Kitobni o'qish: «Война рисует на снегу узоры алые»

Скоро год, как сидят они в доме, загнанные в него страшным словом АТО. Они – это девочка Виктория с мамой, папой и младшей сестрёнкой Соней, которой недавно исполнилось три годика. Виктории одиннадцать лет, но в школу она не ходит уже три месяца. Не ходит, потому что школа не работает. Как и другие дети, Виктория боится выйти на улицу. Даже ненадолго, чтобы просто постоять во дворе, посмотреть на тревожно плывущие над землёй облака, вдохнуть полной грудью свежего декабрьского воздуха. Весь её мир – это три комнатки с книгами и игрушками да каменный подвал с торца дома, куда то и дело приходится прятаться. Все книги из небогатой домашней библиотеки уже читаны и перечитаны девочкой, а «Тома Сойера» она, наверное, знает наизусть. Свет гаснет часто, так что интернета нет, телевизор не посмотришь – только книги и выручают.

Больше всех страдает Соня, младшая сестра. Маленькая, большеглазая, на худых и длинных ножках, она бегает по дому и бормочет про себя:

— Гудит, гудит. Опять гудит. Надо прятаться?

Виктория старше, поэтому она хоть помнит, как жилось раньше, ей ещё достался кусочек счастливого беззаботного детства, а вот у Сони его не было ни одного дня. Кроме обстрелов, голода и сидения сутками в сыром подвале она ничего больше не видела. Каждый день одна и та же картина: дом, в котором стёкла окон крест-накрест заклеены полосками скотча, да печка, что почему-то начала отчаянно дымить, и от едкого её дыма по ночам неприятно кашляется, да так, что потом горло першит и болит.

— Ма-а-ма! — опять тоскливо тянет Соня. — Что? Как? Гудит? Бухает? Идти уже или не идти?

Соня за последний год усвоила, что когда «бухает», надо натягивать на себя всё тёплое и спускаться в подвал. Да и мама с Викой уже научились по звукам определять, чем и откуда стреляют. Весь двор их усеян осколками, деревья вокруг дома изранены, стоят с перебитыми ветками. Когда стреляет САУ, раздаётся басистое «пух», чаще всего это «пух» одиночное, но бывает, что отправляется в полёт и парочка, одно за другим. У миномёта же песня другая. Он частит, мины разлетаются со свистом, всегда одинаково слышны и выстрелы, и прилёты. Когда работает миномёт, у тебя обычно есть время, совсем немножко, каких-то несколько секунд, чтобы сориентироваться и спрятаться. Виктория уже приноровилась бежать и считать: раз, два, три… Обычно на цифре «4» раздаётся взрыв. Страшнее всего, когда бьют «Грады», они как гром, словно кто-то, вооружившись огромной кувалдой, дробно молотит по железному баку, в котором ты спрятался. Звон стоит и в ушах, и в животе, и в самом сердце. Страшный звон. После прилёта пакета таких снарядов обычно дома рассыпаются, как сложенные стопочкой спичечные коробки, и все заборы вдоль улицы – в решето! Выходить из убежища после таких обстрелов страшно, потому что не знаешь, какие картины тебе откроются. Можно наткнуться на вдавленную внутрь дома крышу, на прошитых осколками кота или собаку, увидеть чью-нибудь оторванную руку или лоскуты ещё минуту назад человеческого тела. А ещё остолбенеть перед порозовевшим снегом. Этого розового снега, раз увиденного, Виктория боялась больше всего. Почему-то именно зимой война рисует эти ужасающие воображение картины: снег, окроплённый смертью, розовый, потихоньку тая, превращается в бесформенное кровавое месиво…