Kitobni o'qish: «Счастливый билет неудачника»

Глава 1

Мужчины, склонные к анализу, никогда женщин не понимали и вряд ли когда-нибудь поймут. Да и возможно ли это, если половина представительниц слабого пола, мечтая о знойном мачо, выбивается из сил, чтобы его заполучить, в итоге женит на себе, а потом заковывает в кандалы в виде домашних тапок, за несколько лет превращает бывший предмет своего обожания в подкаблучника, которого, судя по ситуации, называет ленивым котом, козлом или свиньей?

Но это лишь взгляд со стороны, причем с мужской стороны. Ведь женщина прекрасно помнит, каким он был, и вряд ли ей захочется, чтобы ее собственный мужчина бросал пламенные взгляды на кого-то еще и проверял, не потерял ли он способность очаровывать дамочек, которым подобный мачо еще не достался. Уж она-то позаботится о том, чтобы стереть из головы мужа воспоминания о прошлой жизни, полной мужских проказ. Она помнит – и слава богу! А что касается вышеупомянутых определений в его адрес, так слово, сказанное в сердцах, не считается оскорблением. Мало ли чем он ее из себя вывел.

Другая половина женщин, считают мужчины, идет иным путем – подбирает то, что само плывет в руки, и пытается дотянуть до общепринятого стандарта, чтобы подруги, которым не удалось пока получить вожделенного спутника жизни, только облизывались.

Ну как тут понять женщин? Выходят замуж – и начинают выворачивать мужчин наизнанку. Совсем как с цветом волос – брюнетки обесцвечиваются, чтобы стать блондинками, а блондинки красят волосы в цвет воронова крыла.

«Зачем? – недоумевают мужчины. – Нравится эдакий казанова, пользующийся спросом у женщин, мирись с его амурными похождениями. Пожалела слюнтяя и тряпку – неси свой крест и дальше. Не проще ли принять судьбу как есть?»

Оно-то, может быть, и проще, но женщин никогда не останавливали трудности. Почему не попробовать? Подобно скульпторам они отсекают все никчемное и вредное в гранитной мужской душе и пытаются воссоздать черты истинного семьянина, способного материально обеспечивать семью и быть преданным только ей одной и единственной – своей жене. Или, если достался второй вариант, придать серой личности немного шарма, приукрасить ее снаружи.

Увы, не у всех женщин получается достичь желаемого. По крайней мере, нашей подруге это не удалось.

– Вчера звонила Татьяна Карасева. Звала на день рождения мужа, – сообщила мне Алина. Голос у нее был немного растерянный, как будто она не знала, пригласила ли Карасева меня? Не обижусь ли я, если вдруг меня решили не звать на банкет? – А тебе она не звонила?

– Звонила, – успокоила я Алину. Как же без меня? – Спросила, свободен ли у меня пятничный вечер. Я еще подумала: «Надо же, в какой день Димка родился! Тринадцатое мая». А в этом году день рождения вообще на пятницу выпадает. Пятница и тринадцатое. Как в кино!

– Вот именно! Угораздило же ее выйти замуж за человека, родившегося в мае, да еще тринадцатого числа. Чего можно ждать от такого мужика?!

«Мы бы не постарались, не вышла бы», – с досадой подумала я о замужестве нашей общей подруги.

– И с чего это она надумала Димкин день рождения праздновать? – озадачилась Алина. – Никогда ведь не праздновала, а тут решила гостей созвать.

– Может, он наконец-то издал книгу своих стихов? – предположила я, не веря в сказанное. – Помнишь, он как-то говорил о сборнике?

– Да будет тебе! Он каждый раз о сборнике говорит! Да толку! Кто его возьмется издавать? Ты читала стихи?

Я кивнула – стихи были плохие.

– Димкины стихи никто читать не будет. По мне, так ему вообще ни за что браться не стоит. За что ни возьмется – пустая трата времени. Уж лучше бы просто лежал на диване – вреда меньше было бы.

О том, что Дима Рогожкин – неудачник, знали все. Впрочем, даже люди, впервые его видящие, через минуту уже понимали, что у мужчины с развязанными шнурками на обоих ботинках не может быть в жизни ничего хорошего. А жизнь сейчас знаете какая! Сцепив зубы и крепко сжав кулаки – только вперед! А разве с болтающимися шнурками далеко уйдешь?

А шнурки у Димки были развязаны всегда, сколько я его помню. Он ходил в одну со мной школу и был в ней своего рода достопримечательностью. Периодически к школе подъезжала карета «Скорой помощи», и Димку увозили. Хорошо, что тогда медицина была бесплатная. По сегодняшним временам больница травматологии давно бы уже выдала родителям Рогожкина дисконтную карту на спецобслуживание.

Ломалось у Димы все: руки, ноги, пальцы и ребра. Два раза он падал с лестницы, а потом неделями лежал с сотрясением мозга. Один раз в него случайно попали снежком, и Диму забрали в глазное отделение областной больницы, где он провалялся несколько месяцев. После ожога, случившегося на уроке химии, к опытам его не подпускали. Лабораторные работы он делал устно, стоял рядом с учительницей и все ей рассказывал: что надо смешать в колбе и что в ней после этого должно произойти. То же самое происходило на уроках физики. Зная о способностях Димы Рогожкина, физик Петр Сидорович даже свет в классе не разрешал ему включить. «Если и суждено тебе, Дима, удариться током, то только не в моем кабинете. Я сидеть в тюрьме не хочу. Давай дневник, я тебе так тройку поставлю».

Ни во дворе, ни в школе сверстники Рогожкина не обижали – боялись. Боялись, естественно, не Димкиной силы – силы у него отродясь не было, боялись, что в самый неподходящий момент у него что-нибудь треснет, хрустнет или оторвется. От Димки всего можно было ожидать. Увидев издалека Рогожкина, бабушки на лавочках вечно сокрушались: «Вот уж не повезло родителям. Не ребенок, а ходячая катастрофа. Как он до сих пор шею себе не сломал?»

Слава богу, шею он себе не ломал. В этом ему повезло. И в армию его не взяли. Разумеется, по состоянию здоровья. Кроме хронических колитов-гастритов, он имел на своем счету плоскостопие, с которым в те времена в армию не брали, переболел всеми детскими болезнями, а также успел неведомо где подцепить болезнь Боткина.

Вот таким был Дмитрий Рогожкин – не человек, а живая иллюстрация к «Большой медицинской энциклопедии».

После школы он поступил в педагогический институт. Поступил легко, потому что парней туда брали запросто. Учился так себе: ни хорошо ни плохо, но на стипендию вытягивал. А деньги ему нужны были как никому другому.

Дмитрий родился последним ребенком в семье Федора Рогожкина. До него одна за другой родились три девочки: Оля, Маша и Люба. Родители Димы пошли на очередную попытку и родили мальчика – Диму. А потом погиб отец. Рогожкины и так не богато жили, а после смерти отца и вовсе оказались за чертой бедности. Бывшая домохозяйка Лидия Рогожкина выбивалась из сил, работала на трех роботах, а в дом приносила копейки. Хорошо хоть девчонки помогали по хозяйству, смотрели за младшим братом, которого неприятности и болезни поджидали на каждом шагу.

Выросли Оля, Маша и Люба и решили, что хоть кто-то из их семьи должен получить высшее образование. Кто? Конечно, Димочка. Все равно он руками работать не сможет, так пусть хоть мозги напряжет – их-то не сломаешь. Так он оказался в пединституте, потом опять в школе, но уже в другом качестве – учителя русского языка и литературы.

И наверное, он бы до пенсии был холостяком, если бы в его жизни не появились мы: я и моя компаньонка Алина Блинова, а вместе с нами наша общая подруга Татьяна Карасева.

Татьяне срочно надо было выйти замуж, буквально в течение одного месяца. Освобождалось место переводчика в одной престижной фирме. Карасева подходила по всем критериям: профессиональна, общительна, привлекательна. Но было одно «но»: фирма брала на работу только замужних дам, а у Татьяны почему-то личная жизнь не складывалась.

– Девчонки, мне бы фиктивный брак подошел. Помогите, – попросила она. – Место уж больно хорошее. Такой шанс только раз выпадает. Нет ли у вас на примете кого-нибудь? Даже инвалид сгодится.

– Инвалид, говоришь, – тут Алина вспомнила о Рогожкине. – Есть у меня один парень на примете. Да ты, Марина, должна его знать. – Она посмотрела в мою сторону. – Помнишь, у нас в школе такой мальчишка учился, вечно в гипсе ходил. Дима Рогожкин.

Я закатила глаза к потолку и глубоко вздохнула. С таким мужем, как Рогожкин, если у тебя нет проблем – будут. Стопудово. Алине же идея выдать Карасеву за Рогожкина понравилась. И как ей в тот момент не стало жалко Татьяну? До сих пор виню себя, что не отговорила их обеих.

– Так представь себе, я его недавно встречаю, а он теперь в школе преподает. Не женат. Я спрашивала. А что, если я вас познакомлю? – Алина в упор посмотрела на Татьяну.

– А давай, – смело ответила та. – Мне терять нечего!

Димка влюбился в Татьяну по уши. Он даже не подозревал, что их знакомство задумано с одной-единственной целью – заполучить место в престижной фирме. Он вел себя как безумно влюбленный: носил цветы, стоял под окном, серенады не пел, но стихи сочинять начал. Татьяна была потрясена поведением Рогожкина. Она так и не рискнула открыть ему истинные мотивы знакомства. Теперь ей было неловко разочаровывать этого искреннего и наивного как ребенок человека. И, поразмыслив, она пришла к выводу, что лучше быть любимой, чем страдать самой от неразделенной любви. Чем Рогожкин не муж? Нет квартиры? У нее есть. Учитель мало зарабатывает? Ну и что? Лишь бы человек был хороший. Вдвоем они не пропадут. Ее возьмут переводчиком, и денег в семье будет достаточно.

Через месяц они поженились и стали жить вместе, Дмитрий переехал к жене. Татьяна устроилась на постоянную работу. Вроде бы все, к чему они стремились, достигнуто. Дмитрий продолжал обожать свою жену, а Татьяна была счастлива удачно устроившись на отличную работу.

Увы, вскоре молодая жена стала уставать от ежедневных литературных вечеров, сплошь составленных из произведений мужниного сочинения. Дмитрий не был загружен в школе, домой приходил рано и все свободное время рифмовал. Кроме сочинения стихов, он не занимался ничем. И совсем не потому, что ничего не хотел делать – ради дорогой Татьяны он готов был свернуть горы, – но все, к чему бы он ни прикасался, имело свойство или биться, или падать, причем на самого же Рогожкина. Когда пытался заменить электролампочку, люстра непостижимым образом слетала с крючка. Когда он решался что-нибудь приготовить к ужину, то обязательно обжигался до волдырей. Когда мыл пол, поскальзывался на мокром полу и сбивал в падении какую-нибудь статуэтку, которая потом падала на него и набивала шишки. Дмитрий был уникален в своем роде. Его было опасно просить сделать мало-мальски неженскую работу. Обычно про таких людей говорят, что у них руки растут не из того места. Татьяна вскоре поняла, что себе дороже допускать Дмитрия к домашнему хозяйству. Пишет стихи – слава богу. Занят – и хорошо.

Прошли годы. Дмитрий все так же работал в школе и так же пописывал стихи, ни один из которых не попал в печать. Татьяна сделала карьеру, став начальником отдела переводов. Они продолжали жить вместе, хотя надо заметить, отношения их к друг другу изменились. Дмитрий уже не обожал до умопомрачения супругу. Он немного потолстел, облысел и стал похожим на старого кота, который сутками лежит в груде диванных подушек. Татьяна тихо ненавидела никчемного мужа и старалась его не замечать.

Изредка мы встречались с Татьяной. На наши с Алиной вопросы, почему бы ей с ним не развестись, она непременно отвечала, что без нее он пропадет. И если уж она обязана ему карьерой, то ее долг – обеспечить ему безбедное существование.

– Какие деньги в школе зарабатывают, вы знаете. А мой всего на полставки работает. Уборщица больше получает, чем мой муженек. Так что без меня Димка с голоду помрет.

– На нас ты хоть не сердишься? – испытывая угрызения совести, однажды спросила я.

– Ну что ты! Кто бы на мне женился? – пошутила Татьяна.

Теперь-то у нее отбоя от кавалеров не было. Карасева была из тех женщин, которые с возрастом приобретают некий шарм, изысканность и утонченность. Любой мужчина, с которым она работала или встречалась по делам фирмы, почитал за честь пригласить ее в театр или в ресторан.

– Я вообще считала, что они живут как соседи, – поделилась своими мыслями Алина. – А тут вдруг банкет. Может, у Рогожкина круглая дата?

– Какая там дата?! Он младше нас, – возразила я ей. – У нас же круглой даты не было?

– И не скоро будет, – слукавила Алина, – у меня так точно. Тридцать лет отпраздновала – и хватит. Теперь только месяцы считаю. Нечего к дому гостей прикармливать.

– Тридцать лет?! – ужаснулась я Алининой наглости.

Тридцать лет! В каком же это веке было? Месяцы она считает! Уже, наверное, за сотню перевалило.

Но потом, вспомнив, что мы с ней ровесницы, рассудила так: «Раз ей недавно тридцать исполнилось, то и мне столько же. Тридцать так тридцать, и ни годом больше».

– Не хочется мне на этот день рождения идти. Придется дифирамбы Рогожкину петь, стихи его слушать. Может, не пойдем? – вдруг засомневалась Алина. – Нет, надо – Татьяна обидится. По большому счету, кроме нас с тобой, у нее и подруг нет.

– Но она же не на свой день рождения нас пригласила? – Идти к Рогожкину и мне не хотелось. Другое дело, если бы был день рождения Татьяны…

– Нет, неудобно как-то. Пойдем, – за меня и себя решила Алина.

В пятницу вечером с огромным букетом роз для Татьяны и набором ручек «Паркер» для Рогожкина – поэт как-никак – мы позвонили в дверь. Открыла старшая сестра Дмитрия Ольга.

– О! Наконец-то, – не очень приветливо воскликнула она. – Только вас ждали! – Упрекнув нас в опоздании, она тяжелой походкой прошлепала в кухню.

Из кухни, вытирая руки о передник, вылетела Татьяна.

– Девчонки, как хорошо, что вы пришли!

– Это тебе, – я вручила ей розы и потрясла коробочкой с ручками. – А это для именинника.

– Ой, спасибо, – Татьяна приняла букет и опустила лицо к благоухающим лепесткам. – Пахнут-то как! А эти, – она метнула недовольный взгляд в комнату, из которой доносились громкие, уже нестройные голоса, и тихо зашептала: – Хоть бы один цветочек принесли. Водку – пожалуйста! Признак хорошего тона! А цветы хозяйке – бесполезная трата денег. Вот мне с родственничками повезло! Лучше бы я за сироту замуж вышла.

– Татьяна, – в прихожей появилась Ольга. В руках она держала блюдо с дымящейся вареной картошкой. – Садимся. А то мужики без закуски пьют. Негоже людей в коридоре держать. – Это она о нас сказала, будто мы и впрямь пришли с улицы.

Обдав нас картофельным паром, Ольга вплыла в зал. Гул оваций разнесся по всей квартире.

– Пошли, посмотрите на Димкину родню, – сказала Татьяна и подтолкнула нас к дверям. – Сегодня все собрались, – раздраженно добавила она.

Вся комната была забита родственниками Рогожкина. А было их не так уж и мало: три сестры, три Димкина зятя – все сестры были замужем, – пяток деток и две незнакомые мне женщины, одна из которых была примерно нашего возраста, а другая – значительно старше.

«На мать Рогожкина вроде не похожа», – подумала я, всматриваясь в незнакомые черты пожилой дамы.

Сам именинник сидел во главе стола грустный и явно подавленный всеобщим весельем. Водку он не пил ни в праздники, ни в будни, чем и отличался от своих ближайших родственников. На подвыпивших сестер и зятьев смотрел устало и, как мне показалось, с досадой.

Мы с Алиной протиснулись к Рогожкину и вложили ему в руки коробку с подарком.

– Пиши нам на радость, – выпалила Алина, отведя глаза в сторону, благо ей было на кого посмотреть. Слева от виновника торжества сидела его сестра – Мария – в алой блузе, ворот и рукава которой были оторочены лебяжьим пухом, выкрашенным в тон ткани. Мария была женщиной отнюдь не маленькой, шелка на блузу пошло много. Не всматриваясь в детали, можно было подумать, что Рогожкин сидит рядом с колышущимся флагом Турции или Китая. Не хватало только звезд или османского полумесяца.

– Спасибо, что пришли, – невпопад сказал Дмитрий.

– Да мы вроде бы не уходим, – пожала плечами Алина, не зная, что еще сказать в сложившейся ситуации.

– Я хотел сказать, спасибо за подарок, – поправился Рогожкин и густо покраснел. – Очень хорошие ручки «Паркер»… Они же безумно дорогие?

Алина загадочно улыбнулась. Кто ж ему скажет, что ручки она купила китайского производства и не в фирменном магазине, а на школьной ярмарке?

– Дима, мы желаем тебе здоровья, счастья, творческих успехов, – затараторила я, опасаясь, как бы моя подруга не брякнула, что подарок обошелся нам по дешевке. – Пусть все, о чем ты мечтаешь, непременно сбудется в скором времени.

– Спасибо, – Рогожкин вяло кивнул и со вздохом сказал: – Садитесь, сейчас… гулять будем.

Все родственники уже сидели за столом. Для нас были оставлены места с краю. Там же села и Татьяна.

– Ну, начнем, – взял слово старший зять. – Дима… – далее пошел перечень всех благ, которые должны присутствовать в жизни именинника: здоровье, счастье, богатство и прочее, прочее.

– И деток ждем, деток побольше! – завопила Мария в кумачовой сорочке.

– Как они мне надоели, – зашептала мне в ухо Татьяна.

– Зачем тогда звала? – спросила я. – Я смотрю, что и Дмитрию праздник не в кайф.

– Как же, отвертишься от них! Я Ольге говорю, мне, мол, некогда заниматься столом. Я на работе с утра до вечера. А она мне: «А Маша на что? Ты знаешь, где она теперь работает? Поваром в ресторане. Так что Димкин день рождения – это, понимай так, повод пустить мне пыль в глаза. Мол, вишь, мы какие! Как мы о брате заботимся, не то что ты! Машка из своего ресторана все приволокла! И мясо, и салаты. Картошку Ольга со своего огорода привезла. А я только коньяк и шампанское купила. Зачем покупала, не знаю – Рогожкины одну водку хлещут, – вздохнула Карасева.

– Ну и пусть пьют. Скорее напьются – скорее уйдут.

– Если бы так, – с надеждой проговорила она.

– Таня, а кто та женщина? – присоединилась к разговору Алина, до сих пор рассматривавшая поочередно гостей.

– Кто? – не поняла Карасева.

– Пожилая. Помнится, твоя свекровь умерла. Или я ошибаюсь?

– Свекровь умерла, – подтвердила Татьяна. – А это тетя Вера. Она вовсе не родственница Рогожкиным. Не помню всей истории, но то ли она жила в одном дворе с матерью Димы, то ли с детства с ней дружила, то ли они работали вместе. Еще до нашей с Димкой свадьбы она переселилась куда-то очень далеко. Вот теперь приехала в гости и решила всех знакомых проведать.

– А на Димкин день рождения зачем ее пригласили?

– А как ее не пригласишь, если она у Ольги остановилась? Не оставишь же старуху дома, если она Диму с пеленок знала.

– Верно, некрасиво бы получилось. А вторая тетка кто?

– Вторая? Это племянница тети Веры, Женя. Они вдвоем у Ольги поселились.

– На Любу похожа. Думала, еще одна сестра, – равнодушно отметила Алина.

– Боже упаси! – в сердцах воскликнула Татьяна и тут же прикрыла рот рукой. – Мне еще четвертой Димкиной сестры не хватало! Тем более такой убогонькой.

– Почему убогонькой? По виду не скажешь, – от нечего делать продолжала допытываться Алина.

– Заикается жутко. Спросила у нее: «Как вам наш город?», а она завелась: «Х-х-хо-р-р-ро-ший г-г-город». Чайник успел закипеть, пока она все выговорила. А, пусть сидят. На два человека больше, на два человека меньше. Меня другое возмущает. Зачем они пятерых детей приволокли? Сидим как на колхозной свадьбе. Стульев не хватило. Пришлось у соседа табуретки просить. А ведь дети не маленькие, могли бы и дома посидеть. Ну да разве об этом Ольге скажешь? Ты ведь знаешь, у меня с ней отношения натянутые.

Это верно, Татьяна пришлась не ко двору Рогожкиным. Несмотря на то, что сами же сестры настаивали, чтобы единственный брат получил высшее образование, невестку они хотели ровню себе, с которой общаться было бы проще. Ольга работала маляром в строительном управлении. Мария – поваром, а Люба сделала «головокружительную» карьеру, устроившись в магазин «second hand». Благодаря Любане – так в семье звали младшую сестру – вся семья одевалась в «приличные», по общему мнению, тряпки. Она и Татьяне постоянно предлагала кое-какие вещи из новых поступлений, но та каждый раз отказывалась: то ей цвет не подходит, то размер… «Брезгует», – к такому выводу пришли сестры. По большому счету так и было – у Татьяны были средства, чтобы одеться не из «вторых рук». В одежде она толк знала и на себе не экономила.

Еще не нравилось сестрам, что невестка не ездит к Димкиной тетке в деревню, не закатывает в банках на зиму огурцы и помидоры. Но больше всего их обижало, что Татьяна не участвует в женских посиделках семьи Рогожкиных и вообще не интересуется родственниками. «Не нашего она поля ягода – фифа. Даже фамилию свою на мужнину менять не стала. А чем Рогожкина хуже Карасевой? Ничем, – говорили они за спиной у Татьяны. – Зря Дмитрий на ней женился. Зря».

Впрочем, и Дмитрий в семье Рогожкиных был чем-то вроде белой вороны. С детства с книжками не расставался, потом стихи стал писать. Короче, как говаривали мужья сестер, «в семье не без урода».

Между тем застолье набирало силу. Стук вилок о тарелки чередовался со звоном рюмок. Пили за здоровье именинника, счастье, какие-то там успехи и просто без повода. Татьяна периодически бегала на кухню, приносила то котлеты по-киевски, то куриные окорочка, то жареную рыбу. Мария приволокла из ресторана огромное количество блюд. Их надо было разогреть и выложить на тарелки.

«Интересно, за продукты она заплатила или они ворованные?» – подумала я, глядя на гордую и счастливую физиономию Марии.

Есть давно не хотелось, пить тем более – и я, и Алина не такие уж любительницы выпить. Бокал шампанского или сухого вина – вот наша норма спиртного за вечер. Рогожкины же пили основательно, рюмка за рюмкой. По мере того как стремительно опустошались водочные бутылки, разговор становился громче, а гости развязнее. Мужья сестер начали сыпать анекдотами, слушать которые на трезвую голову было стыдно, по крайней мере мне.

Я толкнула под бок Алину.

– Пошли домой?

– Пора, – согласилась со мной Алина. – Пора закругляться.

– Девчонки, вы куда? – спросила Татьяна, вымучив страдальческую улыбку. – Еще торт будет. На заказ делали.

– Танюша, уже половина девятого, а я своим обещала прийти в девять. Наверное, уже волнуются.

– И мне пора, – Алина привстала со стула.

– Давайте, я вам хоть торта отрежу, – расстроившись, предложила Татьяна.

– Нет, что ты! Именинный торт надо подавать целым, не разрезанным.

– Как хотите, – не стала спорить Татьяна. – Если решили уходить, Дима сейчас вас проводит.

– Не надо нас провожать, – заартачилась я. – Пусть с сестрами общается. Неудобно имениннику надолго стол покидать. И за нас переживать не стоит – тут до остановки такси ровно тридцать метров. Все ж быстрее, чем по телефону вызывать.

– Нет, он вас проводит, – тверда сказала Татьяна. – Темень на дворе. Дима!

Дима, внимательно изучавший узор на тарелке из семейного сервиза, поднял на жену уставшие глаза.

– Марина и Алина уходят, – известила его Татьяна.

Дима, не спрашивая, почему мы собрались уходить так рано, ему тоже было смертельно скучно в компании родственников, поднялся из-за стола и подошел к нам.

– Я провожу, – ответил он жене, взял из тумбочки ключи от квартиры и пошел впереди нас.

До остановки мы шли молча. После рабочего дня и сытного ужина мы с Алиной мечтали только об одном – скорее принять горизонтальное положение, и ворочать языком нам совсем не хотелось. Дмитрий нес на лице печать легкой грусти. Я его прекрасно понимала: терпеть не могу свои дни рождения. Для женщины дни рождения – настоящая катастрофа. На целый год старше, со всеми вытекающими из этого факта последствиями.

Увидев машину с зеленым огоньком, я сделала расстроенное лицо и с сожалением сказала:

– Вот и такси. Жаль, что ты не успел почитать нам свои стихи.

«Не перестаралась ли я? Надеюсь, ему не придет в голову и впрямь читать стихи?» – подумала я.

Своим ответом Дмитрий меня озадачил.

– Да кому они нужны? – отмахнулся он. – В недобрый час меня матушка родила. Вечно я буду тринадцатым. А наше общество признает только первых.

Странно было слышать эти слова из уст Рогожкина. Обычно, если кто-то случайно затрагивал в разговоре тему литературы или искусства, он без предупреждения начинал читать свои рифмованные опусы. Если его перебивали, он обижался, но продолжал читать. И читал до тех пор, пока слушатели откровенно не начинали зевать. Поэтому среди людей, хорошо знавших Рогожкина, тема искусства и поэзии, в частности, была чем-то вроде табу – никто не хотел тратить свое время на бездарные Димкины стихи. Никто. А Димка вроде бы и не понимал этого, не замечал насмешливых улыбок и шушуканья за своей спиной. Он лелеял мечту когда-нибудь издать сборник стихов. А теперь, что же получается, он прозрел? Или кто-то, наплевав на Димкины чувства, открыл ему глаза? Сказал, что стихи – дрянь, и посоветовал, вместо того чтобы марать бумагу, заняться стоящим делом. Возможно, нашелся такой человек. Или, что более вероятно, накануне своего дня рождения он поссорился с Татьяной.

Алина обрадовалась, что Рогожкин не будет мучить нас своими стихами, впрыгнула в свободное такси и уже из салона автомобиля сказала:

– Спасибо, Дима, за чудесный вечер. Было очень весело и… вкусно. Пока.

– До свидания, Дима, – простилась я с Рогожкиным и села в такси.

Глава 2

– Мама, пятница, тринадцатое. Фильм с таким же названием по телику показывают, а ты где-то по ночам ходишь, – с вытаращенными от страха глазами встретила меня Аня. Я так и не поняла, она натурально испугалась за меня или же решила разыграть. По части розыгрышей моя дочь – великая мастерица.

Но тут из комнаты в прихожую с газетой в руках выплыл мой муж Олег, и все встало на свои места.

– А нашей маме все нипочем! – с издевкой бросил он. – Ей хоть пятница, хоть тринадцатое. Разве ты забыла, доченька, какое хобби у нашей мамочки?

О хобби немного подробнее. Я, Марина Клюквина, владелица туристического агентства «Пилигрим». Алина Блинова – моя подруга и компаньонка. Но дело не в этом. На работе у нас все гладко – держимся на плаву в море бизнеса. Вывозим граждан на отдых в ближнее и дальнее зарубежье, местными курортами не брезгуем. Сами несколько раз на год выезжаем в Европу или на берега теплого и ласкового моря, куда-нибудь в район Синайского полуострова или Индийского океана. Все бы ничего, если бы не истории, по большей части криминального характера, в которые мы весьма часто попадаем. Не скажу, что мы сами ищем приключения – боже упаси! – приключения находят нас.

Есть у нас друг, Воронков Сергей Петрович. Работает он в городском управлении полиции, на днях ему очередное звание присвоили – майора полиции. Он о нас, не стесняясь говорит, что трупы к нам, как мухи на мед, липнут. Обидно, конечно, такое слышать, но факт остается фактом, трупов мы с Алиной повидали много.

Это с одной стороны, но с другой – мы находим с Алиной труп и сами же убийцу вычисляем. Это я говорю без преувеличения. Наверное, поэтому нас до сих пор не посадили, потому что в полицейской среде принято так: кто труп нашел, тот сразу же становится подозреваемым под номером «один».

– Аня, зря ты волновалась. Время детское. Девять часов. Я обещала вернуться до девяти – вот я, живая и здоровая.

– Хорошо, что семья наша в сборе, – с облегчением вздохнула Анюта. Похоже, она действительно за меня волновалась.

– Тебя кормить? – спросил Олег, больше для очистки совести, чем ведомый желанием поухаживать за женой: ужин предложить, чаем напоить. Спросил, конечно, просто так, потому что, глядя на его осоловевшие глаза, я сразу поняла – далеко отходить от дивана и от телевизора он не собирается.

– Нет, спасибо, я же из гостей, – напомнила я. – Диму Рогожкина поздравляли с днем рождения. Нельзя было не пойти.

– Это того чудика? Мужа твоей подруги Татьяны?

– Именно. Мы с Алиной и идти не хотели, но потом решили, что нехорошо обижать подругу. Поверь, раз десять пожалела, что пошла. Скукотища была смертная. Хорошо, что он стихи свои не стал читать, а то бы я точно умерла.

– Да-да, что-то такое от тебя слышал. Графоман доморощенный, – зевнул Олег, теряя интерес и к Рогожкину, и к его дню рождения, и ко мне.

– Ну не совсем доморощенный, – возразила я, сбрасывая туфли и вставляя ноги в мягкие тапочки. – Все-таки у него диплом филологического факультета в кармане. – Но меня уже никто не слушал. Олег снова пребывал в покое на своем любимом диване, а Аня убежала в комнату досматривать специально приуроченный к этому дню фильм «Пятница, тринадцатое».

– Вот и хорошо, – сказала я самой себе. – Пятницу пережили и вместе с ней тринадцатое число.

Зря я так думала! Пятница, тринадцатое, для меня передвинулась на следующий день. Не было еще восьми часов утра, когда позвонил Воронков Сергей Петрович, тот самый майор полиции. Мои еще мирно спали, а я лежала в постели с головой, отягощенной мыслью: выгулять фокстерьера Бобби сейчас, или пусть пес еще потерпит, а я понежусь под одеялом? Понежиться не пришлось – из сумки запищал мобильный телефон. Обычно на мобилку в это время мне звонят только по работе, а работа – это святое. Сегодня суббота. Наше агентство открыто для посетителей – значит, надо подниматься и отвечать на звонок. Возможно, звонит наш секретарь Алена, чтобы предупредить, что в «Пилигриме» ее сегодня не будет: она лежит с высокой температурой, у нее в квартире пожар, наводнение или что-нибудь еще, почему она не может приехать в офис. В этом случае – хочешь не хочешь – мне в агентство идти придется. Алину я вряд ли уговорю на трудовой подвиг, потому что с конца пятницы она меняет вероисповедание, превращаясь в прилежную иудейку, свято выполняющую наказ Моисея не работать по субботам, а заодно и по воскресеньям.

– Алло, – ничего хорошего не ожидая от раннего звонка, с тяжелым вздохом отозвалась я.

– Майор Воронков беспокоит, – прогундел в трубку Сергей Петрович.

– Так рано? – спросила я, не напрягая извилин, а зачем он звонит вообще. В какой-то мере я даже обрадовалась тому, что звонит он, а не Алена. Значит, в «Пилигрим» мне сегодня бежать не придется.

– В десять часов я приглашаю вас, Марина Владимировна, и вашу подругу Алину Николаевну Блинову в городское управление полиции, – голосом абсолютно незнакомого нам человека сказал Воронков.

Мне бы задуматься, что за тон, но я пошутила:

– А нам что, медали там будут вручать?

– Ну знаете, Марина Владимировна, вы опять за свое? – неожиданно обозлился на меня Воронков. – Каждый раз одно и то же! Вот не знаю я, что с вами делать! Хоть режь, не знаю.

– А что, собственно, случилось? – насторожилась я. Только сейчас до меня дошло, что Воронков не шутит и злится на меня всерьез.

– Вы знакомы с Дмитрием Федоровичем Рогожкиным?

– Да, – честно ответила я, не видя смысла отпираться. – Он приходится мужем моей подруги Татьяны Карасевой. Случилось что-нибудь?

– Случилось что-нибудь? – подражая моим интонациям, повторил Воронков. – Случилось то, что вы и ваша подруга последними видели его в живых.

– Что?!! – Я в один миг проснулась. – Что вы сказали?

– Жду вас в десять у себя. Пропуск будет у дежурного. – Телефон отключился.

Вот это номер! Что же случилось с Рогожкиным? Мы последними видели его живым. Что же получается? Он умер? Его убили? Бред какой-то! От стоянки такси до дома Карасевой сто пятьдесят метров. Из окна видна эта самая остановка, будь она неладна. До нее не торопясь пять минут ходьбы. Что с ним могло за это время случиться? Не понимаю.

Я схватила трубку городского телефона и набрала номер Блиновых. Ответили мне не сразу.

– Кто звонит в такую рань? – бесцеремонно спросила Алина, считав с определителя номера знакомые цифры моего телефона. – Семь утра, суббота… Ни стыда у людей, ни совести, – бубнила она, надеясь на то, что я извинюсь и от нее отстану, а ей представится возможность еще часик-другой поспать. Но в эту минуту мне было начхать на правила хорошего тона. Я даже поздороваться забыла.

– Я звоню. Алина, ты уже в курсе?

– В курсе чего? – все еще в полусне спросила она.

– Нас на десять часов вызывает к себе Воронков, – выпалила я.

– С какой стати? Мы ему что, подчиненные, чтобы он нас вызывал?

– Алина, дело серьезное. Похоже, Рогожкин умер. Или его убили, не знаю точно, – огорошила я подругу.

Минуту я слышала в трубке лишь Алинино сопенье. Наконец до нее дошло, что случилось нечто ужасное, из-за чего я позвонила в такую рань.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что мы последними видели Рогожкина живым. Поэтому Воронков нас к себе и вызывает. На десять часов. Что делать будем?

– А ты Татьяне звонила? – задала она вполне логичный вопрос.

Я опешила, спросить у Татьяны, правда ли, что Дмитрий умер, мне в голову почему-то не пришло. Наверное, от волнения.

– Нет. Сразу после звонка Воронкова я позвонила тебе. Он же тебя пригласил в управление… Если честно, я как-то побаиваюсь звонить Карасевой. Вдруг с Димкой, и правда, несчастье случилось?

– Не помню случая, чтобы Воронков так шутил. Если он сказал, что мы последними видели Рогожкина живым, значит, так и есть. Нет больше Рогожкина, – всхлипнула в трубку Алина. – Помер, – по-бабски запричитала трубка. – Тринадцатого мая родился – тринадцатого мая умер. Вот вам и не верь в приметы. Надо идти к Воронкову. Узнаем подробности.

– Алина, ты неправильно поняла, это он от нас хочет узнать подробности. И вообще он очень сердился. Кричал в трубку, что мы опять за свое взялись.

– Ясно, Воронков в своем репертуаре. Ладно, с ним мы разберемся на месте. Что с Карасевой делать будем?

– А что с ней делать? Позвонить ей надо, утешить. Спросить, может, помощь нужна?

– Вот ты и позвони, – переложила на меня неприятный разговор Алина. – Ты у нас всегда нужные слова находишь, не то что я, вечно невпопад языком ляпаю.

«Что верно, то верно», – подумала я и согласилась:

– Позвоню. Только не рано ли?

– Мне звонить не рано, а людям, которые, поди, и не ложились, рано? Звони! А я за тобой в половине десятого заеду – будь готова.

Я перешла с телефонной трубкой на кухню. Клацнула кнопкой электрочайника, бросила в чашку пакетик чая и села за стол в ожидании, когда вода в чайнике закипит. Раздался знакомый щелчок – я плеснула в чашку кипяток. Звонить Татьяне я не торопилась.

С чего я начну разговор? Спрошу, как дела, долго ли гостьи сидели, как будто я ни о чем не знаю? Татьяна заплачет. Потом запричитаю я. Выражу ей свои соболезнования. По телефону? Вряд ли я смогу ее утешить с другого конца провода.

Нет, мне надо ехать к ней. Она там одна, со своей бедой. Ей даже выплакаться некому в жилетку. Все, решено – еду. Алине позвоню от Татьяны, пусть тоже едет к ней.

Я не стала будить Олега и Аню – лишние расспросы сейчас были ни к чему, – написала записку: «Когда буду, не знаю. Звоните на мобильный» – и подложила ее под чашку с так и не выпитым чаем.

Такси приехало мгновенно – через пятнадцать минут я уже входила в подъезд Татьяниного дома, из которого меньше чем двенадцать часов назад выходил живой и здоровый Рогожкин.

Я вбежала на третий этаж, поднесла руку к звонку и замерла. «Одну секунду, только приду в себя и позвоню». Сердце от волнения и быстрой ходьбы норовило выпрыгнуть из груди. «Сейчас, сейчас отдышусь», – объясняла я свою медлительность. На самом же деле я боялась увидеть зареванное лицо Карасевой, боялась первых слов, которые должна буду сказать: «Прими мои соболезнования».

Внизу хлопнула дверь в подъезд. Я услышала топот каблучков, стремительно поднимающихся вверх.

– А ты что тут делаешь? – окликнула меня Алина.

– А ты?

– Да я подумала, съезжу сначала к Татьяне, а потом поеду за тобой.

– И я подумала, что человеку реальная помощь нужна, а не телефонные соболезнования.

– В дверь звонила?

– Нет.

– Звони!

– Кажется, дверь открыта, – увидела я луч света, пробивающийся сквозь узкую щель неплотно закрытой двери.

– Все правильно, когда покойник в доме, дверь не закрывают, чтобы людям дать возможность проститься с усопшим, – авторитетно заявила Алина и сделала шаг вперед. – Пошли.

Она горестно вздохнула и перекрестилась, перешагнув порог. Я последовала ее примеру.

– Тань, ты где? – позвала Алина.

Татьяна находилась в прострации. Она не плакала, не рвала на себе волосы – а просто сидела на диване и тупо таращилась в стену. Стол, за которым недавно веселились, был вынесен. О вчерашнем застолье напоминал лишь стойкий запах алкогольных паров и солений. Татьяне следовало бы открыть форточку, чтобы проветрить комнату, но она почему-то этого не сделала. Зеркала, телевизор и стеклянные дверцы румынской мебельной стенки были завешаны кусками черного сатина. Черная ажурная косынка покрывала русые Танины волосы. От обилия в комнате черного цвета мне стало немного жутко. Тень смерти витала в квартире Карасевой.

– Таня, прими наши соболезнования, – единственное, что я смогла выдавить из себя. Все слова в эту минуту мне казались неискренними и бессмысленными.

Татьяна не ответила. Она вроде бы и не видела нас.

Алина подошла к окну, чтобы распахнуть форточку.

– Не трогай, – устало отозвалась Карасева. – Сказали не устраивать сквозняк.

– Почему, дышать ведь нечем?

– Чтобы покойник не посинел, – голосом автомата объяснила Татьяна.

– А… – я хотела спросить, где покойник. В комнате его не было. Но язык у меня так и не повернулся произнести это слово. – Где Дима? – преодолев ком в горле спросила я.

– В морге. Домой его привезут уже в гробу.

– Так… – многозначительно протянула Алина и взглядом приказала мне выйти.

В кухне был полный порядок. Наверное, сестры постарались. Перемытые тарелки стояли в ровных стопках: мелкие с мелкими, большие с большими. На столе – натертые до блеска хрустальные рюмки и бокалы.

– Надо бы посуду в шкаф перенести, – предложила Алина.

– Надо Татьяну спросить, что же вчера произошло.

– А разве ты не видишь, в каком она сейчас состоянии? Как каменное изваяние. Нет, ледяное. Надо ее хоть чаем напоить. И ведь не плачет. А надо бы. Надо…

Алина включила электрочайник, маленький, на пол-литра. У Татьяны все кастрюли и емкости были мелкими. Они жили вдвоем, и им хватало. На случай прихода гостей имелся обычный трехлитровый чайник, но пользовались им редко, от силы два раза в год. Когда вода в чайнике закипела, Алина заварила в чашке чай. С парящим чаем и вазой с печеньем мы вернулись в комнату. Татьяну застали в той же позе, в какой она пребывала в момент нашего появления в квартире.

– Таня, выпей чаю, – ласково попросила я.

Она словно зомби взяла из моих рук чашку. Глотнула кипяток – обожглась, и слезы градом покатились из ее глаз. Алина выхватила у нее чашку, чтобы она ненароком не выплеснула на себя горячий чай.

– Вот и хорошо, – словно перед дней маленькая девочка, быстро заговорила Алина. – Ты поплачь, поплачь. Нельзя в себе горе держать. Тебе разрядиться нужно. Слезы как валерьянка. Поплачешь – и боль отступит.

– Девочки, а вы знали, что Дима в понедельник родился? – сквозь слезы спросила Татьяна. Тринадцатого, да еще в понедельник.

– Надо же! – искренне удивилась Алина.

– Таня, это судьба.

– Таня, а что, собственно, случилось с Димой? Мне утром позвонили из полиции, попросили явиться в управление. Якобы я и Алина последние, кто видел Дмитрия живым.

Татьяна кивнула.

– Он не вернулся домой. Его нашли во дворе с проломленной головой. Говорят, смерть была мгновенная.

– А кто Диму убил, не знаешь?

Я толкнула Алину в бок. Если бы знали, кто убил Рогожкина, нас бы Воронков к себе не вызывал.

«Кстати, о Воронкове, – я посмотрела на часы. – Половина десятого – пора ехать в управление».

– Алина, – я показала взглядом на часы, потом на дверь. – Нам пора.

– Танюша, прости. Нас вызывают в полицию для дачи показаний, – Алина развела руками, мол, мы бы и рады еще посидеть, но нельзя, время не терпит.

– Вы простите меня. Это все они – родственнички. Я не хотела говорить, что Димка пошел вас провожать, а Василий, муж Ольги, все выложил полицейским, как будто его кто-то за язык дергал, – смущенно призналась Татьяна и виновато посмотрела на нас.

– Этого еще не хватало! Чтобы ты у нас прощения просила! – воскликнула Алина. – Это я себе никогда не прощу, что Дмитрию позволила нас проводить.

– Видно, судьба у него такая, – произнесла Татьяна, приложив платок к глазам.

Глава 3

К Воронкову мы опоздали на пятнадцать минут. Дорожная служба взялась вдруг ремонтировать участок дороги, и как раз на нашем пути к управлению полиции образовалась пробка. Чтобы не стоять в потоке машин, пришлось объезжать по соседней улице. Пока Алина искала место для парковки, пока спорила с еще одним претендентом на место – всем вдруг приспичило посетить городское управление полиции, – пятнадцать минут и пролетело.

Сергей Петрович встретил нас недовольным взглядом.

– Опаздываете, – упрекнул он нас.

– Не на свадьбу же! – огрызнулась Алина.

У нее было особое отношение ко времени, как к философской категории. Алина не могла понять, почему это она должна находиться во времени, а не время должно течь в соответствии с ее планами. Когда ей намекали о существующих нормах поведения, она не реагировала. Когда в лоб говорили о том, что неприлично заставлять людей ждать, она возмущалась. «Позвольте! Я что же, должна все бросить?» – из ее уст эти слова звучали как очень веский аргумент. Все бросить нельзя! Вот такая у нее была концепция.

Об Алининой непунктуальности ходили легенды. Она умудрилась опоздать на собственную свадьбу. Рассерженная регистраторша даже не хотела проводить обряд бракосочетания, – видимо, в качестве урока молодым. Грозилась дать им вновь трехмесячный срок на обдумывание решения, жениться или нет. Гости стояли в растерянности. Жених беспомощно моргал глазами и хлопал ладонью себя по карману, раздумывая над тем, дать регистраторше взятку или она так, без денег, согласится их расписать. И только Алина нашлась, что сказать вредной тетке, у которой болтался на груди огромный медальон в форме государственного герба. «Я не поняла, вы выступаете против внутренней политики нашего государства?» – выдала она, при этом широко раскрыла глаза и надула губки. «При чем здесь политика нашего государства?» – спросила обалдевшая работница Дворца бракосочетания. «Про демографический упадок слышали? Что разводов сейчас больше, чем регистрируемых браков, слышали? Что дети родятся в неполных семьях, слышали?» – Алина погладила плоский живот так, будто находилась на последнем месяце беременности. «Ну и…» – все еще не понимала регистраторша. «А то, что президент обеспокоен тем, что через два десятка лет некому будет выплачивать вам пенсию. Имейте в виду, я буду жаловаться. Вы саботируете решение правительства», – торжественно заявила Алина, гордо вскинув голову, изображая из себя мать-героиню и спасительницу человечества. От греха подальше – а вдруг и впрямь эта ненормальная напишет в соответствующие органы – регистраторша быстренько оформила брак Алины и Вадима. С того дня прошло немало лет. У Алины и Вадима родился сын Санька. На большее количество детей Алина не расщедрилась.

– А вам что свадьба, что похороны, – парировал Сергей Петрович.

Он явно сегодня был не в духе. Суббота, утро. Все нормальные люди или в постели, или блаженно потягивают из кружек ароматный кофе. А еще едят бутерброды с сыром и строят планы на день. А он? Какие у него могут быть планы? Ни выходных, ни праздников – работа, работа и еще раз работа. В кои веки собрался с приятелем на рыбалку – так нет, начальство как будто в отместку неизвестно за какую провинность оставило его с пятницы на субботу дежурить по городу. Был бы еще день как день, а то пятница и тринадцатое. Он в приметы, конечно, не верит, в пятницу вечером всегда тяжело дежурить: драки, поножовщина, семейные ссоры с обязательным дебошем пьяного главы семейства.

Короче, ничего хорошего от вчерашнего дежурства Воронков не ждал и приготовился к бессонной ночи. Но как ни странно, народ вроде как образумился, видимо, боялся рокового стечения пятницы и тринадцатого числа – за вечер всего один вызов. Убийство. Мужчина, приблизительно сорока лет. Был убит во дворе своего дома ударом обрезка трубы по голове. Трубу нашли неподалеку. Потерпевший, проводив гостей, возвращался домой. Домой он дойти не успел… Дело можно было бы спустить на районное отделение, если бы не одно «но». Убитый, со слов родственников, провожал двух дам, очень хорошо знакомых майору. Настолько хорошо, что при одном упоминании их имен у Воронкова начинало ныть в области левого подреберья, приостанавливалось дыхание, и мысли крутились лишь в одном направлении: «Что на этот раз?»

Этих роковых дам звали Марина Владимировна Клюквина и Алина Николаевна Блинова. Они не были ни воровками, ни мошенницами, ни – боже упаси – проститутками. Зарабатывали на хлеб честным трудом, владели туристическим агентством и воспитывали двух прелестных деток: Аньку и Саньку. И вообще, на первый взгляд, были милыми и привлекательными женщинами.

Отчего же у Воронкова так ныло сердце, когда одна из них или обе сразу оказывались в пределах его жизненного пространства? А потому что они имели одну роковую особенность – периодически влипать, а в последнее время особенно часто, в криминальные истории. Как свидетельницы, случайно оказавшиеся рядом. Случайно… Вот именно. А потом в их головы вдруг приходила мысль – помочь следствию. А потом… Да что там говорить, Клюквина и Блинова были для него чем-то вроде кости, застрявшей в горле на званом обеде: и не проглотить враз, и выплюнуть перед людьми неловко.

Впрочем, так Сергей Петрович думал о Клюквиной и Блиновой в минуты крайнего раздражения. Бывали периоды, когда они прекрасно ладили и вели себя как добрые приятели. Несколько раз Воронков даже пользовался услугами туристического агентства «Пилигрим»: отдыхал по горящим путевкам на Кипре и в Египте.

– Кстати, о похоронах. Что там на самом деле произошло с нашим знакомым Рогожкиным Дмитрием Федоровичем? – не замечая сердитого выражения на лице Воронкова, спросила Алина. – Сесть хоть можно? – И без приглашения плюхнулась на стул, стоявший напротив стола Воронкова. Я взяла свободный стул и, следуя примеру подруги, села рядом.

– Это вы у меня спрашиваете? – Воронков сделал вид, будто удивился.

– А что, в кабинете еще кто-то есть? – Алина обвела взглядом комнату, принимая игру майора.

– Хорошо хоть свое знакомство с убитым не отрицаете, – продолжал язвить Сергей Петрович. – Спрашиваете, что с ним случилось? Покойного подкараулили около подъезда и тюкнули по голове обрезком трубы. Что вы на это скажете?

– Ничего, – пожала плечами Алина. – Это не наш профиль.

По-моему, я услышала, как майор заскрипел зубами. Глаза его налились кровью. Чтобы подавить в себе раздражение, он взял в руки карандаш и незамедлительно переломил его на две части. Должно быть, ему полегчало. Сделав пару глубоких вдохов, Воронков даже предпринял попытку нам улыбнуться.

Улыбнулся через силу, и голос его прозвенел как натянутая струна в не свойственной ей тональности.

– Алина Николаевна, я попросила бы вас серьезно отнестись к ответам на поставленные следствием вопросы. Будьте добры говорить по существу и только правду. Я еще раз вас прошу, расскажите, пожалуйста, – Воронков говорил подчеркнуто вежливо, делая акцент на словах «пожалуйста» и «будьте добры», – почему и при каких обстоятельствах вы оказались в компании Дмитрия Федоровича Рогожкина?

– Совсем другое дело, – удовлетворенно заметила Алина и, расслабленно откинувшись на спинку стула, стала рассказывать: – Когда с нами обращаются как с приличными женщинами, так и мы со всей душой. Теперь о покойном… Вообще-то мы дружили не с самим с Рогожкиным, а с его женой, Татьяной Карасевой. Это она пригласила нас на день рождения Дмитрия, в качестве группы поддержки. У Димы все родственники люди простые, что думают, то и говорят, большей частью по «матушке», в выражениях не стесняются, а Татьяна человек тонкой душевной организации. Я полагаю, она нас пригласила, чтобы немного… – Алина замялась в подборе слов.

Помог ей Воронков:

– Культуры добавить.

– Ну, можно сказать и так, – не замечая иронии в словах майора, согласилась она. – Посидели мы недолго, а потом засобирались домой. Дмитрий сам предложил проводить нас к остановке такси.

– Мы просили его остаться с гостями, – обозначила я свое присутствие в кабинете Воронкова. Что ж это такое получается? Сижу уже здесь полчаса, а мне никто слова сказать не дает. – До остановки идти всего ничего.

– Но Дмитрий и слушать нас не хотел – оделся и вышел вместе с нами. Вот, собственно, и все, – оставила за собой последнее слово Алина.

– Все?

– Все, – подтвердила я. – Не верите, можете позвонить Олегу. В девять вечера я была уже дома.

Воронков хорошо знал моего мужа и запросто мог ему позвонить. Но в эту минуту его совсем не интересовало, когда я предстала пред мужниными глазами.

– Я не об этом. Когда вы шли на остановку, может быть, обратили внимание на шатающихся вокруг типов сомнительного вида? Или ваш взгляд привлекла компания подвыпивших мужчин? Кого вы вообще вчера видели по дороге на остановку?

Я переглянулась с Алиной.

– Я точно не помню, но, по-моему, нам по пути никто не встретился.

– А вы, Алина Николаевна, никого не заметили?

– Нет, – она покачала головой.

– Я так и думал, – разочарованно произнес Воронков.

– А улики рядом с телом находили? – полюбопытствовала Алина. – Окурки, расчески, проездные документы…

– Визитную карточку убийца оставил, – пошутил Сергей Петрович.

– А кто труп обнаружил? Расскажите. Мы ведь совсем не в курсе, – попросила я, скроив на лице милейшее выражение. Воронков любит, когда к нему относятся с уважением, а уж когда его упрашивают, вообще млеет.

– С трудом верится. Вы и не в курсе. Обычно вы впереди следствия галопом скачете.

– Не тот случай, – вздохнула Алина.

– Нет, правда. Мы были с утра у Татьяны, – призналась я, – но она убита горем. Даже спрашивать у нее было как-то боязно. Вдруг истерика начнется.

– Вы лучше мне вот еще что скажите. Кто был на дна рождения Рогожкина?

– Кто? – спросила я, не понимая, какое отношение родственники Рогожкина могут иметь к трагедии. Но если Воронкову это важно, так и быть, скажу. И я начала перечислять: – Сестры: Ольга, Мария, Люба. Их мужья: Василий, Виктор и, кажется, Михаил.

– Михаил, – подтвердил Сергей Петрович.

«Лучше нас знает, а спрашивает, – заметила я. – Проверяет или зубы заговаривает? Хотя, все ясно, время тянет. Не может же он нас так сразу отпустить. Мы ему ответили, что ничего и никого не видели по дороге от дома до стоянки такси. Слишком уж короткий разговор получился. Для того, чтобы услышать «Никого и ничего не видели», не нужно приглашать в отделение, достаточно позвонить по телефону. Что ж, как хотите, Сергей Петрович».

– Потом были еще дети. Вот их имена я как-то не очень запомнила. Кажется, их звали: Ира, Лида, Катя, Света, Антон, Денис, Кирилл, – перечисляла я наобум. – Ой, что-то много детей получилось. Алина, ты знаешь, как зовут Димкиных племянников?

– Нет, – коротко ответила Алина. Родственники людей, которые были ей не интересны, ее внимания не привлекали. Как, кстати, и моего.

– Еще была подруга матери Рогожкина. Ее все называли тетя Вера. А также племянница тети Веры Женя. Вроде бы все, – отрапортовала я. – Так кто труп нашел?

– Михаил. Он вслед за вами засобирался домой. Михаил на досуге чинит машины. В этот вечер он должен был встретиться с клиентом. Оставив жену на дне рождения, он побежал на остановку автобуса, там была назначена встреча с клиентом. Вышел из подъезда и сразу наткнулся на труп свояка.

– И что, никто подозрительного не слышал?

– Нет.

– И не видел? А вы к соседям заходили?

Лучше бы Алина этого не спрашивала, потому что Воронков даже обиделся:

– Вы будете учить меня работать?

– Да нет, конечно, – чтобы опять не поссориться, поторопилась сказать Алина.

А я добавила:

– Мы, наверное, пойдем.

– Идите, все равно ничего не знаете, – пробурчал Сергей Петрович. – Давайте подпишу пропуска.

Глава 4

Мы вышли от Воронкова и побрели к машине. Алинин «Опель» был подперт черной «Хондой», хозяин которой не так давно препирался с Алиной из-за места на стоянке.

– Ну ты посмотри! Мужик называется! Не нытьем, так катаньем. Вот где теперь мне его искать?

– Все там же, в городском управлении внутренних дел, – я пожала плечами и искоса посмотрела на окна кабинета майора. Мне показалось, что жалюзи на окнах шевельнулись – возможно, Воронков провожал нас взглядом. Он имеет обыкновение, задумавшись, стоять у окна.

– Видно, придется, – вздохнула Алина и уныло побрела к зданию, из которого мы только что вышли. Через десять минут она появилась у машины в сопровождении хозяина «Хонды». Они мило беседовали: Алина тарахтела, не умолкая, а мужчина снисходительно ей улыбался и в такт ходьбы покачивал головой.

Он был высок и худощав. Коричневый кожаный пиджак смотрелся на нем как на модели из глянцевого журнала. И с обувью у него было все в порядке – длинные ноги вышагивали в дорогих туфлях, удивительно подходивших по цвету к пиджаку. Коротко остриженные волосы топорщились «ежиком» и молодили мужчину, а тонкая золотая оправа очков придавала лицу определенную строгость и сосредоточенность.

Достаточно было только один раз на него взглянуть, и все становилось ясно – мужику в жизни повезло.

«Импозантный тип. Такому не на «Хонде» не первой свежести ездить, а на «Мерседесе» последней модели. Интересно, кто такой?» – подумала я.

– Одну минуточку, Антон Сергеевич, – заискивающим голоском пропела Алина. – Марина, у нас еще есть наши общие визитки? Мои так некстати закончились. – Она искренне сожалела об этом. Это даже читалось на ее лице.

– Есть, – я достала из сумки визитную карточку туристического агентства «Пилигрим» и протянула ее Блиновой.

Та, в свою очередь, передала картонный прямоугольник мужчине.

– Пожалуйста, Антон Сергеевич. Будем рады вас видеть в «Пилигриме». Лучший отель, лучший номер, скидки. Всегда пожалуйста, – сыпала бисером Алина.

– Ради этого стоило перегородить вам дорогу, – мужчина, галантно поклонившись, взял из рук Алины визитку. Затем ловко сел в свой автомобиль и отъехал, уступив дорогу «Опелю».

Я молча села в машину. Алина помахала незнакомцу рукой и козочкой впрыгнула в салон «Опеля».

– Ну и перед кем ты так расщедрилась? Лучший отель, лучший номер, скидки…

– Перед прокурором города, представь, – скромно потупила глазки Алина. Она просто светилась от счастья.

– Ух ты! Поздравляю, – фыркнула я. – Как это ты с ним раньше не познакомилась?

– Он занимает эту должность лишь два месяца, – без обиды ответила она, вертя в руках визитную карточку прокурора. – До этого работал в столице.

– А в полицию зачем приехал? Прокуратура у нас вроде в другом здании располагается.

– А бес его знает. Может, с полицейским начальством хочет познакомиться? Так обычно прокуроры к себе ментов вызывают. Не знаю, – Алина равнодушно пожала плечами и аккуратно положила визитку на переднюю панель автомобиля.

«Скуратов Антон Сергеевич, прокурор города…» – прочитала я.

Фон визитки – серый металлик. Имя и должность были напечатаны пугающе жирно-черными буквами. В правом верхнем углу выпуклая эмблема правосудия – две чаши уравновешенных весов, – выкрашенная позолотой. Визитка мне не понравилась – можно было бы подобрать вариант поскромнее, все-таки прокурор, а не президент банка.

– Надо же! Из столицы да к нам. Наверное, за какие-то грехи понизили, – в моем голосе прозвучали нотки сарказма. – Не все коту масленица.

– Марина, – она, кажется, обиделась. – Тебе только гадости про людей говорить.

– А тебе бы только на улице знакомиться.

Не знаю, к чему отнести Алинину патологическую страсть коллекционировать знакомства: к пороку или к природной общительности. В ее долгом списке знакомых есть представители практически всех профессий и служащие практически всех департаментов. У нее даже есть специальная телефонная книжку, в которой номера телефонов собраны по разделам: медицина, образование, наука, искусство, госструктуры и юриспруденция. В разделах есть подразделы – специализации. Например, раздел медицина состоит из следующих подразделов: хирургия, гинекология, стоматология и так далее. В каждом подразделе номеров по пять-шесть. Как правило, открывают список академики и профессора, заканчивают врачи районных поликлиник. Аналогичный порядок и в других разделах.

– Зря ты бесишься, – миролюбиво сказала Алина, бросив прощальный взгляд на спину удалявшегося Скуратова. – Знакомый прокурор всегда пригодится. Разное в жизни случается…

– Да уж. Помилуй боже от таких знакомств! – в сердцах вырвалось у меня.

– Ты не права, от тюрьмы и от сумы… Продолжение ты знаешь. Это я к тому, чтобы не накаркать. Ехать-то куда? – спросила она, выруливая с тихой улочки, на которой было расположено городское управление внутренних дел, на оживленную магистраль города.

– Я думаю, надо вернуться к Татьяне.

– С похоронами помочь?

– Похоронами, скорей всего, займутся сестры Дмитрия, а вот просто посидеть, утешить, наверное, надо.

У Татьяны мы оказались очень кстати. Увидев нас, она даже обрадовалась, если, конечно, можно отнести к проявлению радости некое подобие мученической улыбки, промелькнувшее у нее на лице:

– А я о вас думала. Надо похоронную одежду Дмитрию приобрести. Ни Ольге, ни Маше доверить покупку не хочу. Схватят что подешевле. Как будто они платят. А Любка та и вовсе из «секонд хенда» притащит. Поехали, пожалуйста, купим Димке приличный костюм, – она посмотрела на нас глазами, полными слез. Отказать ей было невозможно.

– Поехали, деньги у тебя есть? – спросила я на всякий случай.

Хотя Татьяна и зарабатывала прилично, но на «черный день» не откладывала, о смерти, болезнях и потере высокооплачиваемой работы не думала. То, что ей удалось за несколько лет скопить, она вбухала в ремонт, заменила мебель на кухне, бытовую технику и, надо полагать, сидела сейчас на «нуле».

– Есть. Я кое-что на отпуск отложила, – призналась Татьяна. – Какой уж теперь отпуск? Меня Ольга уже предупредила, что только на поминки соберется человек пятьдесят: родственники, учителя, соседи… Вы ведь тоже придете? – Мы кивнули. – Еще Ольга сказала, что материально они помочь мне не в силах, потому как люди бедные. Все деньги на день рождения брата потратили. Как будто я уговаривала их устраивать этот день рождения. Сами попросились. Будь он неладен, этот день рождения.

– Ладно, время, – Алина посмотрела на часы. – Я так понимаю, помимо костюма еще что-то надо купить? Обувь, галстук.

– Да-да, уже выхожу, только оденусь. – Татьяна заметалась по комнате в поисках одежды, которая смогла бы сойти за траурную.

Через пять минут она вышла к нам в черных, плотно облегающих бедра брючках и шифоновой блузе. Блуза тоже была черного цвета, откровенно прозрачная с вышивкой атласными нитками на груди. В таком наряде вдова у гроба смотрелась бы, по меньшей мере, кокетливо.

– А другого у тебя ничего нет? – разочарованно спросила я.

– Только джинсы и куртка. Но они тоже расшиты стразами, – поникшим голосом сообщила Татьяна.

– А на мой взгляд, нормально. Муж, конечно, потеря весомая, но не такая уж и невосполнимая, – философски заметила Алина, с интересом разглядывая блузу. – А лифчика другого у тебя нет? А то эти бретельки под шифоном все портят.

– Алина, – я толкнула ее в бок. Вечно у нее все, что на уме, то и на языке.

Карасева страдальчески посмотрела на меня:

– Переодеваться или так можно? У меня, кажется, водолазка была черная.

– На похороны наденешь водолазку, а сейчас иди так. Времени нет переодеваться, – рассудила я.

В дверях мы столкнулись с Ольгой. Она смерила Татьяну придирчивым взглядом, как будто та собралась на гулянку, и бесцеремонно спросила:

– Скоро за Димой в морг ехать, а вы куда собрались?

– Прежде чем ехать в морг, надо похоронную одежду купить, – сдерживая эмоции, чтобы не нагрубить, ответила Татьяна.

– А-а-а-а, – протянула Димкина сестра. – А я зачем тогда пришла?

– Ну, может быть, вы комнату подготовите? – предложила Татьяна, стараясь разминуться с золовкой, которая своей мощной фигурой загородила весь дверной проем. Когда ей этот маневр удался, уже стоя на лестничной площадке, она бросила: – Мы постараемся недолго.

– Да уж постарайтесь, – пробурчала Ольга, запирая за нами дверь. Через секунду она вновь высунула голову из-за двери и крикнула нам в спину: – Не особенно траться, на поминки оставь, чтобы перед людьми стыдно не было.

Ответа она не дождалась и в сердцах хлопнула со всей силы дверью.

– Змея, – эпитетом наградила золовку Татьяна.

– Жаба, – добавила Алина. Она считала, что Ольга достойна большего оскорбления. – Или даже Кабаниха. По-моему, самое то!

– Кабаниха, – повторила Татьяна, смакуя каждый звук. – Вот бог послал родственников.

– Господь послал, господь избавил, – философски заметила я.

– Ой, – тяжелый вздох вырвался из Татьяниной груди. – Лучше бы все было по-прежнему.

Как плохо они в последнее время не жили, а Татьяна, безусловно, была потрясена безвременной кончиной мужа. Любви она к нему никогда не испытывала, но ценила в нем природную порядочность, искренность и преданность по отношению к ней, Татьяне. За годы брака она ни разу не усомнилась в супружеской верности Дмитрия.

Последний костюм для Дмитрия решили купить в магазине мужской одежды с красивым названием «Арбер» Здесь торговали добротными и отнюдь не дешевыми вещами. Слишком дорогой костюм Татьяна покупать не собиралась, но и в тряпье класть мужа в гроб не хотела. Нас привлекла надпись через всю витрину «Распродажа 50 %», вот мы и решили заехать.

– Вам помочь? – предложил свои услуги консультант-продавец, молодой человек, на мой взгляд, с чересчур жизнерадостным лицом. Впрочем, не у каждого завтра похороны. И почему ему не радоваться жизни?

– Нет, спасибо. Мы как-нибудь сами разберемся, – отшила парня Алина и потащила Татьяну к стойке, на которой висели костюмы с пятидесятипроцентной скидкой.

Татьяне приглянулся деловой темно-синий с тонкой серой полоской костюм. Мы с Алиной одобрили ее выбор.

В этом же магазине решили купить сорочку и галстук. Относительно этого аксессуара у нас возник спор. Татьяна хотела приобрести темно-серый галстук в тон полоске на костюме – Алина утверждала, что галстук непременно должен подходить по цвету к фактуре дерева, из которого сделан… гроб. Да-да, именно гроб.

– Ты гроб какой заказала? – спросила она, перейдя на шепот. Они так горячо спорили, теребя в руках галстуки, что продавцы стали обращать на нашу троицу внимание. Молодой консультант-продавец даже подошел поближе, чтобы подслушать наш разговор.

– Я не знаю, – растерянным голосом ответила Татьяна. – В похоронное бюро поехал Василий.

– Василий! – фыркнула Алина. Нашла кому доверить последнюю обитель мужа. Он тебе закажет гроб, обитый кумачом. Меня не могли спросить? Я знаю самые престижные похоронные конторы. Там делают гробы по высшему разряду. Редкие породы дерева, полировка, фурнитура… Есть и импортные, но они дороже.

– Извини, – смутилась Татьяна. – При морге есть похоронное бюро, там и решили гроб купить. Зачем что-то еще искать? А гробы… там вроде тоже неплохие. Да и Диме, по большому счету, все равно в каком лежать.

– Тебе должно быть не все равно. Ладно, звони Василию, чтобы имитацию дуба заказал. Ольха тоже неплохо смотрится. Звони, – потребовала Алина.

– Куда звонить? У него отродясь мобильного телефона не было.

– Тогда в похоронное бюро звони, спроси, какой гроб для Рогожкина отложили? Если что, измени заказ. Впрочем, давай я сама позвоню. Как бюро называется?

– «Последний приют». Так и называется, – промямлила Татьяна. Она всегда пасовала перед крепкой Алининой деловой хваткой. – Вот их визитка.

– Очень хорошо. Подходящее название. Алло? Это приют? Последний? – громко уточнила Алина. – У вас там должен быть заказ на Рогожкина. Есть? Хорошо. Не подскажете, какая модель? Под дерево? Ольха? Именно это мы и хотели. Внутренняя драпировка? Красная? Другой не было? Странно. Спасибо. Таня, – после некоторой паузы она обратилась к Карасевой. – Синий костюм не подходит. Вася выбрал ольху – дерево с оранжевым оттенком. Впрочем, других гробов и не было. Только ольха. Внутренняя отделка – красный атлас. Белый закончился. Синий и оранжевый да еще красный – как-то пестро. Тебе не кажется? Может, коричневый подберем или темный беж? Или на контрасте сыграем? Как ты думаешь? Нет, будем брать коричневый костюм. Насколько я помню, Дмитрий твой не любил экспериментов с одеждой, предпочитал консервативный стиль. Ты же не хочешь, чтобы после похорон он тебе в кошмарном сне явился, да еще с претензиями?

– Нет, – проблеяла Татьяна.

Мы опять подошли к стойке с костюмами. Выбрали коричневый цвет. Увы, костюма нужного размера не оказалось.

Догадываясь о том, что молодой человек давно уже в курсе наших проблем, Алина подозвала к себе продавца:

– Юноша, подойдите. Нам надо вот такой костюм, – она ткнула пальцем в подходивший по цвету пиджак, – но только размером больше.

– Кажется, есть, – пообещал продавец и нырнул в подсобку. Через минуту он вынес костюм нужного нам цвета. – Вот! Пятьдесят четвертый вам подойдет?

Дима носил пятидесятый.

– Велик, – расстроилась Татьяна.

– Велик – это ничего. Рукава и брюки можно подвернуть, в плечи газет натолкать, на спине складочку заложить, – по-хозяйски распорядилась Алина. – Главное – цвет с ольхой гармонирует и стоит недорого. Берем. Юноша, а теперь нам галстук подберите к красной обивке, чтобы он и к костюму подходил, и к ольхе.

По-моему, продавец нас не понял. Во всяком случае, ольху пропустил мимо ушей, не поинтересовался, почему нам надо подбирать костюм к ольхе.

– А почему вы не хотите выбрать вот этот костюм? – Продавец приподнял рукав пиджака оливкового цвета. – Все размеры есть. Очень модный цвет, к тому же практически всем идет. Какой вам нужен размер?

– Пятидесятый, – ответила Татьяна.

– Нам этот костюм не нужен, – заартачилась Алина. Как будто сегодня именно она была главным действующим лицом. – Мы уже выбрали.

– Но он же велик вашему… – юноша замялся, он так и не смог сообразить, кто и кому покупает костюм.

– И что с того? Зато цветовая гамма выдержана. Вот посмотрите, – она схватила ранее выбранный костюм и поднесла к стеллажу, полки которого были сделаны из панелей с имитацией под ольху. – Подходит? Я спрашиваю, к дереву подходит?

– Простите, а вы костюм к обивке дивана или к шкафу подбираете? – решил пошутить юноша. – А, понимаю, сидит любовник в шкафу… Ну и, – он многозначительно кашлянул, – и так далее.

– Почему в шкафу? – удивилась Алина несообразительному продавцу. – В гробу. И не сидит, а лежит. И не любовник, а муж вот этой дамы, – будничным голосом пояснила она и взглядом указала на Татьяну. – Мы костюм выбираем к гробу, – еще раз повторила она для покрасневшего как рак продавца. – А вы нам подберете галстук к красной обивке. Все поняли?

Понять-то он понял, но не до конца. Костюм к гробу – куда ни шло, а вот галстук к обивке – это круто. Без комментариев он протянул вдове черный с красными «искорками» галстук.

– По-моему, ничего, – Татьяна со смущением посмотрела на главного консультанта – Алину.

– Сойдет, – удовлетворенно крякнула та. – Теперь в морг?

Юноша сделал два шага назад, будто Алина приглашала его с собой.

Василий ждал на пороге похоронной конторы «Последний приют».

– Чего так долго? Мне сегодня в ночную смену. Надо бы отдохнуть. Костюм купили?

– Вася, не волнуйся, мы все купили и все принесли, – Татьяна потрясла фирменным пакетом магазина «Арбер».

– Это хорошо, – одобрил Василий. – Теперь иди, договаривайся, когда завтра мужа забирать будешь. Думаю, смысла нет тягать его сначала на третий этаж, а потом с третьего на первый. Привезут из морга, выгрузят у подъезда, народ простится, и сразу едем на кладбище. С поминками тоже тянуть не стоит.

Алина кивнула Татьяне, мол, так и надо сделать.

– Наверное, ты прав. Спасибо тебе за помощь.

Василий тут же испарился, а мы перешагнули порог «Последнего приюта».

Глава 5

После морга Татьяна попросила нас подняться в квартиру. Надо было еще решить несколько вопросов, связанных с организацией поминок.

– Сил у меня нет спорить с Ольгой. Я хочу, чтобы все было скромно и скоро. Помянули и ушли. Рогожкины другого мнения. Им надо, чтобы перед людьми стыдно не было. Понимай так: первые полчаса «за упокой», а потом тосты «за здравие» и пляска под бубен и гармошку.

Татьяна открыла дверь и прошла в квартиру.

– Ольга, ты где? – позвала она сестру мужа.

В ответ – тишина.

– Ушла? Слава богу. Девочки, заходите. Давайте хоть чая выпьем, не то до похорон я не доживу.

Она сбросила туфли и босиком направилась в комнату. Мы на секунду замешкались – надо было пристроить на вешалке сумки.

– Сюда! – из комнаты донесся крик. Сначала он был звонкий, как сирена, а потом заглох, как будто Татьяне ладонью зажали рот или она сама резко его закрыла. И в первой части крика, и во второй – тихой, беззвучной – было столько страха и отчаяния, что мы, побросав сумки на пол, помчались выручать подругу.

Татьяна стояла посередине комнаты к нам спиной.

– Что случилось? – выдохнула я.

Она обернулась. Глаза испуганные. Ладонь легла на пол-лица, стянув кожу у подбородка. Татьяна боялась закричать и что есть силы зажимала рукой себе рот.

– Что случилось? – удивленно повторила за мной Алина, глядя на чрезмерно перепуганную Карасеву, но, тем не менее, живую и здоровую.

Татьяна отошла в сторону и кивком показала на пол. Ольга лежала рядом с журнальным столом. Одна рука ее была согнута в локте и как будто тянулась к горлу, вторая откинута в сторону широким взмахом. Ноги не согнуты, не поджаты, будто – как стояла, так и упала на спину.

«Разве так бывает? – подумала я, в первую секунду застыв от удивления и позабыв о страхе. – В человеке заложен инстинкт самосохранения. Если падение неизбежно, он старается вывернуться, упасть на бок или вперед, на колени, чтобы руками смягчить удар о поверхность. Так, как упала Ольга, падают подстреленные, которые расстались с жизнью еще до того, как коснулись земли. Живые так не падают. Даже внезапно потерявшие сознание проседают вниз, но совсем не так – навзничь».

– Оля, вставай, – позвала Татьяна. – Она топталась рядом с телом и боялась к нему прикоснуться. По-моему, она подумала о том же, что и я. – Не придуривайся, – дрожащим голосом протянула она, косясь в нашу сторону. – Вставай.

А Ольга продолжала лежать с широко раскрытыми глазами, которые смотрели в никуда. Живые люди смотрят куда-то или блуждают взглядом – Ольгин взгляд невозможно было проследить, его просто не было.

– Надо вызвать «Скорую», – попросила Татьяна.

Алина наклонилась над Ольгой и пальцами коснулась шеи, в том месте, где всегда прощупывается пульс.

– Не надо. Она мертва, – констатировала она.

– То есть? – спросила Татьяна, не желая верить в случившееся. – Как так мертва? Мы же ее видели… Вы же ее видели… Как так, мертва? – бессмысленно повторяла она, только лишь чтобы не молчать, не слушать мертвую тишину, потому что звуки – это составляющая жизни, а смерть – тишина.

– Сердце? – спросила я.

– Возможно, – Алина пожала плечами. – Смерть брата… Хотя… – Она еще раз наклонилась к телу.

– Что – хотя? – насторожилась я.

– Что у нее во рту торчит?

Я всмотрелась в открытый рот – там действительно что-то было.

– Конфета, – сама же на свой вопрос ответила Алина. – Вернее, половинка конфеты.

– Откуда ты знаешь? – Татьяна брезгливо посмотрела на мертвую золовку. – Как ты увидела? Ты видишь через щеки?

– Это очевидно. Вторая половинка лежит рядом с Ольгиной правой рукой, откушенная, – ответила я, рассеяв миф о незаурядных способностях Блиновой. – Она откусила конфету, и ей стало плохо.

На полу валялась конфета в форме полусферы, вернее, то, что от нее осталось. Из надкушенной конфеты на пол выпала половинка миндального орешка и вытекла капля жидкой начинки – белый крем как в конфетах «Рафаэлло». Я поискала глазами коробку. Она лежала на журнальном столике. Не очень большая коробка, грамм, наверное, двести, не больше, красиво оформленная. Фотография такой же коробки была нанесена на крышку. Конфеты были частью натюрморта, помимо них, на кружевной скатерти лежали розы с капельками росы на алых лепестках и стояли два хрустальных бокала, наполненные, надо полагать, шампанским. Через всю коробку золотистыми прописными буквами вилась надпись «Желаю вам…» и по бортику, уже печатными буквами, – «Миндаль в шоколаде».

– Ленточка, – Алина двумя пальцами подняла со стола белую тонкую ленточку. Поднеся ее к глазам, она некоторое время задумчиво рассматривала ее, потом положила на место. – Странно.

– Что странно? Сердце? – повторила мое предположение Татьяна.

Я переглянулась с Алиной.

– Надо вызывать полицию, – последовал ответ. – Мне почему-то кажется, что сердце здесь ни при чем.

– А что? – наивно спросила Татьяна.

– Надо звонить Воронкову. У него уже закончилось дежурство или нет?

– Я не знаю, как они дежурят. Только ночь или полные сутки?

– Набрать на мобильный? – Мы с Алиной разговаривали между собой, не замечая Татьяну. Она иногда спрашивала, но ее вопросы оставались без ответа.

– Давай, звони.

Я побежала в прихожую за мобильной трубкой.

– Алло. Сергей Петрович, это мы: Клюквина и Блинова.

– Я уже понял. Что у вас?

– Труп, – выдала я и, не дав ему опомниться, добавила: – Сестра Дмитрия Рогожкина, того, что убили прошлой ночью. Адрес диктовать?

– Что случилось?

– Лежит, не дышит.

Что я еще должна была сказать? Что Ольга поперхнулась конфетой? Или внезапно остановилось сердце? Когда я на нее смотрела – не сейчас, а раньше, – мне всегда думалось, что она нас всех переживет. Выглядела Ольга как купчиха с картин Кустодиева. «Чаепитие в Мытищах», помните? Дородная, розовощекая, с упругой и сверкающей здоровьем кожей лица.

– Какие повреждения? – спросил Воронков.

– На первый взгляд у нее нет никаких повреждений. Крови не видно. Что еще? Сергей Петрович, что нам делать?

– Ни к чему не прикасаться. А еще лучше выйти на улицу и ждать меня там. Хозяйка квартиры с вами?

– Да.

– Очень хорошо. Ждите.

– Что он сказал? – поторопилась спросить Алина, как только я закончила разговор.

– Велел нам ничего не трогать и ждать его на улице. Втроем, – я посмотрела на растерянную Татьяну. Она стояла с белым лицом, опершись на стену. – Тебе-то уж точно свежий воздух не повредит.

– А когда, когда он приедет? – допытывалась Алина.

– Сказал, скоро. Через сколько они обычно приезжают? Десять минут, двадцать? Полчаса? А там… Черт! – от досады я мотнула головой. До меня дошло, что дома я появлюсь нескоро. Суббота. А ведь хотела провести выходной день с семьей. По магазинам походить, Ане одежку на лето купить, Олегу не мешало бы обновить гардероб. Теперь о походе в магазин можно забыть.

– Надо бы ему позвонить, – вслух подумала я.

– Кому? Василию? – спросила Татьяна.

– При чем здесь Василий? – не задумываясь, переспросила я.

– Ну как же…

– Ах да, извини, о своем задумалась. Ну что, выходим?

Татьяна послушно побрела к выходу. Алина не торопилась, она обвела взглядом комнату.

– Таня, посмотри. Здесь все на месте?

– Да, вроде бы, – ответила та, не особенно внимательно оглядевшись вокруг себя. – Все на месте.

– По-моему, она даже не убирала.

– А конфеты ты покупала? – Алина пристально смотрела на коробку, в которой не хватало одной-единственной конфеты.

– Нет, – Таня вяло поводила головой из стороны в сторону.

– Откуда тогда коробка здесь взялась? Ольга принесла?

– Не знаю. Вряд ли. Рогожкины могут водку принести, а вот конфеты… ни разу не приносили. Я, во всяком случае, не помню.

– А вчера она была? – упорно продолжала допытываться Алина.

– Я на десерт торт купила и конфеты в коробках – Димка обожал шоколадные конфеты. Но я покупала «Ассорти» и их сразу съели, – она вдруг подняла на нас полные ужаса глаза. – Девочки, вы хотите сказать, что Ольга отравилась вот этими конфетами?

– Ничего мы не хотим сказать! – Я с негодованием посмотрела на Алину.

Нашла кого пугать! Татьяна никак не придет в себя после смерти мужа – а ведь ей еще его хоронить, – а эта вздумала поиграть в доморощенного сыщика. Хотя, чего греха таить, и я подумала об отравленных конфетах. Только я не такая, как эта выскочка Алина. Выдержки у нее никакой. А вот у меня – есть. Я подожду Воронкова и выслушаю, что скажут профессионалы. А еще лучше – дождусь заключения патологоанатомов. Может, у Ольги внезапно остановилось сердце: оторвался тромб и перекрыл поток крови. Вон у нее какие ноги, сплошь покрытые выпирающими из-под кожи вспученными венами. Или мгновенный инсульт. Или разрыв аорты. Или… На самом деле причин для скорой смерти множество. И конфеты здесь ни при чем. А она – отравление, отравление… Если так рассуждать, то хотели убить не Ольгу – если, конечно, не она принесла эту коробку конфет и сама же этими конфетами полакомилась, – а Татьяну. Господи, это уже слишком!

– Все, выходим! – скомандовала я. – Воронков сказал ничего не трогать и ждать его на улице. Дверь не забудьте закрыть! – И выбежала из квартиры.

– Марина, подожди! – заорала мне вслед Татьяна и тоже бросилась бежать.

– А дверь? – вдогонку закричала Алина. – Мне закрывать?

Я скатилась вниз по лестнице. Оказавшись на улице, доплелась до лавочки, на которой вечерами собираются местные старушки, и рухнула на нее в изнеможении. Как-то все на меня накатило: и усталость, и мысли разные, будь они неладны.

Пошатываясь, с подгибающимися коленками из подъезда вышла Татьяна и села рядом.

– Марина, ты мне объясни… – она не договорила, потому что из дома с недовольным лицом появилась Алина.

– Я не поняла, почему вы так с места сорвались? Воронкова испугались?

– Воронков… Ты думай, что говоришь!

– А что я такое сказала?

– Что ты к этой коробке привязалась? – сорвалось у меня с языка. Ведь не хотела же намеренно затрагивать тему об отравлении и не удержалась, ляпнула.

– А то, что, прежде чем Ольга открыла эту коробку, ее уже открывали. И, думаю, не просто так, если придали ей вид нетронутой.

– Почему ты так решила?

– Ленточка! Галантерейная ленточка! Уже сто лет не обвязывают коробки ленточками, а заворачивают целлофаном, который на стыках запаивают. Коробка с самыми обычными конфетами, не мудреными импортными. Я такие же конфеты покупала Санькиной учительнице на Восьмое марта и хорошо помню, что коробка была в целлофане и безо всяких ленточек. И если менты найдут в конфетках яд… – она не успела договорить, потому что Татьяна обмякла и повалилась мне на плечо.

– Вот видишь, что ты наделала, – упрекнула я Алину в болтливости.

– А что такого? Это очевидно.

– Да ну тебя, – отмахнулась я от нее и бросилась приводить Карасеву в чувства. – Лучше Татьяне помоги.

Ни воды, ни нашатырного спирта под рукой не оказалось, нам оставалось лишь похлопывать Татьяну по щекам и легонько трясти за плечи, приговаривая:

– Тань, ну ты что? Тань, ну очнись.

Карасева открыла глаза.

– Никто не собирался вас с Димкой травить, – сгоряча ляпнула Алина. Татьяна опять закатила глаза и начала медленно сползать с лавки.

Мы бросились ее ловить, чтобы она окончательно не оказалась на земле. За этим занятием нас застал Воронков. Он подошел незаметно из-за спины и что есть силы рявкнул:

– Это, что ли, труп? Я же сказал вам – ничего не трогать!

Испугавшись резкого окрика, мы вздрогнули и выпустили из рук Татьяну – она тут же сползла на пыльный асфальт.

– Зачем вы вынесли труп из квартиры? – повторил он свой вопрос?

– Это не труп, – отчаянно замотала я головой. Глядя на Карасеву – такая она была бледная, – трудно было поверить, что на земле валяется живой человек.

– Господь с вами, Сергей Петрович, это не тот труп, о котором мы говорили, – встряла Алина. – В смысле, это совсем не труп, это еще не труп. Разве ж мы не знаем, что трупы надо оставлять на месте?

– Что это тогда? – Воронков кивнул на смиренно лежавшую Карасеву: ножки вытянуты вперед, ручки на животе, головка откинута назад, глазки прикрыты. И хоть бы шевельнулась!

«Прямо сейчас в гроб», – явилась идиотская мысль.

– Это хозяйка квартиры. Карасева Татьяна. Неужели не признали? Плохо ей стало.

– Понятно. А почему на земле?

– Упала! – разозлилась я. – Вместо того чтобы задавать вопросы, помогите положить женщину на лавку. Вы что, один приехали? Где ваша бригада? Нам нужен врач.

– Отвечаю по порядку, – в ответ разозлился Воронков. – Задавать вопросы – моя прерогатива. Приехал я не один, – тут я заметила полицейский «газик», которому преградил дорогу мусоровоз, и двух мужчин в штатском, направлявшихся к нам. – Вот мои коллеги, один из которых патологоанатом. Если у нее обморок, он сможет помочь. Боря, помоги привести даму в чувства, она нам понадобится. Вы тоже, – он смерил нас с Алиной тяжелым взглядом, – никуда не отлучайтесь.

– Сергей Петрович, – елейным голоском заговорила Алина. Она взяла его под руку и отвела в сторону, чтобы ее слова не были услышаны Татьяной, которую уже привели в чувства, подсунув под нос клочок ваты, смоченной нашатырем. – Там на журнальном столике лежит коробочка с конфетами. Так вы конфетки не кушайте, а сразу на экспертизу отправьте.

– Непременно воспользуюсь вашим советом. Про конфетки откуда знаете? – напрягся Воронков.

– Да так, логически размышляя… – Алина легко вздохнула и снисходительно улыбнулась, как будто хотела добавить: «элементарно, Ватсон».

– Разберемся, – ответил неблагодарный Воронков и, скинув со своего локтя руку Алины, зашагал к подъезду.

– А мы? – вдогонку ему крикнула Алина. – А нас? Как свидетелей.

– Поднимайтесь, – после короткого раздумья согласился Воронков.

– Я не хочу, – отказалась я подниматься. И совсем не из вредности. У меня тонкая психика, и мне не нравится смотреть на трупы. – Я здесь посижу с Татьяной. Не видите, человек никак в себя прийти не может.

– Ладно, сидите, – сжалился Воронков над Татьяной.

– Сергей Петрович, нужен еще один понятой. Соседей звать будем? – спросил молодой напарник майора.

– А то ты не знаешь. Кого же еще приглашать, если не соседей, – пробурчал Воронков и скрылся в темном чреве подъезда.