Kitobni o'qish: «Ты с нами. Системный подход для учителей, учеников и родителей», sahifa 2

Одна девочка сказала, что ей лучше всего с бабушкой, которая «вообще-то совсем не умеет считать, зато она меня успокаивает, ей не важно, умею я считать или нет!». Кроме того, наш эксперимент, который дети просили проводить в течение всего учебного года, показал, что хорошим ученикам тоже важен вопрос, что может помочь более слабым ребятам добиться лучших результатов в учебе.

Во время контрольных работ и сочинений я постоянно спрашивала впавших в отчаяние ребят, с ними ли их помощник – папа, мама, брат. Иногда они отвечали, что им сейчас не до того, что они и так достаточно нервничают. Тогда я молча ставила рядом с ними пустой стул и по их благодарным глазам видела, как полезна была им эта помощь. Они успокаивались и могли сосредоточиться.

2.2. Родители с нами всегда. Введение образа семьи

С этого дня вопрос об эффективности учебы с «помощником» был с нами постоянно. Дети стали расспрашивать меня о моих собственных родителях, их интересовало, были ли они в моем представлении тоже все еще со мной. Я сказала им, что мой отец уже умер, но я вспоминаю о нем с огромной благодарностью, поскольку он как учитель по-прежнему может помочь мне в сложных ситуациях в школе. У ребят вызывало большой интерес все, что касалось темы родителей и детей, чем я была немало удивлена, ведь обычно в шестых классах речь давно уже шла об отделении от родителей, о сексуальных отношениях, насилии на телеэкране, на улице и в школе, о влюбленностях, наркотиках и тому подобном.

Ребята спросили меня, можем ли мы в пятницу на шестом уроке (это был урок немецкого, который я часто делала свободным) еще поговорить о семьях, они чувствовали, что я знала больше. А я понимала, что они хотят поговорить о себе. Так что в пятницу мы сели в круг и стали беседовать. Один мальчик рассказал, что у него скоро появится братик, другой заявил, что он бы этого не хотел, потому что тогда родители станут уделять ему меньше внимания. Мы говорили о том, становится ли меньше любви, когда в семье много детей, делится ли любовь и продолжают ли родители по-прежнему любить старшего ребенка, если теперь они больше заняты новорожденным.

К моему удивлению, во время нашей беседы никто не мешал и никому не было скучно. Скорее в классе ощущались напряжение и ожидание. Тогда я рассказала ребятам, что иногда играю с другими взрослыми в семью. Многие, естественно, тут же выразили желание в нее поиграть. Я объяснила им, что для этого нужно выбрать «заместителей» для членов семьи и поставить их так, будто это твои папа, мама, братья, сестры и ты сам. Затем я продемонстрировала им, как это делается, на примере моей собственной родительской семьи. Они уже знали, что у меня есть два брата, что моя мама (была тогда) еще жива, а отец уже умер.

С помощью пяти учеников я расставила свою семью. Разумеется, всем хотелось играть членов семьи. Сначала они были даже немножко разочарованы тем, что с расстановкой игра уже и закончилась.

Когда я расставила всех пятерых заместителей по местам, наступила тишина, и я попросила каждого из них сказать, что они чувствуют. Девочка, которая была в расстановке моей матерью, сказала, что хотела бы быть ближе к мужу (заместителя своего умершего отца я поставила чуть сзади, и она протянула к нему руку). Мне стало очень грустно. Я давно уже чувствовала, что моя мама готовится к смерти. Дети сидели беззвучно, хотя кроме того, что я поставила пятерых из них на определенные места, а девочка, замещавшая мою мать, высказала свои ощущения, ничего больше не произошло. Они чувствовали, что находятся внутри некоего поля, которое возникло благодаря расстановке, а еще они чувствовали мою грусть.

В тот день мы больше не играли, и ребята стали спрашивать, можно ли им тоже расставить свои семьи и как это будет происходить – смогут ли заместители в их расстановках тоже выражать свои чувства. Я посоветовала им сначала как следует подумать, потому что образ семьи – это еще и нечто очень интимное, что не всякий может так запросто выставить напоказ. Этим они и удовлетворились – правда, ненадолго.

Я сказала детям, что семья – главное, что у нас есть. Нам даже не нужно об этом задумываться, это знает каждый, все дети любят своих родителей, даже если они нас обижают, даже если мы их ненавидим. Тут поднялся шум. Кто-то хотел доказать мне, что слишком ненавидит своих родителей, чтобы снова почувствовать свою с ними связь, поскольку те ему что-то запрещают, ругают и бьют. А кто-то говорил, что, не помирившись с родителями, не может вечером уснуть.

Я не стала пускаться в объяснения и сказала только: «Я знаю, что некоторым из вас тяжело с вашими родителями, что они обходились с вами несправедливо или обижали. И все же я по-прежнему считаю, что мы любим наших родителей и в душе сами на себя злимся, когда их ненавидим, плохо о них говорим или желаем им зла». Позже некоторые ребята даже написали мне на эту тему маленькие письма, воспоминания о том, как они себя чувствовали, когда злились на своих родителей.

Через неделю дети снова заговорили про образ семьи. Некоторые по собственной инициативе уже начертили схемы или нарисовали картинки, как бы они расставили членов своей семьи.

Тут уклониться я уже не могла, и первой мы расставили семью Йозипа.

Мальчик приехал с родителями из Хорватии, сейчас его мама ждала ребенка. Этого не рожденного еще ребенка ребята тоже захотели включить в расстановку, по их представлению, он должен был сидеть на корточках у ног матери. Йозип очень медленно и внимательно отводил заместителей на их места. Я помню это как сейчас. Отец и мать стояли вплотную друг к другу, перед ними стояли двое их детей, а еще не рожденный малыш сидел у маминых ног.

Вдруг Йозип погрустнел и сказал: «Тут еще должна быть бабушка, но она, к сожалению, живет в Хорватии». Он выбрал еще одну девочку на роль бабушки и поставил ее рядом с мамой. Заместительница матери тут же сказала, что ей хорошо, когда ее мать так близко. Йозип был очень тронут и обрадован, когда увидел, как стоят заместители, что у мамы теперь есть поддержка от бабушки, и он с улыбкой взглянул на нерожденного ребенка. Все заместители сказали, что стоят на правильных местах и чувствуют себя хорошо.

В этот раз в классе снова на несколько минут воцарилась тишина, которая охватила даже самых беспокойных моих учеников. Затем я показала ребятам, как выходить из ролей. Йозип поблагодарил всех, а заместители встряхнулись. Я сказала, что таким образом они снова возвращаются к собственным чувствам.

После расстановки заместители рассказали, что испытывали совсем другие, непривычные им чувства, а мальчик, который играл отца, сказал, что хотел бы знать, так же ли чувствует себя и его отец – в расстановке он гордился Йозипом. Теперь у детей пробудился интерес к различности чувств и, прежде всего, к качеству и различности чувств родителей. Некоторые из них сказали, что еще никогда не задумывались о том, какие чувства по отношению к ним испытывают их родители, братья и сестры.

Многие выразили желание в следующий раз побыть взрослым или ребенком. Последовал целый поток вопросов: ребят интересовало, меняется ли что-то в зависимости от того, как стоят члены семьи, всегда ли отец и мать стоят вместе и т. д. Это были уже более сложные вопросы, поскольку у кого-то из детей родители были в разводе, жили одни или с новыми партнерами, у кого-то отцы погибли на войне и они жили только с мамой.

Я сказала им, что никаких правил тут нет и в каждом из нас живет внутренний образ семьи, который мы можем расставить, что этот образ постоянно меняется и что у каждого ребенка есть свое хорошее место, которое мы можем найти в расстановке. Что же касается умерших или живущих отдельно родителей, то, где им стоять, насколько близко или далеко друг от друга, подскажет сердце.

В этом классе больше половины детей были иностранцы: сербы, хорваты, турки и одна девочка из Афганистана. Почти все они потеряли кого-то из членов семьи, и их интерес спонтанно обратился к умершим.

Дети от меня, разумеется, не отставали. Так что мы договорились, пока им это важно, использовать по пятницам урок немецкого для семейной расстановки. Мы расставляли семьи и обсуждали множество возникавших в этой связи вопросов.

Те ребята, у которых умер брат или сестра, приносили с собой фотографии, и в расстановке мы вместе поминали этого умершего ребенка. Дети сами изобретали ритуалы и фразы, которые они говорили умершим. Как-то раз одна девочка опустилась на колени перед заместителем своего умершего братика, которого я попросила сесть на пол между заместителями родителей. Она сказала: «Дорогой Фреди, как жаль, что ты умер. Мне так тебя не хватает. Я хотела бы с тобой играть». Говоря это, она заплакала. Без моих указаний, она по собственной инициативе подползла к заместителю брата и обняла его. И быстро вернулась обратно, вероятно немного смутившись из-за своего спонтанного поступка. Тут у обоих заместителей родителей тоже потекли слезы, и они украдкой вытирали их рукавом.

Чем больше семей мы расставляли, тем внимательнее были дети к своим переживаниям, а заместители сами приходили к осознанию, что, ничего не зная о семье, они испытывают жившие в ней чувства, что при печальных обстоятельствах, как в случае с умершим ребенком, они даже, сами того не желая, не могут удержаться от слез.

Они не могли себе этого объяснить, и я сказала, что тоже не могу этого объяснить, но знаю, что так бывает всегда. «У нас есть такое сознание, которое находится между людьми и их связывает, – сказала я им, – то есть межсознание. Оно существует всегда, и мы многое воспринимаем в близких нам людях, только не можем об этом говорить». Еще я сказала, что у каждой семьи есть свое собственное поле и внутри этого поля каждый знает о чувствах каждого. Детей, конечно, интересовало, относится ли это только к семьям или это работает и между ними как одноклассниками. Я пообещала им поэкспериментировать на эту тему, что мы и делали в течение следующих недель.

2.3. Чувствовать чувства других людей. О межсознании

Многие ребята предлагали расставить свои отношения с братом, сестрой или с кем-то из родителей. Одни хотели, чтобы в них что-то улучшилось, другие – просто узнать, насколько это работает.

Поэтому некоторых я просила ставить только заместителей для них самих и матери или отца. Близость и дистанцию, а также угол, под которым они друг к другу стоят, ребятам нужно было внимательно определять самим. Постепенно у класса развилось тонкое чутье на констелляции, и некоторые уже говорили: «О, ты стоишь так далеко от отца?» или: «Тебе нужно повернуться к отцу (матери), тебе пока нельзя уходить так далеко, ты еще не взрослый!» Эти и подобные фразы произносились совершенно спонтанно.

Далее я хотела бы описать несколько наших расстановок.

Вольфганг

Однажды Вольфганг поставил себя и своего отца. Ему хотелось знать, как сейчас относится к нему отец, с которым он давно не общался. Отец бросил семью вскоре после рождения Вольфганга, с тех пор мальчик виделся с ним лишь изредка. Сначала они стояли далеко друг от друга и смотрели в разные стороны. Сам Вольфганг сказал: «Я с мамой, отец поступил подло».

После того как они спокойно простояли так какое-то время, заместитель отца сказал: «Я хочу видеть сына». Тогда заместитель Вольфганга словно сам собой повернулся к нему и сделал несколько шагов вперед. Он сказал: «Меня тянет туда», показывая при этом на заместителя отца. И снова медленно пошел вперед, как будто его тянула невидимая нить, пока не оказался напротив отца. Мне не забыть эту картину, потому что в роли отца стоял мальчик, который был на два года старше остальных детей, то есть ему было уже 14 лет. Это был добрый парень, которого очень любили в классе. Внезапно он протянул руки вперед, схватил заместителя сына и прижал его к себе. Все произошло очень быстро и так же быстро закончилось. Сам Вольфганг сидел за партой, словно громом пораженный, он даже побледнел.

Через несколько дней он подошел ко мне и сказал: «Значит, отец меня все-таки любит. Почему же он тогда меня бросил?»

На такие вопросы я не отвечала. Я сказала, что для него хорошо просто знать, что отец его любит. Когда он станет старше, возможно, он узнает об этом от самого отца.

Работать системно-феноменологически здесь означает следить за спонтанным проявлением чувств заместителей и позволять динамике развиваться самой. Например, в этом случае Вольфганг узнал, что отец его любит. Если бы ему сказала об этом мать, это ничего бы не дало, Вольфганг бы ей просто не поверил. Да она и не хотела ему этого говорить, поскольку все еще злилась на его отца.

Я убедилась в том, что в роли заместителей дети намного точнее, чем взрослые, выражают свои чувства, причем в первую очередь физические. А еще ребят очень удивляло, насколько быстро и сильно их заполняют прежде незнакомые им чувства.

Хильдегард

Хильдегард жила вдвоем с мамой. Сначала она хотела поставить только себя и ее. Девочка сказала: «Я просто хочу показать вам, как я живу». В расстановке мать и дочь стояли очень близко друг к другу, и в какой-то момент заместительница Хильдегард сказала: «Мне так слишком тесно, позволь мне немного отойти!»

Тут один мальчик выкрикнул: «Она же может встать и рядом с отцом, если ей слишком тесно с матерью!» Но Хильдегард про это и слышать не хотела. Позже она подошла ко мне и сказала: «Моя мама не хочет, чтобы я общалась с папой, я и не общаюсь».

Ее отец жил неподалеку от Мюнхена. Я с ней согласилась и сказала, что в свое время все наверняка наладится.

Через две недели ко мне пришла ее мать. Я объяснила ей, как мы занимаемся темой семьи. Хильдегард уже сообщила дома, что сказала ее заместительница. Мать несколько раз повторила, что ей приходится очень внимательно следить за дочерью, что такой большой город, как Мюнхен, очень опасен для двенадцатилетней девочки. Переведя разговор на отца, я заметила, что мать все еще очень на него зла. Я сказала: «Для ребенка лучше всего, когда он имеет право любить и мать, и отца, ведь что бы ни произошло между взрослыми, он-то здесь ни при чем». Мать Хильдегард очень задумчиво на меня посмотрела, покачала головой и ответила: «Ну, самое худшее, что она может для меня сделать, это любезничать со своим отцом». На этом тема, казалось, была закрыта. Я сказала, что очень уважаю ее труд и знаю, чего стоит растить ребенка одной, что я тоже несколько лет растила своих сыновей одна. На этом мы мирно распрощались.

Через месяц мама Хильдегард пришла ко мне снова. Дочь не давала ей покоя: она хотела видеть своего отца. Мать попросила меня просто еще раз все с ней обсудить, хотя чувствовалось, что внутренне она была готова разрешить им встретиться. Я посоветовала ей поддержать Хильдегард на этой первой встрече. Но она больше не хотела впускать бывшего мужа в свою квартиру. «Тогда отведите ребенка к нему», – сказала я. Для мамы Хильдегард это было самое трудное. Однако она поняла, что это принесет дочери облегчение. Девочка расцвела на глазах. Она не видела отца уже пять лет, а тут нашла еще и двухлетнюю сводную сестренку, о которой даже не знала. На последнем родительском собрании мама Хильдегард меня поблагодарила. Она сказала: «Отпустить туда дочь было для меня труднее всего. Но она становится такой уверенной, она так расцвела. И я стала гораздо меньше за нее беспокоиться, она словно под надежной защитой между мной и ее отцом. Мы даже один раз вместе выбрались за город».

Я невольно улыбнулась. Я уже знала об этом, потому что сама подбила на это Хильдегард, сказав ей: «Когда дети отправляются куда-то с мамой и папой или занимаются чем-то вместе, они становятся сильными». После поездки она показала мне, какие крепкие у нее ноги.

Когда с помощью небольших работ по семейной расстановке дети постепенно осознали благотворный базовый порядок в семье, мне было важно снова и снова уверять их в том, что на перемены тоже требуется время и здесь важно согласие с матерью или родителями. Но в то же время дети бессознательно высвободили в своих семьях упорядочивающие силы, и отношения стали меняться.