Kitobni o'qish: «Пока не наступит утро. Истории о путешествиях, любви и знаках вселенной»

Серия «Истории, которые исцеляют душу»

© Мишункина М. Н., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Мир, в который мы вступили, не имеет хорошей репутации. Это не милое местечко, как вы вскоре обнаружите, и я сомневаюсь, что оно станет намного приятнее к тому времени, когда вы его покинете.

Однако это единственный мир, имеющийся в наличии: альтернативы не существует, а если бы она и существовала, то нет гарантии, что она была бы намного лучше этой. Поэтому старайтесь не обращать внимания на тех, кто попытается сделать вашу жизнь несчастной. Таких будет много – как в официальной должности, так и самоназначенных.

То, что делают ваши неприятели, приобретает своё значение или важность от того, как вы на это реагируете. Поэтому промчитесь сквозь или мимо них, как если бы они были жёлтым, а не красным светом. Так вы избавите клетки вашего мозга от бесполезного возбуждения. Переключите канал: вы не можете прекратить вещание этой сети, но в ваших силах по крайней мере уменьшить её рейтинг.

Иосиф Бродский¹

Автор выражает искреннюю благодарность

Автор выражает искреннюю благодарность

своим родителям – маме Галине Семёновне и папе Николаю Григорьевичу – за счастье появления на этой прекрасной Земле,

мужу Владиславу за чуткость, ежеутренние цветы, неизменную историческую точность, поддержку самых сумасшедших идей и понимание,

сыну Григорию за скрупулёзность и дотошность подходов, а также неудобство вопросов,

своим восхитительным друзьям и подругам, в том числе героям книги, за вдохновение и совместное проживание невероятных эпизодов нашей общей небанальной жизни,

родному издательскому дому «Аргументы и факты», генеральному директору Руслану Новикову, главному редактору Михаилу Чканикову, а также всему коллективу «АиФ», который поддерживает во мне веру в силу авторского слова в век искусственного интеллекта,

научному руководителю – профессору Евгению Яковлевичу Дугину за животворящий юмор, казачьи песни и прямое руководство к действию,

Светлане Дзюбинской за общность идей и тонкое чувствование момента,

Вере Орловой за неоценимую помощь и профессиональные советы,

коллеге, другу, прекрасному писателю и журналисту Георгию Зотову за содействие и поддержку,

Анне Николаевне Куриленко и Рахель Матасовой за непоколебимую веру и окрыляющее общение,

коллективу Финансового университета при Правительстве РФ за радость преподавания и возможность делиться знаниями,

«Академии медиаиндустрии» за бесценный опыт научной деятельности,

МГУ им. Ломоносова за открытость и готовность к экспериментам,

прекрасным соседям Ольге и Игорю Дергуновым, Асмик и Карену Акопян, Ирине и Николаю Пилипенко, Светлане и Андрею Руденко за чудесные творческие посиделки на крыше,

всем учителям за требовательность и строгость,

коту Михаилу за воодушевляющее урчание.

И, конечно, Творцу за своевременные подсказки из Вселенной.

От автора

Материал для этой книги копился годами. Я не раз размышляла над её содержанием, прикидывала план, намечала главы, но никогда не доходила до её написания.

Примерно с 2000 года я пишу статьи, выступаю на конференциях, веду тренинги, преподаю в вузах, стараюсь быть хорошим наставником для молодёжи. Кроме этого, уже четверть века я работаю в ведущих медиа, у меня отличная команда специалистов, вместе мы занимаемся реализацией сложных интерактивных проектов, созданием и выведением на рынок различных технологичных продуктов и креативных решений. Моя деятельность сопряжена с общением и поездками. И так получается, что жизнь знакомит меня с самыми разными людьми, и я оказываюсь в самых разных ситуациях. Мне всегда нравилось записывать свои впечатления. Так они оставались со мной навсегда, не стирались из памяти бесконечной рутиной повседневности.

Как правило, мои ироничные рассказы читались вечерами во время дружеских посиделок и обычно – по чьей-то просьбе.

Но однажды сразу несколько человек в течение короткого промежутка времени озвучили то, в чём я давно стеснялась себе признаться: «Почему бы тебе не поделиться этим с более широкой аудиторией?»

Подобные вопросы звучали и в соцсетях, где я тоже иногда выкладывала свои зарисовки. Так я всерьёз задумалась, а не взяться ли за создание книги.

Пролог
Жила-была девочка

Жила-была девочка. В белой байковой пижаме с ярко-оранжевыми апельсинами ей было уютно, комфортно и спокойно – не только ночью, но и по утрам, когда летнее солнце ещё не успевало вдохнуть в мир тепло. Тогда можно прямо в пижаме босиком выбежать на бабушкин огород, утопая босыми пятками в земле, поскальзываясь от росы, добраться до ягод и есть их с ладони, наслаждаясь свежим ароматом клубники и похрустывая грязью.

Девочка умела слышать мир. Сливаться с ним. Но не знала, зачем и кому это может быть нужно.

Дар чувствовать мир казался ей бесполезным, никчёмным, как и она сама. Себя она не понимала.

Ей было стыдно, что все подруги и друзья знали, чего они хотят, к чему стремятся, а она нет. То есть абсолютно.

Её воспитывали в духе гиперответственности, терпения и долженствования. Надо выучить, преодолеть, победить, быть лучшей. И она, конечно, старалась делать всё возможное и невозможное, чтобы не опозориться. Она стала отличницей поневоле. Девочка невероятно расстраивалась, плакала, если не могла соответствовать чьим-то ожиданиям, а значит, подводила. И страшно стыдилась своих слёз. Ведь она должна быть сильной!

Девочка не могла позволить себе быть слабой, глупой, смешной или неуспешной. Этим она наносила рану всем тем, кто возлагал на неё надежды (учителя, родители, её авторитеты). Получался какой-то замкнутый круг. И она научилась быть той, какой, как ей тогда казалось, должна быть.

Но она почти перестала чувствовать мир, потеряла тонкую связь с природой. Да и близкие люди отошли на второй план. Прежние ценности растворились в дымке далёкого счастливого детского утра. Однако все, кто окружал девочку, считали, что она на правильном пути.

Институт, успешное продвижение по карьерной лестнице. Когда работа стала занимать всё её время, мироздание громко постучалось с настоятельной просьбой приостановиться и задуматься над смыслом этого замкнутого круга, в который определила себя уже взрослая девочка.

Врачи, больница, неизбежность. Потом – только хуже. Метания и поиск ответа: «За что?»

Последнее, что я услышала, уходя в глубокий наркоз перед операцией в берлинской клинике: «Вы оставили письменные указания, как распорядиться вашим телом в случае летального исхода?» Таковы были правила медицинского учреждения скрупулёзных немцев. Но я, не желая того, их нарушила. Озабоченный голос явно припозднившегося больничного менеджера уплыл в небытие.

Совсем не было страха – только детское любопытство. Яркие лампы надо мной образовали единое светящееся пространство – вокруг был сплошной белый свет. С этим ослепительным светом и неотвеченным вопросом я перенеслась в другой, параллельный мир, где царствуют эскулапы и от тебя ничего не зависит, где не надо брать на себя ответственность, не надо никому ничего доказывать. Я погрузилась в состояние удивительной лёгкости, которой мне так не хватало в последнее время.

На работе в очередной (кажется, в четвёртый или пятый) раз сменился генеральный директор. Каждая смена власти всегда сопровождалась бесконечными проверками, навязыванием новых регламентов, маркетинговых политик, своих людей, стремлением перелопатить отлаженные мной за годы работы все бизнес-процессы.

Я была вторым лицом в компании, отвечала за весь коммерческий блок, приносящий основной доход. Каждый вновь приходящий директор полагал: первое, что необходимо сделать, – это обеспечить себе абсолютный контроль над моей деятельностью. Нормальное, в общем-то, желание и вполне объяснимое.

Непонятно только, почему этих новых руководителей не посещала мысль просто построить коммуникацию с уже слаженным коллективом, в котором все исправно делают своё дело, выполняют планы и бюджетные обязательства.

Такое элементарное решение неизменно находилось, но в последний момент, когда от обилия «нужных новаций» ситуация становилась критической и граничила с потерей бизнеса. А пока в очередной раз набиралась дополнительная команда управленцев, дублирующих мои функции.

Конечно, всё это сказывалось на финансовом результате компании (приходящие специалисты, как правило, были недешёвыми). Я расстраивалась, доказывала собственную состоятельность, боролась за клиентов, результативных сотрудников, здравый смысл. Всё это отнимало кучу времени, нервов и сил.

Атмосфера, мягко говоря, была напряжённой.

Вдобавок ко всему моя сотрудница, которую я считала почти близкой подругой, моя надежда и опора на работе и зачастую – в жизни, вдруг начала себя как-то странно вести. Отмалчивалась на совещаниях, односложно отвечала или подолгу игнорировала мои сообщения в мессенджерах, у неё неожиданно не стало времени, чтобы просто поболтать после работы…

Я случайно узнала, что ей, оказывается, пообещали моё место – в обмен на компрометирующую информацию. Ей поручено было «вывести меня на чистую воду». Но прикопаться было не к чему. И она начала откровенно врать. Врала в высоких кабинетах. Входя в мой, прятала глаза.

Наверное, именно в тот момент во мне что-то сломалось. Со всеми рабочими пертурбациями я бы в конце концов справилась, не впервой. Но пережить предательство в человеческих отношениях у меня не получилось. Жизненная энергия как будто разом закончилась.

Я еле таскала ноги и плохо себя чувствовала.

Почти совсем перестала спать. Снотворные давали пару часов тревожного полузабытья. Зато потом на работе я никак не могла окончательно проснуться.

Муж отправил меня в поликлинику, заставил сдать кучу анализов, которые подтвердили самые страшные предположения: рак щитовидной железы.

Жизнь превратилась в одну тоскливую вязкую ночь. Стало казаться, что утро уже не наступит никогда.

Врачи настаивали на экстренной операции. Так я попала на операционный стол и лишилась щитовидки.

Когда всё уже закончилось, я открыла глаза в реанимационном отделении, и первая мысль была продолжением медикаментозного сна: «Распоряжений-то я действительно не сделала! Людей могла подвести… Но, слава богу, жива! Не подвела!»

На третий день после выписки из больницы мы с моей подругой Мариной, чудесным образом оказавшейся в это время в Германии, устроили праздник жизни в прекрасном берлинском ресторане и напились вкусного местного белого вина так же, как в старые безбашенные студенческие времена. Повод того стоил.

Вскоре придут результаты исследования и выяснится, что страшный диагноз – ошибка. Раковых клеток не найдёт ни американская, ни европейская лаборатория. Но пришить удалённый орган невозможно, как невозможно провернуть мясо обратно через мясорубку. Реки не текут вспять. Врачебная ошибка…

Шокировала ли меня эта новость? Поначалу нет! Я просто заново жила и дышала. Мучительные, долгие раздумья: «как такое возможно?», «почему это случилось именно со мной?», «за что?» – начали возникать в моей голове потом.

Ответы пришли неожиданно. На эти вопросы и на многие другие, накопившиеся за всю мою уже довольно долгую жизнь.

Вот у вас так бывает, когда вдруг неожиданно для себя начинаешь понимать суть вещей, истинный смысл чужих и собственных поступков, событий, произошедших с тобой или с людьми рядом?

Вроде ничего глобального и даже мало-мальски существенного не случилось, но ты почему-то стал другим.

Совсем. И просто знаешь, чувствуешь, что тем вчерашним ты уже никогда не будешь. Никогда. И от этого даже немного внутренне штормит, как в детстве от предвкушения чего-то долгожданного и неотвратимого. Прямо-таки сосёт под ложечкой. Но не мутит, голова удивительно светлая. Ощущение странное: ты вроде сосредоточен и расслаблен одновременно. И нет разочарования. Так бывает тогда, когда этого очень ждёшь и оно наконец происходит.

Всё это случилось со мной в гостях у друзей на Женевском озере. Когда я там бываю, всегда чувствую себя немного подростком. Магия тихой водной глади, скользящие по ней огромные лебеди с причудливо изогнутыми шеями… Я словно оказываюсь в мире сказок, которые так любила читать в детстве: неспешно перелистывать страницы, мечтать о собственных приключениях и точно знать, что впереди необъятная жизнь. И всё когда-нибудь обязательно сбудется…

В этот раз всё было как обычно. Покой и приятная расслабленность. Озарений ничто не предвещало. Накануне я не употребляла алкоголь (бокал вина не в счёт) и даже не курила (вообще почти не курю последние годы). Просто, видно, это должно было сегодня произойти.

Убеждена, что и у других так бывает. Будто разматываешь клубок собственной жизни и при этом развязываешь узелки, которые образовались на пряже.

В тот день вдруг все мучившие меня вопросы вернулись ко мне разом. Реальность вновь обрушилась на меня с ужасающей силой.

Заболело сердце, и уже казалось, что болят все внутренности.

Неожиданно – через боль – стало легче дышать. И взрослая девочка почувствовала какой-то внутренний покой.

Её витальная энергия начала пробуждать в ней новые желания и силы. Она начала ощущать себя протуберанцем света, экологичности, даже скрытой мудрости. Смешная. Ведь она всегда такой и была. Просто не понимала этого. Слабее она не стала. Наоборот, скорее та энергия, которая скрывалась под её кожей, начала искрить и пробиваться наружу.

Ей всегда хотелось дать этому миру что-то значительное, полезное – то, что поможет людям раскрыть свой потенциал, поверить в себя и вселит в их сердца любовь. Сейчас она на этом пути. И благодарна Вселенной за всё.

Ведь теперь она может написать книгу, сформировать «авторский» курс для студентов, она готова стать послом доброй воли или ректором первого в мире Института экологии жизни. Она к этому готова. И очень ждёт дальнейшего развития событий. Она уверена: у неё всё непременно получится!

И знаете почему? Потому что сейчас взрослая и состоявшаяся женщина, которой я себя осознала, способна понять и защитить, прижать к себе, погладить по голове вчерашнюю девочку и сказать ей из наступившего сегодня: «Ты никому ничего не должна и достойна быть счастливой!»

В этой книге я хочу поделиться эпизодами, которые позволили построить мост между мной вчерашней и сегодняшней, послужили ключом или механизмом открытия той главной двери, которая называется счастьем, поведать о событиях, которые этому предшествовали. Близкие знакомые, друзья, рассказывая о себе, дарили мне свой опыт.

Истории из жизни друзей и моей собственной, как просыпанные из пакета разноцветные драже, вдруг сложились в моём сознании в причудливый и совершенный рисунок. Тогда и возникло решение собрать их в одну книгу.

Может быть, эти короткие современные рассказы-притчи смогут кому-то помочь найти ответы на давно мучащие вопросы или позволят разорвать круг часто повторяющихся, не самых приятных событий. Было бы здорово, если, прочитав чью-то поучительную историю, вы, как Ньютон, смогли бы воскликнуть: «Эврика!»

Глава 1
Про Нью-Йорк, ураган и букет багульника

Если желание огромно, как ваша душа, то оно непременно реализуется. «Всё есть энергия, и это всё, что есть. Соответствуйте частоте той реальности, которую вы хотите, и вы не сможете не обрести эту реальность. Иначе и быть не может. Это не философия. Это физика», – это высказывание приписывают старине Альберту Эйнштейну, жившему почти сто лет назад.

Я была на стажировке в The New York Times, когда умер папа. Мы никогда не были с ним очень близки. Я злилась на него из-за мамы, которая расстраивалась каждый раз, когда он приходил навеселе. Она терпеть не могла пьяных. Пожалуй, только форма носа и любовь к животным указывали на нашу прямую родственную связь с папой. Так я думала. И, конечно, ошибалась.

Это был год, когда в Нью-Йорке прошёл очередной после «Катрины»² ураган. Город напоминал апокалиптическую картинку одного из голливудских блокбастеров. Грязь, отсутствие света и воды практически во всех отелях, очереди в продуктовых магазинах (остальные просто не работали), баррикады из промокших мешков с песком у входа в метро. Транспорт либо не ходил вообще, либо перемещался по какому-то особенному, никому не ведомому расписанию. Мой скромный отель, в котором я должна была жить во время командировки, не работал. Поэтому, в качестве компенсации, меня поселили в шикарной гостинице в самом центре Нью-Йорка, недалеко от офиса The New York Times.

Примерно на третий день пребывания в Америке мне позвонил муж и со словами «Ты только не волнуйся» сообщил печальную новость. В Нью-Йорке был полдень. А в Москве – уже поздний вечер. Разница во времени сокращала возможность манёвра и принятия решения на десять часов. Мне нужно было спешить.

Самолёты либо не летали, либо делали это с большими задержками. Такси вызвать было практически невозможно. При этом мне нужно было отбыть в Россию сегодня или – край – завтра утром. В противном случае я просто не успевала, так как мама уже договорилась с похоронным бюро о том, что погребение будет через день в десять утра. Мама – женщина старой закалки – не любила альтернатив. Если русская традиция требовала хоронить на третий день, значит, так и должно быть. Отсутствие дочери при этом её смущало меньше, нежели нарушение когда-то кем-то написанных правил.

Журналисты из The New York Times, посмотрев расписание, сообщили, что сегодня остался один рейс в Москву. Это был рейс родного «Аэрофлота», который вылетал через полтора часа. Но попасть на него мне совершенно невозможно, так как сорок минут ехать до отеля и час двадцать до аэропорта. К тому же на рейс уже не было билетов. А на следующий день рейсов не было вообще: их отменили из-за ухудшающейся погоды. Ситуация казалась патовой.

Но я решила попробовать. Главное – оказаться в аэропорту, а там уж, дай бог, с «Аэрофлотом» как-нибудь договорюсь. Американские коллеги подбросили меня до отеля.

В дверях я неожиданно столкнулась со своим бывшим начальником Александром Петровичем, с которым не виделась с того момента, как он покинул наш медиахолдинг, хотя жили мы в одном городе. Коротко описав ему ситуацию, я стремглав понеслась в номер собирать чемодан. Мешало состояние аффекта. Я плохо соображала.

Наскоро закинув вещи, выбежала на улицу. Чудесным образом мне удалось остановить такси. За рулём сидел огромный афроамериканец, смачно чавкающий гамбургером. То ли время летело настолько стремительно, то ли таксист ехал слишком медленно, но в какой-то момент я поняла, что мой самолет на Москву уже должен стоять на взлётной полосе. От отчаяния я громко выругалась. «F*** you» было самым приличным из того набора английских словосочетаний, которые неожиданно сразу же вспомнились и были произнесены мной с невероятным выражением и без единой ошибки. В ответ на мой монолог мужчина затормозил настолько резко, что я впечаталась лбом в железяку переднего кресла и завопила ещё громче. Не проронив ни слова, огромный афроамериканец выкинул прямо на трассу сначала мой чемодан, а потом и меня и уехал.

Было уже достаточно поздно. Я осмотрелась. Вокруг кромешная тьма и ни единой машины. Все ждали урагана. Я рыдала, размазывая косметику, и звонила в Москву в «Аэрофлот». Набирала и набирала номер, но никто не отвечал: разница во времени давала о себе знать. Телефон разряжался. И тут я вспомнила о своём давнем знакомом, пиар-директоре «Аэрофлота» Льве Котлякове. В контактах нашёлся номер его мобильного. О боги, он взял трубку и вник в мою горемычную ситуацию. Лев обещал связаться с нашими представителями в аэропорту и отправить меня при первой возможности. Оставалось добраться до «Джона Кеннеди»³.

Меня подобрала влюблённая парочка молодых безбашенных сербов, которые заблудились на трассе. Выслушав мой сбивчивый рассказ, они приняли решение сначала довезти меня до аэропорта, а потом выбираться самим. Хотя особо спешить мне уже было ни к чему: по расписанию самолёт должен был улететь более часа назад.

Оказавшись-таки у стойки «Аэрофлота», я обнаружила, что паспорта (как заграничный, так и российский), а также все свои драгоценности и наличные деньги я забыла в сейфе в номере отеля. В кармане было только международное журналистское удостоверение. Отсутствие документов меня не остановило. Я твердила, как пономарь, что мне нужно срочно быть в Москве, найти какие-нибудь стыковочные рейсы, что-нибудь придумать, но долететь!

Наши добрые русские парни в «Аэрофлоте» дали мне валерьянки и стакан водки. И сообщили, что мой самолёт, который должен быть в полёте уже без малого два часа, на самом деле не улетел! Но через двадцать минут взлетает.

Я не помню, как оказалась в этом самолёте. Мне отдали четыре пожарных кресла, чтобы я смогла выспаться, – так объяснили мои провожатые.

Спать я всё равно не могла. Все восемь часов полёта, тихо всхлипывая, я вспоминала, как мы с папой читали «Юный натуралист» и папа сам придумывал сказки про животных. Он делал вид, что читает журнал, но на самом деле сочинял на ходу смешные истории, чтобы порадовать меня, его маленькую дочку. Я вспомнила миллион добрых эпизодов, которые объединяли меня с моим отцом. В памяти всплыло, как он любил гонять голубей. У папы была прекрасная голубятня. Как-то раз мы с ним залезли туда посмотреть, как живут голуби, и вдруг обнаружили маленьких птенцов: голеньких, кричащих, очень трогательных. Это был наш секрет. Потому что мама содержание голубятни не приветствовала. И гоняла папу за это увлечение, так же как он гонял своих любимых птиц. А ещё я вспомнила, как мы дома праздновали его изобретения. И Новый год, когда он приехал из командировки за пару часов до праздника и привёз большой букет багульника.

Багульник потом расцвёл чудесными сиреневыми цветочками, и мы с мамой очень радовались, ожидая папу из очередной командировки.

Муж встретил меня в Шереметьево. История умалчивает о том, как я прошла без документов – только с удостоверением журналиста – две таможни: первую ещё в Америке, вторую – нашу, российскую, – по прилёте. А сама я этого просто не помню: слишком сильны другие воспоминания.

До Тулы добрались за пару часов. Дорога была необычно свободной. И вопреки всему – времени и расстояниям – я всё-таки успела к папе на похороны. Вошла во время начала отпевания…

Я стремилась к папе через несколько часовых поясов, континентов, через ураганы, непреодолимые сложности, непредсказуемость и преграды для того, чтобы успеть сказать ему то, что не говорила никогда. Зачем-то скрывала. Может, потому, что у нас в семье это было не принято.

Я спешила признаться, что я ЛЮБЛЮ своего папу. Люблю, каким бы он ни был. Невзирая на обиды из-за мамы. И с чего я вообще взяла, что имею право на него обижаться?!

Люблю! Меня разрывало на части от этого нахлынувшего чувства. Это было для меня самым важным. Критичным. Необходимым! Успеть сказать ему это, пока его душа ещё здесь. Чтобы она с лёгкостью знания о моём огромном чувстве к нему смогла спокойно улететь туда, к далёкому началу всех начал. Я даже мысли не допускала, что могу не успеть. Это было невозможно!

«Жизнь – долгая дорога. Так думали мы, когда были детьми. Жизнь – это миг. Поняли мы, когда стали взрослыми», – так часто говорил мой папа.

И тогда, успев к нему на последнее свидание и признавшись ему в своей любви, я чётко ощутила весь глубокий смысл этой фразы.

Кстати, через некоторое время из Америки прилетели и мои документы: оба паспорта и драгоценности в придачу передал мне вернувшийся из Нью-Йорка бывший шеф Александр Петрович, как по волшебству возникший в дверном проёме отеля в тот роковой день.

Альберту Эйнштейну приписывают ещё одно высказывание, которое меня тоже поразило. Оно очень романтичное: «Всё предопределено, каждое начало и конец, силами, над которыми мы не имеем контроля. Это предопределено как для насекомого, так и для звезды. Люди, овощи или космическая пыль – все мы танцуем под таинственную мелодию, которую наигрывает вдалеке невидимый волынщик».

Однако предопределённость не отменяет чудес. Моя история кому-то покажется невероятной. Но чудеса, как видите, возможны. Стоит только захотеть!

Глава 2
Связь с родителями. Что мы выносим из общения с ними

Общение с близкими формирует нашу натуру, или нашу суть. Иногда, разбираясь в собственных пристрастиях, вдруг натыкаешься на двоюродного дедушку или родственника поближе и как-то милосерднее начинаешь относиться к самому себе.

Моя двоюродная сестра Галина – девушка с очень сложным характером, но при этом невероятная чистюля – рассказала свою детскую историю.

Галка рано осталась без матери. Её мама умерла, когда дочери было восемь лет. И конечно, детская память сохранила не много воспоминаний о вместе проведённых днях. Но эту историю сестра помнит в подробностях.

Маленькая Галка вечером болтала о своих первых школьных успехах с подругами. Девочки грызли семечки у подъезда. Поэтому образовалась большая куча шелухи. И тут Галя увидела маму! Она шла – молодая, невероятно стильная и красивая, – опираясь своей маленькой ручкой в длинной перчатке на папин локоть. Мама улыбнулась, увидев дочь. Галка замахала ей. И тут как будто незримая рука стёрла мамину улыбку. Её лицо стало серьёзным. Она увидела мусор и, конечно, расстроилась. Подойдя ближе к дочери, Валентина (так звали маму) очень серьёзно сказала: «Сейчас ты поднимешься в квартиру, возьмёшь совок и веник, вернёшься и уберёшь всю шелуху, которую вы тут наплевали!»

Галина пыталась оправдываться: не она одна ела семечки и мусорила. Но мама сказала, что с другими девочками будут разговаривать их мамы.

Галина чувствовала себя несправедливо обиженной, практически преданной. Ведь другим не надо было ничего убирать. Почему именно ей за всех нужно отдуваться? К тому же есть дворничиха тётя Маша… Но, зная, что спорить с мамой бесполезно, она поднялась за совком и веником, замела всю шелуху и выбросила мусор в урну. Потом, пунцовая от позора и обиды, долго не могла уснуть и в душе даже ругала свою маму Валю за излишнюю принципиальность.

Потом мамы не стало. Но с тех пор Галка ни разу не выбросила на тротуар бумажку, не выплюнула жвачку и вообще стала очень чистоплотной.

Однажды я задумалась, что же взяла я от мамы и от папы. Пожалуй, от папы – неистребимую любовь к природе и ко всему живому, от мамы – умение тяжело работать, не пасовать перед трудностями, добиваться своего.

В каждом из нас есть что-то от наших родителей. Даже если мы не замечаем этого.

Если мы их не знаем, если росли без одного из них (или без обоих), можно не сомневаться: каждый из нас – представитель своего рода, а биологические мама и папа передали нам нечто такое, что непременно скажется на всей жизни.

Многие жители Востока, и особенно Индии и Камбоджи, хранят знания не только о своих родителях, но и о прямых предках аж до девятого колена: кем они были, какими они были. Это даёт им дополнительное знание и понимание собственных характеров, предрасположенностей, наклонностей.

Я решила записать, что самое важное для моей мамы. Вот что с её слов получилось:

«Когда умер муж, твой папа, вдруг стало понятно, что многое было сделано и пережито не так. Просветление наступает очень поздно. Мы все вечно спешим: надо заработать, чтобы накормить и одеть детей, дать им достойное образование. И так далее… В круговороте рутинных дел – работа, дом, хозяйство, дети – совсем не остаётся времени на самого близкого человека. И на родителей, твоих бабушку и деда, у меня никогда не хватало времени.

А ведь жалеем мы с годами именно о том, что недообщались с родными, такими светлыми, понимающими тебя и принимающими всю твою занятость без претензий и лишних слов. Но уже ничего не изменишь.

Горько, что мои любимые люди уже никогда не разделят со мной радость от самых простых вещей: что пришла весна и почки наливаются соком или уже зацвели ромашки и голубые колокольчики, не смогут вместе со мной ощутить запах свежескошенной травы или поспевающих яблок в саду. Я люблю землю и все времена года: и когда в поле растёт пшеница и щебечут птицы, и когда приходит время копать картошку, и когда опадают листья и идёт тихий дождь.

Я по-прежнему люблю Новый год и подготовку к нему: когда ёлку наряжают и ожидаешь волшебства.

Люблю картофельное пюре с селёдкой, щи, которые потомились денёк (с говяжьей грудиночкой).

Люблю добрых, открытых людей, которые не держат камень за пазухой.

Не люблю хитрых и корыстных, не выношу алкоголиков.

Не люблю чувствовать себя беспомощной, когда болею. Не люблю хамство, невоспитанность и когда демократию подменяют вседозволенностью. Но уже никогда не смогу поделиться своими чувствами ни с твоим отцом, ни со своими родителями».

Попробуйте, если ещё не поздно, поговорить по душам и записать всё, что поведают вам ваши родители, бабушка с дедушкой.

Спустя некоторое время вернитесь к написанному. Уверяю, вы обнаружите много нового и неожиданного не только в их словах, но и в себе самом. Например, окажется, что вы тоже любите подолгу смотреть на свежезасеянное (или скошенное) поле, упираясь взглядом в горизонт и набираясь сил от возделанной земли. В эти минуты вы ощущаете себя сильнее и моложе. Это особенно важно в момент принятия решения – оно как будто само приходит в голову.

Многие народы чтят традиции, поддерживающие связь с предками. Первого ноября на католический праздник День Всех Святых по всей Европе люди идут на кладбища, чтобы поклониться могилам родственников. В России принято поминать близких в пасхальные дни, в родительские субботы.

На далёких красивых Гавайях мне рассказали, что местные жители верят в Аумакуа – бога семьи. Он обычно является им в трудную минуту в снах или видениях в виде совы или акулы, чтобы помочь.

Не сомневайтесь: сила рода придёт на помощь и вам «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий».

Глава 3
Про письмо с ниточкой, или Ценность артефактов

Зороастризм – это религия, которая возникла в среде индоиранского населения и была распространена в древности и Средневековье на территории современных Ирана, Афганистана, стран Центральной Азии и Азербайджана. В ней присутствует дуалистическое противопоставление светлого и тёмного начал мироздания. Название «зороастризм» происходит от имени пророка Заратустры.

Зороастрийских храмов в мире практически не сохранилось. Но на территории Узбекистана они есть. Эти полуразрушенные холмики здесь называют местами силы.

Не так давно я оказалась в Ташкенте. Тёплый, комфортный, «вкусный», очень гостеприимный город. Мне хотелось увидеть зороастрийские храмы (хотя бы их развалины), прикоснуться к историческим святыням.

Позади одного из них, в самом центре узбекской столицы, находится удивительный, очень старый коммунальный двор, сохранённый энтузиастами и проживающими там квартиросъёмщиками.

Понятно, что этот двор многие годы был лакомым куском для меняющихся градоначальников, бизнесменов и представителей всех категорий власти. Но, возможно, благодаря силе зороастрийских богов, а может, изворотливости и живости ума местного реставратора и архитектора Влада, борьба за чудо-двор неизменно заканчивалась победой его немолодых жителей. Во главе с Владом они многократно выигрывали суды с мэрией, пытавшейся «отжать» объект. В итоге двору присвоили особый статус и всех оставили в покое.

Народ во дворе всегда проживал особенный – открытый и приветливый. Хоромами их квартиры сложно было назвать, но им хватало. До сих пор там ощущается дружный дух большой коммуналки. И по-прежнему обитатели двора живут общими интересами.

В подъезде Влада хранятся письма жильцов прошлых лет, трогательные и очень искренние, написанные каллиграфическим почерком, как тогда было принято. Они лежат в сундучке, который каждый может открыть, и являются артефактами и живыми свидетельствами тех лет.

Одно из них запомнилось особенно. На конверте выведено женской рукой: «Письмо с ниточкой». Меня это заинтересовало. Действительно, в конверте лежала аккуратно сложенная серая ниточка. Не очень длинная, сантиметров пятьдесят, не больше. Я прочитала письмо из прошлого века. Окунулась в атмосферу Второй мировой. Оказалось, что ниточка – это рост новорождённого Шурика, который появился на свет примерно в 1942-м. Это визуальное свидетельство мама Шурика отправила своей маме (бабушке малыша), которую в те годы эвакуировали в Ташкент, где она и осталась. Кажется, пустяк. Но почему-то именно благодаря этому артефакту параметры Шурика, да и сам маленький человечек, предстали в сознании более отчётливо.

Ниточка стала связующим звеном между близкими родственниками, долгожданным материальным доказательством явления Шурика в этот мир. Наверное, именно поэтому её хранили все эти годы. Уже давно нет в живых людей, описанных в том старом письме. А ниточка есть. Может быть, наличие этой семейной реликвии даёт возможность всем, кто соприкоснулся с историей Шурика, прочитав то письмо, мысленно дорисовать его судьбу, его жизнь. Для себя я вынесла следующее: пока эта ниточка не утратилась, жив и сам Шурик.

В каждой семье есть артефакты или семейные реликвии, которые бережно хранятся и передаются из поколения в поколение.

Например, моя мама до сих пор бережёт бабушкины портновские ножницы. Этими ножницами бабушка Марфуша зарабатывала на жизнь во время войны: раскраивала грубые ткани и шила солдатам гимнастёрки, бушлаты, кисеты и другие полезные вещи. Сейчас ножницы уже не несут той функциональной нагрузки, которая когда-то была чрезвычайно важна. Мама использует их для обрезания цветов. Но благодаря этим ножницам бабушка, которая рано осталась одна с двумя малолетними детьми (дедушку задавило пушкой, сорвавшейся с лафета во время транспортировки), смогла прокормить семью в голодные времена. Такие артефакты и есть семейные скрепы.

Например, мой друг Юран бережно хранит папин кортик и уже сейчас задумывается о том, будет ли эта реликвия столь же ценна для его сына Алексея. Чтобы цепочка памяти не оборвалась, в мужских беседах он рассказывает Лёхе про смелость, отвагу и доблесть дедушки, в честь которого тот был назван. Ведь именно эти качества сам Юран унаследовал от своего отца и мечтает передать вместе с кортиком своему сыну.

Бывает, что в семье ты не похож ни на одного из родственников. А потом, слушая рассказы близких, рассматривая семейные сокровища: бабушкины салфетки, связанные крючком, добротный стол на дачном дворе, который когда-то смастерил дедушка, – случайно находишь общие черты характера с каким-то предком. И вдруг всё становится ясно, чувствуешь неразрывную связь с родом.

Глава 4
Гриша, или Как понять своих детей

Связь с родителями, через которую приходит понимание наших корней, очень важна. Даётся это порой непросто. Но куда сложнее бывает иногда обрести духовную близость с детьми.

Эта глава посвящена Грише, моему горячо любимому сыну.

Когда Гриша был маленьким, я его потеряла. В буквальном смысле.

Дело было на Крите. Туда мы поехали большой компанией с детьми – отдохнуть и познакомиться с новыми, ещё неизведанными историческими местами нашей прекрасной планеты. Стояла солнечная, но довольно прохладная для мая погода. Поэтому купаться или залипать на пляже без риска свалиться с воспалением лёгких было сложно. Нашу компанию представляли четыре семьи. Три из них – мамы с детьми: моя подруга Марина с уже почти взрослой Катей, приятельница Нона с сыном Гиви и я с Гришей. Папы детей остались дома. Четвёртую семью (в качестве гендерного баланса) представлял Сослан с сыном.

Мы много гуляли, общались и дегустировали прекрасные местные напитки и блюда. В компании были одновозрастные дети. Это незначительно, но облегчало миссию взрослых в части заботы о них. Периодически они играли друг с другом или занимались своими детскими делами сепаратно. Но Гриша иногда выпадал из тусовки, так как в ту пору у него случилось увлечение комиксами. Все тематические журналы, даже на непонятных языках, скупались и тщательно им изучались. А суть комиксов Гриша додумывал самостоятельно. Причём зачастую даже пересказывал нам потом их содержание. Вряд ли оно совпадало с оригиналом, но это никого не волновало. Главное – ребёнок занят.

Как-то раз мы решили поехать в Ираклион прогуляться по магазинам, «ознакомиться с трендами» в местных и международных бутиках, «сформировать насмотренность», как сейчас говорят, а вечером поужинать в ресторанчике около центральной площади.

Начали с площади. Всей нашей дружной разношёрстной компанией мы сели в кафе выпить кофе и обсудить ближайшие планы. На этой самой площади было всё: и вожделенные бутики, и книжные лавочки, в которых продавали журналы, и бары с ресторанами, и россыпь самых разнообразных магазинчиков с местными безделушками (которые кажутся необходимыми в любом путешествии, а потом без цели валяются дома, пока их не выбросят).

Марина, Катя и я, проходя мимо женских магазинчиков, ещё до кофе углядели крайне необходимые для нашего гардероба вещи: кроссовки, пару платьев и кое-что по мелочи. Ведь сколько бы платьев и кроссовок у женщины ни было, как известно, новое – всегда ну очень нужное! Поэтому нам не терпелось поскорее умчаться на примерку.

Нона с Сосланом, напротив, ничего подходящего по дороге не увидели. Они давно не общались и просто хотели посидеть, порелаксировать и насладиться солнцем, кофе и беседой друг с другом. Их сыновья остались с ними лопать в кафе мороженое. Компания разделилась. Мы договорились встретиться вечером в ресторане на ужине. Гриша был занят изучением новых комиксов, журнал с которыми он только что приобрёл в киоске рядом. Идти по магазинам со мной он категорически не хотел. И я попросила Нону приглядеть за ребёнком, пока буду на шопинге. Гриша получил от меня ещё два евро на личные расходы, если вдруг захочется мороженого или для приобретения очередного комикса.

Как это часто бывает, шопинг затянулся. С момента, как мы расстались с нашими товарищами, прошло часа четыре. Или минимум три.

Это очень хлопотное и непростое занятие – выбирать именно то, что нужно.

Ведь нужным сразу оказывается, как назло, целая куча вещей. Гораздо больше, чем вы в состоянии оплатить или готов вместить ваш чемодан. Поэтому требуется время, чтобы отсортировать из этой кучи самое нужное! Если честно, то из всего ненужного мы выбирали наименее ненужное. Но мы справились с этой непростой задачей! Довольные и счастливые, с пакетами и коробками, мы подошли в условленное время к ресторану – месту нашей стыковки с друзьями. Нас уже ждали. Мы начали обмениваться впечатлениями. И тут я обнаружила, что не вижу Гришу.

– Нон, а где Гриша? – спросила я. И по вытянувшемуся лицу подруги поняла, что произошло что-то непредвиденное.

– Разве он был не с вами? – упавшим голосом неуверенно пролепетала Нона.

В этот момент я почувствовала, что сердце у меня сейчас либо разорвётся, либо остановится. Я поняла, что ребёнка нет. Причём нет, по всей видимости, уже давно. Его потеряли. В чужом городе, где все говорят на незнакомом ему языке, где туда-сюда снуют толпы («Бездетных!» – начала я себя накручивать) туристов и не меньшее количество местных цыган. С макушки до самых пяток меня пробил неописуемый ужас! Думаю, что-то подобное почувствовала и Нона, которая формально оставалась за Гришу ответственной. Да и все участники нашей группы тоже, понимая суть произошедшего, стояли с округлившимися глазами и скорбными лицами.

Оказалось, что, неспешно попивая кофе, Нона с Сосланом увлеклись беседой, расслабились под лучами ираклионского солнца. Но начинало вечереть. Они решили немного пройтись, согреться и размять ноги перед рестораном. Встали, окликнули своих детей и пошли. Гриши рядом не было. Про него просто не вспомнили.

Куда же пропал Гриша? А дело было так. Гриша, благополучно дочитав свой комикс, пошёл в киоск купить следующий. Ведь у него было два евро. И киоск был рядом, дорогу туда он уже знал. За долгие часы ожидания он вполне мог себе позволить это удовольствие. Он отсутствовал недолго. Может, минут десять. Но именно в это время группа кофеманов и любителей мороженого успела покинуть место действия.

Вернувшись, Гриша понял, что все куда-то делись. Может, отошли по делам? Он сел на старое место. Решил немного подождать. Но ждать в одиночку было как-то тревожно. Даже новые комиксы не спасали ситуацию. Он решил пройтись вокруг площади в надежде хоть кого-то найти. Но поиски не принесли результата. Вся компания разбрелась по маленьким улочкам, примыкающим к площади. Вечерело. Становилось прохладно. Гриша понял, что его то ли потеряли, то ли забыли. И, уже не опасаясь показаться маленьким и слабым (в свои неполные восемь лет), разревелся, размазывая кулачками слёзы вперемешку с непонятно откуда взявшимися соплями.

При этом родная мама (то есть я) «формировала насмотренность» в местных бутиках и даже не предполагала, что на площади разыгрывается такая драма. В это самое время к месту действия выкатилась целая толпа поющих и пританцовывающих нарядных цыган. Среди них было много детей и подростков – чумазых, но счастливых. Некоторые держали в руках воздушные шары (как потом выяснится, у одного из цыганских ребятишек был день рождения. Его и праздновали).

Увидев всхлипывающего белого мальчика, цыгане остановились, окружили его и стали расспрашивать, кто он и откуда.

Гриша чётко отрапортовал на английском, что зовут его Гриша и что он из России. Слава богу, байки про цыган, которые воруют детей, в ту пору он ещё не знал. Поэтому нисколько не испугался, а, наоборот, даже немного обрадовался. Ведь он теперь не один. Кто-то из цыганят поделился с ним своим воздушным шариком. Для детей это очень благородный поступок! Шар был голубым и очень необычным – большим и круглым. Гриша повеселел. А цыганская толпа, увлекая русского мальчика за собой, пошла искать его маму, то есть меня. Ну или хоть кого-то из знакомых ему взрослых. Таким весёлым цветным балаганом они ещё несколько раз обошли площадь. Раз десять или двадцать, как потом вспоминал Гриша. Но никого найти не удалось. Цыгане оказались невероятно порядочными и добрыми людьми. После безрезультатных поисков они отвели Гришу в ближайший полицейский участок.

Именно там вечером мы его чудом и нашли! А чудом оказались снова цыгане. Всё-таки есть в этом кочевом народе какая-то присущая только ему открытость и свой кодекс чести. Когда мы, выпучив глаза, метались по площади в поисках Гриши, я останавливала каждого встречного и спрашивала, не видели ли они маленького белого русского мальчика с журналами в руках. Во время этих поисков ко мне подбежал смуглый, как сажа, подросток-цыганёнок. Он уверенно взял меня за руку и начал что-то говорить. Я ничего не понимала. Но он продолжал куда-то меня тащить. При этом он улыбался.

Интуитивно я поняла, что это не ночной хулиган. Именно этот парнишка, имени которого я даже не успела узнать, и привёл меня к полицейскому участку, где внутри, на лавочке, болтая ногами, с воздушным шаром и журналами в руках, в ожидании меня сидел мой мальчик, мой Гриша!

Потом туда же, к участку, подтянулись наши друзья. Продвинутая Катя – тогда ещё подросток – смогла убедить всех напуганных, а потому иррационально мыслящих взрослых, что искать пропавшего ребёнка нужно прежде всего в полиции!

Даже страшно предположить, чем могла обернуться эта история. Ведь неизвестно, чего ждать от чужих людей, да и полицейский участок, куда они сдали Гришу, был не единственным в городе, а мобильные телефоны в ту пору были далеко не у всех. У меня, кстати сказать, мобильник был. И у Гриши тоже. Но он у него в самый нужный момент, естественно, разрядился. А на память моего номера он не знал, так же как адреса нашего отеля и многих других подробностей нашего путешествия.

Той ночью я первый раз в жизни пила валерьянку. Не могла заснуть, смотрела на спящего Гришу, как будто видела его в первый раз за очень долгое время, и всё не могла насмотреться. Страшно упрекала себя и думала: «Больше никогда и никому я его не доверю. Во всяком случае, до его свадьбы. Или до совершеннолетия».

* * *

Прошло лет пять. Мой горячо любимый сын вступил в сложный подростковый возраст. Наши отношения сильно разладились. Незаметно мы практически перестали общаться. Тем более по душам.

Мы отдалялись, злились друг на друга и ничего не могли с этим поделать. Я мучительно искала выход.

Но переходный возраст не заканчивался. Я страдала от бессилия что-либо изменить.

Именно в этот момент на помощь пришла подсказка, суть которой мне открылась не сразу.

Есть в моём образовании серьёзный пробел. Я ничего не понимаю в музыке. То есть абсолютно. И если «Времена года» или Лунную сонату я, пожалуй, ещё смогу опознать, то фугу от токкаты не отличу даже под страхом смертной казни.

На самом деле в детстве мне очень хотелось научиться играть хоть на каком-то инструменте. Хоть на дудке! Даже пианино у бабушки было специально куплено, чтобы внучка могла музицировать. Но каждый уважающий себя учитель музыки после моего прослушивания выносил один и тот же приговор: безнадёжна. Про таких, как я, ещё говорят: «Медведь на ухо наступил». Поэтому окончить консерваторию мне была не судьба. Хотя танцевать и петь я всё равно любила и люблю. Но при этом вороны по-прежнему в ужасе падают с деревьев…

Шли годы. Когда при мне заходили споры или дискуссии о музыкальных стилях, жанрах и вообще о музыке в целом, я, как Остап Бендер, могла либо держать глубокомысленную паузу, либо изрекать что-то сакраментальное типа «ибо…». Иногда спасали почерпнутые из энциклопедий знания о жизни композиторов. Это хоть немного реабилитировало мою абсолютную немузыкальность.

Однажды мне предложили сходить на модную лекцию «Неизвестные страницы из жизни А. Пушкина и Н. Гончаровой». В назначенную пятницу мы с подругой встретились в условленном месте. Но оказалось, что тема лекции совсем другая и рассказывать нам будут не про лав-стори Пушкина, а про Верди и Вагнера с демонстрацией фрагментов из их произведений. Согласитесь, поворот неожиданный. Но что-либо менять было уже поздно. Сначала я чувствовала себя, мягко говоря, не очень уютно.

Сидела, как на экзамене, с единственным желанием: лишь бы меня ни о чём не спросили!

Но мастерство рассказчицы и экспрессия исполнителей вечных произведений Верди и Вагнера настроили меня на творческую волну. И я (как в старом анекдоте) расслабилась и начала получать удовольствие. Что я вынесла из рассказа? Очень многое: о времени, в котором они жили, о привычках, быте, судьбах. Но реально, кроме года рождения (1813-й), великих композиторов, по сути, ничего не объединяло. Слишком разное творчество, стили, истории жизни.

Джузеппе Верди – итальянский композитор. Его творчество мне очень близко. Музыка Верди мелодичная и возвышенная, как будто наполнена гармонией и красотой.

«Мне нравится в искусстве всё, что прекрасно», – часто повторял сам композитор.

А вот музыка Рихарда Вагнера, немецкого композитора, известного оперного реформатора, мне казалась просто какой-то какофонией. В моём сознании подобное творчество даже музыкой-то назвать сложно: мелодии нет, сплошной гром и звон. Надрыв и нервы. В общем, я её никогда не понимала.

Не могу сказать, что после лекции Вагнер стал мне ближе и понятнее. Я по-прежнему недоумевала, как подобные произведения могут вообще кому-то нравиться.

Но почему-то тема лекции «Вагнер – Верди», на которую я и попала-то случайно, меня не отпускала. Я даже провела опрос среди своих знакомых, выясняя их отношение к двум знаменитым композиторам. К моему величайшему изумлению, почти половина опрошенных считали Вагнера гением, а к Верди были почти равнодушны.

Я залезла в интернет и ещё раз перечитала биографии великих музыкантов. И наконец поняла, что именно меня не отпускает в этой истории. Даты смерти.

Верди умер 27 января. Это мой день рождения.

А Вагнер умер 13 февраля. Это день рождения моего сына Григория.