манифест коммунистической партии» К. Маркса, «Очерк истории социал-демократии в России» Н.И. Батурина, ряд статей из журнала «Былое», посвященных процессу 193-х, «Кружок чайковцев» Л.Э. Шишко и др.360
Подводя итог тем попыткам, которые предпринимали официальные власти по составлению хроники революционного движения, надо отметить, что они дали его фактическую сторону с конца 60-х годов XIX в. до начала XX в. на основании ценного, малодоступного материала Департамента полиции, агентуры, отчетов и результатов следствий.
Пушкинские материалы в архивах органов политического сыска
Пушкинские автографы еще при жизни поэта оказались в разных местах: что-то было подарено или отдано друзьям и знакомым, что-то осело в редакциях в процессе подготовки изданийсочинений. После смерти Пушкина большинство его рукописей осталось у семьи и у ближайшего друга – В. А. Жуковского.
Помимо частных собраний, автографы поэта и документы, его касающиеся, находились также и в архивах правительственных учреждений. Прежде всего следует отметить архив военного министерства. Здесь отложилось подлинное военно-судное дело 1837 г. о дуэли Пушкина с Дантесом, письма Пушкина к А.И. Чернышеву и П.А. Клейнмихелю, показания, по делу об элегии «Андрей Шенье». В Государственном Главном архиве МИД находились документы, относящиеся к службе А. С. Пушкина в Коллегии иностранных дел, перлюстрированные выписки из писем по поводу дуэльной истории. Автографы находились также и в архивах министерств: финансов, юстиции, народного просвещения, в церковных архивах361.
Материалы из архивов правительственных учреждений появлялись в печати, особенно в годы, приуроченные к юбилеям поэта. Так, в 1899 г. вышла брошюра Н.К. Невзорова «К биографии А.С. Пушкина. Материалы из архивов и других малоизвестных источников», содержащая некоторые документы из церковных архивов. В 1900 г. выходят сразу две книги: «Дуэль Пушкина с Дантесом. Подлинное военно-судное дело 1837 года» и под редакцией Н.А. Гастфрейнда «Пушкин. Документы Государственного и Петербургского Главного архива МИД, относящиеся к службе его в 1831–1837 гг.».
Но из всех правительственных архивов наибольшее количество автографов сохранилось в архиве III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии (с 1880 г. – архив Департамента полиции МВД). Первое дело на поэта завели в «голубом ведомстве» в 1826 г. Как известно, в сентябре этого года Пушкин был возвращен новым императором Николаем I из михайловской ссылки, между ними состоялся «знаменитый» разговор, закончившийся желанием Николая I быть личным цензором поэта. Но между царем и Пушкиным стоял еще один человек – начальник III Отделения, шеф жандармов А.Х. Бенкендорф, который 30 сентября 1826 г. сообщил письмом Пушкину: «Сочинений Ваших никто рассматривать не будет; на них нет никакой цензуры. Государь Император сам будет и первым ценителем произведений Ваших и цензором. Объявляя Вам сию Монаршию волю, честь имею присовокупить, что как сочинения Ваши, так и письма можете для представления Его Величеству доставлять ко мне…»362.
Теперь все письма Пушкина, адресованные шефу жандармов, бумаги, касающиеся цензуры и издания его произведений, подшиваются в дело № 62 по 1-й экспедиции за 1826 г. – «О дозволении сочинителю Пушкину выезжать в столицу. Тут же об издаваемых им сочинениях и переписка с ним по разным предметам». Дело на 255 листах за период с сентября 1826 по 1 декабря 1875 г. Помимо автографов поэта к шефу жандармов, дело содержало записку А. С. Пушкина от 15 ноября 1826 г. «О народном воспитании», прошение на имя А. X. Бенкендорфа от июля 1831 г. о желании издавать журнал и писать историю Петра I, отложились здесь и некоторые письма А.А. Дельвига и П.А. Плетнева об издании произведений Пушкина, переписка A. Х.Бенкендорфа с министром народного просвещения А.С. Шишковым по поводу романа «Евгений Онегин», замечания шефа жандармов на драму «Борис Годунов». Сохранилась в деле и переписка о определении Пушкина на службу в Государственную Коллегию иностранных дел, о допуске в архивы для написания «Истории Пугачевского бунта». После смерти поэта в дело подшивается журнал, который вели B. А. Жуковский и Л.В. Дубельт при разборе бумаг Пушкина. За последующие годы откладываются документы, связанные с опекой над детьми Пушкина и с изданием его сочинений в пользу семейства.
Следует отметить дело № 313 по 1-й экспедиции за 1828 г., коротко именуемое делом о «Гавриилиаде», содержащее письмо А. С. Пушкина с объяснением перед комиссией В. П. Кочубея, П. А. Толстого и А. Н. Голицына о своей непричастности к написанию «богохульной поэмы», а также дело «По письму А.С. Пушкина о дозволении надворному советнику Гончарову расплавить неудачно вылитую статую, изображающую императрицу Екатерину». Здесь имелись три письма Пушкина к Бенкендорфу с просьбой испросить высочайшего разрешения на переплавку статуи.
В деле № 3 за 1834 г. архива Штаба Корпуса жандармов «О выдаче заимообразно 20000 рублей камер-юнкеру Двора Его Величества Пушкину на издание “Истории Пугачевского бунта”» находились пять писем Пушкина об исходатайствовании разрешения Николая I на получение денег для напечатания книги и выдачи ее тиража из типографии II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.
Касались Пушкина, хотя и не содержали автографов: дела № 335 за 1827 г. по 1-й экспедиции «О стихах на 14 декабря 1825 г.» (следствие по делу «Андрей Шенье»), где имелся список стихотворения и записка о выяснении личности Пушкина, и дело № 199 за 1827 г. «О подозрительной виньетке, украшающей поэму Пушкина «Цыганы». В него была подшита книга 1826 г. с образцами виньеток, которыми пользовался Пушкин для украшения первых изданий своих сочинений363.
В секретных бумагах управляющих III Отделением сохранились два письма поэта к Бенкендорфу за 1831 г., к одному из них был приложен беловой автограф стихотворения «Моя родословная», другое содержало просьбу об издании некоторых поэм В.К. Кюхельбекера. Здесь же сохранилась и записка А.С. Пушкина 1831 г. о желании издавать журнал. При разборе секретного архива в 1917–1918 гг. Б. Томашевский в бумагах М.Я. Фон-Фока нашел подлинную записку поэта о Мицкевиче 364. Тогда же в бумагах А.Н. Мордвинова А.С. Поляков обнаружил папку № 19 «Переписка по делу о смерти поэта Пушкина. Подлинные анонимные письма на имя Пушкина и других лиц, содействовавшие катастрофе». В папке находился анонимный пасквиль, письмо барона Геккерена Жоржу Дантесу-Геккерену об анонимном письме, письмо Дантеса-Геккерена председателю военносудной комиссии полковнику А.И. Бреверну с «характеристикой поведения Пушкина в 1836–1837 гг.». В той же папке находилась и некоторая переписка относительно розысков, предпринимаемых III Отделением в отношении авторов анонимного пасквиля, и переписка по поводу мер, принимаемых для предотвращения возможных беспорядков в столицах в день похорон поэта365. Вообще, в документах секретного архива имя Пушкина начинает фигурировать с начала 1826 г., т. е. до официального учреждения III Отделения, в донесениях агентов Висковатова, Бошняка, Локателли366.
До определенного времени в III Отделении хранились и некоторые автографы поэта, попавшие позже в частные руки. Так, в бумагах А.А. Ивановского, личного секретаря А.Х. Бенкендорфа, находилось восемь писем Пушкина к А.А. Бестужеву за 1822–1825 гг. и одно письмо Пушкина к К.Ф. Рылееву от 25 января 1825 г. К письмам А.А. Бестужеву были приложены три автографа стихотворений поэта, присланных для «Полярной звезды»367. В 1825–1826 гг. А.А. Ивановский находился при Следственной Комиссии по делу декабристов, а после ее закрытия остался на службе при А.Х. Бенкендорфе. Многие бумаги, не требующие доклада императору, шеф жандармов складывал в открытые ящики, стоявшие по обеим сторонам его кресла перед письменным столом. Забывчивость Бенкендорфа была всем известна, часто он путал бумаги и просил секретарей разобрать ящики. Пользуясь этим, А.А. Ивановский и прихватил несколько понравившихся ему бумаг из стола своего патрона, уходя в 1829 г. в отставку368. Аналогичным образом еще четыре письма к Бенкендорфу, в том числе известное письмо от 21 ноября 1836 г., попали к другому секретарю – П.И. Миллеру, вышедшему в отставку в 1844 г.369.
Итого, в архиве III Отделения, считая автографы из указанных собраний А.А. Ивановского и П.И. Миллера, хранилось 60 автографов поэта – 54 письма за 1822–1836 гг., 4 стихотворения, 2 записки («О народном воспитании», «О Мицкевиче»).
Скажем несколько слов об архиве III Отделения, сохранившем так много пушкинских документов. Архив «голубого ведомства» был образован не сразу. Первоначально, каждая структурная часть (экспедиция) имела свой архив, а попросту место, где складировались оконченные делопроизводством дела. Важные секретные из них хранились в запираемых шкафах, прочие – в подвале. При поднятии уровня в реке Фонтанке370 подвал заливался водой, дела портились. Через 20 лет после учреждения III Отделения в экспедициях накопилось такое количество дел, что остро встал вопрос об их хранении.
В 1846–1847 гг. были начаты работы по организации общего архива – выделяется и оборудуется помещение, приобретается мебель, пожарный инвентарь. Общий счет на устройство архива составил 5000 рублей серебром. Дела из подвала были подняты наверх, разобраны, описаны. Тогда же была проведена экспертиза дел – были разработаны правила, какие дела подлежат «всегдашнему», а какие временному хранению. Архивариусы III Отделения имели высшее образование, знали несколько иностранных языков и делопроизводственную практику. Для быстрого наведения справок служил «Общий Алфавит делам», куда заносились все лица, проходившие по бумагам III Отделения. Имелись и дополнительные алфавиты: о происшествиях, об иностранцах, о политических преступниках. Документы в архиве хранились по принципу происхождения так, как были заведены в делопроизводстве, – по экспедициям, внутри – по хронологии. Секретные документы откладывались в кабинете управляющего и описывались так, как хранились: «Бумаги А.Н. Мордвинова», «Бумаги В.А. Долгорукова» и т. и.
Случаев обращения исследователей в архив III Отделения зафиксировано немного. Первая попытка проникнуть в архив принадлежит М.А. Корфу. В 1846 г. он направил в III Отделение письмо с просьбой ознакомиться с делом М.М. Сперанского. Просьба была отклонена371. В 1856 г. М.А. Корф получил от Александра II разрешение на допуск «…во все архивы, гласные и секретные, с уполномочием брать из них к себе как реестры, так и все нужные дела»372 и уже в 1857 г. при подготовке третьего издания книги «Восшествие на престол Николая I» получил из архива III Отделения все необходимые справки. Значительно шире документы архива стали использоваться после упразднения в 1880 г. III Отделения. Пришедший на смену Департамент полиции МВД унаследовал не только функции «голубого ведомства», но и его архив. Уже в 1882 г. туда допускаются первые исследователи, а всего за период 1882–1916 гг. архив посетило свыше 50 человек.
Допуск в архив производился с разрешения министра внутренних дел, иногда требовалось «Высочайшее соизволение». Прежде чем допустить исследователя к материалам архива, Департамент полиции наводил справки о «политической благонадежности» просителя. Были разработаны специальные правила для работы исследователей в архиве. Исследователям не разрешалось пользоваться описями и указателями, дела по запрашиваемым темам выявляли чиновники архива. Дела не разрешалось выдавать во временное пользование в другие учреждения, а тем более отсылать исследователям на дом. Правда, следует отметить, что факт личного знакомства с министром внутренних дел или директором Департамента полиции часто служил причиной того, что из каждых правил делались исключения. Так, в 1900 г. Н.П. Барсуков в письме к своему приятелю, товарищу министра внутренних дел П.Д. Святополк-Мирскому, обратился с просьбой: «не имеется ли в архиве III Отделения сведений о доносе на Пушкина по поводу Гавриилиады»373. После наведения соответствующей справки в архиве Департамента полиции, дело, по распоряжению Святополк-Мирского, было отправлено Барсукову в подмосковное имение Вороново. Барсуков в ответном письме, выражая благодарность, писал: «Я просто обомлел, когда раскрыл Вашу посылку и увидел в благолепном виде Дело 3-го Отделения! Не нахожу слов выразить Вам мою благодарность за доверенность, которою подавлен. В деле нашлись драгоценнейшие сведения о Пушкине, и о результатах Вам будет сделан подробный доклад в Петербурге. По извлечении нужных сведений дело было тщательно запаковано и мною лично сдано в Михайловскую почтовую контору, в чем имеется и расписка…»374.
В некоторых случаях с дел разрешалось снимать копии. Если эту работу выполнял архивариус, то с исследователя взималась плата – 30 копеек за скопированный лист. Для опубликования сведений из дел архива требовалось представить гранки в Департамент полиции.
Темы работ исследователей можно условно разделить на три группы: первую, и самую многочисленную, составляли работы, посвященные истории литературы, журналистики и цензуры. Ко второй группе относились работы, связанные с общественным и революционным движением. В третью входили работы по самым различным вопросам – истории полков русской армии, Отечественной войны 1812 г., истории университетов, железных дорог и т. п.375.
Первым, кто получил допуск к делам о Пушкине, был М.И. Семевский. В 1875 г. ему было разрешено сделать выписки из архивных дел III Отделения. Впоследствии, при подготовке изданий сочинений поэта, в архив неоднократно обращались известные литераторы: М.И. Сухомлинов (1894, 1898), В.И. Саитов (1901), П.А. Ефремов (1902).
Пушкинские материалы из архива III Отделения впервые проникли в печать в 1874 г. В журнале «Русская старина» была опубликована статья «уже умершего тайного советника», сообщенная редакции П.А. Мухановым под заголовком «А.С. Пушкин»376. Автор в литературной форме изложил содержание всего архивного дела № 62, привел весьма обширные выписки из архивных документов. Позже автор статьи был установлен – им оказался чиновник III Отделения М.М. Попов. В собрании сочинений поэта, вышедшем в 1880–1881 гг., П.А. Ефремов опубликовал большинство писем Пушкина к Бенкендорфу, стихотворение «Моя родословная», записки поэта с просьбой издавать журнал.
В 1884 г. в журнале «Исторический вестник» появилась статья М.И. Сухомлинова «Император Николай Павлович – критик и цензор сочинений Пушкина»377. Помимо переписки поэта с шефом жандармов относительно драмы «Борис Годунов», впервые была опубликована записка Пушкина «О народном воспитании».
В 1906 г. специальным бесплатным приложением к журналу «Всемирный вестник» за 1905 г. вышла под редакцией С.С. Сухонина книга «Дела III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии об А.С. Пушкине». С.С. Сухонин, получивший в 1904 г. допуск к материалам о Пушкине, оставил интересные воспоминания о посещении архива Департамента полиции: «Странно я себя чувствовал. Я сознавал, что нахожусь в кабинете директора Департамента полиции, директора того учреждения, которое является тем же самым страшным III Отделением, только под другим наименованием, – того учреждения, которое самому Пушкину причинило так много вреда, обиды и огорчения; и сегодня я в кабинете начальника этого учреждения, и сижу скорее не как у необычайного цензора, а у гостеприимного любезного хозяина, и провожу время в литературном споре… Все окружающее было так странно и, скажу откровенно, – мало понятно, что я иногда положительно забывал, что я в III Отделении, и только частые появления каких-то лиц в вицмундирах, которых Н.П. Гарин, отходя в сторону, выслушивал и что-то говорил, указывали мне на действительное мое пребывание»378.
С просьбой посмотреть дела о поэте в архив в 1907 г. обратился М.К. Лемке. Но его просьба была отклонена – Департамент полиции сослался на перемещение своих структурных подразделений379. А иначе говоря, революция пошла на спад, и двери архива, так широко открытые для Лемке в 1905 г., теперь закрылись. Очерк о Пушкине, приведенный в книге «Николаевские жандармы и литература. По подлинным делам III Отделения», написан со ссылкой на издание Сухонина.
Допущенный по ходатайству Академии Наук в 1905 г. к архиву П.Е. Щеголев тоже интересовался Пушкиным. На основе собранных материалов в № 1 журнала «Исторический вестник» за 1905 г. выходит его статья «Дуэль Пушкина с Дантесом (новые материалы)». В 1915 г. Щеголев желает вновь обратиться к материалам о Пушкине, но ходатайство его отклоняется, «принимая во внимание, что противоправительственная деятельность литератора из крестьян Воронежской губернии П.Е. Щеголева вполне установлена и что он, допущенный к литературным занятиям в архиве Департамента полиции, злоупотребил оказанным ему доверием»380. И только после февраля 1917 г., став председателем Особой комиссии по разбору архива Департамента полиции, Щеголев получил доступ к интересовавшим его материалам.
Многочисленные публикации пушкинских документов из архива III Отделения не прошли незамеченными теми организациями, которые занимались собиранием пушкинских автографов. Самой известной такой организацией в начале XX века было Пушкинское Лицейское Общество. Образованное в год 100-летия поэта при Александровском Лицее, оно получило в ведение существующий там с 1879 г. Пушкинский музей и библиотеку, хранившие автографы поэта, его вещи, переданные родственниками, друзьями381. Пушкинское Лицейское Общество брало на себя обязанность «заботиться о пополнении этих собраний и об устройстве для них достойного помещения, открытого для публики»382. В музей поступали документы из архивов правительственных учреждений. Так, из архива министерства юстиции были переданы показания по делу об элегии «Андрей Шенье», сюда же поступили письма-автографы из архивов министерства финансов и министерства народного просвещения.
После опубликования в 1903 г. переписки А.С. Пушкина под редакцией В. Брюсова председатель Пушкинского Лицейского Общества Д.Ф. Кобеко обратился к директору Департамента полиции А.А. Лопухину с просьбой передать автографы Пушкина в существующий при обществе Пушкинский музей. Переписка А. А. Лопухина с министром внутренних дел В.К. Плеве закончилась сравнительно быстро и имела положительный результат. Уже в июне 1903 г. Департамент полиции известил Д.Ф. Кобеко, что получено разрешение на передачу в Пушкинское Общество 77 документов, заключающих в себе 43 автографа писем Пушкина и относящуюся к этому переписку383. С передаваемых бумаг сняли точные копии и подшили в дела, которые пока еще остались в архиве. После опубликования С.С. Сухониным в 1906 г. всех подлинных дел III Отделения о А.С. Пушкине Лицейское Общество вновь обратилось в Департамент полиции с просьбой отдать оставшиеся в архиве автографы в музей. И эта просьба была удовлетворена. В мае 1906 г. состоялась передача еще нескольких автографов.
Энергичную работу по выявлению документов поэта в архивах министерств и ведомств вел Пушкинский Дом384. В 1911 г. президент Академии Наук великий князь Константин Константинович обратился к министру внутренних дел с просьбой о передаче из архива министерства в Академию Наук для приобщения к собранию Пушкинского Дома всех дел, связанных с именем Пушкина. Из архива Департамента полиции сообщили, что дела о Пушкине действительно в архиве имеются, однако все автографы поэта и переписка, относящаяся к ним, переданы в 1903 и 1906 гг. в Пушкинское Лицейское Общество. Вскоре дела о Пушкине, за исключением дела о «Гавриилиаде», были переданы в Пушкинский Дом, а в описи были сделаны соответствующие отметки.
Таким образом, документы о Пушкине из архива III Отделения оказались в двух местах: в Пушкинском музее при Александровском лицее и Пушкинском Доме при Академии Наук. Лицейский музей, бесспорно, обладал уникальной коллекцией автографов, и Пушкинский Дом еще в 1906 г. надеялся ее получить: «На заседании комиссии 22 сентября 1906 г. президент, извиняясь за нескромность, спросил Соломона (тогдашнего директора Лицея, – М.С.), отдаст ли Лицей свою коллекцию в Дом Пушкина. Соломон ответил, что это невозможно, и что Лицей ни за что с этой коллекцией не расстанется»385. Коллекция Лицейского музея поступила в Пушкинский Дом в 1917 г. Тогда же сюда поступили из ликвидированного Департамента полиции документы секретного архива III Отделения, содержащие донесения агентов надзора, анонимный пасквиль 1837 г. и «Записку о Мицкевиче».
Библиотеки нелегальных изданий органов политического сыска
Попытка создания библиотеки нелегальных изданий была предпринята русскими политэмигрантами в Женеве в 1901–1903 гг. Они решили создать Центральный русский музей с библиотекой и архивом386. Однако, дальше учредительного собрания «общества попечения о русском музее в Женеве», на котором был выбран комитет и выработан устав общества, дело не пошло.
Позже, в 1904 г., в той же Женеве, при личном участии Ленина была основана группа, которая предприняла энергичные шаги по собиранию социал-демократической литературы, а впоследствии и литературы других партий и движений всех основных стран мира.
Однако, женевская библиотека РСДРП была не первой подобной библиотекой. Библиотека нелегальных изданий, интересная, большая и активно используемая, существовала и в России, в Петербурге, в Департаменте полиции Министерства внутренних дел.
История ее создания ведет свое начало от III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Основанное в 1826 г., учреждение стояло вне правительственной подчиненности и, в силу возложенных на него задач, имело право требовать с учреждений и ведомств отчеты по различным направлениям деятельности, а также контролировать и направлять их работу. С 1828 г. оно стало играть ведущую роль в цензуре, закрепило за собой право получать по одному экземпляру всех газет, журналов и альманахов «немедленно по выходе из печати и до вступления в частные руки или книжную торговлю»387. Цензурные комитеты обязаны были представлять в III Отделение ежемесячные сводки о напечатанных и изданных за истекший период периодических изданиях. Циркулярно об этом были извещены все начальники губерний, и вскоре в III Отделение стали поступать из различных мест рапорты о том, что «по всей губернии состоит только одна типография при губернском правлении, в которой кроме казенных бумаг никаких сочинений не печатается»388. Таким образом, первоначально, все усилия «голубого ведомства» были направлены на столичную прессу и на цензуру драматических произведений389.
Ежедневно журналисты III Отделения внимательно прочитывали все статьи в периодических изданиях, докладывали их содержание начальству, а потом раздавали ненужные газеты и журналы для домашнего чтения чиновникам, а также арестантам Петропавловской крепости 390. Один экземпляр всех основных изданий складывался в журнальной части, а с 1847 г. при общем архиве III Отделения. Сюда же свозили и тиражи запрещенных цензурой книг. Они занимали много места и периодически с «высочайшего разрешения» уничтожались, для справок оставлялось по несколько экземпляров каждой книги391.
В 40-е гг. XIX в. III Отделение докладывало императору, что из всех издаваемых в России периодических изданий лишь «Отечественные записки» и «Современник» помещали статьи «неосторожные и неуместное толкование о прогрессе, о современных вопросах, об идеях Запада. Все это относилось собственно до наук и литературы, но облекалось в такие выражения, которые могли наводить молодых людей на мысли о коммунизме и социализме»392. Более всего беспокоили III Отделение иностранные книги и журналы. Проникали они в Россию довольно легко – книгопродавцы имели право получать на руки все присылавшиеся из-за границы книги и могли как представлять их в цензуру, так и отсылать обратно. Многие из них пользовались этим правом и оставляли у себя запрещенную литературу. При обысках 1849–1850 гг. у книгопродавцев было изъято большое число запрещенных книг (в Петербурге – 2581 экземпляр, в Риге – 2035, в Дерите -1105).
Часть изъятых книг поступила в III Отделение для пополнения библиотеки, а с мая 1850 г. все иностранные издания законодательным путем препровождались на рассмотрение шефа жандармов. Количество подписных газет и журналов возросло с середины 50-х годов, когда начали выходить первые книжки «Полярной звезды» А.И. Герцена. Библиотека комплектовалась всеми изданиями «Вольной русской прессы», запрещенными к изданию в России сочинениями И.Г. Головина, Н.Б. Голицына, И. Гагарина. Откладывались здесь и записки Хрущева, Аксакова, Серно-Соловьевича, Кавелина об освобождении крестьян; вышедшие за границей воспоминания декабристов И.Д. Якушкина, Е.П. Оболенского; воспоминания о декабристах Дениса Давыдова, непропущенные цензурой произведения А.С. Пушкина, Т.Г. Шевченко, К.Ф. Рылеева, Н.А. Некрасова.
Период 60-70-х гг. XIX века в России знаменателен массовым распространением революционных прокламаций, воззваний, листовок, которые тоже начали собираться в библиотеке. Характеризуя литературу этого периода, III Отделение сообщало Николаю I: «Вообще в нашей литературе господствует исключительно революционное направление, с знаменем отрицания всякого существовавшего до настоящего времени порядка. Направление это тем более опасно, что заражая юное поколение, готовит увеличение фаланги нынешних демократов, массою введенных в заблуждение умов; готовит, быть может, для России в будущем ряд тех событий, которые, во имя ложной свободы и самоуправления, лишают народы благоденствия»393.
На момент 1874–1875 гг. III Отделение получало обязательные экземпляры 104 журналов и альманахов, 65 различных газет, выписывало 11 иностранных газет, выходивших в Париже, Лондоне, Лейпциге, Брюсселе394. Для императора ежемесячно составлялись обзоры периодической печати, а в ежегодных всеподданнейших отчетах III Отделения рубрика «Направление нашей литературы» стояла на одном из первых мест после рубрики «Государственные преступления».
В 1880 г. на смену III Отделению пришел Департамент полиции Министерства внутренних дел. При распределении обязанностей между структурными подразделениями библиотеке было отведено место в самом важном и секретном 3-м делопроизводстве. Помимо надзора за политическими настроениями учащейся молодежи, розыска по политическим делам, наблюдения за корреспонденцией частных лиц, на него была возложена регистрация произведений нелегальной печати, изъятие из поступающих в Департамент полиции вещественных доказательств книг, брошюр, воззваний, листовок, ведение дел подпольной печати, конфискации преступных изданий, составление общего каталога хранящихся в библиотеке Департамента полиции революционных изданий и выдача о них справок395. В 1898 г. библиотека переходит в новое структурное подразделение – Особый отдел и остается в нем до 1917 г396.
Комплектование библиотеки шло несколькими путями. Основным было получение, согласно статьи 72 Устава о цензуре, обязательного экземпляра всех газет, журналов и альманахов из Главного Управления по делам печати. Выписывались также основные заграничные издания, в том числе и революционные: «Освобождение», «Революционная Россия», «Искра». Иногда библиотека пополнялась и в результате перехвата посылок с запрещенной литературой, обысков, арестов. Правда, последний путь практиковался меньше, так как арестованная литература должна была фигурировать на судебных процессах в качестве вещественных доказательств, а после суда уничтожалась. В апреле 1908 г., после настойчивых требований Департамента полиции, Министерство юстиции издало распоряжение, предписывающее прокурорам судебных палат и окружных судов «препровождать в Департамент полиции все имевшие значение вещественные доказательства по политическим делам: книги, рукописи, заметки, печатные и рукописные материалы, поступающие по окончательном разрешении сих дел к прокурорскому надзору для уничтожения»397. Вскоре в Департамент полиции начинает поступать большое количество посылок, огромных тюков с различного рода вещественным доказательствами. Помещение библиотеки было загромождено массой ненужной литературы, и уже в июле 1908 г. Департамент полиции просит министра юстиции приостановить действие вышеупомянутого циркуляра и разъяснить прокурорам, какие именно материалы интересуют Департамент полиции, а именно «документы общего характера в виде, например, программ подпольных организаций, отчетов и сообщений о их съездах и конференциях, отчетах о денежных средствах отдельных кружков и организаций, и наконец, тех преступных воззваний, которые по остроте выражений или по важности трактуемого предмета представляют исключительное значение в смысле характеристики партий, выпускавших эти воззвания»398.
К началу XX века библиотека насчитывала более 5000 революционных изданий, каталог библиотеки включал также книги по экономической, политической, юридической, церковной проблематике. После революции 1905–1907 гг. резко возросла издательская деятельность местных партийных комитетов. В связи с этим всем начальникам Охранных Отделений (ОО), Губернских Жандармских управлений (ГЖУ) и Жандармско-полицейских управлений железных дорог (ЖПУ ж.д.) циркулярно предписывалось доставлять в Департамент полиции по 3 экземпляра всех обнаруженных при обысках подпольных изданий. Заведующему заграничной агентурой был послан аналогичный циркуляр с просьбой «выслать в одном экземпляре газеты, издающиеся в Берлине, Вене, Париже и Лондоне по программам социалистов-революционеров и социал-демократов на немецком, французском и английском языках»399.
Следует отметить, что библиотеки нелегальных изданий существовали и в подведомственных Департаменту полиции учреждениях. Учитывая, что «для правильного и успешного ведения политического розыска и производства дознаний по государственным преступлениям, господа офицеры Отдельного Корпуса Жандармов должны основательно знать программы революционных партий и всегда быть осведомленными о современном положении дел в партиях»400, положение 1906 г. о Районных Охранных Отделениях и положение 1907 г. об Охранных Отделениях предписывали обязательно иметь библиотеку с алфавитным каталогом401. К 1913 г. библиотеки имелись практически во всех учреждениях политического сыска. Например, библиотека Киевского ГЖУ насчитывала более 4000 книг, Енисейского ГЖУ – 2500 книг, Одесского ГЖУ – 2654 книги и т. п.402. Библиотеки, как правило, имели каталоги с рубриками: «история революционного движения в России и за границей», «политическая история», «анархизм и коммунизм», «политэкономия, экономическое движение», «история политической ссылки», «либерализм», «Государственная Дума» и т. п.403. Между библиотеками существовали тесные отношения и обмен литературой. Департамент полиции давал методические рекомендации по комплектованию библиотек и составлению каталогов, помогал выписать заграничные издания, высылал необходимые для работы книги.
Изучению истории революционного движения, его современному состоянию жандармы придавали большое значение. На курсах при Штабе Отдельного Корпуса жандармов значительное число часов отводилось именно этому предмету. Изучались не только общие положения программ различных партий, но и история декабризма, отношение различных партий к террору, различия в уставах революционных организаций. Штудировалась марксистская литература, партийные издания, литографическим и гектографическим способами были отпечатаны конспекты по некоторым произведениям нелегальной печати404. В 1910 г. при Штабе Отдельного Корпуса жандармов специально для курсов стала формироваться библиотека. В ГЖУ и Департамент полиции были разосланы письма с просьбой о присылке дублетных изданий книг в создаваемую библиотеку. Из Департамента полиции прислали своеобразное методическое пособие – брошюру Нестроева «Библиотека социалиста», которая, как сказано в предисловии к ней, «представляет собой систематический указатель книг для выработки стройного и цельного социалистического мировоззрения». Формируя библиотеку при жандармских курсах, заботились прежде всего о наличии общей теоретической, исторической литературы, которая показывает эволюцию общественного и революционного движения, его направления. В письме директора Департамента полиции Н.П. Зуева начальнику Штаба Корпуса жандармов Д.К. Гершельману от 10 сентября 1910 г. в частности писалось: «… в литературе легальной имеются не подвергшиеся никаким преследованиям сочинения, в которых вопросы революционной истории и теории изложены с гораздо большей основательностью, чем в литературе нелегальной, которая с течением времени, при изменившихся условиях положения печати в России, все более и более приобретает характер литературы чисто агитационной»405. В силу этого обязательно предполагалось иметь в библиотеке такие книги как «Политические и общественные идеи декабристов», «Общественное движение в России» В.И. Семевского, «Русское общество и революция» Изгоева, «Социал-демократические картинки» Рихтера, сборник «Вехи» и др. Иногда, чтобы получить для библиотеки книгу, изъятую из продажи по цензурным соображениям, приходилось обращаться к авторам данных книг. Так, заведующий библиотекой Департамента полиции Панкратьев в письме к своему коллеге, заведующему библиотекой при Штабе Корпуса жандармов сообщал: «… если написать на имя Тихомирова (Лев Александрович; пишут ему обыкновенно «Превосходительство», хотя он статский советник) и пояснить, что требование идет от Штаба Отдельного Корпуса жандармов, то наверное Тихомиров достанет и вышедшую из обращения свою брошюру «Почему я перестал быть революционером». Кстати, Тихомиров, может быть, не знает, что недавно разрешено цензурой заграничное издание этой брошюры, которое интереснее напечатанного в России»406.
Имея в своем распоряжении богатую библиотеку и архив, жандармы неоднократно сами выступали в роли историков революционного движения. Первая попытка составления подобной хроники принадлежит А.П. Малыпинскому. В 1879 г. он обратился к управляющему III Отделением А.Р. Дрентельну с просьбой «сослужить посильную помощь борьбе с революционным движением»407. Бывшему студенту Гейдельбергского университета на основании имеющейся в III Отделении литературы было поручено осветить революционное движение 60-70-х гг. на Западе и в России. Книга вышла в 1880 г., но не удовлетворила «официальным требованиям и желательной от подобного труда документальности»408. В 1882–1905 гг. с некоторыми перерывами историю революционного движения составлял чиновник особых поручений при министре внутренних дел С.С. Татищев. Ему была предоставлена возможность пользоваться архивами и библиотеками Военного министерства, Министерства внутренних дел, Департамента полиции, Министерства юстиции, Синода. Татищев просмотрел большое количество материала по студенческому и рабочему движению, стачкам, демонстрациям, взаимоотношениям органов МВД и фабричной инспекции, материалы печати, партийные и нелегальные издания, листовки и воззвания409. К сентябрю 1905 г. первый том книги, охватывающий период 1894–1896 гг., был закончен. Император разрешил издать его в количестве пятидесяти экземпляров, оплатив все расходы из денег Кабинета Его Императорского Величества. Смерть С.С. Татищева в 1906 г. не позволила закончить работу. Составляли обзоры революционного движения и специально прикомандированные к Департаменту полиции для этих целей чиновники Н.Н. Голицын и Н.А. Грифцов, начальник Особого Отдела Е.К. Климович и даже сам министр внутренних дел И.И. Шебеко410. В 1912 г. выходит книга полковника Корпуса жандармов Ф.С. Рожанова «Записки по истории революционного движения в России», получившая широкое одобрение властей и ставшая пособием для изучения эволюции революционного движения на курсах подготовки жандармских офицеров. В 1914 и 1916 гг. появились книги полковника А.И. Спиридовича «Революционное движение в России». Вып. 1 – РСДРП, Вып. 2 – Партия социалистов-революционеров. Книги имели ряд приложений, состоявших из основных программных документов партий. Департамент полиции считал книги А.И. Спиридовича «весьма полезным справочником» и, закупив на собственные деньги 96 дополнительных экземпляров, разослал их, помимо Охранных Отделений и ГЖУ, 84 губернаторам и 12 прокурорам судебных палат411.
Библиотека Департамента полиции, также как и библиотеки Охранных Отделений и ГЖУ, пострадали в дни революций 1917 г. В настоящий момент основная часть библиотеки находится в Государственном архиве Российской Федерации, составляет самостоятельный фонд 1741. On. 1. – листовки (33565 дел), Оп. 2 – брошюры (8391 дело).
Как награждали жандармов
В отличие от прочих родов войск жандармские и полицейские подразделения не имели специальных жетонов или иных отличительных знаков. Единственным признаком принадлежности к жандармам или политической полиции считался голубой мундир и специального образца «николаевская каска».
Наградная система также не отличалась своеобразием. Основными наградами считались: предоставление аренды, единовременное пособие, ценный подарок, перевод в следующий чин, награждение орденом, медалью. Если подарки и денежные пособия были поощрениями и выдавались за определенные заслуги независимо от существующих правил, то на получение медали и ордена требовались не только «заслуга», но и выслуга положенного срока и «строгая постепенность в наградах».
17 декабря 1876 г., согласно утвержденному всеподданнейшему докладу министра внутренних дел А.Е.Тимашева, была учреждена серебряная нагрудная медаль на аннинской ленте с надписью: «За беспорочную службу в полиции» для награждения нижних чинов полиции. Основным требованием для получения медали считалась 5-летняя выслуга. Право ношения медали в отставке предоставлялось лишь тем лицам, которые прослужили в полиции после получения медали еще 5 лет.
В декабре 1888 г. вследствие всеподданнейшего доклада министра внутренних дел Д.А. Толстого, было высочайше утверждено «Положение» о награждении околоточных, портовых и полицейских надзирателей, брандмейстеров и нижних чинов полицейских и пожарных команд медалями «За усердие». Серебряные медали на александровской ленте предполагались для лиц, «оказавших особо выдающиеся по службе отличия», на аннинской ленте – за выслугу лет (от 15 до 5 лет в зависимости от должности и чина). Золотыми медалями награждали лиц, прослуживших в полиции 5 лет после получения серебряной медали.
Сложнее обстояло дело с лицами, служившими в политической полиции и имевшими непосредственное отношение к политическому сыску. Они, как правило, награждались орденами св. Владимира, св. Станислава, св. Анны. Представления к наградам осуществлялись через Наградной комитет. Для получения очередной награды требовалось истечение трехлетнего срока. Однако случалось, что определенные дела требовали немедленного награждения. Так, в мае 1894 г. министр внутренних дел И.Н.Дурново обратился к Николаю II с докладом, в котором указывал, что существующий наградной порядок совершенно не приспособлен к условиям службы чинов Департамента полиции, Охранных отделений, Губернских жандармских управлений. «Этот род деятельности, – писал министр, – сопряженный временами с непосильным трудом, с чрезвычайным напряжением физических и умственных сил и всякого рода случайностями, подвергающими опасности самую жизнь чиновника, не может быть, по справедливости, приравнен, в отношении служебных отличий, к прочим отраслям государственной службы и ближе всего подходит к условиям боевой службы… По существующим законоположениям в представлении к награде «за выдающееся отличие» должно быть точно указано, в чем именно заключается это отличие, причем представление в Наградной Комитет не может быть составлено в общих выражениях, а требуется точная формулировка оказанной услуги, что в делах агентурного свойства представляется неудобным и даже прямо вредным, в виду возможности неосторожного оглашения государственных тайн в канцеляриях»412.
После рассмотрения изложенного в докладе было высочайше разрешено в подобных случаях действовать не через Наградной комитет, а обращаться прямо к императору. Первым, получившим подобным образом орден св. Станислава 2-й степени, был в 1894 г. С.Зубатов. Большое число таковых обращений было зафиксировано в период первой русской революции 1905–1907 гг. и в период обострения террористической деятельности эсеров и анархистов.
Из истории «шефского» дома на Фонтанке, 16
Особняк № 16 по набережной Фонтанки – так называемый «шефский дом» или дом у Цепного моста знали в Петербурге многие. В течение восьмидесяти лет с 1838 по 1917 год в особняке располагалась штаб-квартира российского политического сыска – III Отделение с.е.и. в. Канцелярии, а с 1880 года Департамента полиции МВД.
Но до 1838 года особняк жил очень мирной и великосветской жизнью. Принадлежал особняк семье государственного канцлера, председателя Государственного Совета В.П. Кочубея. В особняке давались прекрасные балы, на которых часто присутствовали члены императорской семьи, устраивались концерты, приемы. На масленицу 1827 г. именно здесь М.Н. Глинка спел на итальянском языке партию донны Анны в любительском спектакле «Дон Жуан», бал в этом особняке запечатлел А.И. Одоевский в своей известной поэме «Бал мертвецов». Особняк был известен еще и тем, что здесь располагалась знаменитая гостиная влиятельной петербургской старушки Н.К. Загряжской. Старушки обладали в свете неоспоримой властью и силой. С ними считались императоры, к ним на поклон обязательно являлись все молодые девушки, впервые выехавшие в свет, а «гвардейские офицеры, только что надевшие эполеты, являлись к ним, как к главнокомандующему»413. Екатерина II, отмечая авторитет этих дам, писала: «Дивятся все, каким образом я, бедная немецкая принцесса, так скоро обрусела и приобрела внимание и доверенность русских. Приписывают это глубокому уму и долгому изучению моего положения. Совсем нет. Я этим обязана русским старушкам. Не поверишь, Николай Петрович, какое влияние они имеют при дворе»414. В Петербурге в начале XIX в. неоспоримым авторитетом обладали три такие дамы: Н.П. Голицына, Е.А. Архарова, Н.К. Загряжская.
Н.К. Загряжская была дочерью известного гетмана Украины и президента Академии наук К.Г. Разумовского. Она имела большое состояние, все время пользовалась расположением царственных особ, была приятельницей Г.А. Потемкина и графа Сегюра. Детей она не имела и все состояние завещала родной племяннице Марии Васильевне, бывшей замужем за В.П. Кочубеем. Когда в 1819 г. Кочубеи приобрели особняк на Фонтанке, Наталья Кирилловна поселилась в нижнем ярусе дома, занимая 5–6 комнат. Жила она без особой роскоши, зато каждый вечер собирала у себя все лучшее петербургское общество. В числе ее гостей были: Николай I, императрицы Александра Федоровна и Мария Федоровна, великий князь Михаил Павлович, Д.Н. Блудов, М.М. Сперанский, В.А. Жуковский, К.В. Нессельроде, князья Голицыны, митрополит Филарет и многие другие. С лета 1830 г. частым посетителем гостиной Н.К. Загряжской становится А.С. Пушкин. Невеста Александра Сергеевича – Наталья Николаевна – приходилась внучатой племянницей Н.К. Загряжской, поэтому первый визит Пушкина был родственным. Старушка пригласила чаще навещать ее и «мы расстались очень добрыми друзьями» – написал Александр Сергеевич невесте415. Именно Н.К. Загряжская, по воспоминанию П.В. Нащокина, познакомила чету Пушкиных со всей петербургской знатью416. Современники отмечали доброту и отзывчивость Натальи Кирилловны, она охотно и с удовольствием хлопотала за всех, о ком ее просили. Несмотря на свой почтенный возраст она сохранила свои умственные способности и «молодость любящего сердца». Пережив четырех монархов, будучи фрейлиной Елизаветы Петровны и Екатерины II, Наталья Кирилловна любила рассказывать про старину. Когда же ее спросили, почему она не вела никаких записок, они составили бы редкую книгу для будущих поколений, она ответила: «Я никогда не умела писать, где мне было вести записки, потом память потеряла»417. По совету В.А. Жуковского А.С. Пушкин стал записывать рассказы Загряжской (записи в дневнике поэта о Екатерине II и в «Table-talk» о Н.С. Свешникове, Петре III, Г.А. Потемкине, Павле I).
Каждый вечер в гостиной Н.К. Загряжской играли в бостон. Сама она играла очень плохо, часто проигрывала, все проигрыши складывала в стоящую возле нее на столе коробочку и в конце года отдавала всю эту сумму в пользу бедных. После игры ужинали, вели беседы. С гостями Наталья Кирилловна говорила только по-русски, с колкостью отзывалась о своих родных и знакомых, проживающих за границей, и вообще, имела разные стариковские странности.
Когда в 1834 г. появилась повесть «Пиковая дама», и в свете сразу же нашли сходство с Н.П. Голицыной, многие друзья Пушкина отметили в старой графине и черты Н.К. Загряжской. П.И. Бартенев записал: «Нащокин заметил Пушкину, что графиня не похожа на Голицыну, но что в ней больше сходства с Н.К. Загряжской. Пушкин согласился с этим замечанием и отвечал, что ему легче было изобразить Голицыну, чем Загряжскую, у которой характер и привычки были сложнее»418. Известно, что с Н.П. Голицыной Пушкин знаком не был, с Загряжской виделся часто, и как заметил Л. Майков, «трудно допустить предположения, что Пушкин не вспоминал и Загряжскую, когда писал «Пиковую даму»419.
Во второй главе повести читаем: «Старая графиня сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту, давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следуя модам семидесятых годов и одевалась также долго, также старательно, как и шестьдесят лет тому назад».420
Принимать гостей за туалетом было свойственно Н.К. Загряжской. О своем первом визите к ней А.С. Пушкин сообщил в письме к Н.Н. Гончаровой: «Приезжаю, обо мне докладывают, она принимает меня за своим туалетом, как очень хорошенькая женщина прошлого столетия…»421. Более подробно это описал В.А. Соллогуб. Он вспоминал, как в детстве их часто по утрам водили к Наталье Кирилловне, которая «сохранила обычай прошедшего столетия принимать визиты во время одевания. Ничего фантастичнее я не видывал… На нее надевали сперва рыжие букли, потом сверх буклей чепчик с оборкой, потом сверх чепчика навязывали пестрый платок с торчащими на темени концами, как носят креолки. Потом ее румянили и напяливали на уродливое туловище капот, с бока приколотый, шею обвязывали широким галстуком»422.
Также как и старой графине, Н.К. Загряжской было 87 лет. Правда, в отличие от «Пиковой дамы», которая постоянно выезжала в свет, Наталья Кирилловна предпочитала сидеть дома, чаще всего навещали ее. Учитывая ее преклонный возраст, В.П. Кочубей устроил в одном из залов особняка домовую церковь. Она была освящена 23 декабря 1820 г. в честь иконы Казанской Божьей Матери.
Если говорить об истории особняка, то точное время его постройки неизвестно. Известно лишь, что в 1799 г. место, где стоит дом, принадлежало А.И. Остерман, супруге государственного канцлера и президента Коллегии иностранных дел при Павле I И.А. Остермана. Очевидно, в начале XIX в. был выстроен дом, где Остерман и жил. В 1806 г. дом был продан Военно-сиротскому дому за 100 тыс. рублей ассигнациями для помещения в нем девичьего училища. Училище помещалось здесь до 1816 г., затем здание было продано князю A. Я. Лобанову-Ростовскому за 225 тыс. рублей. При нем особняк был заново отделан в стиле ампир. Здесь размещалась знаменитая библиотека князя, известное его книжное собрание оружия и гравюр. Сравнительно небольшой особняк не мог вмещать постоянно пополняющееся собрание редкостей, и в 1819 г. А.Я. Лобанов-Ростовский купил обширный дом у Исаакиевской площади, а особняк на Фонтанке продал В.П. Кочубею. В 1838 г., после смерти Н.К. Загряжской, вдова B. П. Кочубея Мария Васильевна продала особняк в казну за 500 тыс. рублей ассигнациями для размещения в нем III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Полицейское ведомство (III Отделение, Департамент полиции) располагалось здесь до 1917 г. За этот большой период к дому было пристроено несколько флигелей, зданий, крытых переходов, весь комплекс зданий со двора выходил на Пантелеймоновскую улицу. Строительными работами руководили архитекторы П.С. Садовников и Н.Ф. Брюллов.
Лицевой парадный особняк был отведен под казенную квартиру шефа жандармов. Однако ни А.Х. Бенкендорф, ни А.Ф. Орлов здесь не жили. Большую часть времени в казенной квартире проводил управляющий III Отделением Л.В. Дубельт. Затем тут поселился В.А. Долгорукий, при котором «дом и вся обстановка представляла собой жизнь русского вельможи того времени. Весь дом был наполнен слугами, его крепостными»423. При П.А. Шувалове дом был перестроен и заново отделан, возведено несколько новых помещений для охраны. При А.Л. Потапове была восстановлена церковь, закрытая в 1838 г. при продаже дома. И хотя все имущество церкви в 1841 г. было вывезено в имение Кочубеев – Диканьку, иконостас, жертвенник и престол все время находились на своих местах424. В январе 1875 г. А.Л. Потапов обратился к митрополиту Новгородскому, Петербургскому и Финляндскому Исидору с просьбой устроить в доме Корпуса Жандармов церковь во имя святой великомученицы Екатерины на месте прежней церкви. Разрешение последовало, церковь была отремонтирована и отреставрирована при участии архитектора Н.Ф. Брюллова. Все необходимые предметы и утварь приобретались в Петербурге, а за необходимыми церковными книгами шеф жандармов обратился, при содействии начальника Киевского Губернского Жандармского Управления, в Киево-Печерскую Лавру425. 22 декабря церковь была освящена архимандритом Сергиевой пустыни Игнатием. Церковь находилась в бельэтаже здания, имела два входа (через парадную с Фонтанки и со двора с Пантелеймоновской улицы). «Длина церкви 10 сажен, ширина 4 сажени, высота 10 аршин. Ее освещает 4 окна, выходящие во двор. Иконостас из черного американского дуба»426. Первым священником был назначен Андрей Братановский, переведенный из Виленской дворцово-походной церкви, должность церковника исполнял офицер Петербургского жандармского дивизиона Иван Байков427. 8 августа 1878 г. в церкви отпевали шефа жандармов Н.В. Мезенцева, убитого 4 августа у Летнего сада террористом С.М. Кравчинским. На отпевании присутствовала императорская семья428. В 1882 г. церковь была расширена и отделана в русском стиле по проекту Р.Р. Марфельда на средства столичных купцов429. Реставрационные работы продолжались в церкви вплоть до 1912 г.430 Церковь закрыли в 1918 г. при священнике К.А. Рахманине.
Большой капитальный ремонт особняка был сделан в начале XX в. при министре внутренних дел Д.С. Сипягине. Обошелся он в сумму 433642 руб. Парадная лестница и белый зал были отделаны естественным и искусственным мрамором, в Белом зале, Помпейской и Красной гостиных были проведены работы по художественному оформлению; следуя моде, была создана столовая в русском стиле431. Тогда же были проведены ремонтные работы всего комплекса зданий Департамента полиции. Были капитально отремонтированы здание архива, писарский флигель, помещения для арестованных. Первоначально, в 30-40-е гг. XIX в., комнаты для арестованных находились в бельэтаже здания, вполне вероятно, в комнатах Н.К. Загряжской, рядом с помещением церкви. В 70-е гг. было построено специальное здание для предварительного заключения арестованных. Именно в тюрьме III Отделения, а не в Петропавловской крепости, как считалось ранее, Н.П. Кибальчич создал проект реактивного летательного аппарата 432.
Существовал в здании Департамента полиции и свой музей. В парадной «мемориальной» комнате музея на стенах были развешаны портреты императоров, шефов жандармов, министров внутренних дел, в витринах лежали царские указы и распоряжения. После первой русской революции 1905–1907 гг. решили создать еще и учебный музей. Циркуляр Департамента полиции от 22 ноября 1907 г. предписывал всем начальникам Охранных Отделений, Губернских Жандармских управлений и Жандармских управлений железных дорог «в целях практического ознакомления офицеров с внешним видом и конструкцией различного рода разрывных снарядов, оружия и других предметов направлять в регистрационный отдел Департамента полиции все заслуживающие внимания экземпляры снарядов и других предметов, имеющие отношение к проявлению преступной деятельности революционеров и анархистов, за исключением взрывчатых веществ»433.
Революция 1917 г. пощадила особняк на Фонтанке, 16. В первые революционные дни у здания был выставлен караул, и хотя случались попытки проникновения посторонних лиц внутрь дома и уничтожения некоторых документов, ценнейший архив был вывезен в Академию наук в полной сохранности434. С 1918 г. в здании разместились Судебные Установления и Комиссия по обследованию деятельности Департамента полиции и подведомственных ему учреждений, возглавлял которую известный историк и литературовед П.Е. Щеголев.
С 1923 г. по настоящее время легендарный особняк на Фонтанке, 16 занят Петербургским городским и Ленинградским областным судами. Многое в особняке сохранилось. Через дубовую дверь попадаем в маленький полукруглый тамбур, ступени которого ведут к небольшой площадке, украшенной четырьмя кариатидами с венками в опущенных руках. Взгляд сразу устремляется к широкой беломраморной лестнице, отделанной бронзой и стеклянными светильниками. Там, где лестница расходится в разные стороны, установлено большое зеркало в позолоченной раме с круглыми часами над ним. Огромные окна, застекленный «фонарь» – крыша и большие зеркала придают ощущение парадности и торжественности. В Белой гостиной сохранилась огромная хрустальная люстра, наборный паркет и камины. Далее расположены гостиная, «каминный кабинет», секретарская. Жилые покои отделаны деревом, в них множество скрытых шкафов и гардеробов. Со времен Кочубеев сохранилась ванная комната, облицованная бело-голубой плиткой. Недавно была отреставрирована живопись в помещении церкви. В комнатах Натальи Кирилловны Загряжской расположились обыкновенные рабочие кабинеты.
1.3. «Сиятельный» жандарм. А.Х. Бенкендорф
Бенкендорф
Есть в нашей истории персонажи, к которым еще с середины о XIX столетия приклеились определенные ярлыки. Со школьной скамьи все знали, что граф А.Х. Бенкендорф были гонителем Пушкина, душителем всего свободолюбивого, нрав имел жестокий, а характер лукавый. Его биография по сути начиналась с 3 июля 1826 г., когда был подписан указ о создании III Отделения и Корпуса жандармов. Робкие попытки некоторых историков в советское время приоткрыть завесу тайны над судьбой этого человека встречались в штыки435. Только в последние годы о Бенкендорфе появляются иногда непредвзятые публикации436. Вместе с тем, в сознании большинства эта фигура пока еще остается вполне одиозной и одноцветной. Вместе с тем, еще в начале
XX столетия С.М. Волконский, внук знаменитого декабриста в своих воспоминаниях отметил: «Если есть фигуры, ждущие оценки, то Бенкендорф ждет переоценки. Я бы почти сказал, что он ждет своей апологии. Фигура удивительно благородная: что-то ясное, непоколебимое, отсутствие сомнения. Он был из породы основателей городов, из тех, чье желание не умирает после смерти»437.
Детство, молодые годы438. В начале осени 1781 г. российская императрица Екатерина II провожала своего сына великого князя Павла Петровича и его супругу великую княгиню Марию Федоровну в длительное заграничное путешествие. Великокняжеской чете предстояло побывать в Австрии, Италии, Франции, Голландии, погостить у родителей Марии Федоровны в Монбельяре. Маршрут был утвержден самой императрицей, по ее же настоянию Павел Петрович и Мария Федоровна на время путешествия приняли титул графов Северных. Екатерина II придавала этому путешествию большое значение как способу показать Европе значение и мощь России и ее просвещенные принципы. Свита графов Северных была небольшой, зато в нее входили самые близкие и доверенные лица великокняжеского двора, среди которых выделялась семья Бенкендорф. Христофор Иванович – сын няни великого князя Александра Павловича (будущего императора Александра I) – являлся полковником Нарвского пехотного полка и служил при Павле Петровиче с 1778 г., его супруга Анна-Юлиана (урожденная Шиллинг фон Кандштадт) являлась самой близкой подругой детства великой княгини Марии Федоровны. Австрийский император Иосиф II после приема в Вене графов Северных так охарактеризовал супругов Бенкендорф в письме к своему брату герцогу Леопольду Тосканскому: «…Бенкендорф, доверенное лицо великой княгини, преимущественно сопровождает ее повсюду и к ней следует обращаться за советом во всех случаях, когда нужно сделать что-либо угодное великой княгине. Бенкендорф женщина редких достоинств и вполне заслужила внимание, которое Их Высочества ей оказывают: она его чувствует и никогда им не злоупотребляет… Все подробности по путешествию и производство расходов возложены на подполковника Бенкендорфа, очень разумного молодого человека…»439.Христофор Иванович и Анна-Юлиана совсем недавно поженились и были полны самых радостных надежд и ожидания счастья. Вскоре их надежды стали оправдываться – молодая женщина ощутила признаки наступившей беременности и во время пребывания путешественников в Париже, вынуждена была покинуть великокняжескую чету, устремившись в Монбельяр к родителям Марии Федоровны. Именно здесь 23 июня 1782 г. появился на свет маленький мальчик, названный в честь первенца великой княгини Александром. Когда ребенку исполнился год, Анна-Юлиана вернулась в Петербург и заняла свое место около царственной подруги. Жизнь малого великокняжеского двора проходила в основном в двух загородных резиденциях – Гатчине и Павловске. В Павловске на средства Марии Федоровны для растущего семейства любимой подруги был возведен небольшой домик. Александр рос при родителях, играл с маленькими великими княжнами Александрой и Еленой, принимал участие в спектаклях, маскарадах и прочих увеселениях, часто устраиваемых при малом дворе.
Но вскоре время счастья сменилось для семьи Бенкендорф опалой из-за формирования, как считал цесаревич Павел Петрович, при его дворе «немецкой партии», возглавляла которую любимица цесаревны Тилли (прозвище А.-Ю. Бенкендорф в кругу близких людей). В ноябре 1791 г. Анна-Юлиана покинула Гатчину и уехала с детьми в Дерпт к родственникам мужа. Дождавшись его возвращения из армии, вся семья отправляется в Байрейт к родителям цесаревны Марии Федоровны герцогам Вюртембергским. В Байрейте детей на учебу поместили в пансион. После восшествие на престол Павла I последовали «высочайшие милости»: Христофора Ивановича произвели в генерал-лейтенанты и назначили военным губернатором в Ригу. Сыновей Александра и Константина попечением императрицы Марии Федоровны поместили в привилегированный и недавно открытый в Петербурге пансион аббата Николя, который пользовался особым расположением императрицы. Но учеба для Александра продолжалась недолго. Лень и рано проявившаяся слабость к женскому полу заставили молодого Бенкендорфа покинуть пансионат аббата. Однако, отличные рекомендации последнего и покровительство императрицы позволили Бенкендорфу определиться младшим офицером в привилегированный Семеновский полк, а вскоре его назначили и адъютантом к императору. Адъютантская служба была необременительной, правда, противоречивый характер императора, его капризы заставляли пребывать в страхе весь двор, однако наш герой был молод и полон надежд: «…мой возраст и моя неопытность позволяли мне замечать только удовольствия», – запишет впоследствии Бенкендорф. Из серьезных поручений была только поездка в 1800 г. в Мекленбург для сообщения известия о бракосочетаниях великих княжон Александры и Елены с немецкими герцогами.
Начало службы. Мартовский переворот 1801 г. Бенкендорф как и большинство встретил с радостью, хотя осудил и методы переворота и лиц, участвовавших в нем. «От террора мы перешли к счастью, началась новая жизнь, все поздравляли друг друга на улицах, вся Россия приветствовала своего нового Императора с радостью и любовью», – вспоминал он в своих мемуарах. Вскоре подвернулся случай, явно не без протекции императрицы, поучаствовать в инспекционной поездке по России, которая была поручена генералу Е.М. Спренгпортену. У известного генерала, известного военного специалиста в области рекогносцировки границ многому можно было научиться, завести новые знакомства и связи, а длительный путь давал возможность испытать себя, проявить свои силы, способности, удовлетворить любопытство. Во все время путешествия Бенкендорф ведет журнал поездки, тщательно записывая все увиденное, свои впечатления и эмоции. Его воспоминания в настоящее время являются единственным документальным свидетельством этой поездки.
Путь экспедиции лежал через европейскую часть России до Уральских гор, затем вдоль южных рубежей империи по Сибири и Амуру до китайской границы. Затем предполагалось обследовать южные российские губернии и Кавказ и завершить миссию на острове Корфу, находящемся в то время в подчинении России. Во время пребывания экспедиции на Кавказе в 1803 г. Бенкендорф с разрешения генерала Спренгпортена на несколько месяцев покинул экспедицию и отправился в Грузию. Вместе со своим другом М.С. Воронцовым он поступил волонтером в Кавказский корпус П.Д. Цицианова, «дабы усовершенствоваться в воинском искусстве». Эти же месяцы принесли Бенкендорфу и первые боевые награды – Св. Анну 4 ст. «за отличие в сражении при взятии форштата крепости Гянжи» и Св. Владимира 4 ст. «за отличие в сражении с лезгинами»440.
Прибыв с генералом Спренгпортеном в 1804 г. на Корфу Бенкендорф получает высочайшее разрешение покинуть генерала и остаться на острове при русском корпусе. Новое государство Ионических островов, основанное в 1798 г. после освобождения их эскадрой Ф.Ф. Ушакова из-под власти наполеоновской Франции, представляло собой самоуправляющуюся республику и существовало на тот момент под протекторатом России. «Итак, дорогой друг, – пишет он М.С. Воронцову, – я вновь волонтер, незнающий точно против каких войск мы будем драться, что меня не волнует, лишь бы была возможность участвовать в бою»441. Под начальством генерала Р.К. Анрепа Бенкендорф формирует партизанские отряды из албанцев, зилотов и греков для защиты независимого Корфу от Наполеона. «Мне было поручено командовать зилотским легионом. Я не осмелился говорить о том, чтобы его организовывать, ибо мне казалось, что 17 лет смертельной войны были для них самой военной организацией. Я только разделил их на сотни и десятки для того, чтобы знать, к кому из сотников или десятников я должен был обращаться, чтобы сообщать им приказы, или кого я должен был делать ответственным за эксцессы, которые совершались довольно часто. Сотники и десятники, которых выбрали они сами, имели дозволение носить темляк и получали весьма значительное жалование. Поскольку я сам лично вручал им точно во все месяцы денежное содержание, которое им причиталось, и старался обеспечить им все преимущества, которые были в моих силах, они прониклись ко мне доверием и согласились даже разместит себя в казармах… Эти храбрые зилоты, античный костюм которых напоминал древних спартанцев, часто мне говорили, что однажды они изъявят мне свою преданность, вознеся меня на своих руках на стены Константинополя. Грек все еще остается тем, чем он был в лучшие временя Афин, одно лишь слово воодушевляет его; и энтузиазм, к которому он наиболее восприимчив, нежели все народы Европы, вознесет на высочайший уровень могущества того, кто сумеет его зажечь и вернуть этой нации ее прежнюю независимость»442. Но вскоре интрига со стороны российского консула, толчком к которой послужила все та же старая история – любовная связь – вернула Бенкендорфа в Петербург. Император был ласков, но твердо дал понять, что греческая карьера закончена.
Наполеон, м-ль Жорж и новый георгиевский кавалер. Бенкендорфа назначают в Пруссию к дежурному генералу графу П.А. Толстому – с ним Бенкендорф участвует в наполеоновских войнах, где отличается в сражении при Прейсиш-Эйлау. Его храбрость была отмечена чином капитана, орденом Анны 2 ст. и прусским орденом «Пурле-Мерит». Он остался при Толстом и когда последнего назначили чрезвычайным послом в Париж. Ц,елый год Бенкендорф курсировал между Парижем, Веной и Петербургом, выполняя серьезные дипломатические поручения. Между ними не забывал развлекаться – в Париже начался длительный роман Бенкендорфа с м-ль Жорж, ведущей актрисой парижского театра и любовницей Наполеона. Он привез ее в Петербург и очень серьезно помышлял о женитьбе. Дебют актрисы состоялся в Павловском дворце и вызвал при «дворе» одобрение, а у публики бурю восторга. Недовольной была лишь Мария Федоровна, которая и помыслить не могла чтобы ее подопечный стал мужем актрисы. На ее счастье, брак не состоялся – ветреная француженка скоро увлеклась новым любовником, а успокоенный Бенкендорф снова отправился волонтером на войну, на сей раз в Молдавию, где весной 1809 г. возобновились военные действия против турок. Здесь он особенно отличился в сражении при Рущуке в 1811 г, возглавив стремительную атаку Чугуевского уланского полка и опрокинув турок, что фактически и решило исход сражения. Боевой Георгий 4 ст. за этот смелый поступок украсил грудь Бенкендорфа.
Герой двенадцатого года. После вторжения Наполеона в Россию Бенкендорф действовал в составе отряда генерала Винценгероде; за командование авангардом под Велижем получил чин генерал-майора. Назначенный командиром одного из армейских «летучих» (партизанских) формирований, прикрывавшего коммуникации между главной армией и корпусом П.Х. Витгенштейна, защищавшим дорогу на Петербург, Бенкендорф несколько раз брал пленных, общим количеством до 1300 человек, гонял по деревням мародеров.
Мужество, бесстрашие и особенно административные способности Бенкендорфа проявились при назначении его комендантом только что освобожденной Москвы. Множество проблем, которые требовали незамедлительного разрешения решались только благодаря его великой энергии и кипучей деятельности. Князь А.А. Шаховской, в 1812 г. начальник пешего казачьего полка Тверского ополчения вспоминал: «Возвратясь из Кремля в квартиру генерала Иловайского, я уже в ней нашел графа Бенкендорфа, успевшего осмотреть весь квартал Воспитательного дома, привесть в устройство госпиталь, найти пищу голодающим детям и не только нашим, но и неприятельским раненым, брошенным в беспорядке, без присмотра и помощи на произвол судьбы, заставить тотчас убрать тела их товарищей, валявшиеся по коридорам и лестницам, отрядить своих офицеров, с явившимися в мундирах московскими полицейскими, для осмотра и вспоможения в других больницах, для расставления часовых по домам, сохраненным стоявшими в них французскими чиновниками, и учреждения караулов на заставах из полков, расположенных по бывшим некогда городским валам»443. Вместе с С.Г. Волконским Бенкендорф опечатал до прибытия митрополита Кремлевские соборы, чтобы «…народ не видел бесчинств, учиненных в церквах». Вынести морально бремя подобных забот было тяжело, «я с нетерпением ожидаю прибытия какого-нибудь начальства и войск и того времени, когда я смогу оставить эти развалины, при виде которых разрывается сердце»444, – писал он другу М.С. Воронцову.
Компанию 1813 г. Бенкендорф начинает командиром отдельного летучего отряда. С ним он входит в Берлин, участвует в «битве народов» под Лейпцигом, освобождает Бельгию, Голландию. После окончания военных действий 1812–1814 г.г. он получает заслуженные боевые награды: Георгия 3 ст., Анну 1 ст., Владимира 2 ст., прусский орден Красного Орла 1 ст., от нидерландского короля – золотую шпагу с надписью «Амстердам и Бреда», от британского регента – золотую саблю «За подвиги в 1813 году». В 1826 г. портрет Бенкендорфа был помещен в Военную галерею Зимнего дворца.
Женитьба. После возвращения в Россию в 1816 г. Бенкендорфа назначают начальником 1-ой Уланской дивизии. Когда он находился по долгу службы на Украине, его однажды пригласили в известное харьковское имение «Большие Водолаги», принадлежащее М.Д. Дуниной. С Дуниной проживала племянница – Елизавета Андреевна, молодая вдова Павла Гавриловича Бибикова, убитого в декабре 1812 г. По воспоминаниям современников «молодая белокурая красавица» Елизавета Андреевна принадлежала к древнему польскому роду Донец-Захаржевских. От Бибикова у нее были две маленькие дочки – Екатерина и Елена. Правнук Бенкендорфа князь С.М. Волконский так описал знакомство своих предков: «… отворяется дверь – входит с двумя маленькими девочками женщина такой необыкновенной красоты, что Бенкендорф, который был столь же рассеян, сколько влюбчив, тут же опрокинул великолепную китайскую вазу»445. Елизавета Андреевна умело оборонялась от чар обольстителя Бенкендорфа. Серьезно влюбившись и «не видя другой возможности увенчать страсть свою» Александр Христофорович решил жениться. «Мария Дмитриевна Дунина, – вспоминает далее С.М. Волконский, – нашла нужным собрать справки. Фрейлина Екатерины Великой, поддерживавшая переписку с императрицей Марией Федоровной, она за справками обратилась не более, не менее, как к Высочайшему источнику. Императрица вместо справок прислала образ»446. Две дочки Елизаветы Андреевны нашли в Бенкендорфе настоящего отца. Не делая впоследствии никаких различий между собственными и приемными детьми, он всю жизнь продолжал о них заботиться, а падчерица Елена (в будущем известная петербургская красавица Е.П. Белосельская-Белозерская) навсегда осталась его любимицей. Мария Федоровна была чрезвычайно довольна женитьбой Александра – наконец то ее подопечный остепенился!
В немилости у Александра I. Очевидно, именно Мария Федоровна попросила императора назначить Бенкендорфа на какую-нибудь ответственную должность, которую он вполне заслужил, тем более что его известные организаторские способности позволяли занять административный пост. Император согласился – Бенкендорфа назначили начальником штаба Гвардейского корпуса, «на подъем и обзаведение выдали 20000 рублей». На этом посту, который Бенкендорф занимал три года, следует выделить два случая, которые стали как бы предвестниками его будущей жандармской деятельности. Прекрасно сознавая, что составляющие Гвардейский корпус полки наполнены людьми, прошедшими всю Европу, живо интересующимися происходящими революционными событиями в Италии и Испании, Бенкендорф приказал командиру Преображенского полка К.К. Пирху подготовить сведения о разговорах, которые ведет полковая молодежь. Пирх с негодованием отверг подобные предложения, не желая быть доносчиком. Однако, донос доносу рознь – считал Бенкендорф, хорошо понимая, что лучше предотвратить взрыв назревающего возмущения, чем затем долгое время бороться с его последствиями. А несколько месяцев спустя произошло восстание в Семеновском полку, которое впервые воочию показало ту реальную силу, которая способна, если не предпринять меры, подорвать и разрушить весь существующий государственный порядок. И одним из первых, кто осознал всю опасность подобных «происшествий» был Бенкендорф. В записке, названной «Размышления о происшествиях, случившихся в ночь с 16 на Пив ночь с 17 на 18 октября в Петербурге» он рассматривает возникшую сложную ситуацию противостояния власти и общества, указывая, что современное состояние последнего крайне болезненно и расшатано, а отсутствие дисциплины и уважения к начальству исчезло совершенно. «Власть может быть сильна лишь благодаря убеждению в превосходстве способностей и качеств тех, кому она принадлежит, лишь благодаря неоспоримой необходимости подчиняться ей для блага и безопасности всех и каждого, и лишь благодаря уверенности, что в ней найдут спасительную защиту от всего, что могло бы ставить частные интересы выше интересов и блага большинства. Будучи лишена тех нравственных атрибутов, которые даются общим мнением, власть, не имеющая надлежащей опоры, оказывается поколебленной, и ее могущество заменяется силой материальной, которая всегда на стороне численного превосходства»447, – рассуждал Бенкендорф. Подобные размышления повторяются и в записке, составленной в октябре 1825 г. для представления Александру I «Записке о состоянии русского войска в 1825 году»448, где Бенкендорф подробно останавливается на рассмотрении причин неудовлетворительного состояния армии – отсутствие должной энергии у генералитета, пренебрежение началами подчиненности и служащими своих прав и обязанностей. Неуважение к низшему начальству, по мнению Бенкендорфа, влечет за собой и неуважение к верховной власти и к власти вообще. Еще одна записка того же времени, к которой Бенкендорф имел непосредственное отношение – записка о тайных обществах, составленная М.К. Грибовским. В записке были рассмотрены причины возникновения тайных обществ, показаны их цели и задачи, названы главные участники. Бенкендорф сделал все возможное, чтобы записка как можно скорее стала известна императору. Но вот уж как всегда получается – хотел как лучше, а получилось… Александр I, который, без сомнения, сознавал в душе и видел всю пропасть между его либеральными мечтами и бурей зреющего недовольства, и который не хотел, чтобы его окружение видело и знало его растерянность и бессилие, оставил записку без внимания и без всяких последствий, а против Бенкендорфа затаил обиду и злобу. Вскоре Бенкендорфа перевели на должность начальника 1 Кирасирской дивизии. Это было явным понижением по службе, но чтобы как-то смягчить понижение пожаловали единовременно 50 000 рублей.
Прохладное отношение со стороны императора беспокоило Бенкендорфа. Свои обиды он поверял близкому другу М.С. Воронцову. И получил от него совет обратиться к царю с письмом, чтобы прояснить ситуацию. Четыре года Бенкендорф медлил писать царю, и только узнав об отъезде государя в Таганрог, как бы предчувствуя, что никогда уже больше его не увидит решается задать Александру I вопрос: «Осмелюсь ли я униженно умолять Ваше Величество смилостивиться поставить меня в известность, в чем я имел несчастье провиниться. Я не смогу видеть Вас, государь, уезжающим, с тягостной мыслию, что, быть может, что я заслужил немилость Вашего Величества»449. Ответа он не получил.
Правда, за год до указанного письма, а именно 7 ноября 1824 г. Бенкендорфу представился случай в последний раз заслужить благоволение и милость монарха. В день страшного петербургского наводнения он дежурил при императоре в Зимнем дворце. Приказ императора – послать катер для спасения утопающих – Бенкендорф выполнил не совсем точно. Он не только отдал приказ, но и сам сел в катер и в течении целого дня в ледяной невской воде спасал людей. Его подвиг оказался запечатленным на гравюрах, в мемуарах современников и в «Медном всаднике» А.С. Пушкина450. Государь наградил алмазной табакеркой с портретом, деньгами и назначил временным комендантом Васильевского острова – района, наиболее пострадавшего от наводнения. На этой должности, как и на посту коменданта освобожденной Москвы, сказались незаурядные административные качества нашего героя. Два месяца понадобились ему, чтобы очистить остров, отремонтировать и построить здания, найти людям жилье и кров, отремонтировать жизненные коммуникации района.
Взлет. Со смертью императора Александра I для Бенкедорфа закончился период выслуживания, а с воцарением Николая Павловича начался период стремительного карьерного взлета. В известный день 14 декабря 1825 г. Бенкендорф почти неотлучно находился при молодом царе. Их связывала давняя дружба, общие мысли и чувства, которые оба испытывали в отношении переустройства расшатавшегося государственного механизма, в отношении службы и порядка в государстве. Николай Павлович умел дружить, а Бенкендорф за оказанное доверие был бесконечно благодарен и предан императору. Тем более что он всегда искренне считал что служить государю, значит служить Отечеству. Недаром ранним утром 14 декабря Николай Павлович обратился именно к Бенкендорфу со словами: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете, но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг»451.
Исполнял он свой долг и будучи членом Следственного комитета по делу декабристов, вынужденный допрашивать и судить многих своих близких друзей и сослуживцев. Кстати, все декабристы отмечали порядочность и «добросердечие» Бенкендорфа на следствии. Его вопросы были всегда кратки и по существу, а спокойный и благожелательный тон располагал к беседе. Возглавивший впоследствии III Отделение, учреждение, которое ведало судьбами осужденных декабристов, Бенкендорф неоднократно обращался к императору с просьбой о смягчении их участи, обращал внимание на их тяжелое положение, нелады со здоровьем, нужды. В его канцелярии сохранилось огромное количество просьб родственников декабристов, которые в большинстве своем имели положительный результат. Практически все декабристы в своих воспоминаниях отмечали доброту и сердоболие шефа жандармов452.
Во главе «высшей полиции». Злополучная записка Грибовского, ставшая причиной немилости Бенкендорфа у императора Александра I, а также его записки – рассуждения о нравственном авторитете власти как нельзя кстати подошли новому императору, желавшему знать истинное состояние дел в империи, проблемы государства и «расположение умов» различных слоев общества по этим проблемам. Проект создания политической полиции появился довольно быстро, видимо, Бенкендорф вынашивал его давно и тщательно. «Стремясь к искоренению злоупотреблений, вкравшихся во многие части управления и убедившись из внезапного открытия заговора, обагрившего кровью первые минуты нового царствования в необходимости повсеместного, более бдительного надзора, который окончательно стекался бы в одно средоточие, император Николай избрал меня для образования высшей полиции, которая бы покровительствовала утесненных и наблюдала за злоумышлениями и людьми к ним склонными. Число последних возросло до ужасающей степени с тех пор, как множество французских искателей приключений, обладав у нас воспитанием юношества, занесли в Россию революционные начала своего Отечества, и еще более со времени последней войны, через сближение наших молодых офицеров с либералами тех стран Европы, куда заводили нас наши победы. Никогда не думав готовиться к этому роду службы, я имел о нем лишь самое поверхностное понятие, но благородные и благодетельные побуждения, давшие повод к этому учреждению и желание быть полезным новому нашему Государю, не позволили мне уклониться от принятия образованной Им должности, к которой призывало меня высокое Его доверие…Я неотложно приступил к делу и Бог помог мне вразумиться в новые мои обязанности, к удовольствию Государя, и не восстановив против себя общественного мнения. Мне удалось делать добро, одолжать многим, открыть много злоупотреблений и в особенности, предупредить и отвратить много зла»453, – пишет Бенкендорф в воспоминаниях. Эти строчки из мемуаров шефа жандармов как нельзя точно показывают мысль Николая Павловича о целях и задачах своего нового учреждения – полиция должна быть органом «быстрого реагирования» на жалобы, притеснения, взяточничество, произвол администрации. Картина «злоупотреблений и беспорядков во многих частях управления» убеждала нового императора, обладавшего ясным прагматическим складом ума, в необходимости преобразований. «Я смотрю на человеческую жизнь, – говорил он, – как на службу…», – любил говорить император. И самодержавную власть он воспринимал не как право, а как обязанность. Стремясь к осуществлению своего идеала процветающей державы, он пытался упорядочить всю ее жизнедеятельность – придать «стройность и целесообразность» системе управления, добиться максимальной исполнительности на всех уровнях бюрократической иерархии, обеспечить всеохватный контроль над ходом дел в Российской империи. Помочь монарху вникнуть во все мелочи жизни подданных было призвано III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. К тому же, выход на политическую арену тайного революционного общества требовал от правительства адекватного ответа. Полиция должна была выполнять и задачи по охране политической безопасности государства: наблюдать за революционными организациями и деятелями, собирать сведения о крестьянских выступлениях, о фальшивомонетчиках, иностранцах, следить за «мнением общим и духом народным». Многие стремились стать партнерами власти в деле благоустройства России, служить Царю и Отечеству не за страх, а за совесть. В инструкции своим подчиненным А.Х. Бенкендорф писал, что при должном отношении к возложенной на них миссии они «в скором времени приобретут себе многочисленных сотрудников и помощников; ибо всякий Гражданин, любящий свое отечество, любящий правду и желающий зреть повсюду царствующую тишину и спокойствие, потщится на каждом шагу вас охранять и вам содействовать полезными своими советами и тем быть сотрудником благих намерений своего Государя»454. Любопытен отклик на этот документ, который мы находим в одном из донесений 1827 г. знаменитого Ф.В. Булгарина: «Инструкция жандармов ходит по рукам. Ее называют уставом «Союза благоденствия». Это поразило меня и обрадовало. Итак, учреждение жандармов и внутренней политической системы (surveillance) не почитается ужасом, страшилищем…»455. Следует отметить, что для значительной части населения в условиях произвола бюрократии всех рангов, когда для рядового гражданина прибегнуть к помощи закона было практически невозможно, III отделение действительно выглядело тем органом высочайшей опеки подданных, каким мыслил его Николай Павлович. И легенда о платке, который император вручил Бенкендорфу, чтобы утирать слезы несчастных, в качестве инструкции для высшей полиции, возникла не на пустом месте. Просьбы и жалобы по самым разным вопросам, вплоть до бытовых, сохранившиеся в архиве III отделения, свидетельствуют, что многие искали защиты от несправедливости именно там.
Говоря о «высшей полиции», надо помнить, что ее функции и задачи менялись в зависимости от политической обстановки и расстановки политических сил. К концу николаевского царствования необходимость реформ назрела, пути власти и общества разошлись, а «народный дух, – отмечало III отделение, – в России с каждым годом более стремится к обеспечению и расширению гражданских прав, к зависимому от оного развитию материальных сил народа и к распространению круга умственной его деятельности на современных либеральных основаниях»456. Мелочная жандармская опека, стремление решить все дела государства при помощи полиции стали казаться обществу неприемлемыми. Полиция стала сталкиваться с растущим и увеличивающимся год от года оппозиционным и революционным движением, бороться с которым приходилось все труднее. Именно в это время, с явной подачи А.И. Герцена, образ Бенкендорфа стал превращаться в «популяризованную идею», холодного, беспощадного гонителя и притеснителя.
«Умягчитель» императора и женских сердец. Ни Николай Павлович, ни Бенкендорф не увидели тех трудностей, с которыми пришлось бороться их преемникам. Единственным ярким проявлением свободомыслия в их время была литература, за которой бдительно наблюдало государево «всевидящее око». Разрешение на открытие журналов, их запрещение, надзор за редакторами и авторами, цензура альманахов, газет, драматических сочинений – все это входило в функции III отделения. Бенкендорфу была поручена и «царская опека» над А.С. Пушкиным. Десять лет первый поэт России и первый ее жандарм были тесно связаны друг с другом, 90 писем они написали друг другу за это время. Безусловно, письма написаны не по большой дружбе, а по необходимости, по царскому «повелению», со всеми светскими приличиями и этикетными уверениями «в глубочайшем почтении и совершенной преданности». Письма Бенкендорфа терпимы, корректны, точны, деловые, упрекающие. По справедливому замечанию одного современного исследователя, Бенкендорф в деле ограничения свободы своего подопечного никогда не проявлял собственной инициативы, а делал только то, что обязан был делать по службе: запрещал то, что было безусловно нельзя, а все остальное позволял или не замечал457. Аналогичная ситуация складывалась с М.Ю. Лермонтовым, А. Дельвигом – в этих историях много еще не выясненных моментов. Однако, именно Бенкендорф часто помогал Н.В. Гоголю, рекомендовал к публикации «Капитуляцию Парижа» государственного преступника М.Ф. Орлова, участвовал в судьбе старинного сослуживца и приятеля П.Я. Чаадаева. Еще в 1830-е годы Н. Полевой отмечал «странное противоречие» в поступках шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа и министра народного просвещения С.С. Уварова: «Тот, кто по назначению мог преследовать литератора, всячески облегчал его и старался вывести из опалы, тогда как другой, по званию своему покровитель и защитник всех литераторов, играл роль инквизитора»458.
Bepul matn qismi tugad.