Kitobni o'qish: «Флешбэк»

1

8 лет назад

Когда земля вырвалась из-под колес, он не понял ничего. Только что он видел дорогу, бесконечно унылое полотно, петляющее среди бесформенных пустошей и еловых лесов, внезапно оглушающих потусторонней тьмой. Попадались сгорбленные козырьки автобусных остановок и мелькали редкими окошками безлюдные поселки, струилась по сухому асфальту и разбегалась по сторонам поземка. Снежная крупа билась в стекло, металась в свете фар и уносилась в неожиданно густые сумерки, обрушившиеся на смену невнятному дню.

Он все еще слышал голоса, чувствовал запах табачного дыма, наплевать всем на запрет, в том ресторане, в убогой стекляшке, где бывшие одноклассники собрались отметить юбилей выпуска, под плач шансона он уже попрощался с ней. Теперь его ничто не держит, больше нет смысла. Он не справился, он неудачник. И он понял, что больше не будет думать об этом, просто не в силах. Закрыл глаза, возможно, отпустил руль, только на миг, на одно ускользнувшее в бездну мгновение.

Сначала было необыкновенное ощущение: будто что-то оборвалось, как натянутая до предела струна, взвизгнуло пронзительно. В образовавшемся вакууме он только успел отметить, что не слышит привычного гудения зимней резины по асфальту. Ему почудилось, это полная свобода, долгожданный покой, но тишина звенела надрывно, устрашающе, а затем все пришло в неожиданно стремительное и непредсказуемое по траектории движение: закружилось, замелькало, заскрежетало душераздирающе, глухо шлепалось, хрустело, звенело разбитыми стеклами, лязгало, рвало на части металл, а ему казалось, что и его сердце.

Он не понял ничего.

Тут же возникла неизвестно откуда взявшаяся сухая трава, снег, который вспыхнул в лицо, ослепил неожиданным белым. Он успел со всей силы вжаться в спинку сидения. В захватившей его круговерти каких-то предметов, парящих, как в невесомости, его собственных рук, пытающихся удержать бесполезный руль, улетающего в сторону леса лобового стекла и ворвавшегося в салон ветра; среди всполохов света и черной, как смерть, пелены он ничего не ощущал, ничего не боялся. Он жаждал развязки.

Часть 1

1

Алька

Из своей прежней жизни она помнила мало: пижаму с Винни Пухом; золотой корабль на шпиле, видимый из окна на кухне, и если встать на цыпочки, то и с кровати в спальне; страшного монстра — алоэ на подоконнике за шторкой. И еще светильник в виде улыбающейся звёздочки, прямо над собой, на стене — можно руку протянуть и потрогать её гладкий луч. А еще, возможно, это не она помнила, скорее всего, бабушка рассказывала, что Алей она назвала себя сама, не могла выговорить свое полное имя правильно, маме понравилось.

Это все, что у Альки осталось от мамы, только эти воспоминания. Аля часто пыталась воскресить в памяти еще что-нибудь: как мама двигалась, чем любила заниматься, как она говорила. Но Алька совсем не помнила мамин голос. Перед глазами проплывали тени незнакомых людей в тёмных одеждах, которые её, Альку, почему-то очень жалели, но не пускали к маме; и комната соседки, у которой Аля провела почти весь день, и то, как тётя Лёля всё время прикладывала к слезящимся глазам клетчатый платочек и гладила Алю по спине слабой, подрагивающей рукой, пытаясь угомонить её, уже отказавшуюся от дневного сна. Альке так и не объяснили, где мама, лишь потом, через несколько лет, бабушка рассказала, что мама умерла от неизвестной разновидности гриппа.

Девять счастливых лет Алька жила с бабушкой, в маленьком провинциальном городке на берегу небольшой извилистой речки. Здесь всё было маленькое: домишки, вросшие в землю, заборчики, защищающие палисадники разве что только от гусей, бабушка, которую к одиннадцати годам Аля переросла уже на полголовы.

В одноэтажной школе в классах стояли старые парты, с откидывающимися крышками и забавными лунками для чернильниц — в них так удобно умещался ластик. Парты и лавки каждое лето красили в нежно-голубой цвет, а на школьном дворе был разбит огород, где ребята вместе с учителями выращивали овощи и зелень. Здесь все знали друг друга, дети гуляли самостоятельно, большими ватагами, а в кинотеатре перед сеансом выступал местный хор.

Альке хорошо жилось с бабушкой в её крошечном домике с двумя комнатами. Они вместе хозяйничали на кухне, сообща решали, как распределить их нехитрые доходы (бабушкину пенсию и Алькино пособие), перешивали старые мамины платья и даже смастерили для Али очень элегантную шубку.

Девочка никогда не скучала, у нее всегда была куча планов, ей хотелось всего сразу, она разрывалась от желания бежать и тут же задыхалась от восхищения, заметив что-то обычное, но показавшееся волшебным, замирала, чтобы рассмотреть внимательно.

Она видела необыкновенные сны, лишенные смысла, сюжета, но необъяснимо прекрасные. Ей слышалась волшебная мелодия, её душа рвалась куда-то, она сама не понимала куда. Иногда в предрассветном тумане или в шуме далёкой вечерней электрички Алька улавливала знакомые ощущения, те, из снов, старалась вдохнуть их как можно глубже, жадно, трепеща от восторга и наслаждения. Она чувствовала всё остро, на пределе эмоций, не только душой, но и кончиками пальцев, ноздрями и нежной кожей губ.

Всё вокруг приобретало новый смысл, у каждого предмета, растения, жука — был свой секрет, который хотелось разгадать. Алька могла часами созерцать хрупкую головку репейника, прицепившегося к рукаву, разглядывая строгую последовательность в переплетении его цепких щупалец; или долго в задумчивости водить ладонью по стене, каждым миллиметром кожи ощупывая все её неровности и прохладу, скрытую под тёплым слоем потрескавшейся краски. Она пугала молодую учительницу, когда, пропустив упреки по поводу неаккуратного и неполного домашнего задания (что-то отвлекло, вот и не доделала), Аля вдруг протягивала руку и гладила мягкую ткань её жакета или задумчиво водила кончиками чутких пальцев по рыхлой коже её сумочки, ощущая выпуклости замысловатого шва, и прохладу застежки, и малейшие заломы.

— Аля, ты не стараешься, но я же знаю, ты можешь работать лучше! Ты меня слышишь? Тебе неинтересна математика? Давай подумаем, как сделать, чтобы стало интересно! — Елизавета Андреевна, была терпелива и внимательна к каждому из своих учеников, но эта неординарная девочка нравилась ей особенно. Как и все дети, Аля была шумной, немного неряшливой, временами забывчивой, иногда невнимательной, но необыкновенного цвета глаза девочки светились любознательностью, а живой ум помогал ей выкручиваться из любой ситуации.

Учительница многократно не без удовлетворения наблюдала, как вызванная к доске, совершенно не подготовленная к уроку Аля некоторое время растерянно вглядывалась в задание, кусая губы и потирая кончик аккуратного острого носика. Казалось, что сегодня её ждет полный провал: она даже могла повернуться к окну и некоторое время задумчиво смотреть на дубовый лист, отчаянно цепляющийся за промёрзшую ветку. Потом, упрямо встряхнув всклокоченной головой с вечно растрепанными косами, которые бабушка упорно стягивала лентами, Аля уверенно брала мел и, посмотрев на него пару секунд, выдавала абсолютно верное решение.

Именно поэтому про себя Елизавета Андреевна решила, что будет наблюдать за этой девочкой и помогать ей по возможности. Именно Аля чаще других детей вызывалась к учительнице на дом для воспитательной беседы.

Обе любили эти встречи, когда после непродолжительной «обязательной» части, обычно состоящей из нарочито строгого воспитательного монолога о пользе знаний и необходимости взяться за ум, они переходили к чаепитию. Из белого буфета доставались чашки с розочками, пузатая сахарница с позолоченной ручкой, вазочка с яблочным вареньем, присланным мамой учительницы из далекой холодной Вятки, и свежайший нарезной батон. Нехитрое угощение казалось самым изысканным лакомством, маленькая опрятная квартирка учительницы — роскошным домом, а сама Елизавета Андреевна была настоящим Алькиным другом, даже больше чем другом.

— Иногда мне кажется, — лукаво прищурившись, говорила учительница, — что ты специально не учишь уроки, чтобы я тебя поругала... — И, взглянув на ставшую хитрющей физиономию своей ученицы, сразу убеждалась в справедливости своей догадки.

Здесь, в этом уютном городке, где каждая маленькая улочка была свидетелем больших Алькиных приключений: с друзьями, с которыми играли вместе в овраге, рвали яблоки в заброшенном саду, бегали купаться на речку, хоть и запрещалось без взрослых; с бабушкой, самой родной и любимой; с учительницей, которая, девочка была уверена, похожа на маму, — здесь Алька была абсолютно счастлива, и казалось, что по-другому и быть не может и что так будет вечно. Но очередная зима, почти бесснежная, ветреная и темная, испортила все: бабушке нездоровилось, она стала всё чаще оставаться по утрам в постели, иногда не вставала по нескольку дней. Девочка гнала от себя страшное видение — свёрнутый в рулон полосатый матрас на пустой маминой кровати и занавешенное простынёй зеркало её туалетного столика.

Аля перестала ходить в школу — она боялась оставить бабушку одну. Та лежала в своей узенькой железной кроватке с облупившейся зелёной решётчатой спинкой, такая крошечная, худенькая, прозрачная. Аля боялась, что скоро бабушка совсем исчезнет, станет невидимой, растворится в белых простынях. Бабушка упорно отказывалась от помощи врача — она запретила девочке звонить в поликлинику. Тётя Нина, дальняя родственница, которая иногда их навещала, пыталась её переубедить, Елизавета Андреевна тоже пыталась, но безрезультатно. Бабушка обещала: наступит весна и она, как прошлогодняя травка, снова оживет и потянется к солнышку.

Только бы дождаться весны.

***

То утро было волшебным: нетерпеливое весеннее солнце ворвалось в окно с рассветом, оно еще не поднялось высоко, но уже предвещало настоящее тепло. Солнце встречали птицы, они стали щебетать еще в темноте, им так хотелось быстрее начать новый день! Птицы разбудили Альку, девочка сначала не поняла, что происходит, а потом увидела — сосульки! Они наросли за ночь, целый ряд, как бахрома, но сейчас уже оттаивали, вниз стекали капли воды, все быстрее, быстрее, они тоже мечтали поскорее растопить остатки зимы.

Ветер принес запах весны, свежий, легкий, радостный: нагретых на солнце еще немного влажных досок; оттаявшей черной земли; воды, прозрачной, сверкающей на хрустальных сосульках. Уже стали заметны нетерпеливые макушки первоцветов и слабые былинки. Хотелось надышаться ароматом близкого соснового леса и реки, еще холодной, немного схваченной сверху слабым льдом, но уже бьющейся, прорывающейся из-под него. Солнце торопит, щебетание птиц все громче, стук капель по карнизу — все отчетливее, ветер ворвался в комнату, откинул занавеску, девочка не могла больше оставаться в постели, она отбросила одеяло и вскочила. Она кинулась к окну, залезла на стул, распахнула пошире форточку, Алька вдыхала весну, наполнялась ею, и было так хорошо, словно ничего прекраснее нет на свете!

— Бабушка, бабуля! — закричала она, соскакивая со стула, запинаясь одной ногой, не попавшей в тапочек сразу, сбросив и второй, на ходу запахивая кофту (ночью не топили, в комнатах затаилась зимняя прохлада). — Бабуля, смотри, сосульки! Скорее, они уже тают!

Девочка вбежала в бабушкину комнату:

— Бабуль, весна, слышишь! Уже весна, вставай!

В комнате весны не было, там было сумрачно и холодно. И тихо.

Алька ещё с порога заметила, что бабушка как-то изменилась и вообще перестала быть похожа на себя, на ту, которую Алька так сильно любила. Бабушка лежала, утопая в тени небытия, уже бесцветная, хрупкая, а девочка стояла на пороге, не могла пошевелиться, и холод, проникающий через босые ступни от ледяного пола, медленно расползался по венам и сковывал ужасом её сердце. Алька не могла оторвать взгляда от пепельно-серого лица, это какое-то недоразумение: вместо бабушки в кровати лежала уродливая кукла, сморщенная, остроносая. Неживая.

Как-то сразу, в одно мгновение, всё изменилось, стало происходить что-то несуразное, непонятное, страшное: в доме хозяйничали соседи и совершенно незнакомые люди, темные, деловитые. Альку все время куда-то перемещали, ей говорили: сядь здесь, иди туда, стой рядом. Она безропотно все исполняла, не плакала, ни о чем не думала, проваливалась в темноту, и опять ею командовали, ее переставляли, пересаживали, заставляли есть и пить безвкусное, никто ничего не объяснял, но она теперь понимала все сама. Она понимала, что бабушки больше нет, она умерла.

В церкви был приятный запах, там было тепло. От унылых голосов высокого священника с куцей рыжей бородкой и двух бледных женщин в платочках хотелось плакать, Аля проглотила подкативший к горлу комок. Тетя Нина не отпускала, сжимала ее плечи, всхлипывала прямо в ухо.

На кладбище было грязно, скользко, пахло хвоей. Бабушку так и оставили с некрасивой жесткой полоской на лбу. Ее сложенные на груди руки были маленькими, меньше, чем у Альки. Бабуля совсем утонула в обитом черной материей ящике, внутри все было заполнено белой тканью, такими дешевыми синтетическими занавесками, блестящими и безвкусными, бабушка ни за что бы на такое не согласилась, но ее не спрашивали. Девочке безумно хотелось дотронуться губами до покрытой нежной сеточкой морщин щеки и вновь ощутить запах розовой воды, которой была пропитана вся бабушкина одежда, но, склонившись для поцелуя, когда ей велели, Аля наткнулась на холодно-скользкую и гладкую, неживую кожу и незнакомый запах мирры. Отчаянные рыдания клокотали в горле, сдавливали грудь, но не вырывались, только все сильнее каменело внутри, девочка онемела, оглохла и только удивленно таращила абсолютно сухие, внезапно потемневшие глаза.

По углам бабушкиного домика шептались темные тени, соседи все еще хозяйничали на кухне: достали из серванта парадный сервиз и пили из сине-золотых чашек компот из сухофруктов. Аля слышала обрывки фраз, не понимала их смысл, только отмечала про себя отдельные слова: дом, девочка, интернат. Тетя Нина рылась в ящике с бумагами.

Але было все равно, что происходит сейчас и что будет с нею дальше, она не думала об этом: всё виделось настолько нереальным, словно она была больна и из-за высокой температуры ей снился тяжёлый сон, бесконечно длинный и абсурдный. Она не могла заставить себя проснуться, только старалась защититься от надвигающегося кошмара, усилием остатка воли возводя преграду от наваливающейся снаружи бесформенной массы, состоящей из незнакомых людей, непонятных слов и необъяснимых событий. На это уходили все ресурсы её некрепкого организма, и девочка чувствовала, как с каждой минутой слабеет и сереет, совсем как бабушка в своей кроватке. Алька пыталась поплотнее запахнуть свой кокон, чтобы сохранить остатки той, прежней, счастливой жизни, которая становилась теперь просто дорогими для неё воспоминаниями.

Прижавшись спиной к пёстрому коврику, висящему на стене над её кроватью, девочка лежала, свернувшись калачиком, обхватив руками колени, завёрнутая в бабушкин серый пуховый платок. Просто лежала и ждала, когда же все уйдут и оставят её в покое, когда закончится этот кошмар.

Когда появился участковый из поликлиники, старый доктор, Аля забеспокоилась, но не было сил протестовать, и пришлось стерпеть все его манипуляции, включая и болезненный укол. Буквально через несколько минут девочка почувствовала, как тяжёлое «нечто» ослабляет своё давление, звон в ушах затихает, она расцепила затёкшие руки, почувствовала, как отпустило в груди и в животе, перестало саднить горло. Сквозь внезапно прорвавшийся поток слёз, Алька чувствовала, как старый доктор гладит её подрагивающей ладонью по волосам: «Ну вот и хорошо, ну вот и славно...» Засыпая, она подумала, что ей уже знакомо это ощущение.

На следующий день её разбудило все то же весеннее солнце, прокравшееся сквозь неплотно задёрнутые занавески. Алька тихо выбралась из-под слишком тёплого зимнего одеяла и босиком, стараясь не разбудить тётю Нину, спящую на диване, пробралась на кухню. Здесь всё было не так, неправильно: на расстеленном на столе полотенце сушились парадные чашки, сахарницу забыли убрать в шкаф, а на холодильнике в клетке обиженный попугай сидел напротив пустой кормушки. Алька накормила Кешу и в качестве утешения почесала ему под клювом, повесила на крючки две сшитые ею в виде сердец прихватки, убрала в буфет чашки и сахарницу, унесла в коридор лишний стул и включила радио.

Алька чувствовала жуткий голод: намазала маслом два куска хлеба — чёрный и белый, запила горячим чаем, но без молока (скисло...), сунув в сумку несколько тетрадей и учебников, успела улизнуть в школу до того, как тётя Нина выбралась из комнаты.

Было уже поздно, нужно было спешить, но вот со скоростью у Альки что-то случилось — сперва это даже показалось забавным: она делала обычный, широкий шаг, но нога только чуть приподнималась над землёй и, задевая пыль подошвой, тут же опускалась снова на землю. Как во сне, когда стараешься бежать, быстро-быстро работаешь ногами, но зависаешь на месте и даже пытаешься оттолкнуться от воздуха, как от воды, но всё тщетно. Так и сейчас: Алька прикладывала неимоверные усилия, чтобы двигаться быстро, но на самом деле только медленно, по-старушечьи, ползла по обочине дороги. И, уже совсем не забавно, темнело в глазах — приходилось останавливаться и ждать, пока восстановится зрение и дорога, дома, деревья прекратят свой хоровод. Бутерброды в желудке тоже не находили покоя, пришлось дышать ртом, чтобы прогнать нахлынувшую дурноту.

Аля остановилась, делая вид, что ищет что-то в сумке, а на самом деле прикидывая, хватит ли её цыплячьих силёнок, чтобы добраться до школы. И желательно сделать это засветло... Назад было значительно ближе — она прошла всего пару домов, но вернуться туда, где всё, от почерневшего напёрстка до старинных ходиков, напоминало о бабушке... Где каждое полотенце в шкафу хранило запах её любимой розовой воды и под кроватью так и остались стоять её теплые войлочные тапочки...

С горем пополам Алька всё же добралась до школы, хотя и с пятнадцатиминутным опозданием.

— Егорова, ты чего явилась? Ты же вроде как болеешь? — удивился историк. Алька хотела ответить — правда, она не успела придумать, что именно, — но вышел только несвязный хрип. Она закашлялась и без разрешения плюхнулась на своё место — стоять больше не могла.

— Ладно, вернёмся к уроку. — И учитель продолжил описывать детали какого-то неизвестного строения в Древнем Риме.

***

Потянулись пустые безрадостные дни. Алька отчаянно мёрзла, практически всегда: и днём, в школе, и под лучами тёплого солнца, и особенно ночью — просыпалась от сковывающего холода, сворачивалась поплотнее в комок, пытаясь согреть руками ледяные ступни.

Как-то, словно не спросив Алькиного мнения, разбушевалась весна, и всё кругом расцвело: мгновенно покрылись зеленым пушком старые липы, высаженные вдоль улицы в честь первого полета человека в космос, высохли лужи, и грязь превратилась в пыль, ещё не сдерживаемую слабенькой травкой. Город атаковали стаи шустрых дроздов, шумных галок и деловитых грачей, которые избрали его перевалочным пунктом перед дорогой домой, на север.

Алька даже с удовольствием ходила в школу, потому что там-то ничего не изменилось: шумели на задних партах мальчишки, шептались уроки напролёт девчонки, играли в чепуху на перемене, ели сворованный из столовой серый хлеб и забирались в кабинет биологии, чтобы посмотреть на скелет. Алька полюбила дежурить по классу после уроков: с удовольствием намывала парты и оттирала с нового линолеума коварные чёрточки, а ещё помогала Елизавете Андреевне проверять тетради, возила в тачке уголь для школьной котельной и с наслаждением мела площадку перед крыльцом.

А бывать дома Алька не любила. Там теперь была тётя Нина, и она всё делала неправильно: путала полочки в посудном шкафу, покупала непривычное молоко и невкусный творог, загубила бабушкины фиалки и простудила сквозняками Кешу. Теперь у дома даже запах был другой, от бабушки оставалось все меньше и меньше. Алька как могла пыталась поддерживать привычный порядок: маниакально следила за правильностью расстановки чашек, перевешивала полотенца, приглушала звук радио до приятного лёгкого бормотания и следила, чтобы бабушкины тапочки стояли под её кроватью. Тётя Нина качала головой, но ничего не говорила.

А потом они отдали Кешу в школьный живой уголок, собрали вещи, заперли дом и поехали куда-то на поезде. Альке было всё равно, она не спрашивала, куда они едут. Тётя Нина причитала на противоположной лавке в полупустом плацкарте и перебирала какие-то бумаги, сложенные в потрёпанную картонную папку. Потом девочка долго ждала в коридоре то ли школы, то ли поликлиники, где противно пахло половыми тряпками, сыростью и тушёной капустой; была подвергнута бессмысленному допросу со стороны лысого дяденьки в весьма потрепанном костюме и унизительному осмотру недр своей пышной шевелюры. Но больше всего ей запомнилось, как после она тащила свой чемодан по длинному гулкому коридору, и скрип неровных рыжих половиц заглушал рыдания тёти Нины, оставшейся позади.

Помятый дяденька втолкнул Альку в светлую комнату, где рядами стояли кровати, разделённые выкрашенными в зелёный цвет щербатыми тумбочками, пузырились бесцветные обои на стенах и уныло свисали с окон серо-жёлтые мятые занавески. Ей никто ничего не объяснил, Алька не понимала, что происходит. Какая-то тётенька забрала чемодан, заставила вымыть руки в холодной комнате, где пахло хлоркой, блестели белые умывальники вдоль стен и висело на крючках с десяток драных полотенец.

Столовая была похожа на школьную: те же длинные столы, покрытые разрисованными клеёнками и неудобные узкие, ощетинившиеся будущими занозами лавки. Когда Алька прошла после невкусного холодного завтрака по коридору, она не обнаружила в пустых комнатах других детей. «Странная школа», — подумала она и решила, что это не школа, а детский лагерь, как в смешном кино, которое они с бабушкой смотрели по телевизору. Только хоть кино и было чёрно-белое, там всё выглядело намного симпатичнее...

***

Летом воспитанники детского дома разъезжались: кого-то забирали родственники, некоторым не повезло попасть в санаторий. Альку отправили в спортивный лагерь, но ее не радовали ни походы, ни вечера у костра, она была словно во сне, вялая и апатичная. Она не могла смириться с тем, что ее счастливая жизнь, ее прекрасное детство — все было так безжалостно поломано, так грубо отобрано у нее, все осталось там, в бабушкином доме. С ее вещами, ее запахом и мамиными фотографиями. Алька никогда не простит этого тете Нине.

В августе все ребята вернулись в унылые стены детдома. Но это место нельзя было назвать домом, нет, Алька никогда бы не назвала. Это была тюрьма. Алька не могла тут дышать, не могла спать, не могла привыкнуть. От воспитанников требовалось быть одинаковыми, «как все». «Ты что, не как все? Особенная, что ли?» — самые частые обвинения. «Да, я не как все, не такая, как вы, я особенная!» — хотелось кричать ей, но Альку все время заталкивали назад: в общий ряд, в единый строй, в шеренгу по росту. Девочка была уверена, что она исчезает, вот уже бледнеют ее пальцы. Следом, ссохнутся руки, ноги исхудают и превратятся в ходули с несуразными коленями, впадут глаза и все лицо покроется морщинами, Алька видела таких людей в страшном фильме про войну — таких маленьких старичков, детей, которые обречены умереть. Альке стало жутко, она очень не хотела умирать, не хотела раствориться в толпе воспитанников.

За окном тихо угасало лето: замерзало инеем в предрассветные часы, запутывалось в желтеющей листве, поднималось туманом к сизым тучам. Там, за забором, за унылым бетоном, что скрывает от пленников остальной мир, настоящую жизнь, за пустырем, за перелеском, полем, оврагом — там течет река. Тихая, неширокая, вяло петляет между холмами. За гладью реки — высокий берег, испещренный норками стрижей, дальше не видно, неизвестно, что там дальше, но, несомненно, там что-то есть.

А здесь нет ничего. Ничего хорошего, красивого. Родного.

Дыхание перехватило от спазма, от обиды: почему так? Почему все разрушилось, за что ей всё это? Ей нужно туда, за реку, вырваться, сбежать, там её цель, там спасение!

Алька не могла больше ждать и, позабыв о беспокоившей её так некстати появившейся вчера простуде, свесила ноги с подоконника и, оттолкнувшись как следует, чтобы не наткнуться на пластиковый заборчик, спрыгнула вниз. Она упала неудачно, уткнулась коленями во влажную землю, а руками в драгоценный цветник, выращенный одной из уборщиц вопреки стараниям «маленьких вандалов», как та причитала, подвязывая очередной затоптанный гладиолус. Алька не чувствовала боли в исцарапанных ладонях, она вскочила и, пытаясь отряхнуть с ночной рубашки чернозем, понеслась по почти осенней, жёсткой от инея траве.

Она бежала сквозь туман, потом ворвалась в полумрак леса, ветви хлестали по лицу, рвали волосы, она не замечала. Быстрее, туда, где за рекой поднимается солнце, где спасение! Алька уже выбивалась из сил, казалось, её преследуют страх, горе, её плен.

Вот овраг, вот небо бескрайнее, река в дымке... и крик, отчаянный и безнадежный, во всю силу её лёгких, этот крик вырвался вдруг, отразился эхом от глади густой воды, от высокого противоположного берега, от свободы там, за холмом, свободы, до которой ей не добраться.

Алька замерла на краю оврага, перерезающего путь. Она чувствовала, как что-то уходит, самое важное, то, что ее наполняло, кажется, это она сама, ее суть. Прямо сейчас, вот отсюда, из груди, она не может это удержать, и от неотвратимости потери ей становилось жутко. Она не плакала. Подул холодный ветер. Одинокая синица тоскливо пиликала где-то вдалеке.

Алька знала: она не в силах ничего изменить. Вся её прежняя и счастливая жизнь, внезапно оборвавшееся детство не принадлежат ей больше.

Некуда бежать.

Она заложница теперь.

Надо возвращаться.

Когда Алька вернулась в детский дом, она поняла, что все уже на завтраке, и сразу возникла трусливая мыслишка не ходить в столовую и на какое-то время оттянуть неминуемое наказание, но, вбежав в спальню, почувствовала грубую хватку: ее держали крепко сзади за шею. Пытаясь выкрутиться, девочка рванулась и замахнулась было рукой на неизвестного обидчика, когда, к сожалению поздно, поняла, кто это. Возвращение в реальность было настолько бурным, что она не смогла сдержать поток злых и горячих слёз.

— Так... — Голос не предвещал ничего хорошего. — Это кто это у нас такой деловой? Вернулись с утреннего променада, мадемуазель? Хотите теперь испить кофейку и закусить круассаном? А почему в ночном костюме? И где ваши хрустальные туфельки?

Сбитая с толку, Алька замотала лохматой головой, пытаясь вникнуть в смысл слов «променад» и «круассан», а также не совсем понимая, что значит «испить», но уловив издёвку в тоне, начала медленно втягивать голову в плечи и попыталась освободиться от руки, по-прежнему крепко державшей её сзади за шею.

— Я... Сергей Сергеич... хотела... не могла... я... — Она судорожно пыталась придумать оправдание, но внезапно ощутила ужасную слабость и даже почувствовала, как холодный пот выступил на лбу. Дрожащей рукой Алька оттянула ворот сорочки, который вдруг стал давить на горло, и, не в силах предпринять ещё одну попытку хоть как-то оправдаться, бессильно опустила руки.

В одно мгновенье ей стало всё равно, что будет дальше, и девочка медленно опустилась на пол, не заметив даже, как внезапно освободилась от железной хватки директора.

Ангина спасла ее от неминуемого наказания, впрочем, ей было все равно: хуже уже нечего придумать, она уже наказана тем, что живет здесь. Две недели в бреду, охваченная ознобом, терзаемая жаром, приступами головокружения и адской болью, раздирающей горло, Алька не могла произнести ни слова. Но даже почти ничего уже не соображая от слабости, она ни на секунду не теряла тех, самых важных, осязаемых воплощений её боли от потерянной свободы: прикосновения холодного кома земли к ступне, резкого удара ветки по озябшей щеке, острого, грубого глотка воздуха, застревающего в горле. И еще соли собственных слёз на кончиках пальцев.

Алька знала, что заболела не оттого, что бегала босиком по холодной земле. Она заболела от унижения, от бесцеремонного обрушения ее мира, от несвободы. Но Алька была уверена: она найдет, что им ответить, еще никому раньше не было позволено так обращаться с ней, и никому впредь позволено не будет. Она вырвется отсюда, не останется здесь, ни за что! Потому что она не такая, как другие дети, Алька чувствовала, что судьба уготовила ей нечто большее. У нее есть время (сказали, что продержат минимум неделю, после того как спадет температура, значит, еще ровно семь дней), она придумает, как отсюда выбраться.

Но на реализацию блестящего плана, что был разработан всего за неделю, ушли долгие, невыносимо бесконечные четырнадцать месяцев. Альке пришлось закрыться от реальности броней собственной самодостаточности. Сверстники её сторонились, взрослые считали своенравной и капризной. Но Аля не смирилась с существованием в этом убогом детском доме, со своим статусом сироты, с подачками благотворителей и постоянным страхом наказания…

Наконец она вырвется отсюда, настал последний день в тюрьме. Проснувшись рано, Алька улыбнулась: ведь она больше не будет бледной помятой детдомовкой, не станет надевать куцые обноски, тем более делить одежду с другими девочками, как это тут, оказывается, принято; не будет есть из щербатых тарелок, пить бурду вместо кофе, к которому ее пристрастила бабушка, только по выходным, но нормального кофе. И Алька не пойдет работать на фабрику уродливых железок, куда отправляют всех после девятого класса. Она планирует сама управлять своей жизнью, поступит в институт, как мечтали с Елизаветой Андреевной, и у нее будут родители. Не важно какие, приладимся, главное, что ее никогда больше не назовут сиротой.