Kitobni o'qish: «Бывшие. Второй шанс для нас»

Глава 1

Пять лет назад я поклялась никогда его не видеть. Сегодня клянусь спасти нашего сына.

Холодный мартовский ветер пробирается под пальто, царапает кожу мелкими льдинками, а сердце стучит так громко, что заглушает шум машин и гул города.

Я стою перед огромными дверями банкетного зала, глядя на россыпь идеально уложенных цветов в арке, и чувствую себя самым жалким человеком на свете.

Букет, к слову, отвратительный. Как будто кто-то случайно уронил пару миллионов на розы и орхидеи, забыв, что деньги не гарантируют хороший вкус.

Глубокий вдох.

Выдох.

Я поправляю съехавшую на плечо сумку, нервно убираю за ухо непослушный светлый локон и открываю дверь.

Звуки торжества тут же обрушиваются на меня: звон бокалов, музыка, смех. Роскошное платье невесты сияет под вспышками фотоаппаратов, а её платиновый блонд почти ослепляет.

Эвелина всегда умела быть в центре внимания. Вот и сейчас её сияющая улыбка наверняка стоит половину свадебного бюджета.

Но мне плевать на неё.

Мой взгляд находит его.

Гордея.

За пять лет ничего не изменилось. Всё тот же идеально сшитый костюм, всё те же холодные глаза, надменность во взгляде. Только щетины стало чуть больше, и жёсткость, кажется, теперь пронизывает его насквозь.

Он поворачивает голову, замечая моё появление, и на мгновение словно замирает. Глаза Гордея вспыхивают от гнева и удивления одновременно. Сердце проваливается куда-то вниз.

Я делаю несколько шагов вперёд. Голоса гостей стихают, и взгляды обращаются ко мне. Я почти физически ощущаю холод, исходящий от Гордея.

— Простите, — говорю, собрав остатки гордости. Голос звучит глухо и странно. — Мне нужно поговорить с Гордеем. Срочно.

— Ты с ума сошла?! — звонко шипит Эвелина, но Гордей чуть заметно сжимает её запястье, заставляя замолчать.

— Ясмина, — произносит он ровным тоном, ледяным и отчуждённым. — Ты решила устроить сцену именно сейчас?

— Поверь, я бы ни за что не пришла сюда, если бы могла решить всё иначе.

— Решить? — Его бровь медленно приподнимается. — Что именно? Очередную ложь, которую ты решила мне рассказать?

Я глотаю горький комок в горле. Пальцы дрожат, и я сжимаю их в кулак, стараясь не выдать себя.

— Наш сын… Твой сын, — выдыхаю я, и слова падают в тишину зала как тяжёлые камни, разбивая что-то важное и хрупкое. — И ему нужна твоя помощь. Прямо сейчас.

Повисает оглушительная тишина. Гордей смотрит на меня так, словно только что получил пощёчину.

— Сын? — произносит чуть слышно, но ярость в глазах вспыхивает с новой силой. — Ты скрывала от меня сына пять лет?

— У меня не было выбора, — тихо отвечаю я. — Но сейчас он умирает. Ты его последняя надежда.

Гордей резко шагает ко мне, останавливаясь в шаге. В его взгляде смешались боль, ненависть и то, что я так боюсь назвать надеждой.

— Если ты снова врёшь… — голос его срывается на низкий, хриплый шёпот.

Я поднимаю глаза, чувствуя, как дрожат ресницы.

— Ты меня ненавидишь, я знаю. Но я здесь не ради себя. Помоги сыну. Больше я ничего от тебя не прошу.

Гордей смотрит так, словно пытается найти доказательства лжи, но видит лишь отчаяние. Слышен нервный шёпот гостей, Эвелина яростно стискивает букет.

— Показывай дорогу, — наконец произносит он, жестом заставляя меня идти к выходу.

Я выдыхаю, чувствуя, как мир снова приходит в движение. Только легче от этого не становится.

Пять лет я убегала от прошлого, а сейчас сама вернулась за ним.

И что хуже всего — отдала себя в его власть добровольно.

Мы выходим на улицу, и холодный ветер, кажется, бьёт в лицо ещё сильнее. Гордей идёт рядом молча, сжав губы в тонкую линию. Я краем глаза наблюдаю за напряжённым профилем и чувствую, как внутри всё переворачивается от тревоги.

— Машина там, — говорю тихо, указывая на старенькую иномарку у обочины.

Рядом с его роскошным внедорожником мой автомобиль выглядит жалко и нелепо, как и я сама в этот момент.

— Где он сейчас? — коротко бросает Гордей, и в голосе слышится холод, который я так хорошо помню.

— В больнице, детское отделение онкологии. Нам нужно срочно ехать.

Он резко останавливается, поворачивается ко мне и ловит мой взгляд ледяными глазами:

— Как давно ты знаешь, что он болен?

Голос Гордея становится низким и опасным. Я непроизвольно вздрагиваю.

— Полгода, — отвечаю тихо, стараясь удержать голос, хотя сердце колотится так сильно, что больно дышать. — Я перепробовала всё. Но врачи сказали, что единственный шанс — это донорство от родного отца.

Он молча кивает, резко отворачиваясь. Его руки в дорогих перчатках сжимаются в кулаки, выдавая внутреннее напряжение, которое он едва сдерживает.

Мы садимся в мою машину. Я завожу двигатель, чувствуя, как ладони потеют, скользят по рулю.

— Почему ты ничего не сказала тогда? — резко, почти зло произносит он после долгой паузы, смотря прямо перед собой в лобовое стекло.

— Ты не хотел меня слушать, Гордей. Ты вынес приговор раньше, чем я успела объясниться.

— Приговор?! — он вскидывает на меня глаза, и в них мелькает такой гнев и боль, что у меня перехватывает дыхание. — Ты изменила мне с моим лучшим другом. Ты уничтожила всё, что у нас было. Что ещё я должен был слушать?!

Я резко торможу на красный свет светофора, и мы на секунду оказываемся в напряжённой, оглушающей тишине. Смотрю прямо на него и впервые за пять лет позволяю ему увидеть свою боль:

— Я никогда тебе не изменяла. Это была ложь. Твой друг солгал тебе. Но ты выбрал поверить ему, а не мне.

Он смотрит на меня так, словно я только что выстрелила в него. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, и мне кажется, что он вот-вот сорвётся и скажет что-то ещё более жестокое.

Но он только молча отворачивается к окну.

— Просто довези меня до больницы, — тихо говорит он, и голос звучит устало, словно вся злость разом иссякла, оставив пустоту.

Я снова завожу машину, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я их не выпускаю наружу.

Сейчас не время для слабости.

Сейчас не время для прошлого.

Главное — спасти Тимошу.

И ради этого я готова пройти через любую боль снова.

Глава 2

Коридор больницы пахнет хлоркой. Стены здесь, кажется, выкрашены в самый тоскливый оттенок серого, а лампы на потолке беспощадно моргают, добавляя тревожности и без того жуткой атмосфере.

Я шагаю быстро, почти бегу, слыша за спиной уверенные и тяжёлые шаги Гордея. Его молчание давит мне на плечи сильнее, чем любые слова.

Дверь палаты Тимоши уже совсем близко. Я останавливаюсь на мгновение, пытаясь унять сердцебиение, сбить дрожь в пальцах. Гордей не отстаёт ни на шаг, и когда я открываю дверь, он заходит вслед за мной.

— Мамочка! — Тимоша тут же улыбается, сидя на кровати и сжимая в тонких пальчиках потрёпанного медведя.

Глаза сына блестят от радости, но в них всё ещё заметны следы усталости и боли.

— Привет, малыш, — говорю я мягко, улыбаясь изо всех сил и подходя ближе.

Моя ладонь осторожно касается горячего лба. Тимофей внимательно смотрит на Гордея и серьёзно произносит:

— Это кто?

Я замираю, не зная, как ответить. Но Гордей неожиданно делает шаг вперёд и присаживается рядом с кроватью, внимательно глядя в глаза ребёнка.

— Меня зовут Гордей. Я друг твоей мамы, — голос звучит необычайно спокойно, а глаза изучают лицо Тимоши так внимательно, словно он пытается найти в нём что-то знакомое.

Тимоша чуть прищуривается, словно думая, верить или нет. Потом, будто приняв решение, серьёзно кивает и протягивает руку:

— Я Тимофей. Можно просто Тимоша.

Гордей осторожно сжимает маленькую ладошку сына в своей. Я смотрю на это, и сердце будто разрывается на части.

Слишком много боли, слишком много упущенного времени.

В палату заходит врач, спасая меня от собственных мыслей:

— Ясмина Васильевна, у нас не так много времени. Нужно срочно пройти обследование.

Гордей тут же встаёт, вновь обретая привычный жёсткий вид.

— Я готов. Покажите, куда идти.

Врач кивает и ведёт его к выходу. Гордей бросает на меня последний, пронзительный взгляд, от которого у меня холодеет внутри. Словно предупреждает: разговор ещё не закончен.

Когда дверь закрывается, Тимоша осторожно тянет меня за руку:

— Мам, а дядя Гордей добрый?

Я прикусываю губу, подавляя боль и слёзы:

— Он сильный. И он поможет тебе.

— Я знаю, — сын задумчиво улыбается и прижимает медведя к груди. — Он похож на того папу, которого я всегда себе представлял.

Эти слова разбивают меня окончательно, и я крепко обнимаю его, пряча лицо в мягких волосах.

Мартовский вечер за окном сгущается темнотой, и мне вдруг становится страшно, что эта весна может стать последней.