Kitobni o'qish: «Ты с нами. Системный подход для учителей, учеников и родителей», sahifa 3

2.4. Хорошая позиция / хорошее место по отношению к родителям. Поклон, благодарность

Не у всех детей расстановки выглядели так драматично. Часто бывало достаточно поставить заместителей для себя, для отца или матери и, может быть, еще для брата или сестры. Мы просто давали заместителям какое-то время так постоять. Удивительно, но мы все очень точно чувствовали момент, когда в них реализовывалось поле этих отношений. Тогда просто становилось еще немного тише.

Об этом факте дети заговорили сами. Они удивлялись самим себе, тому, что это каждый раз их так задевало. Они без конца говорили о своем заместительстве в роли отца или матери. Они чувствовали себя такими большими, заботливыми и гораздо более серьезными.

Я объясняла им, что хорошей позицией для детей по отношению к родителям является уважение и благодарность за то, что живешь на этом свете. Еще я говорила с ними о том, что дети, которым удается занять эту позицию, получают от родителей все их добрые дары и становятся очень сильными в жизни, даже если получают не все, чего бы им хотелось. Мы стали искать позы или движения, которые бы это выражали. Дети сами пришли к поклону родителям. За этим последовало множество сценок, когда они просто склонялись перед своими отцом или матерью. Было очень трогательно наблюдать, как при выборе заместителей ребята кричали и предлагали себя: «Я хочу побыть твоей мамой! Я хочу побыть твоим отцом! Я хочу играть тебя!»

Потом они вставали друг напротив друга, и один ребенок совершал глубокий поклон перед другим. Они любили это. Иногда заместитель говорил: «Хватит уже!» или «Можно так и подольше!» И конечно, если возникало такое желание, можно было встать перед заместителями отца или матери самому, без заместителя.

Один мальчик как-то сказал, что очень сильно поссорился со своим отцом и больше никогда ему не поклонится, потому что отец его ударил. Он хотел доказать, что его заместитель тоже ни за что не станет кланяться. Но заместитель все-таки поклонился. Это заставило мальчика задуматься. Мы говорили о том, что в расстановке всплывает внутреннее, скрытое знание, что у нас есть чувство взаимной принадлежности, о котором мы в обычной жизни просто не думаем. Тогда дети привели множество ситуаций, когда они злились на родителей, но из-за разных событий (болезнь, потребность родителей в помощи) сами понимали, что всегда будут им помогать и их поддерживать. На следующий день мальчик сообщил, что он сказал своему отцу: «Мне было больно от того, что ты меня ударил», на что отец ответил, что сожалеет об этом, ведь он же все-таки его сын. Глаза мальчишки сияли. Он не отступил от правды и сделал первый шаг к тому, чтобы изменить ситуацию.

Хочу добавить, что я не раз говорила с детьми о том, что они могут сделать, когда родители бывают к ним несправедливы.

Однажды я написала на доске: «Если кто-то тебя обижает, защищайся!»

Но что могут сделать дети как более слабые? У нас возникала масса идей, когда дело касалось конфликтов с другими детьми. С родителями все было значительно сложнее. Как ребенок может оказать сопротивление в этой ситуации? В описанном выше случае мальчик сделал это очень прямолинейно, непосредственно обратившись к отцу. Поскольку он все еще находился под впечатлением от небольшого предварительного переживания, он допускал, что все-таки любит своего отца и что отец тоже его любит. Это был самый правильный настрой, чтобы еще раз вернуться к той ситуации.

Дети всё лучше понимали, что все родители и хорошие, и плохие, но часто не хотят этого признавать. Они хотят быть только хорошими, другая же сторона обсуждению обычно не подлежит. Дети пришли к этому осознанию, когда однажды я извинилась перед мальчиком, к которому была несправедлива. Но были, конечно, и ребята, родители которых, если были не правы, вполне были готовы это признать.

2.5. Действие символических поз, жестов, ритуалов и коротких фраз

Вскоре настал день, когда дети более серьезно задумались над тем, зачем мы все это делаем. «Так это просто игра или это еще и как-то действует?» – спрашивали они. Я уже ждала этого вопроса и в свою очередь спросила, не заметили ли они сами какого-то эффекта. Оказалось, заметили.

Некоторые из ребят сообщили, что рассказали об «игре в семью» дома. Мамы, конечно, поинтересовались, а как они сами – поклонились бы или нет? И для чего вообще нужен поклон? Один мальчик сказал, что его отношения с родителями стали гораздо лучше. Однажды он опробовал поклон дома. Он поклонился отцу, когда тот лежал на диване и смотрел телевизор. Отец непонимающе поднял на него глаза и спросил, что это он делает. На что сын ответил: «Я склоняюсь перед тобой, потому что ты – мой отец, а я – твой ребенок. Моя учительница сказала, что я спокойно могу это сделать». Отец сначала рассмеялся и дружески пихнул его ногой. А потом специально встал и обнял.

Мы впервые заговорили о символах и символических действиях. Конечно, это было широкое поле. Ребята уже знали о гербах, у одного из них даже был свой фамильный герб. Мы говорили о флагах и символике цифр. Я прочла с ними «Валтасара» Генриха Гейне. Стихотворение произвело на детей глубокое впечатление, хотя в свои двенадцать лет они были еще маловаты для такой литературы. Но о Граале, священной чаше, и том, что такое кощунство, они уже знали. Им было известно множество символических действий. Мальчики-мусульмане рассказали об омовении рук и ног, они уже кое-что знали о разных значениях очищения. Коснулись мы, разумеется, и благословения, о котором, в свою очередь, дети-католики знали по священнику с кропилом, а кого-то перед уходом в школу крестила мама. Дети были уверены, что практикуемые в повседневной жизни символические действия тоже работают.

Так что они сами пришли к выводу, что поклон заместителя в классе перед заместителем кого-то из родителей является символическим действием, которое очень даже работает и дома. А некоторые утверждали, что он действует и у самих заместителей тоже. Я в этом даже не сомневалась.

В одном классе мальчик принес старую картинку, на которой отец благословлял своего сына, а сын, почтительно держа в руках шляпу, преклонил колена.

Конечно, нас волновал вопрос о том, что же на самом деле означает поклон перед родителями. К этому времени дети уже осознали, что любят своих родителей. Однако в их отношениях было также много боли и разочарований. И дети не хотели «стирать» это поклоном.

Я сказала им, что тут есть три хорошие вещи.

1. Поклоном вы выражаете благодарность родителям за жизнь, которую они вам подарили, и за все последующие добрые дары.

2. Вы признаете, что отец и мать – большие, а вы – маленькие.

3. Вы принимаете своих родителей такими, какие они есть, и вы – их дети.

Эти три фразы я записала на боковой части доски, и мы оставили их там на несколько недель. В моей учительской жизни редко случалось так, чтобы три предложения вызывали такую реакцию, как эти. Мы снова и снова вели у доски проникновенные философские беседы. Многие дети осознали боль и скорбь, которую они несли за своих родителей. Они делились тем, какими подавленными иногда бывают папа или мама. Чего они только ни вытворяли, чтобы дома снова стало повеселее! Некоторые ребята осознали, что до сих пор внутренне или внешне предпочитали отцу или матери другого человека, и это заставило их задуматься. Одна девочка каждый день ходила к своей бабушке и говорила, что она для нее «гораздо больше мама». Некоторые мальчики отвергали родного отца, считая, что теперь у них есть новый, гораздо лучше, а «старого» пытались забыть.

Один мальчик как-то сказал: «Странно, фрау Франке, в один день эти слова на доске кажутся мне правильными, а в другой мне хочется их стереть, но я же знаю, что вы напишете их снова, потому что это правда».

2.6. Контакт с родителями. Новый дух в классе

С середины сентября (начало учебного года) до конца октября в классах происходит много внутреннего движения. В уже сложившиеся коллективы вливаются новые ученики. Детям приходится приспосабливаться и к ним, и к новым педагогам. В этот период в классе закладывается атмосфера на весь учебный год. Как я уже упоминала, баварская система образования очень благоприятствовала мне в плане внедрения в классах системной точки зрения. Будучи классной руководительницей, я преподавала детям минимум 15, а часто и 18 часов в неделю. В классах возникала своя внутренняя атмосфера, которая очень способствовала нашим беседам.

В течение первых шести недель между нами постепенно складывались доверительные отношения. Это проявлялось и в том, что ко мне на еженедельный прием стали необычайно активно приходить родители, и на первое родительское собрание их тоже пришло больше, чем обычно. Я часто говорила тому или другому ребенку: «Я хотела бы видеть твоих родителей». Когда дети сообщали об этом дома, обычно приходили мамы и спрашивали, что не так. Я успокаивала их и говорила, что хотела их видеть, чтобы получить представление о том, какая мама, какой папа стоят за этим ребенком. Это помогало выстроить принципиально новые отношения между мной и родителями. Постепенно они понимали, что во мне не надо видеть потенциального врага, который хочет указать им на «неправильный» образ жизни или недостатки в воспитании детей. Я говорила им буквально, что они – лучшие родители уже просто потому, что эта девочка или этот мальчик – их ребенок. Они чувствовали мое уважение к своей семье, вне зависимости от масштаба ее судьбы.

Прежде всего это было важно для семей беженцев из Сербии и Хорватии, а также для семей из Украины и Сибири. В 1990-е годы у меня в классе постоянно училось до 40 % детей беженцев плюс еще дети добровольных эмигрантов, турецкие дети во втором и третьем поколении и один-два ребенка из бывшей ГДР. Обычно примерно половину класса составляли мусульмане, треть – христиане, остальные не имели определенного вероисповедания. То есть у детей были самые разные представления о морали и нравственности и, следовательно, масса «горючего материала» для жизни в коллективе.

Та энергия, которая движет семьей, добровольно или вынужденно покидающей родину, часто находила отражение в поведении детей. Многим из них уже через несколько дней хотелось пересесть на другое место, сесть рядом с другим одноклассником. Поначалу мне были непонятны причины такого беспокойства, тем более что каждый раз, изъявив желание пересесть, они уверяли меня, что теперь уже точно останутся на этом новом месте, рядом с этим соседом. Прошло несколько недель, прежде чем я поняла, что это движение бегства или даже в принципе движение покидания родины, которое дети выражали в стремлении часто менять место в классе. Они как будто снова и снова повторяли то, что произошло в их семье.

По тому внутреннему облегчению, которое мне принесла эта мысль, я поняла, что разгадала загадку. И если теперь кто-то из ребят снова хотел пересесть, я смотрела на это внимательнее и внутренне уважала судьбу этой семьи. И все реже шла им в этом желании навстречу. Я чувствовала, что детям нужно на одном месте справиться с тревогой, а не уходить от нее. Я побуждала их понемногу рассказывать о том, как получилось, что семье пришлось уехать. Я расспрашивала о тех, кто остался на родине, в том числе об оставшихся друзьях. Поначалу они смущались. Они не хотели об этом говорить, хотели забыть то, что там было. Но постепенно все же оттаяли.

По утрам все дети-иностранцы по очереди приветствовали класс на родном языке, а мы, немцы, повторяли эти слова по-сербски, по-хорватски, по-афгански, по-украински, по-русски. Я постепенно повышала «требования». Ребята стали приносить из дома книжки с картинками на родном языке, и мы слушали детские стихи на разных языках. Некоторые говорили, что их родители этого не хотят и считают, что им лучше учить немецкий. На это я отвечала, что детям, которые хорошо говорят на родном языке и которым это нравится, немецкий будет даваться очень легко. Еще я прикладывала много усилий к тому, чтобы все дети-иностранцы посещали уроки родного языка, подчас это требовало борьбы с родителями и администрацией. Понадобилось время, прежде чем мне удалось настоять на своем, а родители поняли, что у детей с хорошо закрепленным родным языком в душе есть своего рода «островок безопасности», так сказать, фундамент, опираясь на который они могут более дифференцированно воспринимать новый язык и новую культуру.

Мне вспоминается африканский мальчик, который вместе с сестрами без родителей прилетел в Мюнхен. Дети жили в хорошем мюнхенском приюте. Мальчик отказывался даже слово произнести на родном языке. Его с самого начала полюбили в классе, он адаптировался социально и выучил немецкий язык до определенного минимального уровня, позволявшего объясняться в повседневной жизни. Но затем его языковой рост остановился, как и все развитие в целом, а сам он все больше впадал в депрессию. Его сестры по-прежнему говорили друг с другом на родном языке и чувствовали себя хорошо, у них был доступ к собственным чувствам, и они удивительно быстро развивались. Мальчик же по причинам, которых мы так и не узнали, отказывался говорить на своем языке даже с ними. Он был словно отрезан от своих корней. За три года он дошел до полной языковой и эмоциональной нищеты, и после окончания средней школы ему с большим трудом удалось найти место ученика на каком-то предприятии. Сейчас мне совершенно очевидно, что говорить на родном языке – это тоже часть «поклона перед родителями», сохранение первых, самых глубоких чувств.

Мария, девочка из сербской семьи, рассказала о своем брате, который, прослужив четыре года в сербской армии, вернулся обратно в Мюнхен. Молодой человек вырос в Германии. Сначала вся семья обрадовалась его возвращению. Но потом я заметила, что девочка становится все тише и бледнее. Я пригласила к себе ее маму. Та рассказала мне, как все они были счастливы, что сын вернулся, а отец даже нашел для него место учебы. Однако молодой человек уже не мог приспособиться к жизни в Германии. Он начал пить, потерял место, был пойман на воровстве и избежал судебного преследования, снова записавшись в сербскую армию. В этом случае сын платил высокую цену, возможно, даже за всю семью, которая много лет назад покинула родину в поисках материального благополучия.

Через несколько лет системной работы в школе я осознала, что благодаря урокам, которые я посвящала теме родителей и детей, мне удалось создать хороший мост между родительским домом и школой. И все же это по-прежнему представлялось мне балансированием между моей фактической задачей как учительницы и педагога, необходимой деликатностью по отношению к родному дому учеников и очевидно бедственным положением некоторых детей, которым работа с «игрой в семью» давала помощь и облегчение. Они рассказывали, насколько радостнее становилось им в семьях и как менялись их отношения с близкими.

2.7. Новое сознание распространяется. Родительские собрания

В детях пробудилось новое сознание и вместе с тем внимание к существующим в семье порядкам. Первоначальное возбуждение сменилось все более естественной позицией уважения к судьбам других детей – и нам удалось снять табу с обсуждения тяжелых семейных ситуаций. Дети сами стали говорить о разводе и даже смерти родителей, они стали внимательны к трагическим событиям и потерям в собственной семье и семьях товарищей. Так было стерто не одно «клеймо», прежде всего, в отношении тех детей, чьи родители были в разводе или у чьих матерей часто менялись партнеры.

Мы без конца разговаривали о самых разных областях, на которые влияла наша игра в семью. У многих ребят отмечалось явное улучшение успеваемости. Кроме того, нашего маленького коллектива коснулось дыхание любви, та нежная сеть, которая всегда сплетается во время семейной расстановки. В своих классах я имела возможность наблюдать, как эта работа приносила плоды на протяжении всего учебного года и даже нескольких лет.

В конце октября, то есть через шесть недель после начала учебного года, мы ощутили перелом в настроении. Дети больше не могли не замечать «другую реальность», как они ее называли, она присутствовала теперь постоянно. Ведь они уже столько раз чувствовали друг за друга в качестве заместителей, кланялись, плакали и обнимались в расстановках. Конечно, они по-прежнему и ссорились, и дрались, и дразнили друг друга. Но было в классе и сопереживание, был серьезный, обязывающий дух, отличный от того, какой я ощущала в других, даже очень дружных классах.

Теперь во время перемен я нередко становилась свидетельницей того, как двое детей вдруг быстро обнимались. Я была удивлена: это очень необычно для ребят десяти – двенадцати лет. Прошло какое-то время, прежде чем я поняла, что их до глубины души потрясали мимолетные объятия во время расстановок, даже если они лишь ненадолго подчинялись этому порыву. Однажды мы беседовали об этом, и один мальчик сказал: «Странно, фрау Франке, вы делаете с нами такие вещи, которых мы иначе не стали бы делать. Иногда это прям немного неловко, а потом снова как-то здорово, не знаю, как это сказать».

Самые большие опасения, что родители воспримут эту работу как вторжение в свою интимную сферу, я испытывала в декабре, когда у нас обычно проходит родительское собрание.

Дети накрыли для родителей столы, зажгли свечи, принесли печенье. Мы подготовили рождественские песни и стихи. Но больше всего ребятам хотелось показать родителям что-нибудь из нашей игры в семью. В некоторых классах они даже написали на доске три вышеупомянутые фразы о поклоне, чтобы родители могли их прочитать. Мы решили, что для такого вечера хорошо подходит Рождество, прежде всего дети-мусульмане сочли, что наш праздник лучше, чем традиционное рождественское представление. «Тогда мы тоже можем участвовать, потому что речь идет о нас», – сказал один мальчик-турок.

Все дети принесли с собой фотографии, на которых они были сняты с родителями, братьями и сестрами. Те ребята, кто уже потерял кого-то из родителей (в одном случае это были даже оба родителя), сами пририсовали портрет умершего отца или матери. Если отец или мать были в новом браке, то они приклеивали рядом фотографию нового члена семьи. И делали это с удовольствием. Эти фотографии мы повесили на стене. Один ряд парт мы отодвинули к стене – это были места для тех, кто уже умер: отцов, матерей, дядей, братьев, сестер. За каждого умершего или погибшего мы поставили и зажгли свечу. Соседи по парте тех детей, у которых кто-то умер, произнесли, например, такие слова: «Мама Хуберта тоже с нами» или «Младший брат Евы с нами». Так продолжалось до тех пор, пока не были названы все умершие родственники каждого из детей. Это очень тронуло родителей, и мы сами тоже были очень тронуты. Все увидели, насколько это важно для детей: когда умершие близкие не теряют своей принадлежности, то и дети могут быть уверены в своей. В этих классах никто больше не говорил, что у него «нет отца». Я советовала им говорить: «Мой папа умер». И всегда добавляла: «Он есть у вас всегда, он в вас, даже если он умер». Через некоторое время детям и самим стало важно точно подбирать слова.

Я никогда еще не видела, чтобы на родительское собрание пришло столько пап. Когда подобное повторилось и в других классах, я убедилась, что это неосознанное следствие нашей семейной игры.

После песен и стихотворений все дети низко поклонились своим родителям, и это было больше, чем просто вежливость.