Kitobni o'qish: «Ложь на тонких ножках»

© Серова М. С., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1
Нежданный гость с душком лжи

Третий час я пялилась в экран, пытаясь заставить себя составить отчет по делу о краже коллекции фарфоровых кошек. Дело было выиграно, клиентка счастлива, а у меня начиналась клиническая смерть от скукоживания мозга. Кофе в чашке остыл и покрылся мерзкой маслянистой пленкой. Я уже подумывала отправить его в утиль вместе со своим энтузиазмом, как в прихожей раздался оглушительный трезвон.

Вздрогнула так, что едва не опрокинула злополучную чашку. Клиентов сегодня не ждала. А те, кто звонит без предупреждения в девять вечера, под занавес ноябрьского ливня, обычно приносят одни проблемы. Хотела проигнорировать, но звонок повторился – настойчивый, нервный.

– К черту, – пробормотала я, потянувшись к кнопке домофона. – Кто там?

– Откройте! Иванова, это важно! – Мужской голос, сорванный и сдавленный, будто человек бежал или долго плакал.

– Имя и дело. Без этого – до свидания.

– Фомин! Николай Фомин. У меня сына… Моего сына… – Голос оборвался, послышались всхлипы. – Прошу вас!

«Отлично, – подумала я. – Истеричный папаша. То, что нужно под дождливый вечер».

Щелчок замка прозвучал как приговор моему спокойному ужину. Через минуту в мою квартиру ввалилась промокшая до нитки гора в дорогом, но безнадежно помятом пальто. Это был мужчина лет пятидесяти, с лицом, на котором паника и усталость вывели глубокие борозды. От него исходил запах дорогого парфюма, приправленный потом и страхом. Интересно, откуда он знает мой адрес? Обычно потенциальные клиенты находят меня по телефону, а встречаемся мы с ними на нейтральной территории. В крайнем случае сама могу к человеку на работу или домой подъехать. Но чтобы так…

– Вы Татьяна Иванова? Частный детектив? – выпалил он, не здороваясь.

Глаза бегали по комнате, цепляясь за мебель, будто искали хоть какую‐то опору.

– Он самый. Вернее, она, – кивнула я, отодвигая отчет с кошками. – Присаживайтесь, господин Фомин. Снимайте пальто, а то тут и без вас сыро. И будьте добры, расскажите, как вы узнали мой адрес.

Он машинально стянул пальто, бросил его на стул и сам рухнул напротив. Руки его тряслись мелкой дрожью.

– Адрес… Мне подсказал друг, он к вам обращался уже. – И он назвал фамилию. И впрямь с полгода назад я выручила одного бизнесмена. – Сначала я по телефону пытался звонить, только он отключен был. – Я машинально ткнула в экран мобильника, но – увы! – гаджет когда‐то успел разрядиться. – Позвонил ему, он мне адрес и подсказал. Ну, я и подумал, что если вы не на задании, то дома должны быть.

Я кивнула, удовлетворенная таким объяснением, и предложила переходить к делу.

– У меня сын пропал. Алексей. И его друг тоже. Четвертый день уже как. Полиция… – Он махнул рукой, и в этом жесте была вся беспомощность. – Полиция в тупике. А сегодня пришло это.

Он лихорадочно полез во внутренний карман пиджака, вытащил смартфон. Пальцы его не слушались, он едва не уронил дорогую игрушку. Включил и сунул мне в руки, на экране было открыто видео в мессенджере.

– Смотрите, – прошептал он, а в его глазах застыл ужас.

Я нажала кнопку «play». Камера дергалась, снимая какое‐то темное помещение – подвал или склад. В центре кадра находился молодой парень, привязанный к ржавой трубе. Лицо в ссадинах, под глазом – темно-багровый синяк, но смотрел он при этом не испуганно, а зло, вызывающе.

– Пап… – Голос парня был хриплым. – Слушай их… Они требуют пять миллионов наличными. И чтобы никакой полиции… Иначе…

Внезапно в кадре мелькнула рука с каким‐то темным предметом, раздался глухой удар. Парень ахнул, его голова дернулась, камера приблизилась к его лицу. На секунду он посмотрел прямо в объектив. И в этом взгляде я увидела не страх, а холодную, почти расчетливую ярость, как у зверя в капкане. Затем голос за кадром, явно искаженный программой, рявкнул: «Жди инструкций. Не пытайся быть героем», – и видео оборвалось.

Я медленно опустила телефон на стол. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по стеклу.

– Это ваш сын? Алексей?

– Да. – Фомин кивнул, сжав кулаки так, что костяшки побелели. – Ему девятнадцать.

– Почему пришли ко мне?

– Полиция ничего не делает! – Он выкрикнул и сразу же сник, понизив голос: – Извините. Они ждут, ведут «оперативную разработку». А эти твари… они его бьют! Каждый час для меня – пытка. Я слышал о вас, знаю, что вы раскрутили ту историю с нефтяником. Я заплачу любые деньги.

Он говорил страстно, но где‐то в глубине его глаз, за завесой отчаяния, металась тень. Что‐то было не так. Слишком громко, слишком драматично.

– Любые деньги – это звучит заманчиво, – сказала я, откидываясь на спинку кресла и изучая его.

Дорогой костюм, но рубашка мятая. Часы швейцарские, но на ремешке глубокая царапина. Человек не спал, не ел, но нашел время и силы добраться до меня. Не просто отчаявшийся отец. Отец, который чего‐то боится даже больше, чем смерти сына.

– Но расскажите все сначала. Кто ваш сын? Где жил? С кем дружил? И почему похитители уверены, что вы найдете пять миллионов наличными?

Фомин вздохнул, провел рукой по лицу.

– Алексей жил на окраине Балаковска, – назвал он город-спутник нашего Тарасова, расположенный на другом берегу реки. – Жил последний год в доме моей покойной матери. Я узнал о нем недавно. Мы с его матерью расстались очень давно, в общем, он вырос в детдоме. Я пытался весь последний год наверстать упущенное, помогал.

«Ага, – зашевелилась во мне детективная жилка, – внезапно объявившийся незаконнорожденный сын. Классический источник семейных войн».

– Жена знает? – спросила я прямо.

На его лице промелькнула краткая, но красноречивая судорога.

– Светлана, конечно, не в восторге, но она здесь ни при чем! И она в Петербурге.

– Разумеется, – кивнула я, делая большими буквами первую пометку в блокноте: «ЖЕНА». – Вернемся к городу Балаковску. У кого есть ключи от дома?

– У соседки, бабы Вари, и еще у одной женщины, Ульяны. Они присматривали за домом.

– И что они видели?

– Ничего! Никто ничего не видел! – Он снова вспыхнул, и это было уже похоже на истерику.

Я подняла руку в успокаивающем жесте.

– Спокойно. Так никто ничего не видел? Совсем? В частном секторе, где все друг у друга на виду?

– Я не знаю, полиция их опрашивала.

– Полиция полицией, а я хотела бы услышать их сама, – сказала я, закрывая блокнот.

Решение созрело мгновенно, как всегда в таких случаях. Сидеть тут было бесполезно. Мельком глянув на циферблат часов, я поняла, что ехать и впрямь стоит сейчас, а не ждать утра. До нужной точки добраться – пара часов. Утром же, по пробкам, моя поездка может растянуться до бесконечности. Там – в гостиницу, а с утра пораньше, пока люди еще на работу не отправились, порасспрашивать местных.

– Мне нужно в Балаковск сегодня же, осмотреть дом, пообщаться с этими присматривающими.

– Я еду с вами! – Он резко поднялся.

– Вы будете только мешать, – отрезала я. – Вы – ходячая мишень, если там есть чужие глаза, ваше появление их спугнет.

– Это мой сын! – И хотя голос его сорвался, в нем прозвучала стальная нота, которую я услышала и у парня на видео: упрямство и гнев.

– Именно поэтому, – холодно парировала я, вставая, – ваша задача – быть здесь на связи, ждать инструкций от этих типов и не совать нос в мою работу. Моя задача – найти зацепку. Договорились?

Мы снова измерили друг друга взглядами. В его – буря, в моих, надеюсь, – ледяная решимость. Он первый отвел глаза и сдавленно кивнул.

– Договорились.

– Хорошо. Дайте мне все контакты: эти соседки, друзья Алексея, его коллеги. Фото дома.

Наконец все контакты были получены, договор подписан, и на мою карточку упал аванс.

– Но вы же не знаете местность и как выглядят все эти люди, – разумно подметил Фомин.

А он прав. Простой поиск домов и выяснений достоверности лиц может отнять массу времени.

– Ладно, едем вместе, но при жестком условии: слушаете меня, как йоги своего гуру. Ни шагу без моего ведома, иначе я сразу отказываюсь от этого дела и аванс не верну. И еще важный момент: возьмите с собой новый телефон, купите новую симку и пока никуда и никому с нее не звоните.

Через пятнадцать минут после того, как промокший Николай Фомин покинул мой кабинет, я стояла посреди своей квартиры с ощущением, что мои планы рушатся как карточный домик. На столе лежала упакованная сумка: ноутбук, блокноты, диктофон, зарядки, фонарик и прочий детективный скарб. Рядом – термос, наполненный до краев крепким кофе, мое главное топливо на предстоящие два часа ночной дороги до Балаковска. В голове уже строились планы: по приезде найти гостиницу, с рассветом – к дому, к соседкам, в полицию.

И тут мой взгляд упал на диван. На бархатной подушке цвета бургунди, свернувшись в идеальный рыжий калач, спал кот Мурчик. Не просто кот, а целое живое мурлыкающее и вечно голодное осложнение.

Мысль ударила как обухом по голове. Я собиралась уехать на неопределенный срок. На день? На два? На неделю? Дела о похищениях, особенно такие мутные, с папашами, от которых пахнет ложью сильнее, чем дорогим парфюмом, и сыночками, которые, вместо того чтобы паниковать и истерить, пышут нелогичной в подобной ситуации яростью, не решались по щелчку пальцев. А кто будет кормить этого пушистого иждивенца? Кто будет вычищать его лоток?

«Да что ж такое, – мысленно отругала я себя. – Совсем вылетело из головы».

Мурчик появился в моей жизни полгода назад, как временное явление. Подруга Лена, яркая и непредсказуемая, собралась «на две недельки перезагрузиться в Таиланде» и, забежав на пять минут перед вылетом, всучила мне переноску с недовольным рычащим комком внутри: «Тань, ты же просто ангел! Он некапризный, ест все, лоток знает. Я скоро вернусь!»

«Скоро» растянулось на месяц, затем пришло восторженное голосовое: «Тань, тут такая энергия, я не могу уехать! И познакомилась с интересным человеком…» Потом – фотография с помолвкой на фоне заката. Потом – счастливое: «Мы решили остаться! Оформляю документы! Мурчик, мое солнышко, как он там?»

Так Мурчик из временного постояльца превратился в постоянного, тихо оккупировав диван, сердце и график кормлений. Я, всегда считавшая себя одиночкой, к своему удивлению, обнаружила, что его молчаливое самодостаточное присутствие меня не раздражает. Он был тихим свидетелем моих ночных бдений над делами, грел колени холодными вечерами и смотрел на мир с невозмутимостью философа, видевшего все, но не считавшего нужным комментировать.

Но сейчас эта философская невозмутимость стала проблемой. Оставить коту миски с едой и водой на несколько дней? Не вариант. Автоматическая кормушка? Ее нужно было купить и настроить еще вчера. Приют или гостиница для животных? Время позднее, все уже закрыто, да и мысль тащить кота в чужое место, когда самому нужно быть собранным и сконцентрированным, вызывала отторжение.

Оставался один, проверенный в чрезвычайных обстоятельствах вариант – Галина Петровна.

Галина Петровна была идеальной соседкой, живущей снизу: предсказуемой и питающей к Мурчику нежную, почти бабушкину любовь. Иногда, встретив меня в лифте, она спрашивала: «А как наш рыжик? Не обижаете?» – И в ее глазах светилась надежда, что вот-вот ей предложат его потискать. Я несколько раз пользовалась ее помощью, оставляя кота на день-два. Но сейчас речь шла не об одном дне. И будить пожилую женщину поздним вечером было верхом бесцеремонности, но вариантов немного.

Я взглянула на часы. Фомин, наверное, уже метался по своему шикарному особняку, ждал звонка похитителей, а я решала кошачий вопрос. Ирония ситуации была горьковатой. Спасаешь чьего‐то сына, а своего (пусть и временного, пушистого) «ребенка» пристраиваешь к соседке.

«Нет выбора, – решила я. – Буду извиняться».

Подойдя к дивану, я осторожно погладила Мурчика между ушей. Кот потянулся, выпустил коготки в бархат, лениво открыл один зеленый глаз.

– Прости, дружок, – прошептала я. – Для тебя план «Б».

Я насыпала ему в миску побольше корма, зная, что это ненадолго успокоит его кошачье негодование по поводу смены обстановки, и вышла в подъезд. Лестничная клетка тонула в тишине, лишь гул лифта изредка нарушал ночной покой. Спустившись на этаж ниже, я остановилась перед дверью с табличкой «Семенова Г. П.». Из-под двери струился тусклый свет ночника. Значит, Галина Петровна уже проснулась или плохо спала, это немного смягчало чувство вины.

Я нажала кнопку звонка – коротко, один раз. Внутри послышались осторожные шаги, шуршание цепочки.

– Кто там? – донесся встревоженный, но знакомый голос.

– Галина Петровна, это Таня Иванова, соседка сверху. Простите, что ночью, без предупреждающего звонка. У меня срочное дело.

Цепочка звякнула, дверь приоткрылась, в щель показались лицо в морщинках и бигуди, но глаза были ясные и внимательные.

– Танечка? Что случилось? Входи, входи, не стой на холоде.

Через минуту я, чувствуя себя неловко, сидела на краю узкой кухонной табуретки в уютной, пропахшей чаем и геранью квартирке. Галина Петровна, накинув халат, уже ставила на стол чайник.

– Не надо чая, Галина Петровна, я буквально на минуту. У меня чрезвычайная ситуация. Мне нужно срочно уехать в командировку на несколько дней. И Мурчика я не могу взять с собой. Не приютите ли вы его снова? Я понимаю, что это наглость, но…

Галина Петровна махнула рукой, отказываясь от извинений.

– Что ты, что ты! Какой разговор! Мой Степан, царство ему небесное, кошек обожал. У меня тут тихо, скучно. Рыжик скрасит мои дни. Он же у вас ангел, а не кот.

– Он своеобразный, – честно предупредила я. – Может потребовать еду в пять утра. И диван ваш может облюбовать.

– Пусть себе облюбовывает! – обрадовалась соседка. – Он же теплый, живой. Все лучше, чем когда бездушный телевизор бубнит. Когда уезжаете?

– Прямо сейчас. Я его спущу к вам с вещами? У него лоток, миски, корм, игрушка-мышка.

– Неси, неси, родная. Я тут приготовлюсь.

Вернувшись в свою квартиру, я застала Мурчика у пустой миски. Он смотрел на меня укоризненно.

– Все, поехали, аристократ, – предложила я, доставая из шкафа знакомую переноску.

Увидев клетку, кот моментально проникся подозрением. Обычная его тактика – залезть под диван и наблюдать оттуда, из безопасного убежища. Но я была к этому готова. Я вскрыла пакет с новым влажным кормом, аромат которого был соблазнителен без шансов на сопротивление. Пока кот, преодолевая внутренние противоречия, приближался к миске, я бережно, но со стремительной неумолимостью водворила питомца в переноску.

– Мяу! – прозвучало из клетки уже не укоризненно, а с чувством глубокого возмущения: на кошачьем языке это означало, что его подло предали!

Через десять минут Мурчик, выпущенный в гостеприимной квартире Галины Петровны, без особого любопытства обследовал новую жилплощадь и заинтересовался расставленными для него мисками с разнообразным кормом. Старушка смотрела на него с обожанием.

– Не волнуйся, Таня, все будет в порядке. Ты по делу‐то серьезному?

– Да, – коротко ответила я, записывая на листочке график кормлений и номер ветеринара. – Очень серьезному. Если что, мой номер вы знаете, но связь может быть плохая. Я буду звонить, как только смогу.

– С богом, дочка. – Галина Петровна перекрестила ее наспех. – Делай свое дело. А пока рыжик будет у меня как у Христа за пазухой.

Забрав пустую переноску, я вернулась к себе, чтобы сделать последние приготовления. Время приближалось к полуночи. Тишина в квартире теперь была иной – густой, пустой, не нарушаемой тихим похрапыванием с дивана. Я выключила свет, проверила окна и, уже выходя, бросила последний взгляд на пустую бархатную подушку.

Нелепая бытовая заминка отняла драгоценные часы. Но странным образом она не расслабила, а, наоборот, вернула ощущение реальности. За мутной историей с Фоминым, его паникой и деньгами, за лицом избитого парня на видео существовала обычная жизнь с котом, соседкой, бытовыми обязанностями. Эта жизнь была хрупкой и нуждалась в простой, понятной защите: покорми, приюти, не оставь. Возможно, где‐то в Балаковске, в доме с фарфоровыми кошками или в темном подвале, Алексей Фомин тоже когда‐то мечтал о такой надежной защите. И не получил ее. А может быть, все совершенно иначе. Мне не давало покоя выражение лица «узника», за которого требуют серьезную сумму в пять миллионов. Страх? Да, это нормально. Жертвы всегда боятся, это инстинкт. Если тебя похитили, ты не знаешь, что они еще могут придумать. Но злость? Странно.

Я плотно закрыла дверь, щелкнув замком. Чувство вины перед котом растворялось, трансформируясь в холодную решимость. Я взялась за это дело. Теперь нужно было довести его до конца, размотать клубок лжи, который Фомин принес на порог. И заняться делом следовало с того места, где все началось, – с тихого городишка Балаковска, где каждый знает каждого и где наверняка кто‐то что‐то видел.

Сумка с оборудованием и термосом уже лежала на пассажирском сиденье. Я села в машину, вдохнула знакомый запах кожи и старой бумаги, завела мотор. Рыжик в безопасности. Теперь можно погрузиться в темноту чужой беды. Я выехала на пустынную ночную улицу, где фонари растягивали в лужах длинные дрожащие блики.

«Ложь, – повторила я про себя, набирая скорость. – Она здесь с самого первого звонка. И стоит она, как та хрустальная ваза, на тонких‐тонких ножках семейных секретов. Будем смотреть».

Глава 2
Дорога в прошлое, хвост в настоящем

Дождь сменился колючей, пронизывающей наледью, которая хлестала по лобовому стеклу с таким усердем, будто хотела стереть в порошок и дорогу, и мое желание куда‐либо ехать. Моя машина, темный внедорожник, который повидал на своем веку не одну такую поездку, покорно стояла у заправки, глотая бензин и выдыхая в салон струю горячего сухого воздуха. Я пролистывала карты на планшете, мысленно уже проклиная и федеральную трассу, и разбитую региональную дорогу, и себя за то, что опять ввязалась в историю с семейным подтекстом. Опыт подсказывал: там, где замешаны родственные чувства, вина и потенциальное наследство, пахнет не только домашними пирогами, но и большой кровью. Чаще всего в таких историях всплывает наследство, за которое бьются разные претенденты. Причем некоторые юридически и прямого отношения‐то не имеют к оспариваемым деньгам или иным активам. Но именно они и бьются не на жизнь, а на смерть за чужое богатство. В общем, разбираться и разбираться еще в этой ситуации. Ровно в полночь, как и договаривались, к заправке подкатил черный «Мерседес». Он вильнул на скользком асфальте, и из него вылез Фомин. Махнул рукой, отпуская водителя, и осмотрелся, выискивая взглядом мою машину. Я просигналила фарами.

Мой заказчик переоделся в темные джинсы и дорогую дубленку, но этот камуфляж не скрывал главного – он был натянут как струна. Состояние неестественной собранности, за которой читалась паника. В руках он нес объемистый кожаный портфель, прижимая его к себе, как дипломат с государственными тайнами.

Я щелкнула замком. Фомин втиснулся на пассажирское сиденье, принеся с собой запах морозной ночи, дорогого парфюма и чего‐то эмоционально кислого – чистого, неразбавленного стресса.

– Все, что вы просили, здесь. – Он швырнул портфель на заднее сиденье, его пальцы слегка дрожали. – Едем?

– Пристегнитесь, – коротко бросила я, включая поворотник. – Не хотелось бы, чтобы вы разбились в случае аварии. Мы еще даже не приступили к расследованию.

Первые полчаса мы ехали в гробовой тишине, если не считать воя ветра и шуршания щеток стеклоочистителей. Я чувствовала, как мой клиент дергается, нервничает, как пульсирует в нем энергия. Его пальцы отбивали нервную дробь по колену. Он смотрел в окно, но взгляд был пустым, направленным куда‐то глубоко внутрь себя, в тот самый черный ящик, где хранились все его ошибки.

Терпеть это молчание дальше было выше моих сил. Мне нужна была картина, а не просто испуганный клиент.

– Расскажите про мать Алексея, – нарушила я тишину, резко включив дальний свет на пустом участке трассы. – Вы обмолвились, что вошли в его жизнь только после ее смерти. Кем она была?

Фомин вздрогнул, будто его ткнули в открытую рану.

– Таня была доброй, слишком доброй для этого мира. Мы были очень молоды. Я уехал в Питер покорять мир, а она осталась в Балаковске. Я не знал, что она беременна. Клянусь.

– А ваша мать знала? – спросила я, уже чувствуя подвох.

Резкий короткий выдох, полный горечи.

– Да. Узнал это уже после ее смерти. Она знала, но не сказала мне. А когда Таня пришла к моей матери за помощью, она ее прогнала.

В его голосе звучала каменная непробиваемая горечь. И направлена она была не на себя, а на покойную родительницу.

– А что, матушке не понравилась невестка? – уточнила я, мысленно уже дорисовывая этот банальный и оттого особенно мерзкий сюжет.

– Гордыня проявилась, – прошипел он. – Чистейшей воды амбиции. Она готовила для меня «достойную партию», а Таня была из простой семьи, работала в библиотеке. Для моей матери это было клеймо, позор для нашей «династии». – Он произнес последнее слово с такой ядовитой иронией, что в салоне стало тесновато.

– А вы? – не отпускала я. – Вы пытались ее найти? После отъезда?

Он замолчал надолго. За окном в снежном вихре мелькали желтые огни фур.

– Нет, – наконец выдавил он, – не пытался. Устроился, женился, погрузился в бизнес с головой. Убедил себя, что она нашла другого, что не хочет меня видеть, что все к лучшему.

– Удобная позиция, – заметила я, не скрывая сарказма.

Он резко повернулся ко мне, и в темноте я почувствовала, как вспыхнул его взгляд.

– Что удобного?!

– Думать, что она не хотела, это снимает с вас ответственность. Вы не бросили – вас отвергли. Чувствуете разницу?

– Вы не имеете права… – закипел он, и в голосе зазвенел металл.

– Имею полное право, – холодно перебила я. – Вы наняли меня не для утешений, а чтобы докопаться до сути, а суть начинается с вас, с ваших поступков. Вы уехали, ваша мать прогнала беременную молодую женщину, ваш сын вырос в детдоме. Это факты. Мне все равно, что вы чувствуете – вину, гнев, раскаяние. Мне важно, как это все видел Алексей. Он мог вас ненавидеть еще до личной встречи, и для этого были все основания.

Фомин откинулся на сиденье, сжав виски пальцами так, будто хотел выдавить из себя боль.

– Он не ненавидел, я бы понял, – прошептал он. – Сначала был холоден, отстранен, но потом пошел на контакт. Я очень старался наладить отношения: давал деньги, предоставил дом, оплатил учебу в колледже.

– Пытались купить расположение? – спросила я безжалостно.

– Я пытался наверстать упущенное! – крикнул он, ударив ладонью по пластику торпедо. Звук получился глухим и жалким. – Вы не понимаете! Когда я впервые увидел его, был шокирован, потому что он вылитый я в его годы. Та же улыбка, тот же взгляд, даже жест, когда он поправляет волосы. И я захотел исправить все упущенное. Все!

– А ваша супруга? – плавно перевела я разговор. – Как она отреагировала на «вылитого вас»?

Он замолчал. На этот раз пауза была тягучей, болезненной.

– Светлана не может иметь детей, это наша общая трагедия. Появление Алексея стало для нее ударом ниже пояса. Она увидела в нем живую иллюстрацию моего прошлого. Моей измены.

– Она считает ваш старый роман изменой? Хотя вы тогда еще не были вместе?

– Для нее не имеет значения «тогда». Есть факт: у меня есть сын от другой женщины, а у нее вообще нет детей.

В его голосе прозвучала не жалость к жене, а усталая жалость к ситуации, в которую они все угодили.

– Она с ним общалась? Виделась?

– Только один раз. Я уговорил ее приехать в Балаковск познакомиться. Она была с сыном холодно-вежлива, как с официантом в дорогом ресторане. Алексей пытался шутить, растопить лед между ними, но у него не вышло. Он потом сказал, что чувствовал себя лабораторным образцом под стеклом.

– И после этого визита конфликты у вас участились?

– Что вы хотите услышать? – Он раздраженно провел рукой по лицу. – Да, ссоры стали нашим основным времяпрепровождением. Она требовала, чтобы я выбрал: или он, или она. Кричала, что я забросил бизнес, что теряю голову. Возможно, я и терял, но выбирать точно не собирался.

– А она могла сделать выбор за вас? – спросила я почти шепотом, глядя прямо на дорогу.

Машину на миг повело на заиндевевшей колдобине, я резко выровняла руль. Фомин смотрел на меня, и в свете приборной панели его лицо казалось высеченным из серого потрескавшегося камня.

– Нет, – сказал он, но в его голосе не было прежней железной уверенности, – не могла. Она не жестокая девочка. Обиженная, разочарованная, но не преступница.

– Вы повторяете это как заклинание, – заметила я. – Но верите ли вы в это сами?

Он не ответил. Полез в карман, достал сигарету, затем замер, вспомнив, где находится.

– Курите, если хотите, – сказала я, приоткрыв его стекло. – Мои нервы сегодня тоже не сахар.

Он закурил, глубоко затягиваясь, и дым тут же был вырван струей ледяного воздуха и унесен в темноту.

– Что вы надеетесь найти в Балаковске? – спросил он после паузы. – Дом пуст. Полиция все обыскала, сняла отпечатки.

– Я буду искать то, что полиция даже не пыталась найти, – ответила я. – Они разыскивали следы преступления: кровь, взлом, признаки борьбы. А я буду искать следы жизни: кто приходил в дом в последние дни, о чем говорили соседи на лавочке. Что он покупал в местном магазине, с кем спорил, с кем смеялся. Всякая ложь, господин Фомин, имеет оборотную сторону – правду, которую пытаются прикрыть. Я буду эти покровы сдирать медленно и, возможно, даже с удовольствием.

– Бабка Варя знала Таню, дружила с моей матерью. Это она после похорон рассказала мне про Алексея. Без ее участия я бы так и остался в неведении.

– Хранительница семейных тайн, значит, – кивнула я. – Интересный персонаж. И почему она решила расколоться только после смерти вашей матери, а не раньше?

– Мать взяла с нее слово молчать, хотела унести эту тайну в могилу с собой. Но у Вари, видимо, совесть заговорила или что‐то еще.

– Или что‐то еще, – повторила я за ним. – У нее есть семья?

– Внучка Катя, примерно ровесница Алексея. Она… – Он запнулся, подбирая слова. – Кажется, он был к ней неравнодушен, и она к нему тоже.

«Новая ниточка, – подумала я. – Романтика – вечный двигатель проблем и источник дурно пахнущих историй».

– А друг Аркадий? Как он относился к Кате?

Фомин нахмурился, вглядываясь в темноту за окном.

– Не знаю. Думаю, нормально. Он всегда держался в тени, помогал по дому, чинил технику. Иногда у меня было чувство, что для Алексея он был, скорее, верным оруженосцем, чем равным другом. Хотя сам Алексей это яростно отрицал.

– Ревновал бы Аркадий, если бы Алексей и Катя стали парой? – спросила я прямо.

Вопрос повис в воздухе, наполненном табачным дымом и напряжением. Фомин медленно, почти ритуально потушил сигарету в пепельнице.

– Возможно, – наконец выдавил он. – Он очень привязался к Алексею. Как к брату, к единственной настоящей семье. Появление девушки могло изменить баланс.

– Баланс, – кивнула я, – люблю это слово. Именно из-за нарушения этого самого баланса обычно и летят головы. А что за фрукт Ульяна, которую вы упомянули?

Фомин поморщился, будто откусил лимон.

– Соседка, моя бывшая одноклассница, между прочим. Веселая, громкая, одинокая. Муж сбежал от нее, еще когда мы в институте учились, она неисправимая кокетка до мозга костей. К ребятам по-своему приставала – то обедом накормить, то постирать предложит. Алексей отшучивался, а Аркадий, бывало, помогал ей по хозяйству. Но она ему по возрасту в матери годится.

– Тем не менее женщина она привлекательная? – настаивала я.

– Для своих лет – да, не спорю. Но Аркадий не мог с ней… встречаться. – Он запнулся, поймав мой выразительный взгляд. – Черт, не знаю. Все могло быть: он молод, она одинока, гремучая смесь.

– Полиция проверяла ее алиби на время исчезновения?

– Проверяла. Сотрудники говорят, была дома одна, но это никто не подтвердил.

– Значит, может и врать, уже интересно. А кавалеры у нее водились? Кто‐нибудь ревнивый?

Фомин на секунду задумался.

– Говорили, что к Ульяне похаживал охранник из местного супермаркета. Фамилия Столбцов, кажется, угрюмый такой детина.

– Вы его видели? Он мог ревновать Ульяну к вашим ребятам?

– Видел мельком, и да, вполне возможно. Взгляд у него мрачный, собственнический.

Я перестроилась в правый ряд, обгоняя длинную, как удав, фуру. Мозг работал, раскладывая пасьянс из новых лиц. Ревнивый охранник. Одинокая кокетливая соседка. Тихий друг с неясными чувствами и комплексом «вечного второго». Девушка, в которую влюблен пропавший. И где‐то в Питере – жена, кипящая от обиды и ревности. Мотивов – целый букет. Но где связь с похищением? С выкупом в пять миллионов? Это был либо очень самоуверенный охранник, либо в истории был еще кто‐то, кто пока оставался в тени.

– Слушай, Николай, – перешла я на «ты», чтобы стереть формальности и добраться до сути, – давай рассмотрим и неприятный вариант. Алексей мог сам все это подстроить? Инсценировать похищение, чтобы выжать из тебя деньги? Так сказать, взять своеобразную компенсацию за украденное детство.

Он резко отвернулся к окну, но я успела заметить, как дрогнул его подбородок.

– Нет, – сказал он глухо. – Не мог. Он не такой.

– Ты уверен? Молодой парень, выросший в бедности, внезапно обретает богатого отца. Но отец не может дать ему главного – забрать в новую жизнь из-за скандала с женой. Деньги дает, но свободы по-прежнему нет, семьи тоже. Может, он решил взять свое сам? А синяки на видео просто хороший грим.

– Это не грим! – прошипел он, оборачиваясь, его глаза в темноте вспыхнули. – Я видел эти синяки вживую, когда мы встречались. У него с детства слабые сосуды, частые носовые кровотечения, у меня та же беда. Это точно не краска! И этот взгляд… Ты сама сказала – он не сломлен, он в ярости. Так не играют на камеру!

– Хорошо, допустим, ты прав, – отступила я. – Тогда другая версия. Его похитили те, кто знает о твоих деньгах. Но почему молчит Аркадий? Или он тоже в заложниках? Или он – часть этой схемы, обиженный оруженосец, решивший стать главным героем?

– Нет. – Фомин качнул головой, но в его голосе уже не было прежней слепой уверенности. – Аркадий… он простой, честный, не способен на предательство.

– На войне и в большой денежной игре люди способны на многое, – цинично заметила я. – Особенно если маленький человек всю жизнь чувствовал себя тенью.

Мы снова погрузились в тишину, теперь уже более тяжелую. Снег усилился, превратившись в сплошную белую пелену. Дворники с трудом справлялись, скрипя и хлопая. Я сбросила скорость до минимальной. До Балаковска, если верить навигатору, оставался еще час пути.

– Что будешь делать, когда приедем? – спросил Фомин, прерывая раздумья.

– Сначала проведу тихий осмотр дома, без лишних глаз и полицейских лент. Потом будет душевный разговор с бабкой Варей. Она, как хранительница тайн, должна быть в курсе всех местных сплетен. Затем по плану визит вежливости к Ульяне. А вот тебе лучше нигде не светиться. Кстати, где планируешь остановиться?

– В доме матери.

– Это очень плохая идея, – сказала я твердо. – Если за домом следят, твое появление все испортит. Снимешь номер в самой неприметной гостинице, какую можно найти в Балаковске.

– Я не могу сидеть в четырех стенах и грызть ногти! – взорвался он.

– Можешь. И будешь, – жестко парировала я. – Или я разворачиваю машину прямо здесь и сейчас, а ты ищешь себе другого детектива. Твой сын в руках людей, которые его безжалостно избивают. – Во всяком случае, именно так пока звучала официальная версия, которой придерживается мой клиент. – Моя задача – выяснить, кто они. Твоя задача – не подсунуть им еще одного заложника в твоем лице. Ясно?

Он стиснул зубы так, что послышался скрип. Кивнул.

– Ясно.

– Отлично. Дай мне свой второй телефон, чистый. Не забыл про него?

Он кивнул.

– Связь у нас будет только по нему. Твой основной телефон оставь включенным – на случай, если позвонят те самые «ребята». Все разговоры, абсолютно все, даже с женой или с партнерами по бизнесу, записывай, они могут проговориться.

Он молча полез в портфель, достал простенький кнопочный «кирпичик», вручил мне.

– Здесь сохранен только один номер – мой, – сказал он.

Я кивнула, сунула телефон во внутренний карман куртки, где он пристроился рядом с диктофоном и перцовым баллончиком – стандартным набором для девичьей прогулки по ночным городишкам.

– Теперь опиши дом в деталях: где что стоит, какие есть ходы-выходы.

Он начал говорить монотонно, уставшим голосом, погружаясь в воспоминания. Первый этаж: кухня, заставленная бабушкиным сервизом, гостиная с тяжелой мебелью, кабинет матери, который он так и не решился переделать. Второй этаж: две смежные спальни, где жили парни. Чердак, забитый хламом. Сырой и темный подвал. Старый дом, полный призраков прошлого и, возможно, ключей к настоящему. Я слушала, мысленно рисуя планы злоумышленников, отмечая, где можно что‐то спрятать, а где – подслушать.

Пока он говорил, я мельком взглянула в зеркало заднего вида.

– Николай, – сказала я спокойно, почти буднично, – не оборачивайся и не дергайся. Позади нас, метрах в двухстах, едет серая «Тойота». Номера не местные, питерские. Я заметила ее еще минут сорок назад на выезде на трассу. Но тогда она отстала, а сейчас снова едет за нами.

Он напрягся, как пружина, его рука сжала ремень безопасности.

– Полиция?

– Сомневаюсь. Они бы уже представились по рации или пошли на обгон для проверки документов. Пригнись немного, сделай вид, что спишь.

Он наклонился, прикрыл глаза. Я плавно сбросила скорость и съехала на обочину, будто что‐то проверяя в навигаторе. Серая «Тойота» проехала мимо, не сбавляя хода. На секунду в свете фар я разглядела за рулем крупного мужчину в темной шапке, лица не было видно. Но он был один, уже неплохо.

– Проехал, – сообщила я, снова набирая скорость. – Но это переходит все границы приличия: кто‐то отследил твой выезд из Питера или мой из Тарасова.

– Светлана, – глухо пробормотал Фомин, выпрямляясь, – она могла нанять кого‐то следить за мной, не верила, что я поеду один искать Лешу.

– Или не она, – добавила я, глядя на тающие в снежной мгле задние огни незнакомца. – Твой сын исчез, и кто‐то явно очень заинтересован в твоих перемещениях. Значит, игра идет не только в Балаковске.

Я нажала на газ, увидев вдали тусклый, с размытыми огнями силуэт Балаковска. Городок встретил нас неласково: кромешной тьмой частного сектора, редкими пожелтевшими от времени фонарями и густым колючим снегом, который валил хлопьями.

И вот оно, тут как тут, знакомое тревожное чувство с привкусом адреналина, горького, острого, бодрящего. Оно заставляло сердце биться чуть быстрее, а пальцы – крепче сжимать руль. Здесь, в этой провинциальной заснеженной тьме, кто‐то знал правду, но молчал, а кто‐то лгал. Мне же, как обычно, предстояло пройти по лезвию ножа – между холодной яростью отца, сидящего рядом, и ледяной молчаливой тайной, поглотившей его сына.

– Готовься, – сказала я, сворачивая с асфальта на ухабистую, покрытую снежной кашей дорогу, ведущую в частный сектор. – Приехали. Здесь начнется не только самое интересное, но и, скорее всего, самое неприятное.

Глава 3
Пыль семейной истории и страхи будней

Балаковск встретил нас спящим, заваленный хрустящим, как капустный кочан, снегом. Улицы частного сектора вились причудливыми петлями, словно их прокладывал пьяный топограф. Деревянные дома, похожие на насупившихся стариков, прятались за высокими, потемневшими от времени заборами. Фомин, сжавшись в кресле пассажира, беззвучно указывал дорогу короткими обрубленными фразами: «Налево», «Прямо», «Вот этот дом». Голос его был глухим, лишенным всяких интонаций, будто он читал инструкцию по сборке мебели.

Дом его матери оказался на самой окраине в конце короткой тупиковой улочки, где тропинки заносило первыми. Двухэтажное строение, обшитое темным, почти черным тесом, с резными наличниками, которые когда‐то, наверное, были белоснежными, а теперь лишь уныло поблескивали в темноте облупившейся потемневшей краской. Дом выглядел не заброшенным, а намертво заснувшим. В окнах – ни огонька, ни намека на жизнь. Калитка скрипнула на ржавых петлях с таким пронзительным звуком, что, казалось, разбудила половину района.

– Я пойду с вами, – сказал Фомин, хватая дверную ручку машины с таким решительным видом, будто собирался штурмовать вражескую крепость.

– Оставайтесь греть сиденье, – категорично остановила я его, уже вылезая наружу. – Если через час я не вернусь и не пошлю сигнал, звоните Гарику Папазяну. Его номер в моем телефоне под буквой «Г». Он хоть и опер, но в душе – романтик, любит спасать дам в беде.

Фомин попытался что‐то возразить, но я уже захлопнула дверь, отрезав его от себя слоем бронированного стекла и своим решением. Морозный воздух ударил в лицо, чистый, колкий, с примесью дыма из печных труб и этой особой ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только в глухой провинции ночью. Я прошла к дому по узкой тропинке, утоптанной в сугробе. Следов здесь было множество – больших, маленьких, мужских, женских. Место, судя по всему, было проходным двором.

Крыльцо скрипнуло под ногой так громко, что я внутренне сжалась. Достала фонарик и тяжелый старомодный ключ, который Фомин вручил мне в машине со словами: «От матери». Замок, к моему удивлению, повернулся с первого раза, издав громкий удовлетворенный щелчок, будто был рад, что его наконец‐то используют по назначению.

Внутри стоял специфический запах, но не сырости и плесени, как можно было ожидать от старого дома. Здесь пахло пылью, старой бумагой, сушеными яблоками и чем‐то еще сладковато-приторным – то ли ладаном за иконой, то ли лекарствами, которые обычно принимают в преклонном возрасте. Я нащупала выключатель. В прихожей загорелась трехрожковая люстра с пожелтевшими стеклянными плафонами. Свет был тусклый и какой‐то мертвый, он не столько освещал, сколько подчеркивал тени в углах.

Я остановилась на пороге, прислушиваясь. Тишина. Не пустая, а густая, давящая, словно дом затаил дыхание. Он молчал, и это было настороженное недружелюбное молчание. «Ладно, старушка, – мысленно обратилась я к духу Евдокии Степановны. – Я ненадолго. Не кипятись».

План был прост: быстрый, но внимательный осмотр. Начала с первого этажа. Кухня встретила меня почти стерильной чистотой, плита холодная, вымыта до скрипа. На столе – две чистые тарелки, две кружки, ни одной крошки, ни капли засохшего чая. Холодильник тихо гудел одиноким басом. Я открыла его: упаковка молока, десяток яиц, кусок сыра, палка несвежей докторской колбасы. Стандартный набор холостяков, не вызывающий подозрений. Никаких излишеств, никакой роскоши, экономно.

Гостиная была царством старой мебели, зачехленной и покрытой кружевными салфетками, словно ее готовили к длительному хранению. Но на стареньком диване – четкий отпечаток тела, глубокая вмятина. Кто‐то сидел здесь недавно и долго. На низком столике – закрытый ноутбук, рядом валялась зарядка от телефона, но самого аппарата не было. Странно. Если уходили в спешке или их забрали силой, вряд ли бы стали отключать телефон от зарядки. Значит, взяли мобильник с собой.

Кабинет был следующим по маршруту осмотра. Комната, застывшая во времени, как насекомое в янтаре. Массивный письменный стол, кожаное кресло с потрепанными подлокотниками, книжные шкафы до потолка, набитые классикой в потертых переплетах и технической литературой советских времен. На стене прямо напротив двери висел портрет. С него взирала пожилая женщина со строгим худым лицом, собранными в пучок седыми волосами, хозяйка дома в недавнем прошлом – Евдокия Степановна Фомина. Ее темные, глубоко посаженные глаза, казалось, следили за каждым моим движением с холодным неодобрительным любопытством.

На мгновение я почувствовала себя не просто чужой, а вором, расхитительницей гробниц. Но это чувство быстро сменилось спокойным профессиональным азартом. Где же здесь следы жизни Алексея? Где его личные вещи, спутник молодежи – беспорядок, след жизни парня?

Ответ ждал на втором этаже. Лестница скрипела на каждой ступеньке с предательской громкостью, словно нарочно сообщая кому‐то о вторжении. Наверху были небольшой коридорчик и две двери. Ближайшая была приоткрыта, это спальня Алексея по описанию отца.

Комната оказалась неожиданно чистой, почти аскетичной. Кровать аккуратно застелена, одеяло заправлено по армейским стандартам. На столе – стопка учебников по экономике и менеджменту, пара дешевых научно-популярных брошюрок. На полке – несколько грамот за спортивные достижения: так, в арсенале молодого Фомина легкая атлетика и волейбол. Ни плакатов или листочков с записями на стенах, ни разбросанной одежды, ни характерного для парня его возраста хаоса. Словно он здесь не жил, а лишь временно останавливался, не оставляя следов.

Я открыла шкаф. Одежда – добротная, новая, безвкусно-скромная: джинсы, однотонные рубашки, теплая куртка-пуховик. Все аккуратно развешано, будто в магазине. Пахло стиральным порошком, а не парнем. На дне шкафа, под стопкой аккуратно сложенных свитеров, стояла картонная коробка из-под обуви. Сердце екнуло – вот оно.

Я присела на корточки, открыла крышку коробки. Внутри лежала пачка потрепанных фотографий. Из детского дома: маленький Леша в окружении таких же потерянных ребятишек, Леша с улыбающейся воспитательницей. Потом снимки ребят уже постарше: Алексей и Аркадий стоят обнявшись на фоне какого‐то озера, оба загорелые, смеющиеся. А вот фотография явно свежая, цветная: Алексей и миловидная девушка с темными волосами стоят у калитки этого дома. Он широко улыбается, и очень обаятелен в этот момент, она смотрит на него снизу вверх с таким обожанием, что аж мурашки по коже. Наверняка это Катя, внучка бабы Вари, надо спросить у Фомина. Я пересняла фото на свой телефон, положила снимок обратно. Под фотографиями лежала пачка писем, аккуратно перевязанная голубой ленточкой. Письма от матери Алексея Тани? Не время сейчас для них. Я взяла себе на заметку вернуться к ним позже.

Комната Аркадия была рядом и оказалась полной противоположностью спальни Алексея. Здесь пахло жизнью, машинным маслом, канифолью и перегретым металлом. На столе, застеленном старой клеенкой, царил идеальный порядок среди хаоса деталей: паяльник, набор отверток, мотки проводов, микросхемы. На стене вместо плакатов висели чертежи и непонятные мне схемы. Полка ломилась от книг по радиоэлектронике и программированию. Кровать была не заправлена, одеяло скомкано, будто обитатель комнаты вскочил с нее впопыхах. На тумбочке у изголовья стояла единственная фотография в простой рамке: малыш лет трех на руках молодой улыбающейся женщины. Мать? Снимок был потерт по краям, словно зацелован.

Я осторожно перебрала бумаги на столе. Блокнот с какими‐то расчетами, списки необходимых деталей для неизвестного мне устройства. И вот она – интересная находка: распечатанная на черно-белом принтере карта Балаковска, сложенная в несколько раз. На ней были выделены две точки. Одна – здесь, этот дом. Вторая – на окраине города, в районе, помеченном на карте как промзона. Я быстро сфотографировала карту на телефон. Куда собирался пойти Аркадий? Или куда он уже ходил?

В этот момент снизу донесся звук. Это был не скрип ступеней, а тяжелые уверенные мужские шаги по прихожей. Не Фомин точно – он сидел в машине. Я притихла, рука автоматически потянулась к баллончику в кармане куртки.

– Кто здесь? – раздался из прихожей низкий грубый голос с явным местным акцентом. – Кто свет зажег?

Я сделала глубокий вдох и вышла на лестничную площадку. Внизу, посреди прихожей, стоял мужчина лет пятидесяти, плотный, кряжистый, в потрепанной телогрейке и шапке-ушанке. Лицо красное, обветренное, с жесткой щетиной. Он смотрел на меня с откровенным недоверием и опаской, будто я была привидением.

– Я – Татьяна Иванова, частный детектив. Меня нанял Николай Фомин, чтобы найти его сына, – спокойно ответила я, начиная спускаться.

Мужчина отступил на шаг, его маленькие глазки сузились до щелочек.

– Детектив? Опять? Полиция тут уже была, все перетряхнула, пыль подняли. Чего еще искать‐то?

– А вы кто будете? – спросила я, подходя ближе.

От мужчины пахло махоркой и чем‐то спиртным, но не перегаром, а скорее, одеколоном.

– Степан, сосед через два дома. Увидел свет в окнах – думал, ребята вернулись али Николай приехал. А тут вы.

– Очень приятно, Степан. А что вы‐то в три часа ночи по чужим дворам ходите?

– Я вышел покурить, бессонница у меня иногда бывает.

Допустим.

– А вы хорошо знали Алексея и Аркадия?

– Знавал, – буркнул он, почесав затылок. – Пацаны тихие, Алексей, тот повеселее, на язык острый. Аркадий – работяга, золотые руки. Помогал, коли што с техникой случалось, чинил. А што с ними‐то произошло? Правду болтают, што их утянули?

– Это как раз и выясняю. Когда вы видели их в последний раз?

Он задумался, почесав щетину.

– Да несколько недель назад. Видал, как они с чемоданами бегали, к отцу Алексееву в Питер собрались. Веселые такие были, смеялись. Ну а потом только милицию тут видал.

– А к ним кто‐нибудь приходил в те дни? Может, ссорились с кем? Шум, гам были?

Степан замялся, взгляд его уплыл в сторону, будто искал ответ на грязном линолеуме.

– Да кто их разберет, молодых… Девицы, конечно, захаживали. Катя, внучка бабы Вари с нашей улицы, и Ульяна Мальцева наша. – Он фыркнул. – Та к ним частенько приставала, пироги таскала. Алексей отнекивался, хихикал, а Аркадий, кажись, к ней по-другому относился, по-сыновьи, помогал ей по дому.

– А охранник из местного магазина? Столбцов? Он приходил, не скандалил?

Лицо Степана стало осторожным, непроницаемым.

– Столбцов? Он тут иногда крутился, у Ульяны, понятное дело, дежурил. Но к парням не лез. – Он поколебался. – Хотя я видал, как он на Алексея косился, ревновал к Ульяне. Но чтоб драка или разборки какие – нет, не было. На моих глазах точно не было.

– А жена Николая Фомина, отца Алексея? Светлана здесь появлялась когда‐нибудь?

– Жена? – Степан искренне удивился, брови поползли к линии шапки. – Не, не видал. Николай сам приезжал, один, жену с собой не привозил. А зачем она тут?

– Просто интересуюсь, – кивнула я, делая вид, что записываю в блокнот. – Спасибо, Степан. Если что еще вспомните – позвоните. Вот моя карточка. – Я протянула ему визитку.

Он взял ее, покрутил в грубых пальцах, разглядывая как экзотический артефакт.

– Нашли вы хоть што? – спросил он вдруг тихо, почти шепотом. – Живы они?

– Надеемся, что живы, – честно ответила я. – Ищем.

Он тяжело, со свистом выдохнул, кивнул и, не прощаясь, развернулся и вышел, закрыв дверь так, что вздрогнули стекла.

Я осталась одна в тишине прихожей. И снова – ложь или недоговорка, мужчина явно знал что‐то еще, но не сказал.

Для ночного визита, пожалуй, достаточно. Надо выспаться и продолжить при дневном свете. А пока надо завезти в гостиницу Фомина и самой тоже пора бы обустроиться во временном жилье. Видела где‐то по нашему маршруту гостиницу с многообещающим названием «Уют», со стоянкой для автомобилей. Ночь почти закончилась, и хотелось бы поспать хотя бы несколько часов для ясности мысли. И да, не забыть попросить Гарика пробить преследовавшую нас «Тойоту».

…Утро моего следующего дня случилось уже в обед. Наскоро перекусив в столовой при гостинице, я отправилась в следующий пункт по намеченному маршруту – дом бабки Вари. Согласно раскладу от Фомина, он был через дорогу, на один двор дальше дома его матери.

Дом бабки Вари оказался маленьким, уютным, словно сошедшим с открытки про русскую деревню: резные ставни, гирлянда из засушенных грибов и красного перца на крыльце. В окошке горел тусклый, но живой свет. Я постучала.

Дверь открыла низенькая пухленькая старушка, закутанная в цветастый ватный халат, в теплых вязаных носках. Лицо было похоже на печеное яблоко – все в морщинках, но какие были глаза! Годы не тронули их ясности. Они смотрели на меня с живым пронзительным любопытством.

– Да-да? – спросила она, оглядывая меня с ног до головы оценивающим взглядом деревенской гадалки.

– Баба Варя? Здравствуйте. Меня зовут Татьяна Иванова. Меня прислал Николай Фомин.

Ее лицо мгновенно изменилось. Улыбка не сошла с губ, но стала натянутой, формальной. В глазах же вспыхнули тревога и осторожность.

– А, Николай! Ну заходи, заходи, деточка, холодно же на дворе‐то, – засуетилась она, отступая и впуская меня в сени, пропахшие пирогами с капустой, сушеной мятой и дешевыми сердечными каплями.

Внутри было тесно, уютно и очень чисто. Все блестело. Накрытый клеенкой стол, огромный, уже остывший самовар, буфет с немыслимым количеством фарфоровых статуэток. Она повела меня в горницу, усадила на диван, пружины которого дружно заскрипели подо мной.

– Так ты, значит, и есть тот самый сыщик? – спросила она, садясь напротив в кресло-качалку. Глаза ее бегали по моему лицу, читая как открытую книгу. – Николай звонил, сказывал, что приедет кто‐то разбираться с нашими событиями. Думала, мужик с трубкой, как Шерлок Холмс, а прибыла девушка.

– В сыскном деле, бабушка, пол не главное, – улыбнулась я, стараясь быть максимально мягкой. – Николай Борисович очень надеется на вашу помощь. Говорит, вы для него как родная.

– Чем я‐то помогу, старуха? – вздохнула она, складывая руки на коленях, пальцы у нее были узловатые, в синих жилках. – Только и могу, что свечку в церкви поставить да молиться, чтоб пацанов живых нашли.

– Вы же были самой близкой подругой Евдокии Степановны, она вам доверяла все секреты.

Тень пробежала по лицу старухи, быстрая, как облако.

– Доверяла, да… Подружками были с молодости, с послевоенных лет. Всю жизнь плечом к плечу. Тяжело ей было, одинокой‐то. Сын в Питер укатил большие деньги зарабатывать. Навещал редко, хоть и денег присылал исправно. А ей не деньги нужны были, а внимание. Не в деньгах счастье, милая, помни это.

– Это вы рассказали Николаю про Алексея?

Она кивнула, и ее глаза вдруг стали влажными, блестящими.

– Да уж, не выдержало мое сердце. Лежала она, Евдокия, перед кончиной и все твердила мне: «Не говори Коле, Варя, не говори про Таню, про внука. Пусть эта тайна со мной в могилу уйдет». И я поклялась ей молчать, но как такое умолчишь‐то? Как жить с этим, зная, что у парня ни отца, ни матери?.. После похорон ее душа моя не выдержала. Все выложила Николаю как на духу.

– А почему Евдокия Степановна так поступила? – спросила я тихо. – Почему отвернулась от беременной Тани и собственного внука?

Бабка Варя замолчала. Ее взгляд уплыл куда‐то в прошлое, за стены этой уютной горницы.

– Гордыня, милая, страшная греховная гордыня всему причина. Род‐то их, Фоминых, в Балаковске считался знатным. Отец Николая, Борис, главным инженером на заводе был, все его уважали. Сама Евдокия была из учительской семьи, местная интеллигенция. А Таня простая девчонка из бедной семьи, отец ее вечно пьяный шатался. Не пара, по мнению Евдокии. Боялась, что сын из-за нее карьеру загубит. Ну, и ревновала, что уж скрывать. Ужасно она ревновала к ней. Он же мать‐то ради этой Тани чуть не бросил! Собирался в Питер – хотел и девушку с собой забрать. Евдокия тогда в истерику ударилась, слезы, сцены каждый день. В общем, додавила сына, уехал он один.

– А потом Таня с ребенком к ней приходила.

– Приходила… – Губы бабки Вари сжались в тонкую твердую ниточку. – Пришла, унижалась, плакала, мальчика показывала. А Евдокия в ответ – холодная, как айсберг. У моего Коли, говорит, своя жизнь теперь, жена, карьера. Нечего прошлое ворошить, и ты, и твой ребенок – вы для него прошлое. Я тогда за Таню вступилась, так она на меня чуть не с кочергой! Молчи, кричит, Варя! Не в свое дело не лезь!

– И вы промолчали.

– Смолчала. А потом Таня умерла от какой‐то быстротечной болезни, Алексей в детдом попал. Я узнала об этом случайно, и уже поздно было. Думала, сказать Евдокии, а она сама к тому времени угасать начала. И я видела – она мучилась из-за того, что таила в себе. Перед самой смертью ее прорвало, все мне рассказала и даже винила себя. Но гордыня‐то не отпустила ее до последнего. Сыну покаяться Евдокия так и не смогла.

В рассказе бабки Вари была искренняя выстраданная боль. Но где‐то на заднем плане, едва уловимо, звучала и другая нота. Осторожность? Боязнь?

– А как Алексей отреагировал? Когда Николай его нашел, он что‐нибудь знал про бабушку?

– Да не знал он толком ничего! Знал, что мать умерла, а про бабушку Николай, кажись, и не рассказывал ему. Боялся, что ненавидеть парень будет, Алексей‐то хороший парень по характеру, хоть и обиженный жизнью, но незлой. И ко мне хорошо относился, и к Кате моей… – Голос ее дрогнул, она отвернулась, будто поправляя невидимую прядь волос.

– Катя – это ваша внучка? Они с Алексеем дружили?

– Дружили. – Бабка Варя опустила глаза, разглядывая узоры на своем халате. – Больше чем дружили, по-моему, души в нем не чаяла моя девочка. А он, да, красивый, обаятельный, девчонки вокруг него так и вились.

– Ульяна Мальцева, например? – вставила я.

Старуха фыркнула с таким неподдельным презрением, что даже нос ее сморщился.

– Эта? Пф! Срамота ходячая, всю нашу улицу позорит. Мужа своего, хорошего мужика, между прочим, прогнала, а теперь за каждыми штанами бегает, как… не буду плохо выражаться. К Алексею липла, кокетничала, пироги все носила. А он‐то молодой, кровь горячая, грех, может, и был между ними, кто его знает. Свечку никто не держал.

– А Аркадий? Он как к Ульяне относился?

– Аркадий тихий скромный парень, как тень за Алексеем ходил. А на Ульяну, как по мне, он по-другому смотрел, по-сыновьи, что ли. Матери своей Аркадий не знал, вот и потянулся к женскому теплу, хоть к такому, соседскому.

– Баба Варя, – сказала я, слегка наклонившись к ней, – Алексей – парень видный, девушки вьются вокруг, говорите. Не могло ли это привести к ссоре, к чьей‐то ревности? Может, кто‐то из тех, кому он внимания не уделил, обиделся? Или наоборот – кто‐то ревновал его к другим девушкам?

Старуха насторожилась. Ее пальцы, лежавшие на коленях, начали нервно теребить край халата.

– Что ты, милая… Кто ж с ним из женского пола поругается‐то? Катя моя, например, – золото, а не девушка, неконфликтная. Ульяна – та сразу на весь район крик подняла бы, было бы за что. Парни или мужчины? Ну, не знаю, он‐то никого от парней не уводил, сами девки к нему липли. Да не было ничего такого, тихо все было, без скандалов.

– А охранник Столбцов? Он, говорят, ревновал Ульяну к Алексею.

Глаза бабки Вари округлились, и в них появился такой чистый неподдельный страх, что и у меня похолодело внутри.

– Столбцов, – она оглянулась на дверь, будто опасаясь, что он стоит за ней, – мужик опасный, грубый, злой, лишний раз его ни о чем не спросишь. Ну да, видела однажды, как он на парней кричал, когда они с Ульяной мимо его магазина шли. Так матюкал, аж страшно было, угрожал. Но Алексей не испугался, нахамил ему в ответ. Еле развели их тогда в разные стороны. Но только раз и была стычка, больше не слышно было.

– Почему вы не сказали об этом полиции?

– А кто меня спрашивал‐то?! – вскликнула она с внезапной горечью. – Пришли, два вопроса задали, и все. Да и не хотела бы я шум поднимать, Столбцов‐то мстительный. Опасаюсь я его.

В ее голосе не было и тени лжи. Она действительно боялась Валерия Столбцова.

– Баба Варя, – сказала я как можно мягче, – а что с Катей, где она сейчас?

– Катенька моя сейчас в больнице, ее нашли в доме Фоминых. – Глаза ее заблестели слезами.

– Что, по-вашему, там произошло?

Слезы покатились по морщинистым щекам.

– Не знаю… Не знаю, милая. Пошла она туда к Алексею проститься, он же уезжал в Питер. А я ждала ее, ждала, не дождалась. Сердце екнуло, пошла сама. А она там на полу лежит, вся в крови, и шарф на шее, который она ему на память связала! – Старуха закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. – Кто так мог поиздеваться над ней? Что за зверь в человечьем обличье?

Я дала ей выплакаться, сидя напротив в гробовом молчании, нарушаемом только тиканьем старинных ходиков на стене.

– Как Катя чувствует себя сейчас? – спросила я, когда рыдания поутихли.

– В себя приходит, – прошептала моя собеседница, вытирая лицо уголком халата, – но молчит, совсем не говорит. Врачи говорят, это из-за шока.

– Бабушка, – наклонилась я еще ближе, – вы не знаете, о чем они могли говорить в тот день? Может, Алексей ей что‐то сказал? Или она что‐то знала? Что‐то такое, из-за чего могла попасть в беду?

Баба Варя подняла заплаканное опухшее лицо. В ее глазах, помимо горя, читался ужас.

– Она в последнее время была какая‐то не своя. Все плакала тихонько в своей комнате. Я думала, из-за отъезда Алексея тоскует, а может, он ей что плохое сказал. Или она что‐то узнала про него или про Светлану.

– Про Светлану? – Я не смогла скрыть удивления. – Жену Николая? А Катя что‐то знала про нее?

Старуха замотала головой, но слишком быстро, слишком суетливо.

– Да нет, откуда ей знать‐то. Просто говорила, что Алексей ей жаловался на мачеху, мол, та не пускает его к отцу в Питер, отец разрывается между ними. Ну, обычные разговоры.

А вот это была откровенная ложь, прямая и бесстыжая. Я видела это по ее глазам, по тому, как она избегала моего взгляда. Она что‐то знала и боялась сказать. Страх был сильнее даже ее любви к внучке.

– Баба Варя, – встала я, – если вы хотите, чтобы Алексей и Аркадий нашлись живыми и чтобы правда о том, что случилось с Катей, открылась, нельзя ничего скрывать. Даже если это страшно. Даже если это касается очень влиятельных или опасных людей.

Она смотрела на меня глазами, полными слез. В них были мольба и безысходность.

– Я все рассказала, что знаю. Больше мне ничего не известно.

Я поняла, что сейчас в ее состоянии от нее ничего больше не добиться. Да и время было позднее.

– Спасибо вам за беседу, баба Варя. Если Катя заговорит, позвоните мне сразу, пожалуйста. Вот мой номер. – Я положила визитку рядом с самоваром. – И еще, баба Варя, будьте осторожны. Не открывайте дверь никому чужому.

Она кивнула в ответ, все еще тихо всхлипывая.

Я вышла на крыльцо. Ледяной воздух снова ударил в лицо, но внутри меня уже горел холодный, трезвый огонь понимания. Бабка Варя лгала. Не во всем, конечно, но в главном явно – в том, что касалось ее внучки и Светланы Фоминой. И она боялась об этом не только говорить, но и даже думать.

Глава 4
Слеза хранительницы тайн

Дверь бабы Вари захлопнулась за мной, отрезав уютное, пропахшее пирогами и страхом тепло от колючего уличного мороза. Я сделала пару шагов по скрипучему снегу, достала «чистый» телефон Фомина.

«Все нормально. Иду к Ульяне», – отправила я сообщение и сунула трубку в карман. Секунду постояла, переводя дух, воздух обжигал легкие. От дома бабы Вари все еще веяло той тяжелой смесью жалости и лжи, которую старуха выдавила из себя вместе со слезами. Она боялась, и не только за Катю, в первую очередь за себя. И это был самый интересный страх – страх человека, который знает слишком много, но боится сказать даже половину.

Дом Ульяны Мальцевой с синими ставнями стоял через дорогу на два двора дальше. Не такой ухоженный, как у бабы Вари, но не развалюха. Видно, что хозяйка старается поддерживать какой‐то лоск: ставни хоть и старые, но покрашены, на крыльце – новая метелка, снег сметен. Я подошла к калитке. Забор невысокий, через него была видна часть двора: аккуратно сложенные дрова, занесенная снегом баня.

Я уже собралась стучать в дверь, когда заметила движение в окне. Штора чуть качнулась, будто от неосторожного прикосновения: за мной наблюдали. Значит, Ульяна дома и уже, скорее всего, в курсе визита чужой женщины к бабе Варе. Информация в этих местах распространяется со скоростью лесного пожара.

Я твердо постучала в дверь, без лишней настойчивости, ждать пришлось недолго. Щелкнули две задвижки, и дверь открылась. На пороге стояла местная красотка.

Если баба Варя была «хранительницей тайн», то Ульяна Мальцева выглядела их живым дышащим воплощением. Женщина лет сорока, хотя и выглядевшая значительно моложе за счет яркой, пусть и неискусной, косметики. Взгляд – быстрый, оценивающий, с хитринкой. Одета в домашний откровенный халатик, из-под которого виднелась кружевная ночнушка. От нее пахло дешевыми духами с фруктовым оттенком и чем‐то жареным – возможно, она готовила обед.

– Кого надо? – спросила она хрипловатым голосом, упирая руку в косяк.

– Ульяна Петровна? Здравствуйте. Татьяна Иванова, частный детектив. Хотела бы задать пару вопросов про ваших соседей – Алексея Фомина и Аркадия.

Ее глаза сузились, в них не отразилось ни удивления, ни страха. Только мгновенная, как щелчок выключателя, настороженность.

– Опять? Полиция уже все выспросила. Чего же еще?

– Полиция спрашивает одно, я – другое. Можно войти? На улице говорить неудобно.

Она нехотя отступила, впуская меня в сени, а затем в небольшую, захламленную вещами, но чистую кухню. На столе стояла тарелка с недоеденной картошкой и котлетой. Включенный телевизор в соседней комнате неистово орал, транслируя какое‐то ток-шоу.

– Присаживайтесь, раз уж зашли, – кивнула она на стул, сама усаживаясь напротив. – Только быстро, дела у меня.

– Понимаю, – сказала я, присаживаясь. – Вопрос простой: вы часто общались с Алексеем и Аркадием?

– Часто? – Она фыркнула, выпуская дым. – Чисто по-соседски, ребята иногда заходили. Молодые парни, скучно им, наверное, было в старом доме. Я их чаем поила, пирогами угощала.

– И все?

– А что вы услышать‐то хотите? – Она прищурилась, и в ее взгляде появился вызов. – Что я за ними бегала? Так я не в том возрасте, милочка.

– Я хочу узнать правду, – парировала я, не отводя взгляда. – Скажите, Ульяна Петровна, Алексей заходил к вам один? Или всегда с Аркадием?

Она на секунду задумалась, постукивая сигаретой о край блюдца.

– По-разному было. Алексей – любитель поболтать, пошутить. Иногда забегал, если что по дому было нужно руками сделать – гвоздь забить, полку привинтить. Аркадий неболтливый, тихий парень, чаще молча помогал с техникой или электрикой: чайник починить, телевизор, проводку посмотреть. Руки золотые у парня от природы.

– А к кому из них вы, как соседка, лучше относились?

Вопрос был провокационным, и она это поняла. Ее щеки слегка окрасились румянцем, но не от смущения, а от раздражения.

– Да нормально я к обоим относилась! Что за допрос? Они что, из-за меня пропали, что ли?

– Не из-за вас, но, возможно, кто‐то ревновал.

Она резко втянула воздух, и ее пальцы нервно дрогнули.

– Это кто ж такой нашелся, ревновать‐то? – Голос ее стал резче.

– Валерий Столбцов, например, охранник из супермаркета «Удачного». Люди говорят, он к вам неравнодушен.

Имя подействовало как удар хлыстом, вся ее напускная развязность исчезла в один миг. Глаза округлились, в них мелькнул тот самый, знакомый уже после визита к бабке Варе животный страх. Но Ульяна не была старухой, страх тут же сменился злостью.

– Это бабка Варя языком чешет? Старая ведьма. Да Валерий мне как брат, никаких с ним близких отношений нет и быть не может. Мы просто знакомые, к парням он ревновать не мог. Это бред! Да сами посмотрите на наши фотографии с Валерой! Невооруженным глазом видно же, что нет у нас с ним близости. – Она пролистала снимки в галерее и показала фото.

Внешность у Столбцова была действительно неординарно непривлекательной, отталкивающей. Блеска влюбленных глаз у Ульяны рядом с ним тоже не наблюдалось.

– Тем не менее есть свидетели того, как он угрожал Алексею, – солгала я, проверяя реакцию. – Прямо возле вашего дома была ссора.

Она вскочила, стул ее с грохотом отъехал назад.

– Какие свидетели?! Никто ничего не видел, это он, Алексей, сам нарвался! Хамло молодое, думал, все женщины перед ним расступаются! – Она выкрикнула это с такой ненавистью, что стало ясно: здесь не просто соседские посиделки.

Это была личная обида, глубокая и болезненная.

– Он вам сделал что‐то? Обидел? – спросила я тихо.

Ульяна закусила губу, отвернулась к окну.

– Да ничего он не сделал, так, ветреный малый. Пообещал – забыл, да пошутил грубо, он со всеми такой. И Кате бабки-Вариной мозги пудрил, и… – Она запнулась.

– И кому еще?

– Да так… – Она махнула рукой. – Неважно. Он исчез, и слава богу, меньше шума около меня.

В ее тоне звучала фальшивая легкость. Она пыталась казаться равнодушной, но дрожащие пальцы выдавали ее с головой.

– А Аркадий? Он ведь к вам хорошо относился, помогал. Вы не беспокоитесь за него?

При упоминании Аркадия ее лицо смягчилось на долю секунды. Появилось в ее чертах что‐то человечное, почти материнское.

– Аркадий хороший парень, слегка не от мира сего, жалко его, если с ним что… – Она не договорила. – Но он, наверное, просто испугался и сбежал. Этот парень не из тех, кто вляпывается в истории.

– А в какие истории, по-вашему, вляпывался Алексей?

Она резко обернулась ко мне, и ее глаза стали холодными, как ледяные осколки.

– Я не знаю и знать не хочу. Мне надоели эти расспросы, у меня свои дела, вам пора.

Она явно давила на жалость к Аркадию и злость на Алексея, чтобы скрыть что‐то более важное. Что‐то, что связывало ее, Столбцова и исчезновение парней.

– Хорошо, – сказала я, поднимаясь. – Спасибо за беседу. Если вспомните что‐нибудь важное – вот моя карточка. – Я положила визитку на стол рядом с ее тарелкой.

Она даже не взглянула на нее.

– Да вспоминать нечего, и вам советую не соваться не в свое дело. Тут народ хоть и простой, но очень обидчивый.

В ее голосе прозвучал недвусмысленный угрожающий подтекст. Я лишь кивнула и вышла на крыльцо. Дверь захлопнулась у меня за спиной почти сразу, и я услышала, как щелкнули задвижки.

Я зашагала обратно к машине, чувствуя на себе ее взгляд из-за тюлевой занавески. Ульяна Мальцева лгала. Лгала грубо, эмоционально, но с умением человека, привыкшего пускать пыль в глаза. Ее страх перед Столбцовым был реален. Ее обида на Алексея – тоже. Но главное – она знала больше, чем говорила, значительно больше. И, судя по ее последней фразе, была готова защищать свою тайну.

В кармане зажужжал телефон. Фомин.

– Я в гостинице. Все в порядке?

– Пока да, – ответила я, оглядывая пустынную улицу. – Но, Николай, готовься. Твой сын успел наследить в Балаковске. Здесь замешаны обиды, ревность и, очень возможно, чья‐то большая жадность. И все эти нитки ведут не просто к похищению, они ведут к чему‐то гораздо более грязному.

Глава 5
Охранник и его тени

Вечерний супермаркет «Удачный» был похож на последний оплот цивилизации на краю балаковской вселенной. Витрины заляпаны, вывеска мигала, как в предсмертной агонии. Я приткнула машину в сторонке, между ржавым «Запорожцем» и потрепанным грузовиком с сеном в открытом кузове – классическим городским пейзажем этого городка. Главное – не привлекать внимания, это было сложно, потому что за рулем своего внедорожника я выглядела как инопланетянка на сельской свадьбе.

Минут пятнадцать я смотрела без отрыва на вход в местный эпицентр активной торговли, разминая затекшую шею. Наконец дверь распахнулась, и на пороге возник он, Валерий Столбцов. Фотографии, даже самые нелестные, были к нему добрее. Два метра сплошной угрозы, втиснутые в потертую форму охранника. Лицо такое, будто его лепили в темноте и забыли выровнять. Он зевнул, обнажив ряд желтых зубов, швырнул окурок под ноги бабушке с тележкой (та даже не пыталась возмутиться) и грузной раскачивающейся походкой двинулся в глубь спального района.

«Интересно, – подумала я, заводя мотор. – Значит, живет не в районе Ульяны, или у него есть берлога бандерлога номер два».

Следовать за ним было одновременно просто и сложно. Просто – потому что он был заметен, как слон в аптеке, сложно – потому что на пустынных улицах я была заметна не меньше. Пришлось включать навыки таксиста-невидимки: то притормозить, будто смотрю на карту, то свернуть во двор и сделать крюк.

Через десять минут он уверенно юркнул в подъезд пятиэтажной хрущевки, покрашенной в жизнеутверждающий цвет «гнилой абрикос». Я пристроилась в двухстах метрах, делая вид, что разговариваю по телефону, и наблюдала за окнами. Бинго! На третьем этаже в угловой квартире зажегся свет. Занавесок не было, виднелись только тощий торшер и тень, скидывающая куртку. Характерное холостяцкое жилище, или жильцу просто наплевать на обстановку. Я записала адрес в блокнот, рядом сделала пометку: «Одинокий громила. Окно – чистая цель для снайпера».

Ну, все – на сегодня рабочий день окончен. Пора и честь знать – дать покой телу и проанализировать полученную информацию. Только я собралась ретироваться, как в кармане завибрировал телефон. Это был Гарик.

– Ну, героиня, не надоело еще по снегу бегать? – Его хриплый бас звучал слишком бодро для восьми вечера.

– Только разогреваюсь. Что у тебя?

– Информация по твоей темной «Тойоте». Машина арендована через фирму-однодневку «Вектор», зарегистрированную на покойного дедушку Румянцева, если он, конечно, существовал. Но платеж, милочка, прошел с корпоративной карты. Угадай, с чьей?

Да что ж за сюрприз‐то такой опять.

– «Северо-Западные логистические системы», бенефициар – Николай Борисович Фомин, – не стал томить меня в ожидании Гарик. – Поздравляю, – ехидно добавил он, – твой клиент либо параноик, либо гений, либо сам в деле по уши.

Вот это поворот!

– Гарик, ты уверен?

– Как в своем скудном жалованье: данные из банка, запрос шел по официальной линии. И с этого же счета оплачены услуги частного детектива Сергея Михеева. Так что, детектив, у тебя два Фомина. Один – рыдающий у тебя на плече, второй – тень, которая арендует авто и нанимает «хвосты». Кому из них веришь?

Я резко выдохнула, наблюдая, как силуэт за окном Столбцова перемещается по комнате.

– Пока не знаю, но сейчас спрошу.

Я сбросила вызов и набрала номер Фомина. Он ответил на первом гудке, голос был сонный, натянутый.

– Татьяна? Что‐то случилось?

– Николай, вопрос в лоб, без прелюдий. Вы нанимали частного детектива из Питера Сергея Михеева?

Молчание. Такое долгое, что я подумала, связь прервалась.

– Откуда ты знаешь? – наконец выдавил он, и по голосу было слышно, как у него перехватило дыхание.

– Это правда? – Мои пальцы сжали телефон.

– Да. – Слово прозвучало как выстрел. – Но не для того, как ты сейчас, скорее всего, думаешь. Я нанял его месяц назад следить за Светланой. После того как она увидела Алексея, в ее глазах появилось какое‐то странное чуждое выражение. Я думал, она может навредить моему сыну, Михеев должен был просто сообщать о ее передвижениях. Я не знал, что он приедет сюда.

Он выпалил это все на одном дыхании. В его голосе была не ложь, а паника человека, пойманного с поличным.

– И почему, скажи на милость, ты решил об этом умолчать? – спросила я, стараясь, чтобы в голосе звучал лед, а не кипяток. – Например: «Да, детектив Иванова, кстати, за вами еще один детектив следит, не обращайте внимания!»

– Я испугался! – крикнул он в трубку. – Испугался, что ты откажешься, решишь, что я псих, параноик, что у меня мания преследования. Михеев перестал выходить на связь два дня назад, как раз тогда, когда я к тебе обратился.

Вот оно что, теперь пазл с серой «Тойотой» начал складываться. Машина следила не за мной, а, скорее всего, за Фоминым. Только почему теперь за ним, а не за его женой?

– Ладно, – сказала я, чуть сбавив тон. – Что сделано, то сделано. Но, Николай, с этого момента – ни шагу в сторону. Никаких своих расследований, никаких тайных агентов. Играешь по моим правилам, иначе я пакую чемоданы и оставляю тебя наедине с твоим кошмаром. Договорились?

– Договорились, – прошептал он. – Прости.

– Пока не за что. Сиди в гостинице и не светись. И молись, чтобы ваш Михеев просто испугался и сбежал, а не стал потерей в этом деле.

Я положила трубку и еще раз посмотрела на окно Столбцова. Тень замерла, будто прислушиваясь. Не к моему разговору, конечно, просто типичное ощущение, когда за тобой следят. А следила сейчас я.

Следующей точкой была промзона. Завтра с утра надо будет посмотреть, что же такого интересного нашел для себя в старых складах технический гений Аркадий. И почему он отметил это место. Возможно, это была не точка на карте, а мишень или ловушка.

Я тронулась с места, проклиная гололед, Фомина, его жену и всю эту историю, которая постепенно приобретала образ не просто семейной драмы, а больших денег.

Пока я выруливала на главную дорогу, мозг пытался склеить осколки. Фомин-параноик, нанимающий детектива для слежки за женой. Детектив-невидимка, растворившийся в балаковском тумане, и охранник-громила, живущий в «гнилом абрикосе». Картинка вырисовывалась сюрреалистичная.

– Теперь меня не удивит даже тот факт, если бабка Варя окажется агентом «Моссада» ¹, – буркнула я себе под нос и включила дворники, смахивая липкую снежную кашу.

В гостиничном номере я разложила блокнот и выписала факты сегодняшнего дня. Фомин, конечно, неприятно удивил, и сюрпризов, скорее всего, от него будет еще немало. В любом случае завтра предстояло продолжить искать следы исчезновения Алексея. Возможно, что‐то прояснится на территории промзоны, отмеченной на карте Аркадия. Утро вечера мудренее.

…На удивление, минувшей ночью мне удалось выспаться. Наскоро промыв желудок гостиничным чаем из пакетика, отправилась на встречу с балаковскими тайнами на окраину. Ранним утром путь до места назначения оказался свободным от машин и любопытных глаз. Но на этом бодрящие моменты закончились. Промзона встретила меня не просто унынием, а каким‐то космическим безразличием. Руины цехов, замерзшие лужи цвета ржавчины, одинокие вороны на колючей проволоке. Навигатор безнадежно булькал, пытаясь найти адрес, которого не было в его памяти. Пришлось ориентироваться по карте Аркадия и врожденному чутью, которое в таких местах обычно подсказывает: «Уезжай отсюда быстро и не оглядываясь».

Я оставила машину за грудой битого кирпича, со стороны похожей на современную скульптуру под названием «Крах промышленности». Отсюда до нужного корпуса – метров триста по открытому пространству. «Идеальное место для снайпера», – снова мелькнула шальная мысль. Я встряхнула головой, надела шапку и пошла, стараясь ступать бесшумно, что на хрустящем насте было равносильно невыполнимой миссии.

Ворота склада, как предсказывал классический сюжет расследования, были заперты на здоровенный амбарный замок, но калитка рядом держалась на скобе. Я толкнула ее – громким аккордом прозвучал оглушительный скрип, наверное, на всю промзону. Прислушалась – вроде тишина в ответ на ржавый голос калитки; слышно было, как ветер гудел в разбитых окнах. «Ну, заходи, дорогая, тебя ждут», – мысленно пригласила я саму себя и проскользнула внутрь.

Двор напоминал свалку металлолома, устроенную слепым великаном. Мой взгляд сразу выхватил то, чего не должно было быть на заброшке, – свежие следы от широких шин, ведущие к самому дальнему ангару. Кто‐то приезжал сюда недавно, и явно не на «Жигулях».

Я подошла к указанному на карте ангару, дверь в него была приоткрыта. Из щели пахнуло не просто сыростью, а специфической химической гарью – паленым пластиком, припоем. Аркадий, работая здесь над своими схемами, оставил после себя не только чертежи, но и этот въедливый запах. Значит, место верное.

Внутри царил полумрак, я включила фонарик на мобильнике. Пустота, пыль и неожиданный порядок. Слишком большой порядок для заброшенного помещения. В углу, за горой деревянных поддонов, пол был чисто подметен, я подошла ближе. Луч света выхватил на бетоне четкий прямоугольный след – от ящика или тяжелого чемодана. Рядом две круглые глубокие вмятины, будто от ножек стула. И чуть поодаль – рассыпанные окурки. Один я подцепила кончиком ручки: «Ява», с фильтром, совсем еще свежий. «Наш курильщик не из богатых, но и не самый бедный», – отметила я про себя. Под поддонами было что‐то еще. Кусок какой‐то ткани. Я подлезла и рукой нащупала ткань, вытащила ее, но не успела рассмотреть. Именно в этот момент где‐то сзади, за моей спиной, громко шваркнуло железо. Я быстро положила в карман находку и замерла, выключила фонарь, прислушалась. Тяжелые, неторопливые, не пытающиеся скрыть свое появление шаги приближались со стороны входа. Сердце заколотилось где‐то в горле, руки сами потянулись к баллончику в кармане. Я отступила за груду поддонов, став в тень.

В проеме двери, силуэтом на фоне серого снежного света, возникла знакомая массивная фигура Валерия Столбцова. Он стоял, вглядываясь в темноту, и в его руке была тяжелая монтировка, висящая, как трость.

– Эй! – Его голос, грубый и негромкий, прокатился под сводами. – Кто тут шляется? Выходи, поговорим!

Я не дышала. Он сделал несколько шагов внутрь, и свет упал на его лицо. Оно было сосредоточенным, злым, но без паники. Это и понятно: человек находится на своей территории, что не скажешь обо мне.

– Выходи, говорю! Видел я тебя, как ты заехала! – Он крикнул уже громче, и эхо подхватило его слова.

Прятаться дальше было бессмысленно. Я сделала глубокий вдох, включила фонарь, направив луч ему прямо в лицо, и вышла из-за укрытия.

– Не шляюсь, – сказала я спокойно. – Работаю. А вы что здесь делаете, Валерий? Смена в «Удачном» закончилась, а вы на складе инвентаризацию проводите?

Он щурился от света, но не отводил взгляда. Монтировка в его руке пришла в движение, он легонько постукивал тяжелым инструментом по своей ладони.

– Ты, – он пригляделся, – ну да, дамочка из Питера, к Фомину приехала.

– Поздравляю, угадал с первого раза. А где ваш подопечный, Алексей? Хорошо ему на новом месте? Или вы уже получили выкуп и решили, что «несчастный случай» в сарае – самое логичное завершение его исчезновения?

Его лицо исказила гримаса злой досады, будто я наступила на больную мозоль.

– Ты ничего не понимаешь.

– Понимаю, что ты – наемная сила, также понимаю, что наниматель, когда дело запахнет паленым, сдаст тебя первым как отработанный шлак. У тебя есть семья, Валерий? Дети? Или только Ульяна, которая уже, кажется, не уверена, за кого она больше боится – за тебя или за вас вместе?

Упоминание Ульяны подействовало. В его маленьких глазах мелькнуло что‐то кроме злобы. Ревность? Неуверенность?

– При чем тут она? – прорычал он, но монтировка замерла.

– При том, что она – ваше слабое звено. Она уже дрожит, и когда ее прижмут, она выложит все. А ты останешься крайним: убийцей, похитителем или просто телом человека, который «слишком много знал».

Я сделала шаг вперед, все еще держа его в луче света.

– Сейчас еще не поздно рассказать, где Алексей, кто организовал его похищение. Ты – исполнитель, не организатор похищения, суд это обязательно учтет.

Он колебался. Видно было, как мысли, тяжелые и неповоротливые, бродят у него в голове. Страх перед тюрьмой боролся со страхом перед тем, кто его нанял.

– Она меня не сдаст, – пробормотал он наконец, и в этом была детская глупая надежда. – Между нами заключен устный договор.

– Светлана Фомина? Умная, красивая, богатая дамочка. И она доверила такое сложное дело тебе, честному работяге с монтировкой? Смешно, Валерий, она тебя использует, как таран впереди себя для разрушения стены. А когда стена рухнет, тарану не скажут спасибо, его выбросят на свалку, – безжалостно дожимала я.

Столбцов сжал рукоять монтировки так, что послышался скрип его кожи. Я видела, как в нем рушится последняя опора – уверенность в своей безнаказанности и в покровителе «сверху».

– Вали отсюда, – выдавил он сквозь зубы, но это уже была не угроза, а просьба. – Пока цела. И забудь дорогу сюда.

Для острастки он поднял монтировку и предупредительно замахнулся, от разворота у него что‐то небольшое и черное выпало из кармана куртки. Я медленно, не поворачиваясь спиной, стала отходить к выходу, пытаясь разглядеть, что он потерял. Что‐то из черного пластика, надо подумать, что это могло быть и зачем ему может быть нужна эта штуковина.

– Подумай, Валерий, пока еще есть время выбрать ту сторону, в которой не заканчивают жизнь, глядя на решетку изнутри. Нужна ли тебе эта чужая игра за твой счет?

Я вышла на ледяной воздух, каждую секунду ожидая свиста металла и прилета монтировки в мой затылок. Но этого не последовало. Долетел только звук тяжелого, хриплого вздоха откуда‐то из глубины склада. Я дошла до машины, села, вцепилась в руль и только тогда позволила себе выдохнуть, ощущая, как дрожь пробегает по рукам. Заявиться сюда было дико рискованно, но результат того стоил: посеянное сомнение в мыслях Валерия – лучшее оружие против тупой силы.

Доставая телефон, чтобы позвонить Гарику, я увидела в зеркале заднего вида, как из-за угла соседнего цеха показалась серая «Тойота». Она стояла там все это время. Водитель, мужик в шапке, курил, глядя на мой автомобиль. Он даже не пытался спрятаться, открыто фиксировал происходящее. Значит, Михеев был жив и все еще работал на Фомина – или уже на кого‐то другого.

«Что ж, – подумала я, заводя мотор, – чем больше зрителей, тем интереснее спектакль. Только вот конец у этой пьесы, похоже, будет кровавым. И неизвестно еще, кто выйдет на поклон, а кто отправится за кулисы в наручниках».

Я тронулась, оставляя промзону, охранника и серую тень позади. Впереди была гостиница и непростой разговор с Фоминым с необходимостью решения, насколько ему можно доверять.