Kitobni o'qish: «Зеркало.»
Длинный, темный коридор старой московской квартиры. Справа длинный, громоздкий шкаф, заполненный всякими ненужными и давно забытыми вещами. В активном использовании только два ящика и одна полка, битком заполненная шапками, шарфами и перчатками всех сортов и родов. Общение с этой полкой, как правило, приводит общающихся к опозданию. Слева по коридору, напротив этого шкафа приземистый пуфик со смешной кнопкой-пуговицей, почему-то расположенной не посередине, а чуть смещено. От этого всегда кажется, что он ухмыляется. Напротив пуфика входная мощная дверь, которая любит захлопываться в любых обстоятельствах с жутким грохотом. Его мама так всегда и говорила: «Ухожу, «громыхало» закрой за мной». Так и повелось с тех пор, дверью ее никто не называет. Справа от «громыхало» лежит половик, всегда заставленный обувью. Ее там в любое время года много. И даже тогда, когда дома никого нет. А вот в самом конце этого длиннющего коридора, в самом торце, висит огромное прямоугольное зеркало. Оно уже старое, но сохранившееся в приличном состоянии, только по углам есть темные, как будто заштрихованные черным карандашом, небольшие пятна.
Из всех домочадцев остался он один. Так уж устроена жизнь: люди приходят в этот мир и уходят. По этому закону ушла сначала бабушка, папа, спустя годы, мама, потом жена. Нет, и дети у него конечно же были. Но дети выросли и практически растворились в огромном мире. Теперь вся связь с ними, спасибо технике, по телефону, по скайпу, да и то редко. Деловой и жесткий ветер своими порывами не предоставляет возможности удержаться долго на одном месте. Странно, что его этот ветер практически совсем не может сдвинуть с места. Он часто подолгу задерживается в этом коридоре, то стоит, прижавшись к шкафу, то замирает в дверном проеме комнат, выходящих в коридор. А иногда сидит на многолетнем пуфике и всматривается в глаза зеркала, повидавшего очень много за свою долгую жизнь. Он давно уже заметил, а потом и понял, что зеркало это хранит все отраженные образы и ситуации. И вот теперь оно щедро делится со своим собратом по одиночеству накопленными сокровищами.
Из комнаты с плачем выскакивает толстощекий карапуз и на кривых и косолапых ногах еще неловко бежит прямо к зеркалу. Упершись в зеркало, неожиданно замирает, перестает плакать и с интересом принимается рассматривать себя. Горя, как и не бывало, но следы его отпечатались на зеркале, отпечатки маленьких растопыренных пальчиков, круглый след от мокрого носа и две дорожки из слез. Он начинает с интересом изучать эту замысловатую картинку, а потом с удовольствием размазывает по стеклу следы слез. Его настроение теперь прекрасное, новая игра явно забавляет. Вот и слезы пригодились! Теперь он всегда со слезами будет бегать именно к зеркалу. Отличная игра, а повод поплакать всегда находится.
В дверном проеме стоит мама, молодая, темноволосая, совсем молодая. Она молча наблюдает за своим малышом. Улыбка умиления и счастья плавает по ее губам и глазам.
Когда открывается входная дверь, все та же «громыхало», перекрывает все другие отражения в зеркале. А потом, как и положено, с грохотом закрывается, и в зеркале вновь оживает жизнь. Странное сочетание: жизнь замирает и жизнь оживает. Хотя, нет ничего в этом странного, мы сами и есть эта жизнь. У половика топчется бабушка, вернее Маба, так ее все зовут и даже зять, она выполняет одновременно две роли в доме: она и мама мамина и бабушка малыша. Маба, переодев обувь, ставит сумку с продуктами на пуфик и снимает плащ. Она тоже еще совсем молодая, бодрая, подтянутая. Раздевшись, Маба несет сумку на кухню, а по дороге внимательно смотрит в зеркало. Она очень серьезно относится к жизни, ко всему происходящему и даже к своему отражению в зеркале.
Громкий голос Мабы разносится по квартире: «Филя, иди обедать!». Он, конечно же, слышит, и есть он уже давно хочет, он и бабушку тоже, конечно, любит, но торопиться все равно не будет. Таков уж этот подростковый возраст, делать хотя бы чуть-чуть не так, как от тебя ожидают. Выждав положенное время, он медленно, вразвалочку вылезает из комнаты и направляется на кухню. Проходя мимо зеркала, он бросает недовольный взгляд исподлобья на прыщи, надежно поселившиеся на его лбу и носу. Зрелище ему кажется отвратительным. Он втягивает голову в плечи, пытаясь защитить себя от посторонних взглядов. Жест этот совершенно автоматический и интуитивный, хотя в коридоре никого и нет кроме него.
Теперь он, сидя на пуфике и глядя на свое зеркало, понимает, сколь прекрасно было то прыщавое время, когда вся жизнь еще впереди.
Уже давно нет на свете Мабы. Но зеркало помнит тот последний день. Уходя в свой последний путь, она, уже одетая в пальто, уже попрощавшись и поцеловав любимого внука, как-то задорно и очень по-женски посмотрелась в зеркало, грустно провожающее ее, и улыбнулась то ли себе, то ли судьбе сразу всеми искристыми морщинками вокруг глаз. «Ты будто на свидание собралась, а не в больницу на операцию.»,– сказал заносчивый подросток, еще не понимающий хрупкости этого расставания. Но Маба, хоть и была всегда женщиной строгой и серьезно воспринимающей жизнь, обладала прекрасным чувством юмора. Она хитро взглянула на своего внука-подростка и добавила: «Так я и отправляюсь на свидание с мужем.». Так в его памяти и осталась эта ее весело произнесенная фраза, а из зеркала смотрел на него ее лучисто улыбающийся взгляд.
Филипп Палыч встает с пуфика, слегка опираясь о стену. Медленно распрямляет спину и неторопливо идет на кухню. Хочется немного отдохнуть от нахлынувших воспоминаний. Где-то глубоко, под ребрами ощущается тянущая боль, может быть от грустной ностальгии, а может быть и просто от голода. Уже давно было бы пора пообедать. Ничего готовить себе в этот раз не хотелось. Он сварил кофе, достал из морозильника мороженое и, вспомнив молодость, сел «кайфовать». Как же ему хочется оказаться в компании своей семьи. Как же быстро повзрослели дочери. Интересно, собирались бы они сейчас здесь семьями, так же бы шумели и смеялись, как это бывало раньше? Теперь этого ему, наверное, и не узнать. Разметало их по свету непростое время, в которое они все попали, как в ловушку. Звонят, зовут к себе, говорят, что скучают. А он все думает и никак не может решиться.
Помыв посуду, Филипп Палыч вдруг вспомнил, что обещал дочкам обязательно по возможности каждый день гулять. Он подошел к окну, посмотрел на муть серого неба, затем перевел взгляд на дорогу, сухо. Ну, значит, можно выйти.
Прогулка удалась, тяжелые мысли выветрились, на душе полегчало. Уже довольно бодрой походкой он вернулся домой. И дом, как всегда, преданно его ждал. Громыхало распахнулась и жилище простерло к нему свои теплые объятия. Здесь было знакомо все, каждый скрип половицы, запах, все шероховатости стен и дверей. Дело шло к вечеру. В сумерки зеркало блекло. Филипп Палыч включил свет. Зеркало тут же отозвалось, поймало луч и, преломив его направило прямо в его комнату, что располагалась справа от зеркала, почти напротив кухни. Эту комнату он занимал, будучи школьником и студентом. Когда женился, привел туда свою жену. Впоследствии ее отдали дочкам. А теперь, оставшись в этой огромной для него одного квартире, он снова перебрался в эту комнату. Ему казалось, что в ней он будет ближе ко всем своим любимым, от которых его хладнокровно оторвала судьба. Старик разделся и подошел к своей комнате. Оперевшись о косяк комнатной двери, он по привычке бросил взгляд к зеркалу. В юности он любил так стоять и наблюдать в зеркале за тем, что происходило в коридоре. Так он чувствовал себя осведомленным, но свободным, не связанным с тем, что там происходило. Вот и сейчас, стоя именно на том месте, он вдруг в зеркале увидел мать, медленно сползающую вниз по косяку двери комнаты, находящейся прямо напротив зеркала. Оцепенев, как и тогда, давно в юности, он увидел ее маленькую, сложившуюся в трогательный комочек, с ладонями, обхватившими голову. Из-за густой копны волос, заслонившей лицо, сложенной позы она напоминала какого-то сказочного лесного гнома. Старику даже жарко стало от нахлынувших воспоминаний. Филипп Палыч вошел в свою комнату и в какой-то растерянности присел на диван.
Еще с утра, почти сразу после завтрака, родители в субботу закрылись в своей комнате. В квартире стояла гробовая тишина. Филя с самого утра готовился к своему выпускному вечеру. Наконец все позади, все экзамены сданы. Впереди свобода, взрослая жизнь, путь к выбранной профессии. Ну а самое главное, это то, что именно сегодня на выпускном он признается в своем уже давно созревшем чувстве Машке. Он наконец осмелел. Филя в последнее время стал замечать, что и она с удовольствием стала общаться с ним и смотреть на него как-то по-другому начала. Иногда от ее взгляда и голоса у него даже в голове все кружиться начинало. Он бродил по комнате и репетировал свою замысловатую тираду, с которой он обратится к Машке. Он даже голос пытался отрепетировать. Ему хотелось быть не только убедительным, но и очень взрослым. Он все пытался подобрать слово чтобы определить, что он должен сделать . И наконец оно пришло. Очаровать! Вот именно! А звучит-то как!
В этот самый момент, после какого-то шума в коридоре, в дверях возник отец. Он стоял почему-то с плащам через руку, хотя погода была теплая и сухая, и с огромной дорожной сумкой в другой руке. Филя замер с вопросом в глазах, а отец стоял, странно и нервно переминаясь с ноги на ногу, и молчал.
–Ты куда? А на нашу торжественную часть в школу не пойдешь?
–Прости, уж так вышло… . Как-нибудь в другой раз.– сказал отец и сам же удивился. Филя, напротив, даже не улыбнулся. Он вдруг все понял и резко повзрослел.
–Решил уходить, так уходи. И на вечер в школу не приходи! Понял?!
Отец кивнул и ушел. Громыхало поставила свою жирную и весомую точку на этом. В квартире воцарилась гробовая тишина. Филя слышал только стук своего обезумевшего сердца. Потом, спохватившись, он медленно подошел к дверному проему и посмотрел в зеркало. Вот тут он и увидел то, что сейчас так отчетливо воспроизвело зеркало.
Филипп Палыч откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и почувствовал дикую усталость. Но мысли уже выстроились в очередь. В ту злополучную субботу он так и не пошел на вечер. Ему страшно было оставить мать одну. Машка и его любовь вдруг отошли и закрыли за собой дверь. Все в этом мире сразу показалось таким зыбким, ненадежным, временным. Он теперь наблюдал за маминой покалеченной душой и понимал, что не хочет, чтобы и с его душой такое произошло. Вот так и растворилась эта первая любовь, а может быть и просто увлечение Филиппа. Судя по всему девушке той даже и в голову не приходила мысль о таком серьезном моменте, с которым она могла встретиться в тот знаменательный вечер. Будущих абитуриентов лихо захватила новая жизнь. Филиппу она тоже пошла на пользу, постепенно рана от травмы начала затягиваться. Оставшийся шрам начинал постанывать только тогда, когда отец возникал в его жизни. А это происходило все реже и реже по обоюдному согласию. Его мама по своему приспособилась к новым обстоятельствам, сначала углубившись в работу, а позже в заботу о внучках. Да-да, Филипп со временем обзавелся семьей. Сначала привел в дом жену, маленькую, хрупкую и симпатичную девушку. Спустя несколько лет, молодая семья разрослась, с интервалом в четыре года ворвались в нее две смешные, веселые и очаровательные фантазерки. Филипп и жена его их очень трогательно любили и наполняли, надувая, как шарики, всем, что хранили в себе, чем жили, чем были заполнены их страстные до всего прекрасного души. А мама Филиппа сразу же, подключившись к общему процессу, подхватила весьма трудоемкий аспект в этом общем деле. Когда девочками занимались родители, она следила за порядком в доме и вкусным рационом. А как только деловая жизнь выхватывала еще молодых, активных и занятых своим профессиональным делом родителей, бабушка забирала все в свои руки. Но продолжателем дела родителей она была прекрасным и надежным. И такая смена позиции девочкам тоже шла на пользу. Они никогда ее не называли бабушкой. Старшая внучка, научившись говорить, быстро объединила в ней оба понятия главных людей в ее маленькой жизни, маму и папу, и получилась просто «Мапа». Вторая, младшая дочка с легкой доверчивостью переняла у сестры это название. С тех пор так и повелось, что даже взрослые члены семьи ее так называли.
Итак жизнь набирала обороты, и уже мимо пробегали не только дни, но и годы. Поезд жизни бежал вперед, иногда делая остановки, на этих остановках сходили те, чей путь закончился, или требовалась пересадка. Первой этот поезд покинула Мапа. Ей долго махали вслед, а девочки потом с надеждой смотрели в глаза родителей, как бы ожидая ответа, что они будут ехать с ними всегда. Но потом не сдержала обещания мама, сойдя раньше срока на каком-то полустанке. Ну а уж после и сами девочки решили, каждая на какой-то станции сделать пересадку. И вот теперь Филипп Палыч в одиночестве качается в своем опустевшем купе.
Филипп Палыч, закончив со всеми своими стариковскими делами, прошаркивая в очередной раз по длинному коридору, вдруг почувствовал тяжесть в ногах и присел на заветный пуфик перевести дух. Он перевел взгляд на зеркало и увидел пустоту коридора и закрытую дверь в самую большую комнату. Он вдруг с удивлением подумал, что никогда зеркало не воспроизводит ему его жену и дочерей. Он вопросительно еще раз пристально вгляделся в глубину зеркала. Оно глухо ответило пустотой. Филипп Палыч тяжело встал, распрямился и пошел в комнату, где обычно собиралась вся семья. В комнате тоскливо царила пустота. Случайно заглянувший луч утреннего солнца, удивившись безмолвному холоду встречи, пытался побыстрее покинуть это жилище. Филипп Палыч, постояв немного посреди комнаты, выходя, задержался в дверном проеме и посмотрел вновь в зеркало.
Филипп очень редко ссорился с женой. Но в этот день спор зашел слишком далеко, его вывело из себя непонимание жены, и разговор закончился на повышенных тонах. Что делать? Семейные ссоры неминуемы. Самое главное, чтобы после них наступало блаженное перемирие! Раздраженный разговором Филипп пошел прочь именно из этой комнаты, но остановился в дверном проеме и посмотрел на себя а зеркало. И тут он вспомнил, как в детстве стоял, прижавшись к дверному косяку в своей комнате и следил за всем, что происходило в коридоре. Вот и теперь он вдруг ощутил пристальный взгляд на себе двух пар глаз его дочек. Он был уверен, что они там у двери своей комнаты тоже следят за жизнью при помощи зеркала. И тогда Филипп взял и сложил лицо в смешную и веселую гримасу, а потом еще и раскланялся. Тут же из-за двери вылезли две радостные рожицы и посмотрели на него с надеждой. Он жестом их позвал в свои объятия, и так они все втроем ввалились обратно к комнату и прижались к уже улыбающейся маме.
В носу у него защипало и почему-то заслезился один глаз. Филипп Палыч достал платок и зычно высморкался.
Да, действительно, ни девочек, ни жены в зеркале нет. Ломая голову над этим вопросом, он вдруг неожиданно для себя пришел к совершенно простому ответу. Да, он точно помнит все те чувства, которые испытывал к ним троим, он весь растворялся в них. Они ему иногда заполняли весь мир вокруг. И смотрел он всегда именно на них. Он не помнит их в зеркале. Он всегда бежал к ним на встречу, именно к ним, настоящим, осязаемым, любимым. Он вдруг понял, что именно с ними он жил настоящей жизнью, а до этого жизнь состояла из наблюдений и ожиданий. А теперь, после их ухода она осталась только в воспоминаниях, запрятанных где-то глубоко в нем самом.
Что только не приходит в старческую голову. Филипп Палыч, боясь «сбрендить» начал нервно мерить шагами квартиру. И вдруг совершенно машинально схватил телефон и позвонил одной из дочерей. После продолжительных гудков он услышал сонный и встревоженный голос:
–Пап, что случилось, ты здоров?
–Привет, просто соскучился… . А ты как?
–Я-то здорова. Я спала, у нас ведь еще очень рано вообще-то. Может быть все-таки что-то не так?!
–Ой, прости! Забыл! Но у меня важный вопрос к тебе.
–Ну задавай. Я, вроде, уже проснулась окончательно.
–Ты, ну когда была еще здесь, когда еще мама была жива, следила за происходящим, подглядывая в зеркало? Ну, если это так, ты меня сразу поймешь. Что сопишь?
–Ты серьезно?
–Знаешь, как никогда!
–Задорный из тебя старик получился! Ты меня даже порадовал. Ты что, в «детскую» перебрался жить?
–Гм… а с чего это ты взяла? Откуда узнала?
–Да так, в новостях сообщили.
–В каких?! Ой! Ну что ты, смеешься, да? А ты просто ответь.
–Наблюдала. И настаиваю именно на этом слове!
–Наблюдатель, а сестра твоя тоже рядом топталась?
–А это ты у нее спроси. И не забудь, позвони именно в такое же время. Уверяю тебя, застанешь врасплох, и скажет чистую правду.
–Ладно тебе над старым человеком издеваться. Я бы до вашего утра не дожил бы, если бы не спросил. А теперь доживу.
–И на том тебе спасибо! И не только до утра, пожалуйста. Обещаешь?
Филипп Палыч в ответ только хлюпнул носом. Растроганный старик достал платок и начал тереть попеременно и глаза, и нос. Голос дочери тоже стал тише и немного задрожал. Она пообещала, что на днях они обе ему позвонят, чтобы обсудить важное дело. Он пообещал дожить обязательно до этого момента.
Ждать старику пришлось недолго. Через день, утром позвонила младшая дочь. Сообщила, что она приехала к сестре и сейчас они с ним вместе будут разговаривать по видеосвязи. Филипп Палыч уже был заранее дочками обучен этой премудрости, поэтому невозмутимо перешел на эту чудо-связь. Удивлению было подвергнуто совсем другое. Его потрясло, что дочери, живя в разных странах, вот так запросто могут ездить к друг другу в гости. Но тем не менее они были обе перед ним, такие разные и такие похожие и между собой, и на маму, и даже немножечко на него в той его далекой и счастливой молодости. Но теперь они смотрели на него очень строго и настоятельно предлагали переехать к ним. Вернее, к старшей дочери. У нее семья, дети, все его любят. А младшая, поскольку пока еще в поиске своего счастья, будет его навещать и иногда брать к себе погостить. Они много еще чего говорили, приводили разные аргументы, но старик их уже не слушал. Он вдруг понял, что они его настоящее, а жизнь рядом с зеркалом и в зеркале его прошлое. Но самое главное, оказывается его жена в этой части, в настоящем. Она осталась в них. Ну по крайней мере для него. И теперь они все там, далеко, а он здесь сидит, как старый верный пес и сторожит всеми покинутый дом и свое прошлое.
–Отче? Па-ап, ты куда отплыл? О чем ты…?
–Да так, вдруг вспомнилось… . А вы себя помните в детстве? А маму часто вспоминаете?
–Пап! Тебе точно пора собираться к нам. Пусть квартира от тебя тоже отдохнет.
–А зеркало?! Оно очень важное.
Сестры грустно переглянулись. Ну что делать с этим упрямцем? Но одновременно у обеих затеплилась надежда на то, что эту проблему не так-то уж и трудно решить. Оказывается, все дело просто в зеркале. Ну так можно купить для него зеркало и получше старого и повесить в его комнате. Пока все эти мысли с бешеной скоростью носились от одной сестры к другой, старик, наблюдая за ними, вдруг добавил:
–Вам надо понять, что речь я веду о нашем именно зеркале. Мне никакое другое не нужно!
Обе одновременно кивнули и на всякий случай не стали переглядываться, чтобы не смущать старика. Потом младшая решительно добавила, что они что-нибудь придумают.
–Ты пока просто привыкай к мысли о переезде. Собирай пожитки мысленно. Мы подумаем и предложим тебе план, который тебе безусловно понравится.
На том они и распрощались. Филипп Палыч, выходя из комнаты, задержался в коридоре, задумался и машинально уселся на свой пуфик. Пуфик ухмыльнулся, как всегда, и принял седока. Филипп Палыч осторожно посмотрел в сторону зеркала. А там его уже поджидали воспоминания. Он совершенно забыл этот грустный, щемящий момент в их жизни.
Однажды воскресным утром он, выходя, позевывая и почесываясь, из комнаты, посмотрел по привычке в зеркало. Посмотрел и замер на пороге. В зеркале он увидел искаженное страданием лицо жены. Филипп нерешительно перевел взгляд на то место, где находилась жена. Она как-то беспомощно сидела на пуфике в странной, почти безжизненной позе, будто застыв в болезненной судороге. Для Филиппа увиденное было такой неожиданностью, что он еще какое-то время в нерешительности постоял в дверях комнаты и только потом, окликнув ее, поспешил к ней. Жена, уже справившись с неожиданным приступом боли, посмотрела на него уже своим прежним ясным и веселым взглядом и быстро распрямилась. Только небывалая прежде матовая бледность лица и, самое главное, губ подтверждала реальность увиденного им в зеркале. К сожалению это оказалось не случайностью. То был первый намек на болезнь, которая буквально набросилась на его жену и поглотила ее в очень короткий срок.
Филипп Палыч медленно поднялся и тяжелой, чуть шаркающей походкой поплелся на кухню, на этот раз как-то даже враждебно не глядя в зеркало.
Теперь он точно понял, что мир для него разбился на две половины. Одна его часть, активная, многоликая, оживленная, пульсирующая вся сосредоточилась теперь там далеко, вокруг дочерей, а вторая половина вся замкнулась в этом зеркале. Стоило Филиппу Палычу в него взглянуть, как этот мир будто оживал и становился похожим на реальность. А себя он чувствовал старожилом и сторожем этого мира. Но все же это была только имитация. Все это походило на музыкальную шкатулку: музыка плыла по правильным нотам, но без тепла живого дыхания. А где же он сам находился, в каком из этих миров? Видно, он остался где-то посередине.
Прошло еще несколько дней, когда позвонила младшая дочь, Аська.
–Папец, приветик. Соскучился по мне, поди? Так я приеду, ровно через неделю, надеюсь, что прямо в это же время буду стоять у тебя на пороге. Не возражаешь?
У бедного отца даже подкосились ноги, он не мог отдышаться, а не то, чтобы еще и шутить. Аська даже испугалась, и теперь тихо сопела в трубку, дожидаясь, когда отец придет в себя. Услышав его выровнявшееся дыхание, она уже обстоятельно рассказала ему о своих планах.
Через неделю с небольшим опозданием Ася действительно топталась на пороге отчего дома. Ее встретили сразу все символы ее детства: знакомый запах, мягкий полусвет прихожей, громыхало, половик, правда теперь наполовину свободный от обуви, ну и, конечно, главный сторожил, немного постаревший, но ужас какой родной и дорогой Отче. Обнявшись, они долго, немного раскачиваясь, стояли посередине коридора, а зеркало усердно их запоминало. Но, кажется, они испытывали совсем разные чувства в этот момент. Старик вновь обрел хотя бы часть второй половины своего мира, он теперь видел, осязал, крепко обнимая, ту часть жизни, которую он не мог увидеть в зеркале, но бережно хранил в памяти своей души. А Ася прижалась к своему такому родному и верному человеку, она прижалась к своему детству. Но одновременно почувствовала, что детство это сильно уменьшилось и теперь уже нуждалось в ее опеке. И, окинув взглядом знакомый коридор, впервые в жизни почувствовала его обреченность. Ей вдруг очень захотелось схватить своего хрупкого теперь и слабого отца и скорее потащить за собой в их молодой и полный сил мир.
Отец, придя в себя от нахлынувших чувств, дал раздеться дочери, а потом, обняв ее за плечи, потащил к зеркалу.
–Стой и смотри в него. Пусть оно тебя запомнит. Пока будешь здесь, почаще заглядывай в него, делись с ним любой эмоцией. Нам, и мне, и зеркалу, это очень важно и нужно. Оно мне обо всем может рассказать, но только с одним условием, оно может воспроизвести только то, что я видел в нем когда-либо. И теперь я тоже постараюсь смотреть на тебя через зеркало.
–Пап, ты шутником стал. Не пугай меня!
–Я не думал, что шутки могут напугать. Смотришь на меня и думаешь, что сбрендил совсем старик? А вот оно так не думает, оно меня понимает.
Ася немного растерянно еще раз посмотрела на него в зеркале. Но он ей вдруг так знакомо, весело подмигнул, что сразу стало легко и хорошо. Ася развернулась и звонко чмокнула в его щетинистую щеку. Некогда крупный и интересный мужчина, сейчас ставший довольно щуплым и потускневшим стариком, от неожиданной нежности дочки еще больше обмяк и стал еще меньше и трогательнее. Ася скорее отвела от него глаза с нахлынувшей слезой. Но зеркало эти глаза уловило и отправило, конечно, старику. Он хитро подмигнул Аське, а может быть, зеркалу и пошел на кухню. Пора было покормить дочь. Пока Аська уплетала папину стряпню, Филипп Палыч любовался живой страницей из семейной летописи, ее молодостью и свежестью. Глядя на нее ему было спокойно, он был уверен, что у нее все будет хорошо. Весь остаток дня Ася занималась изучением его жизнедеятельности, самочувствия, его гардеробом, лекарствами, изучала запасы продуктов.
–У меня есть подозрение, что тебя какая-то служба подослала. Ты компромат ищешь?
–А мне нравиться, что ты все такой же шутник, это обнадеживает. Ты что, не понимаешь? Я заботу проявляю!
–А-а! Ну проявляй, проявляй, – с довольной ухмылкой сказал совсем размякший старик. Он вдруг вспомнил, как они играли все вместе в «холодно-горячо». И Аська, вот только совсем еще маленькая, очень усердно лазила по всем закуткам комнаты в поисках спрятанного игрушечного клоуна. И тут вдруг произошло совершенно неожиданное. Ася, роясь в кладовке, вдруг выходит оттуда именно с этим клоуном, правда без колпачка, что был раньше у него на голове. Видно, колпак куда-нибудь там завалился. Клоун был теперь тоже постаревшим, одежда его выцвела, колпак пропал, а редкие волосы посерели и беспорядочно торчали теперь во все стороны, и посередине головы зияла небольшая лысинка, на том месте, где раньше приклеен был колпачок. Ася растерянно стояла в одной руке со своим старым другом, а другой рукой нервно накручивала прядь своих волос на палец. Филипп Палыч улыбнулся, заметив этот жест. Ася так и раньше всегда делала, когда начинала переживать. Он, кивнув ей, жестом пригласил присесть к нему на диван. Потом они долго еще, молча и покачиваясь, сидели на диване втроем, он, Ася и клоун, вспоминая каждый свою историю из той далекой жизни.
На следующий день Ася взялась за документы и всевозможные справки. Она за возможность отъезда отца была спокойна. Незадолго до смерти мамы они всей семьей сделали израильские паспорта. Сделать это было нетрудно, мама была еврейкой. И это было ее идеей. Она оказалась очень прозорливой, говоря что это может когда-нибудь очень пригодиться.
Да, спокойствие за возможность отъезда было, но не было уверенности в том, что удастся отца в этом убедить. Разговор получился с ним долгим и трудным. Особенно из-за того, что он опирался исключительно на чувства и интуицию, а единственным аргументом было зеркало. Но когда он начинал приводить все свои наивные причины, он становился особенно трогательным и беспомощным. Переговоры Аси с сестрой ей не помогли. Агата рассуждала правильно, очень трезво, но оторвано от местной ситуации. Все-таки разговор с отцом по телефону и даже по видеосвязи и с отцом , сидящим вот тут, напротив – это были несравнимые ситуации.
Аська поняла, что решение, как дальше поступить, ложиться на нее. Весь вечер она моталась по квартире почему-то с клоуном в руках. Периодически она машинально заглядывала в его выцветшие, смешные, нарисованные глаза. И вдруг, остановившись посреди комнаты, Ася обратила внимание, что этот клоун напоминает ей теперешнего папу. Она прижала его к щеке и заплакала. Из кухни раздался голос Филиппа Палыча, он звал дочь ужинать. Стол был накрыт отцом старательно, он вспомнил все ее прежние пристрастия и очень постарался сделать так, как она любила в детстве.
Бедный Отче, он совсем забыл, сколько лет уже с тех пор утекло. Забыл, что она уже очень взрослая. Да теперь еще и «иностранка». Господи, как замысловато устроена жизнь человека, живешь и удивляешься, а самое главное, ну просто совсем не бывает похожих судеб!
После ужина, еще сидя за столом напротив папы, Ася, вздохнув полной грудью, сказала:
–Пап, знаешь, что Фильке скоро исполняется десять? Юбилей однако! Он по тебе скучает, часто спрашивает…
–Гм…, я тоже о нем часто думаю. Пацаненок в пацана превращается, самый пацанский возраст грядет. Правда, иностранные пацаны отличаются, наверное, от наших…, хотя, пацан, он и в Африке пацан. Наверное…
–Пап, а Маську ты нашу вообще не знаешь, так ведь? И Агата ужас как соскучилась, но вырваться ей гораздо тяжелее, чем мне.
Филипп Палыч нервно заерзал на стуле, суетливо встал и начал убирать посуду со стола. И все время пытался отвернуть лицо от Аси. Потом резко опять сел, так и не положив салатник в раковину, поставил его на стол и начал водить ладонью по краю. Помолчав с минуту, он смело посмотрел дочке в глаза и сказал:
–Ты права, моя старость тут не при чем! Она проявляется, наверное, только в упрямстве. Ты, наверное, думаешь, что вот стоит старче, уперся лбом в зеркало и ни туда, ни сюда!
Ася закачала головой:
–Да нет же, я тебя понимаю, особенно теперь, когда сама рядом оказалась. Но…
Отец перебил ее твердым уже голосом:
–Подожди меня понимать, я все решил. Полетим вместе к Агате. Погощу, повидаю всех, поздравлю Фильку. Или как его там величают, небось, Филлом кличут? Сядем все рядком: посередине вы с Агатой и Маськой, с боков Филя, который дед, и Филя или Филл, который внук, а за вами встанет Максим Агатин. Ах да, кто же фотографировать-то будет. Кто нас увековечит? У тебя кто на примете имеется?
–Найдем!!!, – на радостях очень громко заверила Аська и звонком чмокнула в лоб разумного старика, а потом и клоуна, который, как и полагалось, был тут же.
Это решение, конечно, только наполовину реализовывало поставленную задачу. Но это все же было уже началом. А там все, может быть, и само решиться. Итак, Ася приступила к подготовке отъезда. Агата, узнав от сестры, что отец собрался только в гости к ним, предложила свой план. И он им, обеим, показался самым разумным в данной ситуации. План был прост. Они решили, не настораживать старика и везти его налегке, просто в гости. Ася соберет все важные документы и вещи, без которых он не может обойтись даже короткий срок. Это и для него будет логично. Одежду необходимую в дальнейшем они и там могут приобрести. А так как, все равно, придется приезжать улаживать квартирный вопрос, тогда и можно будет собрать все, с чем он ни в какую не хотел бы расставаться, вплоть до зеркала. Но это все можно будет сделать, и не дергая его. Он еще до отъезда дочерей сделал им все необходимые доверенности.
Ася с энтузиазмом взялась за активную подготовку к отъезду. Билеты были очень быстро заказаны, необходимые вещи выстираны, тщательно выглажены и сложены в чемодан, приобретенный ею в срочном порядке. Отче был сопровожден в парикмахерскую, где ему сделали из его седых лохм приличную прическу. Ася даже успела пополнить его запасы повседневно принимаемых им лекарств. Филипп Палыч потащил Асю в магазин игрушек чтобы порадовать внуков. Ася предлагала все выбрать в интернете и заказать прямо на дом, но старик возмущенно замахал на нее руками:
–Что я злыдень какой? Я должен сам посмотреть, потрогать, может быть даже незаметно поиграть в них. И только тогда решить, что именно дарить!
Ася смотрела на отца и удивлялась, он зверски был похож на ее клоуна. Такой же трогательный и наивный, и бесконечно родной и любимый.
Итак все дела основные были сделаны, все, о которых заботилась Ася. Филипп Палыч позвонил оставшимся последним друзьям, вернее жене недавно умершего друга. Они вот так парами дружили с ранней юности. Когда Филипп Палыч похоронил жену, они его дружно опекали. Потом ушел и его друг. И теперь они продолжали хотя бы раз в неделю созваниваться и делиться подробностями своей жизни, коротая вместе свои одиночества. Он поделился с ней своей новостью и пообещал по возвращении навестить ее с сувенирами.
–Ну вот и всё, мы с тобой на низком старте. Утром подъем ранний, давай ложиться спать.
Филипп Палыч послушно поднялся с дивана, на котором сидел почти весь вечер в некоторой растерянности и задумчивости. Ася, суетясь и завершая последние штрихи по сборам, не трогала его. Она-то знала, что он прощается с домом навсегда. Но в тоже время она радовалась за отца, смотрела она на все это с высоты своего еще такого молодого полета, когда кажется, что главное – это сделать шаг вперед. Филипп Палыч, поцеловав дочку, как в детстве в лоб, послушно зашаркал к себе в комнату. Ася посмотрела ему вслед и подумала: «Как же старики все же становятся похожими на детей, а наш даже спит в детской комнате.».
Эта ночь была особенной и для Аси, и для Агаты, и для Филиппа Палыча. Каждый из них по своему готовился к ответственному моменту, готовился, радовался и переживал. Агата тоже всю неделю носилась по дому, готовясь к приему нового члена семьи. Муж и сын ей конечно помогали, но пока воспринимали приближающееся пополнение очень абстрактно, ну, может быть, было немного тревожно. Пока трудно было представить, как все будет складываться, ведь жизнь здесь их сильно поменялась. Агата это тоже понимала и чувствовала на себе бремя ответственности, и в тоже время сердце ее билось от радости близкой встречи с очень дорогим ее сердцу человеком. Она очень надеялась на маленькую Масю, этот пухлый и смешной комок радости должен их всех, таких теперь разных, соединить.
Ася, закрыв глаза, перебирала все проделанные дела, чтобы удостовериться, что ничего не упущено. Она сама удивлялась, как ей быстро и ловко удалось все уладить и собрать отца в дорогу. Потом ее мысли стали путаться, а потом и вовсе превратились в сны и увлекли ее в их удивительную страну.
Для Филиппа Палыча это была последняя ночь в родном и любимом доме. Он и родился, можно сказать, и дочерей родил, и жизнь всю до самой старости провел в этой квартире. Он, конечно, знал, что едет только погостить, но чем только черт не шути. Жизнь – штука загадочная. Он долго не мог заснуть в эту ночь, но и думать о чем-то конкретном не получалось. В голове происходила какая-то суета. Наконец он задремал, но очень скоро что-то его разбудило. Филипп Палыч, немного покряхтывая, встал с постели, подошел к окну. Шел дождь. Ночью затяжной дождь всегда похож на грустного странника, он идет один по дорогам, и никому нет до него дела. Все попрятались по своим теплым домам и спят. Филиппу Палычу захотелось пить, он тихонько вышел из комнаты и пошел на кухню. В квартире царила тишина, Ася уже витала в своих снах. Возвращаясь из кухни, он остановился около своего зеркала. В коридоре всегда ночью горело бра около зеркала, чтобы дорога к туалету и ванной была освещена. Филипп Палыч грустно смотрел на старика с взъерошенными волосами. Он и узнавал себя и не узнавал. Когда он не видел себя, он был прежним, иногда даже он вообще забывал про возраст. И в эти минуты он чувствовал себя готовым к путешествию, к внедрению в новую жизнь дочерей. А теперь, глядя на этого старика, растерянно смотрящего на него из зеркала, Филипп Палыч вдруг ощутил образовавшуюся пропасть между его прошлой и настоящей жизнью. Это стояла его тень, а он был, видно, уже в пути. Только куда….? Он стоял в раздумье все еще перед зеркалом, и вдруг в голове пронеслось едва уловимое воспоминание. Он даже не успел еще сообразить, что именно он вспомнил, а в зеркале уже стоял все тот же карапуз Филиппка, из глаз его текли ручьи слез, толстыми ладошками он уперся в зеркало , но при этом очень хитро и весело смотрел на себя в старости, на Филиппа Палыча. Он приглашал будто его в свой иллюзорный мир.
Утром Ася проснулась даже раньше будильника. Напротив нее, на спинке дива сидел ее клоун и смотрел на нее своими нарисованными глазами. И тут она вдруг вспомнила свой сон перед пробуждением. В том сне к ней пришел этот самый клоун, сел на краешек ее постели и замер. А из его нарисованных глаз капали крупные слезы и струйками стекали по выцветшей рубахе. И еще она вспомнила, как сердце сжималось у нее в груди от любви и жалости к этому смешному и трогательному существу. Но она почему-то не пыталась его успокоить и даже не дотронулась до него. Ася быстро вскочила с постели и, схватив игрушку, исправила ошибку, она звонко поцеловала его в его выцветший, а в прошлом красный нос. У нее было отличное настроение. Осталось совсем немного, и они, как прежде, обнимутся все втроем и будут долго смеяться от радости. Ася пошла в ванную. Когда она вышла, то очень удивилась, стояла все та же тишина. Похоже, Отче от волнения решил проспать! Она осторожно подкралась к двери его комнаты. Стояла странная тишина. Ася приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Отец тихо лежал в кровати. Ася, помедлив немного, вошла и подошла ближе. Отец лежал на спине, вытянувшись в струну, с безжизненно повисшей с кровати рукой. Лицо его было совершенно белым, спокойным с невероятно счастливым выражением. Уходя, он сообщил, что ему хорошо.
Ася выскочила из комнаты, побежала в ту, в которой спала в эту ночь, и бросилась на постель, зарыв лицо в подушку. Спазм в горле душил ее, в висках жутко стучало, а сердце билось будто за пределами ее, где-то в одеяле. Так она пролежала какое-то время. Немного отдышавшись, Ася села и посмотрела на клоуна. Клоун тихо плакал, и из его нарисованных глаз текли крупные, настоящие слезы. Ася тоже заплакала.
А на следующий день самолет вез в родные пенаты очень грустную женщину с трагическим выражением глаз. Агата летела на окончательное прощание с прошлым.
04.12.23
