Kitobni o'qish: «Королевство Уинфилда»

Чем темнее прошлое, тем светлее будущее…

Часть первая
РОСКОШНОЕ ИЗГНАНИЕ ДОКТОРА ГРАНТА
(Ноттингем, 1828–1831, и Бермондси, квартал Саутворка, 1831–1839)

1

Томас Генри Грант прослыл шарлатаном, хоть его медицинская карьера и началась вполне традиционно. В 1828 году он окончил Кембридж и тут же получил должность семейного лекаря в поместье барона Миддлтона с весьма завидным жалованием в пятьсот фунтов стерлингов в год. В те времена все молодые врачи окунались в работу сразу после окончания университета, безо всякой предварительной практики. Они были образованны в наилучших греческих и латинских традициях, и от них не требовалось бродить по коридорам больниц с целью набраться опыта. Считалось оскорбительным допытываться у врача, сколько раз за всю карьеру ему доводилось держать скальпель. Кембриджским мальчикам ещё на первом курсе внушили, что доктор – джентльмен в меру своего занятия, а потому освобождён от грязной ручной работы, которую выполняли хирурги-ассистенты, стоявшие по рангу на ступень выше цирюльников и мясников.

При Вильгельме Четвёртом и позднее при Виктории английские врачи пережили некое подобие Золотого века. Их не сковывали никакие запреты. Получив диплом, они имели полное право удовлетворять своё научное любопытство, нередко ценой жизни пациентов. Врачи скупали все восточные новинки, которые только входили в моду. Потоки опиума стёрли границы между традиционной медициной и знахарством. Ничто не пресекалось законом, кроме вивисекции.

Это поколение врачей, воспитанное в духе полной безнаказанности, прославилось своей надменностью. У этих полубогов была одинаковая осанка, одинаковая походка. Врача сразу можно было узнать по приподнятому подбородку и лениво приспущенным векам.

Том не отличался от своих коллег, переняв все характерные повадки кембриджского выпускника. Он загадочно щурился, заламывал бровь и томно растягивал слова, даже произнося смертельный диагноз.

– Ваше сердцебиение напоминает симфонии Пaрселя, которые прерываются неожиданно.

Что касается внешности Тома, его главной отличительной чертой было полное отсутствие каких-либо запоминающихся особенностей. Трудно представить более заурядное англосаксонское лицо. В нём не было никаких явных недостатков, но в то же время его трудно было назвать привлекательным. У Tома были прямой, чуть удлинённый нос, острый подбородок и тонкие губы. Его глаза были цвета воды в Темзе – нечто среднее между серым и зелёным. Их выражение казалось таким же неопределённым, как и цвет. Трудно было угадать, какие чувства обуревали этого человека. Ни тоска, ни гнев, ни веселье не выступали на первый план.

В целом, Том производил благоприятное впечатление на пациентов. У него не было ни назойливых жестов, ни странных привычек. От него не стоило ожидать ни подвигов, ни преступлений. Он излучал собранность, уравновешенность и непредвзятость. Этими достоинствами он, по его словам, был обязан своему добровольному изучению философии. Считалось, что учёным для душевного равновесия не помешает дополнительное гуманитарное образование. Том окончил Кембридж с двойным докторатом – в области медицины и философии. Далеко не все его одноклассники могли похвастаться подобными достижениями. А потому его высокомерие было вполне оправданно. Он, как никто другой, имел право задирать нос.

Впрочем, тщеславие Томa не выходило за рамки приличий. Он не напрашивался на похвалу, но и не отказывался от неё. На лестные слова он отвечал лёгким кивком и вялой улыбкой, в которой не было ни намёка на признательность.

Именно таким образом он и привлёк внимание лорда Генри Виллоуби, барона Миддлтона. Лорд и его будущий врач смерили друг друга надменными взглядами и на этой ноте заключили контракт.

Через неделю Том перебрался в поместье Миддлтона в Ноттингемшире, где для него было отведено целое крыло дома с частным балконом, выходившим на яблоневый сад, мраморной ванной и библиотекой.

По традиции врачам разрешалось сидеть за столом с остальными членами семьи, но Том предпочёл, чтобы ему подавали пищу в его квартире, по его личному расписанию. Его вкусы не совпадали со вкусами лорда. Миддлтон любил разнообразие, а Том мог есть черепаховый суп на обед и филе-миньон три раза в день. Дабы угодить своему врачу, барон нанял отдельного повара, который хорошо разбирался в континентальной кухне.

Гастрономические привилегии включали неограниченный доступ к винному погребу. Если Томy было лень самому спускаться, он мог послать туда одного из слуг. Бутылки доставляли уже откупоренными, на подносе, с бокалом и салфеткой. Том мог заказать бутылку мерло, выпить один глоток и тут же потребовать бутылку бургундского.

Ему также разрешалось пользоваться ипподромом, но от этой привилегии он тоже отказался, потому как не любил животных. От него требовалось сопровождать барона на охоту и держать при себе медицинский портфель. Тому пришлось побороть свою нелюбовь к лошадям и научиться с горем пополам ездить на них. Это было, пожалуй, единственным неприятным пунктом в его контракте. К счастью, барон не был заядлым охотником и выезжал не больше двух-трёх раз в год. После каждой поездки он выплачивал врачу ещё сто фунтов в дополнение к положенным пятистам.

У Тома был ассистент по имени Тед Фрейзер, хирург, одновременно изучавший гематологию, которая почти не тронулась с места, с тех пор как итальянский врач Марчелло Мальпиги опубликовал свои первые труды в XVII веке. Этот пробел в западной медицине приводил Фрейзера в негодование. Он откладывал деньги из собственного заработка на свои научные исследования.

Том восхищался своим ассистентом, который был ещё более нелюдимым, чем он сам. Не будь они оба такими безнадёжными отшельниками, то стали бы близкими друзьями. A пока им хватало того, что они работали вместе. Их нельзя было назвать коллегами, учитывая разницу в статусе, но Том никогда не подчёркивал эту разницу и относился к хирургу как к равному.

В отличие от Тома, мистер Фрейзер не проживал в имении барона. Он снимал отдельную квартиру, которая одновременно служила ему лабораторией.

Можно сказать, что жизнь Тома была вполне терпимой, порой даже приятной. Его радовали уединение, монотонность и предсказуемость. Том мог бы так жить ещё лет пятьдесят. Очевидно, у Бога были другие планы.

2

Однажды летом в 1831 году к барону приехал племянник Эдди, четырнадцатилетний повеса, и тут же помчался на ипподром. Глядя, как избалованный мальчишка переворачивает дом своего дяди вверх дном, Том ещё раз убедился в том, что поступил благоразумно, отказавшись от затеи обзавестись собственной семьёй. Он жалел барона Миддлтона, которому выпало развлекать бесёнка у себя в имении на протяжении целого месяца. Но больше всех Том жалел лошадь. Разумеется, Эдди выбрал самого дикого жеребца в конюшне, который ещё был толком не объезжен, и заставил его прыгать через самый высокий барьер, беспощадно вонзая шпоры ему в бока. Неприятность не заставила себя долго ждать. Лошадь резко затормозила перед барьером – и Эдди вылетел из седла.

Всё это случилось на глазах у Тома, который в это время прохлаждался на балконе, помешивая остывший чай серебряной ложкой и прислушиваясь к нежному звону металла о фарфор. Увидев, как мальчишка упал с лошади, он лишь поморщился и покачал головой. Как досадно, однако, что такое безмятежное утро было испорчено! Бережно, чтобы не разлить чай, Том поставил чашку в сторону, одёрнул пиджак и неторопливым шагом вышел во двор. Барон Миддлтон тоже услышал шум и бросился на помощь бьющемуся в истерике племяннику.

К всеобщему удивлению, мальчишка не получил серьёзных увечий. Он отделался сломанным ребром, на которое Тед Фрейзер под руководством Тома наложил тугую повязку. Когда процедуры были завершены, юный пациент прохныкал тонким, почти девчачьим голосом:

– Дядюшка, застрелите эту гадкую лошадь! У меня на глазах!

При всей своей неприязни к лошадям в эту минуту Том ещё больше возненавидел своего пациента.

– Молодой человек, – сказал он, – я боюсь, что зрелище экзекуции не пойдёт вам на пользу.

Эдди клялся, что он не чувствовал боли, и умолял дядю разрешить ему посмотреть, как будут стрелять лошадь, но Том назначил пациенту две недели постельного режима, оправдывая это тем, что сломанное ребро может проколоть лёгкое и вызвать внутреннее кровотечение. В глубине души Тому просто хотелось проучить строптивого мальчишку. Он знал, что вынужденное бездействие будет для Эдди сущей пыткой.

– Всё делается вам во благо, молодой человек, – заключил Том тоном, не терпящим возражений, и, злорадствуя, удалился к себе.

В комнате пациента остался Тед Фрейзер, пока его вечером не сменила сиделка.

Так прошла неделя. Врач и хирург посещали Эдди несколько раз в день. Тому было отрадно наблюдать, как мальчишка страдал от своего заключения. В конце каждого визита он повторял свою привычную фразу: «Всё делается вам во благо».

На десятый день пациент начал впадать в сонливость. Он уже не требовал, чтобы его выпустили на волю. Когда сиделка принесла ему ужин, он даже не поднял головы с подушки.

Сначала эти перемены в поведении Эдди не слишком встревожили Тома. Он принял их за признак раскаяния.

В тот же вечер, когда Том уже собирался ложиться спать, мистер Фрейзер постучал в его дверь.

– Доктор Грант, – позвал он с несвойственной ему тревогой. – Мне кажется, у Эдди лихорадка.

Том вздохнул с досадой, переоделся в рабочую одежду и вернулся в комнату пациента. Сиделка в эту минуту клала холодные компрессы ребёнку на лоб. Мистер Фрейзер раскладывал хирургические инструменты на столе. Барон Миддлтон расхаживал по комнате с дымящейся трубкой в руке.

– Что это значит? – спросил он, увидев Тома. – Мой племянник шёл на поправку. Два дня назад он был готов выпрыгнуть из постели. Почему у него жар?

– Мы ещё не знаем, милорд, – признался Том. – Уверяю вас, мальчик в надёжных руках.

– Очень хочется в это верить. Не скрою, я неприятно удивлён происходящим. Родители мальчика прибудут к утру. Готовьтесь, доктор. Они потребуют от вас объяснений.

Сиделка подложила мальчику под спину подушки, потому что у него не было сил сесть самому. Дотронувшись до лба пациента, Том понял, что дело обстояло намного серьёзнее, чем он ожидал.

– Мистер Фрейзер, снимите повязки, – обратился он к хирургу. – Проверим грудную клетку.

Доктор и хирург склонились над пациентом, считая его пульс, слушая его дыхание, переговариваясь друг с другом полушёпотом. Барон Миддлтон стоял в углу, наблюдая за каждым их жестом. Он не понимал латинских терминов, которыми они обменивались, и это его ещё больше бесило.

– Так вы скажете, наконец, в чём дело? – спрашивал он каждые две минуты.

– Терпение, милорд, – отвечал Том, не поднимая головы.

Эдди уже никак не реагировал на происходящее. Когда врач задавал ему вопросы, он не отвечал. Его глаза были закрыты. Иногда приступ сухого кашля сотрясал его тело.

Наконец Том выпрямился и повернулся лицом к барону Миддлтону.

– Милорд, – начал он, – вынужден сообщить, что у вашего племянника развилась пневмония.

Барон чуть не выронил трубку.

– Вы хотите мне сказать, что кость всё-таки проткнула лёгкое? Ваш хвалёный мистер Фрейзер плохо выполнил свою работу?

– Мистер Фрейзер не виноват, – заступился Том за коллегу. – Уверяю, милорд, он выполнил свою работу безупречно. Сломанное ребро хорошо срастается. Я сам проверил. Кость не сдвинулась.

– Тогда почему у него жар?

– К сожалению, милорд, пневмония является одним из возможных осложнений продолжительного постельного режима. Но я ещё не видел, чтобы это случалось с такими юными пациентами и всего после одной недели. Признаюсь, меня это удивляет.

Барон Миддлтон швырнул трубку на пол, рассыпав пепел по паркету.

– Это всё, что вы можете сказать в своё оправдание, доктор Грант? Мой племянник умирает из-за вашей халатности, а вы тут стоите и удивляетесь!

Нарушая все правила этикета, Том взял барона за локоть и подвёл его к двери.

– Умоляю, милорд, продолжим этот разговор в коридоре. Мы не должны так говорить в присутствии пациента. Нельзя его пугать.

К удивлению Тома, барон послушался и вышел из комнаты.

– Ну? – спросил он, когда они оба стояли в коридоре. – Это, попросту говоря, смертельный приговор?

– Вовсе нет, милорд. Были случаи, когда пациенты поправлялись после пневмонии. Учитывая юный возраст Эдди и относительно крепкое здоровье, я бы сказал, что у него есть приличный шанс встать на ноги.

– А «приличный шанс» – это что по вашим меркам?

– Один из трёх.

Барон молча кивнул, будто ответ доктора его удовлетворил, и, облокотившись на подоконник, взглянул на подъездную аллею, освещённую фонарями. Казалось, он ждал кого-то.

Том растолковал молчание своего господина как знак того, что разговор завершился, и направился обратно в комнату пациента. Вдруг он услышал голос барона за спиной.

– Не вздумайте туда идти.

– Ho пациент нуждается в моих услугах.

– Да вы смеётесь! Неужели вы всё ещё думаете, что мой племянник – ваш пациент? Не смейте к нему подходить. Слышите? Я уже послал за адвокатом.

Том поперхнулся.

– Зачем, милорд?

– Считайте, что наш контракт прерван. Вас поведут в суд независимо от исхода событий. Если мой племянник поправится, вас будут судить за небрежность, a eсли не поправится – за убийство. На вашем месте, доктор Грант, я бы начал молиться. Ах, да, вы не молитесь! Конечно, вы учёный. Как я мог такое забыть? Атеизм нынче в моде. Так или иначе, доктор Грант, считайте что вашей медицинской карьере пришёл конец. Больше вам не удастся искалечить ни одного дворянина.

3

Эдди не умер, но Том всё же потерял своё право практиковать медицину. Барон Миддлтон выполнил своё обещание.

Кембриджские коллеги Тома не сказали ни слова в его защиту, ибо врачи не отличаются солидарностью. Им было отрадно видеть, как их конкурента стёрла в порошок судебная система. Тем не менее, они поражались тому, как спокойно Том перенёс свой позор. Он не отрицал своей вины, но и не извинялся перед своим бывшим господином. Считал ли он наказание справедливым? Быть может, в глубине души он был даже рад уйти из медицины.

Том не собирался удовлетворять злобное любопытство своих бывших коллег. Сразу же после суда он собрал свои книги и исчез, ни с кем не попрощавшись.

Несколько лет спустя коллеги узнали, что он устроился в Бермондси, районе Саутворк, на южном берегу Темзы. Он купил маленькую таверну «Золотой якорь», на перекрёстке Каунтер-Лейн и Стоун-Стрит. Налево от таверны красовался пивной завод, а направо – древесный склад.

Том оказался в приятнейшей компании. Завсегдатаи его таверны были, как правило, молчаливыми и замкнутыми. Они заказывали виски, платили и уходили. Если они и разговаривали, то только друг с другом, на жаргоне, присущем их профессии, и на соответствующие темы, за что Том был искренне признателен.

Несмотря на то, что он провёл несколько лет, разливая пиво грузчикам и морякам, его речь оставалась чистой и правильной. Он не перенял лексикон своих клиентов. И хотя Том никогда не щеголял своим кембриджским образованием, всем сразу становилось ясно, что он не уроженец Бермондси.

Как у всех представителей медицинской профессии, у Тома была густая, короткая, безупречно ухоженная борода – усы носили в основном адвокаты и коммерсанты. Его посетители либо брились гладко, либо вообще не брились. Том носил белые рубашки с жилетами из серого твида, в то время как посетители носили шерстяные свитера. Нет, он вовсе не стремился подчеркнуть разницу между собой и своей клиентурой. Просто ему не хотелось, чтобы одежда, которая в своё время обошлась ему в приличную сумму, пропадала. Он приобрёл весь свой гардероб в дорогом магазине в Лондоне, как только подписал контракт с бароном. Том не любил выбирать одежду и потому решил покончить с этим занятием раз и навсегда, чтобы уже до конца жизни не возвращаться в магазин. В тот день он потратил весь свой аванс. А теперь эти рубашки были его единственным напоминанием о былой жизни. Они были пошиты из тонкого, но прочного льна и практически не снашивались. Их даже гладить не приходилось. Том всегда выглядел так опрятно и подтянуто, будто у него была жена, следившая за его гардеробом.

Как только у него появились лишние деньги, он купил ванну и установил её в крошечной коморке между кухней и кладовкой. Это было довольно странное место для ванной, но в распоряжении Тома было не слишком много места, а от этого элемента цивилизации он не мог отказаться. В имении барона Миддлтона он часами мог мокнуть в ванне со стаканом брeнди в руке. Увы, эти времена прошли безвозвратно. Впервые в жизни Том узнал, что такое грязь. До этого у него было очень смутное представление о том, что значило это слово. В один прекрасный день он с ужасом заметил воспалившиеся ссадины на суставах пальцев и чёрные полоски под ногтями. Оказывается, к джентльменам грязь липнет так же, как и к нищим. Здание, в котором располагалась таверна «Золотой якорь», было одним из немногих, где имелся водопровод, но Том не доверял старым ржавым трубам. Ему пришлось таскать воду из колонки через дорогу. У него не всегда хватало терпения нагревать воду, и он тогда принимал холодные ванны. Поначалу скрежетал зубами, но потом привык.

Посетители продолжали возвращаться в «Золотой якорь» потому что там были чистые стаканы и чувствовалось на вкус, что пиво не разбавлено. Слишком многие трактирщики грешили тем, что разводили пиво водой и подмешивали соль, чтобы скрыть жульничество. Честный трактирщик – большая редкость.

Однажды покинув приличное общество, Том не рвался туда вернуться. События за пределами Бермондси мало его интересовали. Он слышал какие-то слухи о беспокойстве в Вестминстере, о восстаниях в 1832 году, связанных с политическими реформами, о жутком пожаре, уничтожившем здание парламента в 1834 году. Когда очередная неприятная новость доходила до него, он лишь передёргивал плечами. Том даже повесил вывеску над входом в таверну. «Оставь все новости у порога». Очевидно, это был намёк на «Ад» Данте. Том гордился собственным остроумием, хотя понимал, что посетители в общей массе не умели читать. Они реагировали на крупные картинки, а не на текст. Тем не менее, Том всё-таки повесил эту вдохновлённую Данте вывеску не столько для завсегдатаев, сколько для самого себя.

Так он постепенно дичал, делая это с таким изяществом и достоинством, что, несомненно, заслужил бы одобрение своих бывших коллег. Разумеется, он сам себя порицал беспощадно. Излишняя привередливость к самому себе – обратная сторона надменности. Иногда он смотрел на себя в зеркало и видел существо, похожее на тощего медведя.

Том сохранил за собой право носить докторский титул, ведь философский диплом у него не отнимали. Философов не судят.

4

Осенью 1838 года Том совершил невообразимое – завёл собаку. Нет, он не пресытился одиночеством. Напротив, наслаждался им как никогда. Собака была ему нужна в качестве защитника. Тот район, в котором он жил, становился всё более опасным. Индустриальная революция делала своё грязное дело. Бермондси, который раньше был тихим портовым кварталом, превратился в очаг преступности. Крупные бараки, в которых когда-то хранили сырьё, наполнились семьями рабочих. На улице появлялось всё больше и больше беспризорных детей.

В тот же год открылась первая железная дорога, соединяющая Саутворк с Дептфордом. Это новое индустриальное чудо ещё больше расширило возможности преступников. Они врывались в вагоны и воровали товар. Однажды кучка грабителей захватила поезд, убила машиниста и растащила содержимое.

Нередко посреди ночи раздавались выстрелы. У Тома не было пистолета, потому что мирным жителям запрещалось держать огнестрельное оружие, а он был не из тех, кто искушает закон. В Бермондсти жило много бездомных собак, но ни одна из них не соответствовала требованиям Тома. Наконец он пошёл к заводчику и выложил свои требования.

– Мне нужен сторожевой пёс, похожий на волка, крупный и сильный, но в то же время не слишком прожорливый, верный, но не ласковый. Он должен быть в состоянии загрызть человека насмерть, но желательно, чтобы этим человеком был не я. Вот, пожалуй, и всё. Вы можете мне помочь?

Хозяин псарни кивнул и вышел во двор. Спустя несколько минут он вернулся с двухмесячным щенком на руках.

– Что вы мне такое показываете? – спросил Том с негодованием. – Я попросил показать мне собаку, а вы принесли какую-то слюнявую муфту с глазами.

– Уверяю вас, это не муфта. Когда щенок подрастёт, он будет весить около ста фунтов. Посмотрите, какие у него широкие лапы. A родословная – лучше не пожелаешь! Смесь лайки, овчарки и ирландской гончей. Серая шерсть, длинные ноги и чуть выгнутая спина. Чем не волк?

Том всё ещё продолжал недоверчиво хмуриться.

– И долго мне ждать, пока он подрастёт?

– Не больше года.

– Но у меня нет года в запасе! Мне нужна собака сию минуту.

– В таком случае, боюсь, не смогу вам помочь. Если я вам сейчас дам взрослого пса с такой родословной, то не могу обещать, что он вас не загрызёт. Взрослые собаки не слишком жалуют новых хозяев.

Том тяжело вздохнул, разрываясь между брезгливостью и нуждой. Хозяин псарни почувствовал замешательство Томa и, будучи опытным продавцом, слегка нажал на покупателя.

– На вашем месте я бы взял щенка сегодня же, потому что завтра его уже может не быть. Времена тревожные, как вы знаете, и хорошие сторожевые собаки на вес золота. Каждый день ко мне приходят люди и просят одно и то же. Этот щенок последний из выводка, и я не знаю, когда у меня ещё такой появится. Возможно, вам придётся ждать ещё три или четыре месяца.

Том ещё полминуты поразмыслил, потом хлопнул себя по карману и пробормотал:

– Беру.

Продавец завернул скулящего щенка в покрывало и передал его новому хозяину.

– Ну вот, теперь он ваш. Уверяю: не пожалеете.

Шесть месяцев ушло на то, чтобы придумать имя для нового компаньона. После долгих размышлений Том назвал щенка Нероном. Это имя гармонировало с его родословной, и во всей округе не было собак с таким именем. Несмотря на грозный вид, Нерон рос ласковым и игривым вопреки стараниям Тома. У щенка были привычки класть лапы на плечи хозяину и лизать ему лицо. Каждый раз, когда щенок приветствовал его таким образом, Том отдёргивался и кривился. Он не мог заставить себя погладить животное, но в то же время у него не хватало духу его отпихнуть ногой. Изредка он вступал в беседы с собакой.

– Как жаль, что ты не набит опилками. Тогда бы из тебя вышел идеальный спутник. Мне вспоминается небылица одного датского писателя. Как его звали? Ах да, Андерсен. Так вот, он написал сказку про принцессу, которая предпочла тряпичную розу настоящей, а деревянную птицу – живой. Признаюсь, хоть я и не люблю принцесс, но с этой я в какой-то мере солидарен. В искусственных предметах определённый элемент бессмертия. Как ты думаешь, мизантропия совместима с медицинской профессией? Полезно иметь каплю здорового безразличия. Но у меня человеческое тело вызывает отвращение. Мне иллюстрации организма намного приятнее, чем сам организм. Я ничуть не сожалею о потере лицензии. Это своего рода освобождение от амбиций моего отца. Бедный папа думал, что звон золотых монет исцелит меня от мизантропии. Он даже продал свой летний коттедж, чтобы послать меня в университет. Эх, посмотрел бы он на меня теперь! А ведь я ему уже сто лет не писал. Даже не знаю, жив ли он. Однако какой же я неблагодарный подонок! Вот почему я сам никогда не обзаведусь детьми. Мне дурнеет от одной мысли, что они обойдутся со мной так, как я в своё время обошёлся со своим стариком. A Миддлтон отнёсся ко мне со всей допустимой мягкостью, за что ему воздастся. Признаюсь, иногда я скучаю по запаху его библиотеки. Но сколько черепахового супа, в конце концов, может съесть человек на своём веку? Мой философский диплом принёс мне больше удовлетворения, чем медицинский. Я пришёл к выводу, что я ни герой, ни любовник, ни мученик. Я – мыслитель. Эх, если бы можно было отключить все телесные функции ниже шеи и жить одной головой! Я бы всю жизнь мог валяться на диване, закрыв глаза, и рассуждать о тайнах вселенной.

Нерон чихнул и почесал за ухом.

– Вот ты меня понимаешь, – сказал Том одобрительно. – Ты умеешь расслабляться изящно и со вкусом. Ей-богу, если бы ты не ходил на четырёх лапах, я бы налил тебе опийной настойки за компанию. Но это гадкое зелье пригодно только для гадкой человеческой породы.

Опийная настойка стала новым пристрастием Тома. Он покупал опиум в чистом виде у местного аптекаря и разводил его спиртом, постепенно увеличивая дозы. В те времена врачи не заостряли внимание пациентов на том, что в опиуме может развиться потребность. Все недуги: от головной боли до расшатанных нервов – лечились этим зельем. Матери давали его младенцам, у которых резались зубы. Настойка была недорогой и доступной почти всем. Одна унция стоила столько же, сколько литр пива. Том, который принимал настойку, для того чтобы снять напряжение, не сразу понял, почему ему надо было с каждым разом увеличивать дозу ключевого ингредиента, чтобы добиться желанного эффекта. Наконец ему пришло в голову завести дневник и записывать свои наблюдения.

– Мой организм хорошо принимает опиум, – заключил он. – Это снадобье скоро станет вторым воздухом.

5

Том не переставал сам себя удивлять. Он завёл дневник, в котором описывал самые болезненные смерти представителей английской аристократии. Этот перл назывался «Англия на смертном одре».

При всём своём отвращении к человеческому телу Том не упускал ни одной тошнотворной детали. Заметки велись совершенно беспорядочно. Он записывал клинические случаи по мере того, как они всплывали в его памяти. Болезни аристократов были достоянием медицинской общины, но ни одному из врачей не пришло в голову записать их в сборник. Гениальные идеи часто проскальзывают сквозь щели. К сожалению, рукопись в полном составе так и не дошла до нас. Но вот небольшой отрывок из неё, чтобы читатель имел представление о том, чем занимался доктор Грант, на досуге.

Его Светлость Натаниель Райдер, первый барон Харроуби, прослуживший лейтенантом-депутатом в Стаффордшире и Линкольншире, умер в 1803 году в возрасте шестидесяти семи лет. В один прекрасный вечер он ужинал в семейном кругу, и у него в горле, рядом с пищеводом, застряла рыбная кость. Сначала он не придал этому значения. Но кость начала разлагаться, воспалив мягкие ткани вокруг дыхательных органов. Его Светлость тщетно боролся за каждый глоток воздуха. Он скончался от удушья.

Генри Бриджмен, первый барон Брадфорд, окончивший Кембриджский университет с юридическим дипломом и прославившийся завидным здоровьем, наступил на ржавый гвоздь, и у него началась гангрена. Под надзором семейного лекаря доктора Хольта хирург Мистер Грейрок ампутировал ногу до колена. Однако же это не остановило гангрену, и хирургу пришлось повторить операцию, ампутируя остаток ноги до самого бедра. Пациент умер от потери крови в возрасте семидесяти пяти лет.

Его Величество король Вильгельм Четвёртый, бывший герцог Кларенский, под конец жизни весил около двухсот тридцати фунтов. Его печень увеличилась. И без того грузное туловище раздулось до таких объёмов, что невозможно было застегнуть пуговицы его камзола. Кожа и белки глаз стали желтее, чем когда-то были его волосы. Ежедневно его рвало желчью.

Генри Фиппс, первый граф Мулгрейв, выпускник Этонского колледжа, личный друг Вильяма Питта Младшего, умер 7 апреля 1831 года, после того как его укусила одна из его же охотничьих собак. Его челюсти застыли, и изо рта потекла белая пена. Глаза оставались широко раскрытыми, хотя зрачки закатились. Увидев своего господина в таком плачевном состоянии, беременная служанка упала в обморок и потерпела выкидыш.

Лорд Линдон Хелмсли, барон Хангертон, бывший оксфордский профессор и друг покойного короля Вильгельма Четвёртого, умер в 1831 году в возрасте сорока лет. Всё началось с того, что по его телу пошли странные синяки. Твёрдые комки набухли на шее и под подбородком. Из носа и ушей потекла кровь. Дёсны тоже начали кровоточить. По мнению семейного врача, причиной смерти лорда Хангертона послужило заражение крови, хотя сам покойный барон считал, что его отравили враги за его республиканские взгляды.

Том нарочно писал на английском вместо латыни, потому что не собирался издавать «Англию на смертном одре». Это был не медицинский учебник, а всего лишь дневник злорадства. Он глумился из глубины своей норы не столько над пациентами, чьи страдания он описывал, сколько над бывшими коллегами.

Часть вторая
МЕТЕЛЬ
(Бермондси, январь 1839)

1

Жители Бермондси долго не могли забыть метель в январе 1839 года, когда за одну ночь намело почти метр снега. Грязная трущоба превратилась в блистательную пустыню. Местные лавки и трактиры пришлось закрыть на несколько дней.

«Золотой якорь» пустовал. Том прекрасно понимал, что терял деньги, но с другой стороны наслаждался одиночеством. Он только что допил свою привычную дозу настойки и устроился в кресле перед камином с огромным медицинским справочником на коленях. Он даже не читал, а просто переворачивал страницы. Его радовала сама роскошь растянуться у огня с книгой.

– Почаще бы время останавливалось, – говорил он Нерону, вольготно развалившемуся у его ног. – Мы узники бури. Это краткосрочное заключение мне не в тягость. В нашем распоряжении вся таверна. Не завидую тем бедолагам, которые топчутся друг по другу в рабочих домах.

Вдруг Нерон зарычал. Его поджарое тело напряглось. Шерсть на его спине встала дыбом.

Том вздрогнул и положил руку Нерону на голову. Это было чуть ли не первым его добровольным прикосновением к собаке. Пёс устремил взор серых глаз к окну и зарычал громче.

– Уймись, – приказал Том, сжимая щетинистый загривок. – Там никого нет.

Но Нерон становился всё более беспокойным.

Том неохотно поднялся с кресла, отдёрнул занавеску и выглянул в окно. Улица была совершенно пуста.

– Ну, что я тебе говорил? Кто будет разгуливать в такую погоду?

Вдруг на мостовой, тускло освещённой уличным фонарём, он увидел следы на снегу и несколько тёмно-красных пятен. Том торопливо задёрнул занавески и отпрянул от окна. Несколько секунд спустя из погреба раздались странные звуки. Что-то рухнуло. Что-то разбилось вдребезги. Нерон вскочил и положил передние лапы на дверь, ведущую в подвал. Не было сомнений, что кто-то с улицы проник в погреб.

Том удержал пса за ошейник.

– Проклятие… Ещё чего не хватало…

Шум улёгся, но Нерон продолжал рычать и рваться в погреб.

– У меня собака! – крикнул Том воображаемому грабителю. – Злющая собака, которая горло перегрызёт.

Ему не пришло в голову соврать и сказать, что у него есть ружьё. Даже в опасности он оставался болезненно честным.

Одной рукой Том удерживал пса, а в другой – нёс фонарь, освещая себе дорогу вниз по ступенькам.

Он уже наполовину спустился, когда дверь, которую он хотел держать открытой, шумно захлопнулась у него за спиной. Нерон, испуганный резким звуком, рванулся вниз. Пальцы Тома соскользнули с ошейника. Одним прыжком пёс покрыл оставшееся расстояние лестницы.

– Нерон, вернись! – крикнул Том.

Но было поздно. Подозрительное рычание пса превратилось в яростный лай. Он лаял так, будто загнал грабителя в угол.

Фонарь излучал достаточно света, чтобы Том видел на расстоянии метра перед собой.

Окно, расположенное на уровне тротуара, было разбито. Ветер успел надуть снега в погреб. Несколько бочек были перевёрнуты. За одной из них Том увидел чью-то ногу в рваном башмаке. Нога судорожно дёргалась. Том отшвырнул в сторону пустые бочки и ахнул. Перед ним в луже крови и разлитого пива лежал мальчик лет десяти, закрывая лицо руками. Между пальцев у него сочилась кровь.

Подавляя в себе отвращение, Том отвёл руки мальчика, и его глазам предстала бесформенная масса распухшей плоти. Правая щека была проколота насквозь, левый уголок рта был надорван, а переносица сломана.

Глядя на состояние ребёнка, Том стряхнул с себя оцепенение. Клятва Гиппократа, от которой он в сущности и не отрекался, взяла своё, затмив брезгливость. В конечном счёте врач восторжествовал над мизантропом. Том подставил плечо мальчику и повёл его наверх.

– Не слишком роскошный кабинет, – бормотал он. – Придётся довольствоваться тем, что есть.

Он усадил ребёнка в кресло, подложил ему под шею свёрнутое валиком полотенце и набросил на него покрывало.

– Не спи, пока я не разрешу, – приказал он и хлопнул в ладоши перед глазами мальчика. – Не ускользай.

Мальчик всё слышал, но ничего не видел, так как его веки распухли.

– Ты случайно не дворянин? – спросил Том, не ожидая ответа. – Очень надеюсь, что ты простолюдин, потому что иначе у меня руки связаны. Видишь ли, мне запрещено законом увечить представителей высшего класса. Но ты ведь к ним не относишься? Думаю, не будет лишним представиться. Я Томас Грант, доктор медицины и философии, магистр истории и литературы. Вот почему я, собственно, и живу впроголодь. А чем ты объяснишь своё скитание по улицам? Впрочем, можешь не отвечать. Помогать мне будет мистер Фрейзер.

И Том повёл рукой налево, где обычно стоял хирург. Мальчик не видел, что Том показывал на пустое место.

– Oн лучший хирург в Лондоне, – продолжал Том. – Мы с ним вместе работали у барона Миддлтона. Я без мистера Фрейзера никуда. Без его рук от моих мозгов мало толку. Тебе повезло, шалопай. Тебя будут лечить два самых лучших медика. Всем бы так!

У Тома не было под рукой ничего, кроме опиума и валерьянового экстракта. К собственному стыду, он забыл, какой концентрации была смесь. Его бывшие коллеги пришли бы в ужас, если бы узнали, что он использовал опиум в качестве анестезии. Ничего лучшего у Тома под рукой не было. Ему предстояла задача усыпить пациента, при этом не отравив его. Если бы доза была слишком мала, мальчишка бы прочувствовал каждый шов. Если бы доза оказалась слишком велика – он бы вообще не проснулся. Болевой шок или смерть.

Том осторожно разжал мальчику челюсти и вылил содержимое бутылки ему под язык.

– Сейчас я начну медленно считать до десяти, – сказал он. – Слушай мой голос и ни о чём больше не думай.

Когда Том досчитал до семи, мальчик перестал дрожать. Его тело вытянулось и расслабилось. На счёт десять он крепко спал.

Том достал ящик с инструментами, который уже столько лет лежал без употребления.

– Посмотрите на это безобразие, мистер Фрейзер! – воскликнул он негодующе. – Эти инструменты столетней давности. Как мы будем ими оперировать?

Том наполнил котелок раствором уксуса и поставил на плиту. Когда со дна поднялись первые пузырьки, он высыпал содержимое ящика в котелок. Один из его однокурсников говорил, что это помогает предотвратить инфекцию. Пока инструменты кипятились, он взял мыло и щётку и принялся тереть себе руки. То и дело Том оборачивался и бросал взгляд на лежащего без сознания ребёнка.

– Записывайте данные, мистер Фрейзер. Пациент мужского пола. Возраст – около десяти лет. Сквозные раны на лице, перелом челюсти и переносицы. Вы успеваете всё записывать? Эх, нелёгкая нам предстоит работа – сшивать мягкие ткани. Ведь пациент ещё растёт. Костная структура меняется. Ему повезло, что это случилось зимой. Холод предотвратит гангрену. Случись нечто подобное летом – и его лицо сгнило бы.

Вскоре инструменты были готовы. Том вытащил их из кипятка щипцами и разложил на чистом полотенце. От одного вида сверкающего металла его передёргивало.

Ему бы не помешала очередная доза успокоительного, перед тем как приступить к работе, но у него больше не было опиума. Он отдал последние капли пациенту. Пришлось открыть бутылку виски. Как только его руки перестали дрожать, он закатал рукава и методично размял суставы пальцев.

– Мистер Фрейзер, – сказал он, – вы у нас верующий, кажется. Так помолитесь же за нас обоих.

2

Созерцая результат своей работы, Том чувствовал присутствие своих однокурсников из Кембриджа. Завистники собрались позлорадствовать, поглумиться над ним. Он слышал шелест бумаг у себя за спиной, шёпот, надменное хмыканье.

«Полюбуйтесь, господа! Наш Томми Грант латает нищих, брызгает их опиумом и уксусом. Удалась карьера, ничего не скажешь. Его родители умрут от позора».

Том сидел в кресле напротив своего таинственного пациента.

– Надеюсь, я не переборщил с опиумом, – бормотал он. – Откуда мне знать, какая доза нужна ребёнку? Ведь я не аптекарь. А этот бездельник всё дрыхнет. Вдруг он не проснётся? Ещё этого не хватало.

Наконец мальчик зашевелился. Несколько раз он разжал и снова сжал кулак, точно пытаясь за что-то ухватиться. Том поднялся из кресла и пощупал ему пульс. Сердце билось слабо, но ровно. Колено ребёнка дёрнулось. Забинтованная голова перекатывалась из стороны в сторону.

Том понимал, что, по идее, он должен испытывать гордость, глядя, как пациент возвращается к жизни, однако его трясло от мысли о предстоящем объяснении. Как бы потактичнее объяснить перепуганному ребёнку, что он, скорее всего, будет изуродован на всю жизнь? Словами Том владел ещё хуже, чем хирургическими инструментами.

Приоткрыв отёкшие веки, мальчик поднёс дрожащие руки к лицу и потрогал повязки.

– Не трогай, – сказал Том, пригрозив пальцем. – И не разговаривай. Не раскрывай рот и не двигай челюстью. Ты будешь не в состоянии ни есть, ни пить на протяжении нескольких дней. Но ведь ты и раньше ходил целыми днями без еды, так что тебе к этому не привыкать. Не поворачивай голову резко. Старайся, чтобы подбородок не касался груди. Иначе швы разойдутся, и мне придётся повторить эту приятную процедуру, только на этот раз уже без наркоза. Я потратил на тебя последнюю каплю опиума. А аптекарь, как назло, уехал и вернётся не раньше, чем через три недели. И я теперь буду сидеть как дурак без любимого лакомства.

Мальчик медленно убрал руки от лица.

– Знаешь ли ты, какие неудобства ты мне причинил? – продолжал Том. – Я терпеть не могу вида крови, а её запах и подавно. Каждая травма уникальна. Тут нет никаких протоколов лечения. А у тебя все вообразимые типы ран и переломов. B носовой пазухе скопилась кровь, которую мне пришлось откачать. Тот, кто тебя разукрасил, явно хотел задать мне работёнку. Мне удалось поставить на место сломанные кости. Нижняя челюсть должна срастись. Вот переносица – это уже другой вопрос. С раздробленным хрящом мало что можно сделать. Смирись с тем, что тебе, возможно, всю жизнь будет трудно дышать через нос. А теперь о менее приятном. C горем пополам я восстановил мягкие ткани. За результат не ручаюсь. Остаётся лишь набраться терпения и ждать. Сейчас рано что-либо предсказывать, но я тебе с уверенностью могу пообещать глубокие рубцы, частичную потерю чувствительности и изменение мышечных контуров. Ты хоть вникаешь в то, что тебе говорят?

Мальчик понимал от силы третью часть того, что говорил суровый доктор, но тем не менее кивнул.

– Не кивай! – прикрикнул на него Том. – Что я тебе сказал? Головой думай, а на вопросы отвечай руками. Если «да», то поднимай правую руку, а если «нет» – то левую. Понял?

Мальчик поднял правую руку.

– Ну и прекрасно! Раз ты полностью пришёл в себя и мы установили метод общения, ты сможешь ответить на кое-какие вопросы. Вон, смотри, к тебе пришли гости.

Том приоткрыл дверь и кого-то поманил.

– Офицер МакЛейн, пациент готов к допросу, – сказал он.

Вошёл констебль в сопровождении двух пилеров ¹, как тогда называли полицейских. Все трое были около шести футов ростом в соответствии с кодексом. Их тяжёлые шерстяные шинели, наброшенные поверх тёмно-синих мундиров, делали их ещё массивнее. В таком виде эти люди проводили всю свою жизнь, потому что закон требовал, чтобы офицеры носили форму даже в нерабочее время. А работали они семь дней в неделю. Их жалованье составляло около пятидесяти фунтов в год. Разумеется, столь приятные рабочие условия пробуждали самые светлые чувства в этих людях.

При виде полицейских мальчик прижался к спинке кресла и глухо простонал.

– Не бойся, – успокоил его Том. – Я пока ещё не готов передать тебя властям. Сначала ты должен расплатиться за доставленные мне неудобства. Поблагодари констебля за участие. Ведь не каждый полицейский будет марать руки ради подобных тебе. Но офицер МакЛейн – добросовестный хранитель закона. Он проводил ночной дозор даже в такую погоду, по сугробам. Я увидел его на Стоун-Стрит и позвал на помощь, a он великодушно отозвался. Уж больно ему хочется, чтобы в Бермондси был порядок. Я знаю, то, что с тобой стряслось, – не просто несчастный случай. Кто-то над тобой поработал от всей души. Ты был знаком с этим извергом?

Мальчик поднял правую руку. Том повернулся к констеблю.

– Записывайте. Пострадавший знал своего обидчика.

И потом он опять обратился к мальчику.

– Ты знаешь, где найти его?

Мальчик повторил жест.

– Ну и славно, – заключил Том. – Хоть каких-то сведений добились. Скажи нам теперь, есть ли ещё пострадавшие?

Глаза ребёнка округлились, будто он что-то вспомнил. На этот раз он не поднял руку. Он опёрся на подлокотники кресла, пытаясь встать.

– Куда ты так рвёшься? – спросил Том. – Допрос ещё не закончен.

Но мальчик уже стоял на ногах. Он попытался сделать несколько шагов и тут же пошатнулся, схватившись за грудь и горло.

– Вот она, сухая тошнота, – сказал Том спокойно, будто видел сотни таких случаев. – Побочный эффект от наркоза. Скажи спасибо, что у тебя желудок пустой. Если бы тебя сейчас вырвало, швы точно разошлись бы. Вот когда наркоз полностью отойдёт, голова прояснится… Но и боль тоже станет заметнее. Сейчас ты ничего не чувствуешь, но через несколько часов запоёшь другую песенку. А пока что сиди.

Не обращая внимания на указания врача, мальчик схватил констебля за руку и потянул к выходу.

3

Около пяти утра небольшой отряд, состоящий из четырёх взрослых мужчин, ребёнка и сторожевой собаки, вышел из «Золотого якоря» и направился по узкой тропинке, протоптанной в снегу. Впереди шёл констебль, освещая дорогу фонарём. За ним – мальчик, которого с обеих сторон охраняли полицейские. За ними следовал Том, удерживая Нерона за ошейник.

За ночь метель улеглась, но ветер усилился, сметая снег с крыш, и потому казалось, что метель продолжается.

Ледяной воздух взбодрил ребёнка. Его дыхание стало глубже, а походка – увереннее. Он почти бежал. Полицейские удерживали его за рукава, боясь, что он попытается удрать от них.

Мальчик уверенно вёл их по лабиринту узких переулков, которые, как видно, были ему хорошо знакомы. Отряд зашёл прямо в квартал, именуемый Островом Якова. В 1839 году это была пустыня из гнилой древесины. Только половина построек была населена. Остальная половина пустовала. Тот, кто никогда прежде не бывал на Острове Якова, не смог бы угадать, в которых из этих построек жили люди. Ни в одном окне не горел свет. Керосин в те времена стоил недёшево.

– Куда ты нас ведёшь? – спросил констебль у своего проводника.

Мальчик продолжал идти. Наконец он остановился перед зданием, которое походило на заброшенный склад. Штукатурка на стенах пузырилась и рассыпалась от влаги, обнажая плохо сложенные кирпичные стены. Все окна на верхнем этаже были разбиты, отчего комнаты наполнились снегом.

МакЛейн дёрнул ручку двери и обнаружил, что дверь была заперта изнутри.

– Да нет здесь никого, – сказал он своим спутникам. – Мальчишка морочит нам голову.

Ребёнок показал пальцем вниз.

– Что, там ещё кто-то есть? Кто-то прячется внизу?

Мальчик поднял правую руку.

– Я знал, что надо было взять побольше людей, – буркнул констебль и обратился к своим сослуживцам. – Придётся взламывать замок. И чтобы без лишнего шума.

Один из офицеров достал из кармана тонкий металлический инструмент, похожий на маленькую пилу, вставил её в замочную скважину – и дверь сама распахнулась с лёгким скрипом.

Полицейские вошли первыми. За ними последовал констебль. Он прошёл мимо ребёнка, который продолжал неподвижно стоять у входа.

– Что же ты не входишь? – спросил Том мальчика, который прислонился спиной к стене. – Если тебе плохо, ни в коем случае не садись на снег. Вот так люди засыпают и замерзают насмерть. Опирайся на меня.

Ощутив поддержку, ребенок взял себя в руки и вошёл внутрь. Полицейские стояли перед закрытой дверью в конце коридора. Сквозь щели пробивался слабый красноватый свет. Несомненно, в комнате кто-то находился.

За закрытой дверью раздавался звон стекла и мужской голос, бормочущий цифры и формулы. Том почувствовал лёгкий холодок между рёбрами, потому что этот голос показался ему знакомым. Он уже где-то слышал это бормотание.

– Похоже, там всего один человек, – сказал МакЛейн. – Считаю до трёх…

Два офицера, стоявшие по обе стороны входа, приготовились к вторжению.

Констебль толкнул дверь ногой – и она распахнулась. Она даже не была заперта. Офицеры ворвались в комнату.

– Полиция Её Величества! – выкрикнул констебль.

Никто не откликнулся. Полицейские окинули взглядом комнату. Она была около восемнадцати квадратных метров. Её освещала лампа, подвешенная с потолка на крючке. Из мебели были лишь длинный прямоугольный стол и широкий книжный шкаф. Полки шкафа оказались туго набиты книгами и листами с записями от руки.

На столе, прямо под лампой, лежало нечто, прикрытое грязной простынёй. Констебль сдёрнул простыню – и всеобщему взору предстало обнажённое тело маленькой девочки. Её правая рука свешивалась со стола. На запястье виднелось несколько надрезов. В конце стола было выставлено в ряд несколько пробирок, наполненных красной жидкостью. Должно быть, это была кровь, разбавленная каким-то раствором.

Все, включая констебля, вздрогнули и отвернулись. Один мальчик не отвернулся. Похоже, что это место было ему уже знакомо. Он подтолкнул локтем ошарашенного МакЛейнa и указал на тёмный угол комнаты, куда не проникал свет лампы. Там, в узкой нише между стеной и книжным шкафом, прятался человек.

– Полиция Её Величества, – повторил МакЛейн с едва заметной дрожью в голосе.

Человек выступил из тени на свет, скрестив руки на груди.

Том узнал своего бывшего ассистента, мистера Фрейзера. Это адское логово, наполненное запахом крови и спиртного раствора, служило ему лабораторией, где живые люди подвергались пыткам во имя науки.

Мистер Фрейзер был одет так, будто собирался на дом к богатому пациенту. На его белой рубашке не было ни капли крови.

Он даже не смотрел на полицейских. Его взор был прикован к Тому.

– В чём дело, доктор Грант? – спросил он надменно. – Вы никогда раньше не видели человеческого тела?

Том с трудом выжал из себя слова:

– Как вы могли? Почему?

Хирург заносчиво вздёрнул подбородок.

– Потому что люблю свою работу. Вам, кембриджским выпускникам, этого не понять. Вы тупо глотаете факты, опубликованные вашими предшественниками. Руки запачкать? Не приведи господь! Вы вообще знаете, откуда берётся знание? Вы думаете, что научные открытия падают с неба? Представьте себе, все великие врачи прошлого, которыми вы так восхищаетесь, всему учились на практике. Они не боялись разрезать человеческое тело, будь оно мёртвым или живым. Есть такие вещи, которые можно узнать, только наблюдая за живым организмом. У вас это называется вивисекцией.

– А как же клятва?

Хирург рассмеялся.

– Доктор Грант, вы ещё заикаетесь о клятве? Вы уже забыли, из-за чего вас лишили лицензии? Хотите, чтобы я вам напомнил при свидетелях? Что касается меня самого, я никаких клятв не нарушал. Более того, я их ревностно соблюдал. Эти дети уже были изувечены, когда их ко мне принесли. Я их не увечил собственноручно. У меня долгосрочный контракт с одним из местных жителей. Он приносит ко мне больных и раненых. Как они пострадали – это уже не моё дело. И я ничего не делаю, чтобы намеренно ухудшить их состояние. Напротив, я пытаюсь их спасти. Я пробую различные методы лечения, которые ещё не были одобрены медицинской коллегией. Некоторые методы удачнее других, вот и всё. Всё это время я записывал свои наблюдения в дневник с намерением когда-нибудь опубликовать.

– Но почему детей?

Хирург раздражённо передёрнул плечами. Он не мог поверить, что всезнающий доктор Грант задавал ему такие глупые вопросы.

– Вы как бывший врач должны бы знать, что молодая кровь свёртывается, а молодая плоть заживает быстрее. Вы бы не осуждали меня так жёстко, если бы знали, сколько интересных наблюдений я почерпнул из своей практики. Эти дети и так были обречены с рождения. Рано или поздно их бы настигли грипп или дифтерия. Девочка, которая перед вами, уже умирала от голода, когда её ко мне принесли. Посмотрите на её габариты! Ей по меньшей мере полтора года, а весит она, как шестимесячная.

В голосе хирурга не было ни намёка на раскаяние. Он держался гордо и вызывающе, точно мученик просвещения.

– Мистер Фрейзер, – сказал Том, когда к нему вернулся дар речи, – вы выдвинули весьма веские аргументы. Я вижу, что вы сами себя убедили в своей правоте. Я восторгаюсь тем, как хитро вы обошли собственную совесть. Но, боюсь, вам не удастся обойти закон.

Констебль, который ещё не успел оправиться от увиденного, знаком приказал своим полицейским надеть на хирурга наручники. Мистер Фрейзер не сделал никаких попыток убежать. Он только осторожно поставил колбу на стол. Даже на грани потери свободы он всё ещё заботился о своих научных принадлежностях.

Том завернул умирающую девочку в заляпанное кровью полотенце.

– Посмотрим, чем я смогу ей помочь, – сказал он без особого оптимизма.

– Можете взять мой фонарь, офицер МакЛейн. Вам он нужен больше, чем мне. Нерон доведёт меня до дома. У меня руки заняты.

Констебль не стал возражать и взял фонарь. Вдруг его взгляд упал на ребёнка, который стоял в углу всё это время.

– Ступай с доктором Грантом. Тебе скоро надо будет сменить повязку.

Но мальчик не собирался идти за Томом. Он подошёл к констеблю и потянул его за рукав шинели.

– Ты хочешь нам ещё что-то показать? – спросил МакЛейн. – Бог с тобой!

Мальчик продолжал тянуть его наружу. У констебля не было другого выбора. Он обратился к своим офицерам и дал им указания.

– Виллиамс, отведите арестованного в тюрьму и проследите, чтобы клерк тут же завёл на него протокол. А вы, Хемминг, пойдёте за мной. Похоже, у этой мерзкой истории есть продолжение. Что поделать? Мы уже взялись за дело. Теперь нельзя бросать на полпути.

К тому времени, когда они вышли на улицу, метель улеглась. Город пробуждался, боязливо и неохотно.

Констебль и оставшийся с ним полицейский молча шли бок о бок, уставившись в землю. Казалось, они боялись лишний раз переглянуться после увиденного. Покинув Остров Якова, они оказались в одном из более мирных кварталов Бермондси, где здания были крепче и чище. Мальчик остановился у калитки школы Сен-Габриель.

4

Если бы прохожий посмотрел сквозь ажурную ограду, отделяющую школу Сен-Габриель от внешнего мира, он бы увидел стайку удивительно здоровых и энергичных детей, резвящихся на лужайке.

Действительно, Сен-Габриель был не просто приютом, а, скорее, училищем для одарённых. Из обычных приютов, как правило, выходили в основном пьяницы, преступники и за редким исключением чернорабочие. Из школы Сен-Габриель выходили артисты, начиная от цирковых жонглёров и кончая драматическими актёрами. Директор школы Нил Хардинг сам был ветераном сцены. Он ходил по саутворкским трущобам, отбирая самых здоровых, гибких, красивых и общительных сирот для своей труппы. У этих детей не было фамилий, только театральные псевдонимы, обычно кельтского и скандинавского происхождения, которые для них подбирал Нил. Он же разрабатывал для каждого из них уникальный образ и репертуар, который гармонировал с его внешностью и талантами. Ребенок становился завершённым шедевром, готовым к большой сцене.

Каждый год труппа выступала на Кембервельской поляне во время ярмарочного сезона. Старшие дети разыгрывали известные пьесы Шекспира, Марло и Вебстера. Иногда они ставили пьесы менее известных драматургов с континента. Младшие дети, которые не могли ещё запомнить длинные монологи, развлекали толпу танцами, песнями и акробатическими трюками.

Эти представления пользовались отменным успехом. В конце сезона труппа покидала ярмарку с впечатляющей суммой денег.

Нередко родители, оказавшиеся в тяжёлом материальном положении, сами приходили и умоляли Нила принять их детей в школу, но Нил многим отказывал. Он принимал только тех детей, которые подавали надежды.

Инспектора редко наведывались в Сен-Габриель. Они считали, что нет смысла проверять школу с такой безупречной репутацией. Воспитанники явно не бедствовали. Они только и делали, что ели, спали и репетировали свои номера. У них даже был свой хирург, который лечил их травмы.

В те редкие случаи, когда инспектора всё же приходили, Нил Хардинг всегда устраивал для них показательное представление.

– Моя миссия – найти и развить потенциал каждого ребёнка, – говорил он инспекторам. – Вот почему я покинул большую сцену. Признаюсь, порой я скучаю по аплодисментам. Но только здесь, в стенах этой школы, я по-настоящему служу человечеству. И я надеюсь, что государство будет продолжать оказывать поддержку нашей школе. Как вы видите, ни один шиллинг не потрачен зря.

Школа Сен-Габриель казалась оазисом творчества и порядка.

На самом деле, это была золотая дверь, прикрывавшая вход в преисподнюю.

Нил Хардин заработал достаточно денег, воспитывая и выставляя напоказ красивых детей, но он ещё больше заработал на тех, кто был неугоден обществу. У Нила была изощрённая система, позволявшая ему убить двух птиц одним камнем. Он одновременно делал услугу Англии и набивал свой карман.

Время от времени Нил выбирался в самые нищие, тёмные и грязные кварталы и заводил знакомство с беспризорными детьми, которых бы никто не стал разыскивать в случае исчезновения. Он заманивал их обещаниями жилья, пищи и работы. Они шли за ним в школу Сен-Габриель, прямо в подвал, который охраняли двое взрослых сыновей Нила. Обратной дороги на волю уже не было.

Затем с помощью сыновей Нил рассортировывал добычу.

Здоровых и крепких он продавал владельцам заводов. Этих детей заточали в цехи, где они работали круглосуточно, без солнечного света и свежего воздуха, пока не умирали от измождения.

Слабых и больных он сразу отдавал Теду Фрейзеру, с которым у него был договор. Иногда Нил увечил детей собственными руками и потом их со свежими ранами отдавал хирургу.

Ловких детей Нил оставлял себе и превращал их в своих приспешников. Для начала нужно было сломить психику ребёнка, лишить его способности принимать свои решения и сопротивляться. Нил тщательно изучил искусство промывания мозгов, что он называл «усиленным внушением». Методы, которые он использовал, ненамного отличались от методов укрощения цирковых животных. Нил знал, как влияют на психику длительное уединение в темноте, лишение сна и монотонные звуки. После нескольких дней заточения в темноте дети были готовы выполнять любые приказания. Изредка Нилу приходилось применять лёгкую пытку, если ребёнок слишком сопротивлялся. Некоторых детей было труднее сломить, чем других. Как ни странно, самые тяжёлые ученики становились самыми преданными слугами. Нилу ни разу не пришлось убить ребёнка. У него бы не поднялась рука уничтожить то, что могло принести доход. Потому он упорствовал со своими жертвами, пока не добивался желаемого.

Это сочетание «усиленного внушения» и опиума позволило Нилy достичь впечатляющих результатов. Он возвысил обычное воровство до уровня искусства. Он учил своих приспешников, как правильно отвлекать и грабить прохожих. Если бы воры и попались полиции, они бы никогда не выдали Нила, потому что он им внушил не произносить его имени вслух. Большинство из них и не знали его настоящего имени. Они называли его просто господином.

Ещё в распоряжении Нила было несколько так называемых охотников, которые вместо него ходили в нищие кварталы, выискивали сирот, заводили с ними дружбу и заманивали их в подвал школы Сен-Габриель. Охотники считались элитой преступной фабрики Нила. У него был особый способ их обучать. Сперва он их подвергал тем же пыткам, что и обыкновенных воров. Он запирал их в темноте на несколько суток и чередовал тихие монотонные звуки с внезапными громкими. Но потом выводил жертв из темноты и обращался к ним очень мягко и очень серьёзно. Вместо угроз он использовал лесть. Он смотрел мальчикам в глаза и говорил им, что они были избраны для того, чтобы служить всему человечеству, и что их ждала награда. Он обещал им богатство и власть, раз они теперь были наследниками его империи.

* * *

Изуродованный ребёнок, который оказался в погребе «Золотого якоря», был одним из таких охотников. Он начал свою карьеру как обыкновенный актёр, но вскоре его повысили. Нилу стоило немалых усилий сломать воспитанника, у которого оказалась на диво стойкая психика. Все методы внушения, которые так прекрасно срабатывали на других детях, не действовали на этого мальчишку. Нил пожимал плечами в недоумении. Такого тяжёлого случая он ещё не встречал за свою карьеру. Он уже начинал сомневаться в своих педагогических навыках. Шесть месяцев ушло на то, чтобы полностью завершить перевоспитание. Нилу даже нравилось работать с упрямцами. Ведь чем больше ребёнок сопротивляется, тем меньше вероятность того, что он поддастся чужому влиянию. Некоторые алмазы стоят более тщательной полировки.

К середине зимы мальчик был готов к первой вылазке. Тут как раз подвернулась возможность, которую грех было бы упустить. На текстильном заводе обрушился потолок, убив и покалечив десятки рабочих. Нил позвал нового охотника и послал его в квартал, где жили рабочие, с целью узнать, у кого остались дети.

Мальчика сопровождали взрослые сыновья Нила, Риз и Оуен. Их мать, Эвелина Причард, уроженка Кардиффа, настояла на исконно валлийских именах.

Следить за новыми охотниками входило в их обязанности. Парни смеялись и перебрасывались грязными шутками, точно собираясь в бордель. Они не вовлекали младшего спутника в свои разговоры и вели себя так, будто его вовсе рядом не было.

Всего один раз они с ним заговорили – когда добрались до двухэтажной постройки, в которой жили рабочие. Когда-то в этом бараке ютилось около тридцати семей, но теперь большая его часть была непригодной для жилья, даже по меркам тех, кто привык работать за пять шиллингов в неделю. Верхний этаж был почти полностью разрушен. От крыши ничего не осталось, кроме погнутого каркаса и нескольких гнилых планок. На первом этаже ещё сохранилось несколько обитаемых комнат.

– Иди, посмотри, что там, – приказал Риз. – Может, что и откопаешь.

Мальчик застыл на пороге, не решаясь войти.

Оуен довольно грубо подтолкнул его в спину.

– Да не стой, болван! Нам ещё не один квартал предстоит обойти. И не вздумай возвращаться с пустыми руками.

Неохотно мальчик шагнул внутрь полуразрушенной постройки и начал бродить по тёмным коридорам. Он никогда здесь раньше не бывал и не знал, куда ему идти. Ставни разбитых окон лязгали и хлопали от порывов ветра. Лунный свет, отражаясь от снега, проникал внутрь постройки и освещал её достаточно, чтобы мальчик видел в двух шагах перед собой. Постепенно его глаза привыкли к темноте.

Этот дом, хоть и заброшенный, дышал своей жизнью. Мальчика трясло, не столько от холода, сколько от суеверного страха. Он слышал от старших воспитанников Сен-Габриель что в таких домах водятся приведения. Рассказывать страшные истории при погашенном свете – священная традиция детства. А теперь мальчику казалось, что он сам попал в одну из этих небылиц. Он мог поклясться, что слышал голоса на ветру. Это были не сыновья Нила, a души рабочих, погибших на заводе, которые до сих пор не осознали, что их уже нет в живых.

Все комнаты в доме походили друг на друга. Все они были примерно одинакового размера и одинаковой формы. Везде валялись грязные тряпки и разбитые бутылки. И потому что комнаты были так похожи, дом казался больше, чем он был на самом деле. Мальчик ходил кругами, из одной комнаты в другую.

– Ни души, – прошептал он, собираясь уходить.

Вдруг где-то совсем рядом он услышал тихий вой, исходящий из кучи тряпья. Приподняв рваный бесцветный лоскут, который когда-то был покрывалом, он увидел обветренную детскую руку. Тоненькие пальцы с обломанными ногтями пошевелились, и вой повторился. В этом звуке было столько же злобы, сколько и жалобы. Это было скорее проклятием, чем мольбой о помощи.

Мальчик откинул покрывало и увидел полураздетую девочку двух лет. Она лежала на боку, подтянув угловатые коленки к груди. Руки и ноги были покрыты тёмными пятнами. Было трудно определить, что это было – отпечатки сажи или синяки. На грязных впалых щеках виднелись дорожки от слёз. Веки чуть заметно подрагивали. Ресницы склеились от жёлтой слизи.

Оторопев, мальчик разглядывал странное существо у себя под ногами. За десять лет жизни он ничего подобного не видал. Нил Хардинг ревностно следил за питанием и здоровьем своих подчинённых, в которых вложил столько труда. Рахиту, чахотке и малокровию не было места в его империи. Эта девочка совершенно не походила на тех пухлых розовых херувимов, которые были нарисованы над сценой в Сен-Габриель. В ней не было ничего ангельского. Человеческого тоже почти не осталось.

Мохнатая крыса прошмыгнула мимо его ступни, подползла к девочке и уже коснулась своими усами её руки. Мальчик встрепенулся. Наваждение, которое на него напустил Нил Хардинг, начало рассеиваться. Подавленные инстинкты вступали в свои права, элементарные понятия о справедливости, которые наставнику не удалось стереть до конца. Отпихнув крысу, мальчик вытащил девочку из кучи тряпья и попытался поставить её на ноги. Она тут же завалилась на бок и приняла привычное положение, подтянув колени к груди. Её нытьё стало громче.

– Молчи, – прошептал он, закрывая ей рот ладонью.

Недолго думая, девочка вонзила передние зубки в большой палец своего спасителя. Казалось, она только и ждала удобного случая кого-нибудь цапнуть.

Он приглушённо выругался. Зубы маленькой хищницы вонзались всё глубже. В этом укусе, который вполне мог сойти за поцелуй, девочка излила все чувства, которые в меру возраста не могла выразить словами. Когда мальчик наконец высвободил палец, на нём были два глубоких следа от зубов и капля крови. Упустив свою жертву, малютка опять всхлипнула.

– Молчи, – повторил он, взяв её на руки. – Ты всё испортишь. Они нас не найдут, если мы не будем шуметь. Они дураки. Только и годятся для того, чтобы шарить у прохожих по карманам. Без отцовского присмотра они бы давно загремели в тюрьму.

Oн понятия не имел, где находились сыновья Нила в ту минуту. Возможно, они рыскали по соседним домам. Он выскользнул через запасной выход и, прижимаясь к стенке, чтобы его никто не заметил, осторожно выглянул наружу. Улицы были пусты. В ночном воздухе густо вился колючий снег. Братьев Хардинг не было видно.

Девочка становилась всё беспокойнее. Её грязные пальцы царапали ему лицо и шею. У неё были довольно длинные ноги, и несколько раз она пнула его в колено. Ему ничего оставалось, кроме как морщиться, терпеть эти пинки и надеяться, что eё нытьё не перейдёт в крик.

Втянув голову в плечи, он шагнул прямо в метель и начал перебираться от одной постройки к другой, прижимаясь к стенам. Он направлялся к Ротергайту, где мерцали огни. На Гренландском причале в любое время суток, в любую погоду, находились матросы и грузчики.

Огни казались всё ярче и ближе. Чувствуя, что опасность миновала, мальчик замедлил шаг, чтобы перевести дыхание.

– Почти добрались, – сказал он.

5

Вдруг чья-то тёмная фигура появилась на его пути. Это был Риз Хардинг. Он точно свалился с неба, подобно Прыгучему Джеку.

Мальчик застыл, отпрянул на несколько шагов и упёрся спиной в Оуена. Братья прижали его с обеих сторон. Его выдали следы на свежем снегу.

– Погляди, – сказал Риз брату. – Первaя добыча! Что я тебе говорил, а? Хорош новичок. Отец не ошибся.

– Нюх, как у собаки, – подтвердил Оуен. – Надо же, учуял последнее живое тело во всём лачуге. Фрейзер будет доволен.

Братья паясничали, скакали и одобрительно трепали мальчика по волосам.

– Давай её сюда, – потребовал Риз уже более серьёзным тоном. – У нас вся ночь впереди. Надо ещё пару домов обшарить.

Но мальчик прижал находку к груди.

– Пропустите нас.

Он не молил о пощаде. Он требовал, чтобы перед ним расступились.

Братья озадаченно переглянулись. Они ещё не успели как следует рассердиться.

– Что ты сказал? – спросили они почти одновременно.

– Пропустите, – всё так же спокойно повторил мальчик.

Братья опять переглянулись.

– Такой шутки я давно не слышал, – сказал Риз. – Хватит дурачиться. Надо же принести домой добычу. Отец лопнет от гордости. И наградит тебя, как обещал.

– Вас пожрёт преисподняя, – сказал мальчик без капли сомнения.

Он не успел закончить. Риз ударил его кулаком в челюсть. Оуен, не ожидая особого приглашения, присоединился к брату.

Мальчик не знал, как долго он пролежал в снегу. Он не видел лица братьев. Он только слышал их голоса над своей головой. Опять же, в этих голосах почти не было гнева, только недоразумение и какое-то странное сожаление.

– Поверишь ли: oтец потратил на него полгода? – спрашивал Риз. – И что он теперь с ним будет делать?

– Чёрт его знает, – отвечал Оуен. – Но мне любопытно посмотреть. А ведь он и правда думал, что ему удастся уйти. Хватило же духу! Я ему даже завидую.

– Нашёл чему завидовать, кретин! Погоди, увидишь, как отец с ним разделается. Ставлю два шиллинга на карту, что этот бунтарь окажется на мясной доске Фрейзера.

Мальчик частично пришёл в себя и приподнялся на локте. Он не мог говорить, потому что его рот и нос были наполнены кровью. Его челюсть, выбитая из суставов, отвисла.

Сыновья Нила стояли над ним, но он не смотрел на них. Его глаза искали маленькую девочку. Ему показалось, что он слышал её плач, но он её не видел.

Когда братья увидели, что он пошевелился, их первым порывом было продолжить начатое. Оуен уже занёс ногу над головой мальчика, но Риз оттолкнул брата в сторону.

– Пусть отец его добьёт. Последний удар за ним по праву. Мы своё сделали.

Ребёнок чувствовал, как его тащили за ноги по снегу, который казался раскалённым песком. Вдруг снег превратился в каменный пол. Мальчик понял, что его волочат в подвал, когда его голова ударилась о ступеньки. С каждым рывком его подбородок врезался ему в грудь.

– Осторожно, – говорил Риз. – Не сломай ему шею. Мы должны отдать его живым. Па наверняка захочет с ним поговорить на прощание.

Оуен выругался раздосадовано, выпустил ноги мальчика и потащил его за руки, что было тяжелее.

– Не ной, мы уже тут, – подбодрил Риз брата. – Мистер Фрейзер примет нас радушно.

Лестница была не длиннее шести метров, но мальчику она показалась бесконечной. Он был уверен, что его черти тащат в ад.

Резкие рывки неожиданно прекратились. Он услышал скрип двери. Чьи-то руки приподняли его с каменного пола и положили на гладкую твёрдую поверхность. Сквозь распухшие веки мальчик видел яркий свет, который излучала лампа, подвешенная к потолку. Если бы его нос не был наполнен загустевшей кровью, он бы уловил запах спирта и перекиси.

Братья, которые притащили его в это место, куда-то исчезли. Он уже не слышал их голосов. У людей, которые остались с ним в комнате, была более тяжёлая походка. Они устало волочили ноги и часто вздыхали.

Вдруг один из них заговорил. Мальчик вздрогнул, ибо этот голос принадлежал Нилу Хардингу. Звучал он печально и почти виновато.

– Поверьте мне, мистер Фрейзер, я обычно не убиваю своих охотников. Ведь я столько в них вкладываю. У меня были такие надежды на этого ребёнка. Cам не знаю, что случилось, почему мои методы не сработали. Я бы с радостью дал ему возможность исправиться. Я бы ещё раз повторил курс внушения. Мне больно от него отказываться. Но вы же видите, что мои сыновья сделали с его лицом! Возможно, они ревновали. Да что толку говорить об этом теперь? Даже если он выживет, то никогда не станет профессиональным преступником. У него будет лишком много особых примет. Теперь он мне не нужен. Мистер Фрейзер, я сдаюсь, впервые за всю свою жизнь. В ваши руки я отдаю своего любимого ученика. Делайте с ним то, что считаете нужным. Вот ваша возможность работать с ножевыми ранами. Только умоляю вас: не заставляйте его слишком страдать.

Голос Нила надорвался, будто он был готов разрыдаться. Как бывший актёр, Нил всё переживал остро и драматично, даже собственные зверства.

Мистер Фрейзер слушал откровения бандита с невозмутимостью, свойственной медикам. Он уже два года вёл торговлю с Нилом, чьё поведение всё это время было трезвым и деловым. Хирургу ничуть не улыбалось слушать продолжение этого трагического монолога. Ему хотелось начать работать как можно скорее. У него было свежее мясо, в которое ему не терпелось вонзить скальпель. Когда его терпение истекло, мистер Фрейзер высыпал на стол горсть монет.

– За ваши услуги, мистер Хардинг. Приятно провести остаток вечера.

Нил молча кивнул, смёл монеты в ладонь, даже не пересчитав, поднял воротник куртки и вышел, оставив дверь полуоткрытой. В комнате остался мистер Фрейзер. Он свободно расхаживал по своей лаборатории, рылся в инструментах и смешивал растворы. У него впереди была ночь открытий. Наконец-то он остался наедине со своими подопытными кроликами. Настроен он был крайне оптимистично, судя по мелодии, которую он напевал себе под нос.

Постепенно исходящий от лампы свет восстанавливал силы мальчика, возвращал ясность мысли. Казалось, этот свет был его союзником. Теперь ребёнок точно знал, куда его принесли и зачем.

Он напряг все мускулы в теле, чтобы проверить, есть ли у него переломы. Его ноги и спина ныли, но, к счастью, кости были целы. Он чувствовал, что ноги смогут его удержать, если он найдёт в себе силы подняться со стола. Кровь вокруг его глаз запеклась, и он видел кое-что из своего окружения. Он заметил, что дверь осталась полуоткрытой, и решил, что мог бы бесшумно выскользнуть.

Он не видел Теда Фрейзера. Для него этот человек был просто голосом, блуждающим по комнате. Этот голос то и дело затихал. Казалось, хирург забыл про свою жертву. Он стоял за книжным шкафом, перебирая записи. Теперь его пение было чуть слышным.

Мальчик, внимательно следивший за менявшейся интонацией этого голоса, понял, что это его единственный шанс вырваться на волю. Он вдохнул поглубже и, переборов боль в костях, соскользнул со стола на пол. Всё это случилось абсолютно бесшумно. Подошвы его башмаков разбухли от влаги и не издали ни звука.

Мальчик прополз под столом по направлению к выходу. Откуда у него взялись силы взлететь по ступенькам? Чьи-то невидимые руки тащили его за воротник, подталкивали его в спину, поддерживали под локти.

Весь побег занял не больше пятнадцати секунд. Мальчик выбрался на улицу и нырнул в метель, которая была в самом разгаре. Снег падал наискосок крупными липкими хлопьями. Как и лампа в подвале Теда Фрейзера, метель была сообщницей мальчика. Она его приняла и тут же скрыла, сделала его невидимым, спрятала его следы. Он чувствовал, что он был не совсем один. На его стороне были силы природы. После его последнего столкновения с людьми никакая буря, никакая тьма не могли устрашить его.

Он бродил по улицам наобум, не задумываясь над тем, куда его несли ноги. Так он забрёл в один из более благополучных кварталов Бермондси. В некоторых окнах горели огни, но мальчика они не притягивали. Он боялся постучаться в двери, потому что ему казалось, что за каждой дверью прятался Нил Хардинг или один из его сыновей. Казалось, что весь пригород во власти клана Хардингов. Присутствие этого человека ощущалось повсюду. Он правил трущобами Саутворка.

Ребёнок чувствовал, как силы опять его покидают. Несколько раз он спотыкался и падал, и каждый раз вставать на ноги было труднее и труднее. В конце концов он облокотился на стену одного из домов и так и остался стоять, опустив голову и закрыв глаза. Холод притупил его страх. Умирать, оказывается, не так уж и страшно. Во всяком случае, это не так страшно, как убегать от кого-то. Мёртвого уже не поймаешь.

Внезапный прилив тепла заставил его встрепенуться. Он с трудом приоткрыл глаза и посмотрел вокруг. Неужели его воображение его дразнило? Нет. Тепло выходило сквозь щель в окне на нижнем этаже. Стекло было теплее на ощупь, чем стены. Должно быть, внутри горел камин.

Ребёнок прижал онемевшие руки к стеклу. Даже такое незначительное количество тепла показалось ему райским блаженством. Стекло треснуло под весом его тела, и он упал в подвал таверны «Золотой якорь». Затем он услышал лай Нерона и сердитый голос доктора Гранта.

6

– Ну, и что дальше? – нетерпеливо спросил МакЛейн, когда они остановились у входа в Сен-Габриель. – Ты нас сюда привёл, чтобы показать нам покрашенный забор?

Кончиком башмака мальчик вывел две буквы на снегу: НХ. Констебль не сразу понял, что эти буквы означали, но его подчинённый Хемминг сразу узнал инициалы.

– Нил Хардинг. Он же директор школы.

Мальчик утвердительно поднял правую руку и тут же указал на нижний этаж левого крыла здания. Именно там Нил держал новое поколение преступников. Воспитанники школы свято верили, что там хранилась провизия.

– Сколько там человек? – спросил констебль.

Мальчик показал три пальца.

МакЛейн знаком приказал Хеммингу следовать за ним. Ребёнок остался у калитки, глядя сквозь прутья на то место, в котором его пытали на протяжении шести месяцев. Через несколько секунд раздался грохот падающей мебели. Входная дверь опять распахнулась, и на пороге появился Нил Хардинг. Его руки были скованы наручниками. За ним вышли полицейские. Сыновей главаря не было видно. Должно быть, они продолжали охоту.

Нил не пытался доказать свою невиновность. Полиция застала его за очередным сеансом «усиленного внушения». При таком количестве улик не было нужды в допросе.

– Ну, теперь шериф точно закроет школу, – сказал констебль. – Куда теперь девать малышню? Приюты и так по швам трещат. И нам больше хлопот отлавливать эту шваль.

Нил шёл с высоко поднятой головой. Выражение его лица было такое же, как и у арестованного Теда Фрейзера. Взгляд его упал на мальчика, стоявшего за оградой. Главарь шайки и бывший подчинённый посмотрели друг другу в глаза.

– Ну что, малыш, хотел честной жизни? – спросил Нил. – Получай. Теперь у тебя нет выбора. Попробуй и докажи человечеству, что ты не чудовище и не преступник.

Офицер Хемминг толкнул Нила в спину. Не мигая, мальчик смотрел, как его мучителя уводят. Мало-помалу действие обезболивающего стало заканчиваться. Нервные окончания начали просыпаться. Это ещё была не боль, а лёгкое покалывание. Судя по словам доктора Гранта, все страдания были впереди.

* * *

Когда МакЛейн привёл мальчика в «Золотой якорь», Том слегка приоткрыл входную дверь, чтобы впустить их, и тут же её захлопнул, точно опасаясь, что новая беда проскользнёт в его дом через щели.

– Клянусь вам, – сказал он МакЛейну, – я не имел никакого отношения к тому, чем занимался мистер Фрейзер. Надеюсь, вы мне верите.

– У вас нет нужды оправдываться. Я не собираюсь тащить вас на станцию и устраивать допрос. Хватит с меня арестов на одну ночь. Кстати, спасибо за фонарь и собаку. Вы тут присмотрите за мальчишкой…

– Постараюсь, – пообещал Том. – Имейте в виду: я уже восемь лет не работал по профессии.

Когда констебль ушёл, Том запер входную дверь на засов и прижался к ней спиной. Так он и простоял несколько минут, скрестив руки на груди. Он оказался в незавидном положении наедине с двумя пациентами. За ночь его таверна превратилась в больницу.

– Я не люблю разбрасываться громкими словами, – обратился он к мальчику, – нo ты своего рода… герой. Во всяком случае, так считает офицер МакЛейн. За то, что ты помог властям поймать двух преступников, тебя самого не будут судить. Слышишь? На этот раз тебя не посадят. Ты останешься со мной, пока не заживут раны. Потом отработаешь материальный ущерб, который ты нанёс моей частной собственности. И когда мы с тобой рассчитаемся, тогда власти тебя куда-нибудь пристроят. Тебе наверняка не хочется идти в приют или на завод. Ничего, для тебя найдутся возможности во флоте. Сейчас и восьмилетних принимают. Ты бы хотел плавать на корабле? Все мальчишки любят море.

Ребёнок слушал Тома, но его взгляд был прикован в девочке, которая лежала на кресле, завёрнутая в полотенце. На виду было только её восковое личико.

– На твоём месте я бы не смотрел в ту сторону, – предупредил его Том. – Я её сюда принёс не для того, чтобы спасти, а только чтобы облегчить её страдания. Я дал ей ударную дозу опиума. Оказывается, у меня ещё был флакон, о котором я позабыл. Не волнуйся: ей не больно. Через пару часов всё будет позади. Да не смотри на меня так! Я ничем не могу ей помочь. Она потеряла слишком много крови. Её пульс слабеет. У неё кончики пальцев посинели, а глаза не реагируют на свет. Когда я приподнимаю ей веки и пускаю свет в лицо, у неё зрачки не сокращаются. Фрейзер пустил ей кровь, чтобы наблюдать за тем, как органы будут сдавать один за другим. Наверное, я всё-таки открою таверну. Надо создать видимость благополучия. Ступай наверх. O девчонке не думай. Она и часа не протянет. Когда ты проснёшься, её уже не будет.

Мальчик не пошевельнулся, но его дыхание участилось. По-видимому, его раны открылись и вновь начали кровоточить, так как тёмные пятна на повязках стали обширнее. Заметив, что у ребёнка веки задрожали, Том отступил на несколько шагов назад и замахал руками, точно распугивая птиц.

– Ну нет, милейший, только не слёзы. Кровь я ещё могу худо-бедно стерпеть, но не слёзы.

Часть третья
СТАЛЬНОЙ УРОЖАЙ
(Ротергайт, квартал Саутворка, пригород Лондона, 1854)

1

Серрейская коммерческая пристань представляла собой отдельную вселенную, покрывая площадь около четырёхсот акров. Её соорудили три британских инженера: Ральф Додд, Джон Рой и Вилльям Джессоп. В середине позапрошлого столетия пристань включала десять главных причалов, из которых Гренландский причал был самым старым, самым крупным и шумным. В него могло вместиться одновременно около ста кораблей. Причал был назван скандинавскими матросами, которые промышляли охотой на китов в XVIII веке. Во времена королевы Виктории этот причал использовали для торговли древесиной.

В 1854 году, когда Англия начала готовиться к войне, из Гренландского причала солдаты отбывали в Крым. То и дело военные корабли появлялись среди мелких торговых судов.

Первый военный корабль встретили с трепетным восторгом, хотя это был не трёхпалубный, облицованный стальными щитами гигант, а скромный паровой фрегат. Грузчики и торговцы позабыли о своих делах и любовались им. Через несколько недель появление военных кораблей стало заурядным событием.

Серрейская пристань бодрствовала круглосуточно. Корабли прибывали и отбывали. В четыре утра было не меньше суеты, чем в полдень. В ночное время причалы освещались фонарями и охранялись полицейскими. Слышались гудки пароходов, грохот колёс, стук лошадиных копыт и звон колокола. Проработавшие на пристани несколько лет уже не замечали эту смесь звуков, оглушительную для вновь прибывших. Грузчики могли спокойно вести разговор, не повышала голоса. Если бы их спросили: «Вы слышите этот шум?» – они бы удивлённо переглянулись. Какой шум? Их уши привыкли к постоянному звуковому фону. Их кожа уже не чувствовала ни дождя, ни снега. Их глаза не замечали солнца. Для них не существовало разницы между хорошей и плохой погодой. Они работали по двенадцать, а то и четырнадцать часов в день и уже многого не замечали.

Всё же они считали себя удачливее чернорабочих. По крайней мере, воздух, которым они дышали, не был наполнен металлической пылью. Из всех, кто зарабатывал на хлеб физическим трудом, грузчики дольше всех жили. Если они и становились калеками, то только по собственной неосторожности. Во всяком случае, они не могли пожаловаться, что у них взорвался перегревшийся станок. Надзиратели учили их, как правильно поднимать груз, чтобы не перенапрягать суставы и не рвать связки. Эти наставления подкреплялись ужасными историями, якобы из жизни. Одна история особенно запомнилась: про молодого парня, который, поев жареной картошки, не вытер руки, схватил железную рукоятку скользкими от масла пальцами, уронил ношу и размозжил себе ступню. Потом у него началась гангрена, и парень потерял ногу.

Именно эту историю Тоби Лангсдейл рассказывал своему другу Яну Лейвери в то свежее мартовское утро. Эти два молодых грузчика сидели на одном из восточных причалов Серрейской пристани и ждали своего надзирателя.

Тоби был уроженцем Ротергайта. Его отец владел убогой забегаловкой, именуемой «Голубиным гнездом», где даже самые непривередливые постояльцы брезговали есть. Пиво, однако же, было вполне терпимым на вкус, да и общая атмосфера поднимала настроение. То, чего мистеру Лангсдейлу не доставало в качестве обслуживания, он с лихвой возмещал своим гостеприимством.

Ян называл себя ирландским иммигрантом, что попросту означало «беглый уголовник». Одно время Ян хвастался перед всеми своим легендарным побегом из дублинской тюрьмы, пока Тоби не намекнул ему, что на эту тему лучше не распространяться перед каждым встречным. Ян принял совет, потому что был очень высокого мнения о Тоби.

Они вдвоём жили в каморке над «Голубиным гнездом», где щедрый мистер Лангсдейл кормил их бесплатно. Ему было приятно иметь молодую кровь у себя под крышей. Из его трёх сыновей в живых остался один Тоби. Дочери не шли в счёт. Все они вышли замуж и позабыли о старом отце. Один Тоби оставался преданным чадом. Каждый раз, когда он приводил с собой друзей на ужин, мистер Лангсдейл лез из кожи вон, чтобы показать своё гостеприимство. Ему было неважно, какую компанию Тоби приводил с собой. Парень мог спокойно пригласить двадцать голодных грузчиков, и мистер Лангсдейл угощал их всех, радуясь, что сынок пришёл ночевать под отчий кров.

– Па тронется, когда узнает про мои затеи, – говорил Тоби своему другу Яну. – Но я уже твёрдо решил: иду в матросы. Через пару месяцев отбываю в Крым. Меня не переубедишь. Пускай па дерёт на себе волосы. Конечно, его тоже можно понять. Мои братья пропали в море. Вышли на одном корабле и утонули. Но если я не выберусь из Ротергайта, я сам брошусь в реку с причала и утоплюсь.

Ян слушал и кивал. Затеи друга были ему известны. Тоби уже третий год планировал свой побег и каждый раз клялся, что вот-вот, через несколько месяцев, уедет из Ротергайта, и каждый раз ему что-то мешало.

– На, хлебни, – сказал Ян другу, передавая ему флакон с виски. – Надо же заправиться с утра пораньше. Нутром чую: муторный выпадет денёк.

2

Вдруг раздался крик «Расступайтесь!» – и толпа торопливо разделилась. Из-за угла показался огромный фургон, который тянула шестёрка лошадей. По обе стороны фургона ехало четверо солдат. Сзади гарцевал констебль. Умеющие читать знали, зачем понадобилась такая тщательная охрана. На фургоне было написано «Оружейный завод Джорджа и Джона Дина». Каждую неделю фургон доставлял очередную партию винтовок и револьверов, которые потом погружали на товарную шхуну.

Когда молодые грузчики увидели процессию, они одновременно вскочили на ноги.

– Смотри, вот они идут, – прошептал Тоби. – Быстро прячь виски.

Ян торопливо закупорил флакон и засунул его в карман.

Когда констебль подошёл к причалу, оба парня уже стояли по стойке смирно, руки по швам.

– Доброе утро, сэр! – воскликнули они в один голос.

Констебль не ответил на их бодрое приветствие.

– Хороша команда, ничего не скажешь, – буркнул он презрительно и недоверчиво. – Где же ваш надзиратель? Где мистер Доббинс?

– Размозжил себе ступню, – ответил Ян. – Ничего, за нами присмотрит Уинфилд.

Человек, которого они назвали Уинфилдом, стоял на трапе недавно прибывшей шхуны и разговаривал с матросами. Он был высок и худощав, что далеко не самое выгодное сложение для грузчика. Ему бы не помешало иметь грудную клетку пошире и руки помощнее. Рядом со своими коренастыми товарищами он казался почти хрупким. Всё же ему чудом удалось сохранить осанку. Любой другой с его телосложением и при такой работе уже давно бы стал сгорбленным калекой, но у этого счастливца до сих пор были развёрнутые плечи и прямая спина.

Услыхав, что его зовут, Уинфилд помахал матросам, давая им понять, что разговор завершён, и направился к своим товарищам, спрятав руки в карманы. По его походке было видно, что ему нездоровилось. Каждый шаг казался вымученным. Он дрожал, точно от холода, хотя мартовское утро выдалось на удивление тёплым. Воротник его куртки был приподнят, полностью скрывая нижнюю часть лица, а сверху был повязан шарф.

– Всё ещё знобит? – спросил его Ян.

– Уже третий день, – ответил Уинфилд вяло и хрипло. – По городу ходит зараза. Половина Ротергайта валяется. Говорят, что такой вспышки не было уже лет двадцать. Через неделю все будут харкать кровью. А через две недели будут выносить трупы на улицу и складывать в ряд. Весёленькое будет зрелище.

Тоби и Ян переглянулись и мрачно усмехнулись. Уинфилд умел поднять товарищам настроение. У него всегда были хорошие новости, которыми он спешил со всеми поделиться. Если по городу ходила какая-нибудь зараза, он всегда первый о ней узнавал и первый ею заболевал. Трудно было представить понедельник без Уинфилда.

Ян предложил ему сигару.

– Мне всегда от горла помогает.

Уинфилд воспользовался щедростью товарища, взял сигару и опустил воротник куртки, обнажив лицо. У него был один шрам на правой щеке, а другой – в левом углу рта. Должно быть, раны были глубокие и неудачно зажили. Перегородка носа, похоже, в своё время была перебита. В целом, это лицо походило на заброшенное поле боя. И всё же было видно, что природа создала Уинфилда красивым. У него были высокий лоб, прекрасно очерченный подбородок и широкие скулы. Такие черты часто встречаются у валлийцев, а валлийцы давно признаны самым красивым народом Британских островов.

Возраст Уинфилда было трудно определить. Товарищи знали, что ему было около двадцати пяти, но посторонние могли ему дать как девятнадцать, так и тридцать пять. Мелкие морщинки уже бороздили его лоб. В жёстких чёрных волосах пробивалась седина.

Его относительную молодость выдавали глаза. Это были глаза не взрослого мужчины, а озлобленного и исполненного горечи, но ещё не до конца расставшегося с иллюзиями мальчишки. Издалека они казались чёрными, но вблизи можно было разглядеть, что они тёмно-серые. В надломанных линиях бровей таилась скрытая угроза.

– Ну вот, мне уже лучше, – сказал он после нескольких затяжек. – А ты, Ян, архангел. Всегда знаешь, когда мне нужна сигара. Ну что, приступим?

Констебль продолжал подозрительно разглядывать команду.

– Погодите, – приказал он, подняв жезл. – А где остальные? Вы же не собираетесь втроём весь фургон разгружать?

– А почему бы и нет? – спросил Уинфилд. – Ведь у нас в запасе целый день. Можете положиться на нас, офицер МакЛейн.

Сперва констеблю показалось странным, что грузчик знает его имя, но потом, приглядевшись, он узнал своего старого знакомого, который запомнился ему храбрым мальчишкой.

– Как поживает доктор Грант? – осведомился МакЛейн.

– Брюзжит старый медведь. Заходите к нам в «Золотой якорь». На прошлой неделе мы купили лосиную голову у одного норвежского моряка и прибили её у входа.

Настроение МакЛейнa заметно улучшилось. Теперь он знал, что драгоценный груз в надёжных руках. Чтобы окончательно успокоить констебля, Уинфилд вклинился между Тоби и Яном, которые были несколько ниже его, и положил свои руки им на головы.

– В вашем распоряжении самая лучшая команда, – похвастался он. – Я с этими парнями работаю уже четыре года. Мы с мистером Доббинсом не даём им спуску.

Тоби и Ян направились к фургону.

Уинфилд встал перед констеблем, загораживая собой вид на шхуну, и втянул его в политическую дискуссию.

– Так скажите мне честно, что вы думаете о предстоящей войне? Кто бы подумал десять лет назад, что англичане будут защищать турок? Мне кажется, что у Её Величества корона слишком тесно на голове сидит.

3

Как большинство шотландцев, констебль, мягко говоря, не испытывал особой любви к королеве Виктории и потому радостно ухватился за возможность выпустить свою кельтскую горечь в компании Уинфилда. МакЛейн считал, что давно переслужил ранг констебля, но его не повышали из-за его национальности. Он уже пятнадцать лет был на одной должности, в то время как его английские коллеги давно поднялись до высших рангов. Уинфилд слушал МакЛейна с сочувствием и разделял его негодование. Они вдвоём прогуливались вдоль причала и возмущались тем, как Виктория отнеслась к ирландцам в 1848 году, когда всю западную часть страны поразил голод.

Уинфилд то и дело бросал взгляд в сторону своих товарищей и отчитывал их за то, что они неправильно поднимали ящики – с угрозой для позвоночника. Потом он опять поворачивался к констеблю, извинялся и продолжал беседу.

Мало-помалу полицейские, охранявшие фургон, расслабились и закурили. Им передалось благосклонное настроение констебля.

Уинфилд подтолкнул МакЛейна локтем.

– Интересно, над чем смеются ваши подчинённые.

Когда полицейские увидели, что констебль направился в их сторону, они перестали смеяться и напряглись, ожидая выговора, но МакЛейн и не собирался отчитывать их за такую фамильярность во время службы. Охваченный внезапным приступом щедрости, он заказал своим подчинённым обед за свой счёт. Ничто не способно так растопить сердце шотландца, как возможность позлословить об английской королевской семье.

Ко второй половине дня показалось солнце и туман рассеялся. Был виден противоположный берег Темзы.

Тоби и Ян продолжали разгружать фургон и переносить оружие на корабль. Их работа была уже наполовину закончена. На них уже давно никто не обращал внимания.

Когда начало смеркаться и зажгли первые фонари, Уинфилд устроил небольшое представление для прохожих. Он забрался на перевёрнутую вверх дном бочку и начал жонглировать пустыми бутылками, изумляя своей ловкостью. Ни одна из бутылок не упала на землю. Затем он продемонстрировал несколько картёжных фокусов. Он всегда носил при себе колоду карт, специально для таких случаев.

Толпа зрителей вокруг бочки росла. Жонглёрское выступление Уинфилдa не ограничилось бутылками. Он попросил мужчин в толпе одолжить ему несколько ножей. Добровольцев оказалось более чем достаточно. В эту же минуту десятки ножей вонзились в землю вокруг бочки. Лезвия блестели при свете фонаря.

– Благодарю, господа, – сказал Уинфилд, изучая свой арсенал. – Посмотрим, что у нас тут есть? Ага, несколько перочинных ножей, несколько охотничьих… А вот и морские кортики, с гладкими лезвиями, с резными… А вы, как я погляжу, серьёзная публика. Не завидую я тому, кто прицепится к вам в тёмном переулке. Нож многое говорит о своём владельце.

Он завязал себе глаза шарфом и начал жонглировать ножами. Сначала зрители невольно отпрянули в страхе. Стоящие в первом ряду закрыли лица руками. Ножи со свистом взлетали в воздух, и Уинфилд ни разу не схватил лезвие рукой. Ни капли крови не было пролито. Постепенно зачарованные зрители опять начали приближаться к бочке.

Вдруг Уинфилд скрестил руки на груди. Ножи попадали вокруг него, вонзаясь в края бочки.

Он сорвал шарф с глаз и помахал им, точно флагом. Публика молчала. Но это молчание длилось всего секунду. За ним последовал взрыв аплодисментов. Уинфилд терпеливо ждал, пока шум уляжется, и потом обратился к публике.

– Одна остроумная молодая особа однажды сказала мне, что моя ухмылка похожа на перевёрнутый Лондонский мост. Мне кажется, в этом что-то есть. Этот символический мост соединяет мою личную трагедию с вашей. Если вам понравилось моё представление, вы можете опять его увидеть в десять вечера, в таверне «Голубиное гнездо». Я уже не выступаю в «Золотом якоре». Сегодня вечером со мной выступает ирландский скрипач. Приходите. Не пожалеете. Спектакль продолжается, по крайней мере, пока нас не настигнет война или дифтерия.

4

К семи вечера Тоби и Ян наконец закончили свою работу. Пустой фургон вернулся на оружейный завод и товарная шхуна покинула причал. Уинфилд закончил своё представление и вернул ножи их законным владельцам. Толпа разошлась. Констебль и стражники, весёлые и немного пьяные, отправились в полицейский пункт, чтобы сменить охрану. Уинфилд и его товарищи остались на опустевшем причале.

И так же, как рано утром перед МакЛейном, Уинфилд вклинился между Тоби и Яном и положил свои руки им на головы.

– Ну, господа, есть ли у вас хорошие новости?

– Какие такие новости, Ваше Величество? – спросил Тоби, притворяясь, что не знает, о чём идёт речь.

– Ладно, хватит дурачиться. Недаром же я устроил это представление, хоть у меня всё это время горло полыхало. Проклятая болезнь не отпускает. Чувствую, как она проникает в грудь. А мне ещё выступать сегодня вечером. Так что извольте, подавайте хорошие новости. Какой у нас сегодня улов?

– Двадцать восемь револьверов, модель «Адамс», – прошептал Тоби, глядя на огни на противоположном берегу Темзы.

– Нет, тридцать, – исправил его Ян. – Я же считал.

Уинфилд откинул голову и поднял глаза к звёздам.

– Ах, вот что называется удачный понедельник. Наши покупатели останутся довольны. Они будут прыгать, точно мальчишки, при виде новых игрушек.

Действительно, эти револьверы модели «Адамс», названные в честь оружейного инженера Роберта Адамса, пользовались популярностью с тех пор, как их выпустили в 1851 году. Стреляющему не приходилось взводить курок заново перед каждым выстрелом. Новое оружие вызвало сенсацию на Лондонской международной выставке. Заказы потекли на оружейный завод Джона и Джорджа Дина. Английские офицеры, готовившиеся к вторжению в Крым, заказывали револьверы для своих солдат. «Адамс» стал традиционным запасным оружием. Мирным жителям тоже хотелось обзавестись новинкой.

Воровать оружие среди бела дня, с сотнями прохожих вокруг – занятие не для начинающих. А Тоби и Ян являлись новичками в этом ремесле. Из них трёх настоящим профессионалом был один Уинфилд. Он выучил несколько уловок в бандитском лагере Нила Хардинга и не гнушался пользоваться ими.

Тридцать револьверов за один день! Уинфилд и Тоби ликовали, повиснув друг на друге. Ян, однако, не разделял радости своих товарищей. Он плёлся отдельно от них, понурив голову.

– А ну выпрямись! – приказал ему Уинфилд. – Что за похоронная осанка? У нас был плодотворный день.

Ян душераздирающе вздохнул.

– Не знаю. У меня дурное предчувствие, что нашей удаче придёт конец, причём очень скоро.

Это нытьё раздосадовало товарищей, особенно Уинфилда, который гордился махинацией, которую они ловко провёрнули. Ему не хотелось, чтобы его торжество отравляли.

– Ты прекрасно знаешь, что я не ирландец, – сказал он Яну. – Я не верю в удачу, талисманы и прочую чушь. Удача не имеет никакого отношения к нашему занятию. Это всё дело навыка. Все эти годы, которые я провёл в обществе Нила Хардинга, не прошли даром. И многому у него научился. И теперь учу вас.

– Не затем я сбежал из ирландской тюрьмы, чтобы попасть в английскую. Я наслышался про здешние тюрьмы.

Уинфилд нахмурился.

– Мне не нравится, куда идёт этот разговор, Ян.

– Ты же видел, как констебль пялился на нас.

Уинфилд решил, что пришла пора поднять другу настроение. Он схватил Яна за воротник, оттащил его в сторону и прижал его спиной к забору, не слишком грубо, но внушительно.

– Когда волк обнажает клыки, это отнюдь не является знаком расположения. Это значит, что он любуется твоим горлом. Хватит ныть. Я всеми силами пытаюсь вытянуть тебя из нищеты, а ты брыкаешься. А ведь мы уже промышляем этим делом два месяца. Мы можем это делать ещё два года или пока война не закончится. Оставь все тяжёлые мысли и разговоры на мою долю. Твоё дело таскать ящики, не потянув при этом спину и не размозжив ступню. Если нас что-то и погубит, так это твоя кислая рожа. Понял?

Ян подумал несколько секунд и неуверенно кивнул.

– Умница, – заключил Уинфилд и взлохматил ему волосы. – Надеюсь, что аппетит у тебя лучше, чем настроение. Нам есть что праздновать.