Kitobni o'qish: «Смотри на меня»

1.

Он должен был быть там. Где-то в сумке. Я точно помнила, как вчера вечером показала паспорт бармену, который без этого отказался наливать мне бокал вина. Я небрежно, будто постоянно приходится доказывать свой алкопозитивный возраст, достала документ из маленькой синей сумочки на длинной цепочке и с нарочито уставшим видом развернула паспорт на странице с фото. Подержала его перед лицом бармена, пока он молча не кивнул, и так же демонстративно медленно положила обратно в раскрытую сумочку.

Эту ситуацию было приятно смаковать и прокручивать в голове — чем дальше мне за 30, тем реже приходится чувствовать себя опасно молодой. Уже давно меня просят показать паспорт один раз на три или четыре заведения. Чаще всего мне просто верят. Вряд ли кислый рислинг или горький джин-тоник в баре будет заказывать подросток. И уж точно у девочки младше 18 не будут мышиного цвета волосы, присыпанные сединой и заломы между бровями. В моём доме есть зеркало, поэтому я знаю, что каждая проверка возраста в баре может оказаться последней.

Синяя сумка валялась на кухне. А паспорта в ней не было.

Не могла же я его потерять? Для второго, третьего и всех остальных бокалов возраст подтверждать уже не приходилось. Бармен либо меня сразу запомнил, либо пригляделся к тонким бороздкам у глаз, которые я считала символом житейской мудрости, а все остальные — просто маркером возраста, как круги на стволе дерева. Значит, паспорт должен был остаться в сумке.

Мне хотелось махнуть на всё рукой, лечь на пол и, глотая слёзы, жалеть себя из-за собственной глупости и невнимательности. Я всё сделала не так, поэтому в наказание осталась дома.

Но билеты на самолёт были невозвратными. Потерять паспорт означало лишиться весомой суммы.

Я достала телефон и вбила название бара на карте. Он был почти по пути в аэропорт. Если бы не нашла паспорт дома, то успела бы заскочить туда — вдруг он выпал из сумочки, и бармен со всегда понимающим взглядом мне его вернёт. Но под оценкой бара заметила отчеканенную мелким шрифтом красную надпись: «Закрыто до 20:00». Мой самолёт бы уже готовился к взлёту, пока в баре кто-то появился. Телефон чуть не выпал из вспотевших ладоней. Оставалось надеяться, что документ где-то дома.

Схватила сумку, вытащила оттуда гигиеническую помаду и кинула её в кресло. Следом полетели консилер, пачка жвачки и даже увесистый пауэрбанк, купленный для долгих путешествий, но использующийся только для поездок в суд или в гости. Подбежала и открыла холодильник, из которого потянуло холодом и сыростью, — кроме двух банок неизвестного содержания, там не было ничего. Шкафы перевернула ещё утром, когда собирала вещи в поездку. Надежда, что я спросонья сунула документ не туда, исчезла. Я в отчаянье застонала.

Взяла раздутый от вещей чемодан, рюкзачок с самым необходимым — для салона самолёта — и плащ. Если паспорт не дома — нужно было попытать удачу в баре. Вдруг меня встретит местный охранник с хорошими новостями.

Открыла рюкзак, чтобы запихнуть туда аккумулятор с проводом, ведь батарея старого телефона не подходит для перелелёта. Там уже лежали несколько шоколадных батончиков, чтобы сэкономить на перекусах в аэропорте, кошелёк с картами и всей наличкой, которая была дома, карманный аккумулятор со встроенным проводом, которые не занимали много места, сухие и влажные салфетки, обезболивающее, ключи и паспорт — аккуратно отложенный в боковой кармашек.

Глядя на продуманное содержимое рюкзака, я вспомнила, как несколько бокалов вина прошлой ночью не только заставили меня наконец-то смеяться в компании подруг, но и вызвали из глубин такое сильное чувство ответственности, к какому я оказалась не готово. Оно утопило меня. Дома воздуха не хватало, чтобы уснуть. И чтобы выбраться из удушающего состояния, я решила собрать сумку первой необходимости — всё, без чего невозможно путешествовать. Собрать — и отпустить.

Я восхитилась прошлой собой, но пожурила, что забыла этот момент. Видимо, уставший и пьяный мозг превратил произошедшее в очередной сон, от которого наутро, как и подобает, не осталось и тени.

Розетки — пустые, свет — выключен, окна — плотно закрыты. Сквозь парализованные без сквозняка шторы просачивается слабый дневной свет. Значит, можно ехать.

Это было первое за много лет самостоятельное путешествие. Всё пришлось делать лично. Никто за меня не составил маршрут. Никто не собрал чемодан. Никто не проверил, на месте ли паспорт. А потом ещё раз. И ещё.

Было страшно, что без внешнего контроля я не справлюсь. Во время сборов тотальная ответственность вернулась в мою жизнь, как очень дальняя родственница: нагло и требовательно.

Всё время казалось, что я что-то забыла: вовремя купить дешёвые билеты, нормально упаковать вещи, положить паспорт. И избавиться от тревоги никак не получалось. Даже заранее начатые сборы привели к приступу паники.

Лучшая защита — это нападение. А лучшая борьба с тревогой — продумывание наперёд и чёткое следование старым инструкциям.

Собирая вещи, я вспомнила, как Гриша учил меня скручивать одежду трубочками, чтобы та занимала меньше места в чемодане и не мялась. Этот принцип я плохо понимала, и он постоянно за мной переделывал. То что-то замяла, то слишком крепко скрутила, то слишком слабо. Выслушав отповедь, я всегда садилась на пол рядом с Гришей и следила, как его тонкие, но сильные пальцы разглаживают одежду, как вены на руках слегка вздуваются, когда он придавливает свёрток, чтобы он крепче держался.

На месте свёртков одежды лучше смотрелся бы гриф гитары, из которого эти пальцы могли извлечь столько красоты. Но Гриша считал музыку слишком инфантильным хобби, поэтому никогда не держал инструментов. Ферзя и ладью тоже украшали касания его рук. Но между ними и шахматами не было той связи, которая рождается у музыканта с его инструментом. Руки были красивы. Но им не хватало творчества.

Я раньше так внимательно любовалась руками, что запомнила все их движения, ласковые и размеренные. И теперь смогла всё ответственно повторить, чтобы вместить часть жизни в маленький чемодан. Сборы выглядели как карго-культ. Я воспроизводила действие за действием, в надежде на тот же успешный результат. Хотя за ними не было главного компонента — уверенности в решениях.

В свои тридцать с заметным хвостом я могла поверить в призраков, инопланетян, динозавров, разгуливающих по затерянным уголкам тропических лесов. Но не в себя. Поэтому я была благодарна Грише за то, что он остался для меня моральным ориентиром, к которому можно мысленно обратиться в сложную минуту и найти решение в ответе самой себе на вопрос: «Что бы он сделал на моём месте?». О том, что Гриша на моём месте никогда бы не оказался, я предпочитала не думать. Поэтому каждый раз, проводя этот мысленный эксперимент, находила лучший из возможных вариантов.

Так и во время подготовки к поездке.

Что бы сделал Гриша, составляя маршрут до Уральской деревни? Он бы выбрал самый быстрый, пусть и не самый доступный по деньгам вариант. Время — деньги. Поэтому он бы добирался на самолёте, а потом на такси, а не тащился бы через половину страны на поезде и не сел бы в маршрутку, которая ходит от городского вокзала всего 3 раза в день.

Что бы сделал Гриша, пакуя вещи на уральский народный ретрит, как его называли организаторы? Он бы взял самое необходимое одновременно на весну, лето и осень, ведь узнал бы заранее, что на Центральном Урале непредсказуемая погода. Поговаривали даже, что как-то в июне выпал снег. С собой нужны: 4 футболки, двое джинсов, шорты, толстовка с капюшоном, ветровка, купальник (а вдруг повёзет, и можно будет искупаться), две кроссовки, россыпь носков и нижнего белья. Всё-таки не на край земли поездка. Если чего-то не хватит — можно будет заказать. Зато чемодан удобно катить. Кстати, сколько будет длиться этот ретрит?

Что бы сделал Гриша, выходя из дома на неопределённый срок? Он бы знал, что поездка не может быть «неопределённой» длины — ведь у его путешествий всегда есть строго запланированное начало и очерченный конец. Билеты на руках как кавычки, закрывающие цитату. А зная, что поездка на уральский ретрит займёт месяц, он точно бы проверил все розетки и выключатели, чтобы даже малейший ток лишний раз не бежал по проводам.

Без проводов квартира опустела. Я оглядела её, поправила рюкзак и вызвала такси.

Очереди в аэропорту оказались не такими страшными, как говорили мои подруги. Они несколько раз в год летали в отпуска, командировки или просто на выходные — куда-то подальше от Москвы. Поэтому за бокалами вина (где-то между первым и пятым) успели предупредить меня, что в аэропорт нужно теперь приезжать минимум за 3 часа. Они были очень настойчивы — и заговорщически повторяли это как заклинание по кругу несколько раз подряд. За три часа. Три часа. Три.

Я уже давно никуда не летала. Ежегодно Гриша говорил, что в этот раз мы точно отдохнём на море, и даже выбирал какой-то отель на первой линии с пальмами вдоль дорожек. «Там в стоимость входят даже коктейли. Ни в чём не будем себе отказывать». Но я так ни разу не лежала на шезлонге с ярким, как отражающееся в нём солнце, коктейлем. Зато две недели проводила на даче Гришиных родителей с видом на соседние участки и речкой в получасе ходьбы.

Каждый год примерно в одно и то же время Гриша стоял на берегу речки и со счастливым придыханием говорил: «Ну, чем тебе не море?». А я видела море на фотографиях подруг — и даже не одно. Поэтому знала, что всем. Река всем не море. А подмосковная природа — не турецкая. Но спокойное, ровное счастье Гриши утягивало меня в радостные зыбучие пески. Я синхронно с мужчиной улыбалась и шептала: «Это даже лучше».

В этом году море я тоже не увижу. Но уральская глухая деревня — это даже лучше.

Такси. Проверка. Очередь. Проверка. Очередь. Очередь. Пробежка по зоне вылета. Очередь. Самолёт.

Только пристегнувшись, я смогла выдохнуть. Темнота за иллюминатором сначала мигала огнями взлётно-посадочной полосы, потом искрилась жилыми комплексами столицы, которые с земли всегда казались бесконечными, а с неба оказались чётко очерченными лесами и полями, отделяющими Москву от других областей. Когда вид из иллюминатора больше напоминал воду, в которой отмывали с кисточки чёрную, а потом белую краску, я поняла, что граница облаков — пройдена. Дальше только просто пустота.

В хвосте самолёта плакал ребёнок. Сосед подрагивал от собственного храпа. Через пару рядов впереди пара ругалась громким шёпотом, переходя на змеиный язык в моменты максимального накала. На них сонно шикала женщина с соседнего ряда. Стюардессы грузно стучали короткими каблуками.

В этом всём блистала настоящая жизнь. Всё вокруг было, будто вылеплено из пластилина. Пока я сама — нарисована простым карандашом.

Тяжёлые слёзы прочертили линии на щеках. Хотелось взвыть, присоединиться к хору салона. Но не было сил даже на это.

2.

Я проснулась от удара колёсами. Самолет вздрогнул — и я вместе с ним. Ни стюардессы с напитками, ни зажжённый свет не смогли меня разбудить в полёте. Увидев в иллюминаторе асфальт, я расстроилась — очень хотелось посмотреть на Урал сверху: зелёные горы, вьющиеся реки и большие озёра.

Теперь придётся на обратном пути напрячься, как в ночь перед экзаменами, и не дать себе заснуть. Тем более, вернуться в Москву я планировала более стойкой и целеустремлённой. Напрямую мне этого никто не обещал, но я всё поняла из подтекста: полная смена обстановки и окружения, сообщества по интересам, возможность поделиться опытом и знаниями. Даже пара недель вне городской среды замедляет и успокаивает человека, а на реторте я планировала провести целый месяц.

Напротив входа в аэропорт меня должен был ждать заранее заказанный трансфер. В Москве пришлось сильно постараться, чтобы с ним разобраться: я несколько дней обзванивала уральские компании, потому что формы обратного звонка на их сайтах почти никогда не работали. К счастью, мне удалось найти тех, кто специализируется на этом направлении, поэтому почти не задрали цену. Подруги убеждали меня не усложнять себе жизнь и просто заказать такси, но, судя по отзывам, обычные водители часто отказывались ехать в такую глушь, ведь на бензин обратно они потратят больше, чем заработают.

Я с чемоданом и рюкзаком несколько раз прошла вдоль парковки, вглядываясь в номера машин, чтобы понять, какая из них — моя. Обещали чёрную Ниву. Я никогда раньше не видела автомобиля этой марки, поэтому заранее посмотрела в интернете. Нивы на сайте продавца выглядели величественно, как слоны над саванной. Но когда я подошла к похожей — увидела другой номер и совершенно нечитаемое название.

Уже собираясь звонить в службу с жалобой, я заметила зелёную, блёклую машину, угловатую, словно наспех вырезанную из дерева. Номер совпадал.

Сутулый мужчина в чёрной ветровке и не по погоде натянутой на глаза шапке елозил у главной двери. Я замедлила шаг и всмотрелась в фигуру: кого-то поджидает или примеряет отмычку к двери? Мужчина тоже остановился и посмотрел прямо на меня.

— Марина, — скорее утвердил, чем спросил он. Молодой голос совсем не подходил этому усталому телу.

— Арина, — засомневалась я в своём имени.

— Ага. Садитесь, — юркнул в машину мужчина.

Я дёрнула заднюю дверь. Та скрипнула, но не поддалась. Водитель насупился и толкнул переднюю пассажирскую.

— Там замок сломан. Залазьте.

— У меня чемодан.

— Закинем, — он перегнулся через рычаг передач и протянул руку. Я нехотя подтолкнула тяжёлый, остывший после небесного холода чемодан. Водитель одной рукой выхватил багаж и проворно перекинул его через сидение. — Там вообще есть вещи?

— Я его еле закрыла, — соврала я. Пара чужих слов, а в голове раздулся шар тревоги, такой, что заложило уши. Вещей на месяц хватит? Или буду ходить в грязном? Или придётся в панике искать магазин или хотя бы пункт выдачи заказов? Привыкла, что в столице в каждом третьем доме открыли ПВЗ, а вне города? Я вообще посмотрела, куда еду? Куда я еду?

— Куда едем?

— А вам адрес не дали?

— Дали. В такую дыру только я на своей лягухе и могу добраться. Что там вообще?

— База отдыха.

— Какая-то она непопулярная. Впервые туда еду.

— А вы на все базы в регионе ездили уже?

— Бывал на разных.

— Вот и на этой побываете теперь. Сможете других возить.

— Может, вам что-нибудь получше посоветовать?

— Такое вы мне не найдёте, — слишком мягко сказала. Почти вкрадчиво. В конце так и просилось добавить «наверное».

— Ну, смотрите…

Я действительно решила посмотреть — куда еду. В переписке с подругой нашла объявление, которое кинула той, чтобы посмеяться.

«Женщина женщине — убежище.

После жестокого мужского мира найдите поддержку и покой с сёстрами по духу и разуму.

В нашем женском сообществе мы проводим лекции, мастер-классы и клубы по интересам. Сила начинается со знания.

Узнайте себя и новые правила мира на прогрессивной базе отдыха на Урале.

Устройте себе передышку от привычного мира. Отдохните душой и телом в загородном доме «Умай».

Количество мест — ограничено. Заселение только по предварительной регистрации».

Сначала читать это объявление было смешно. От мастер-классов в женском сообществе веяло дыханием маткой и другими эзотерическими практиками. Но после того как у нас с подругой закончились шутки, я перечитала сообщение и зацепилась взглядом за знания, к которым автор объявления ссылалась снова и снова. Потом уже привлекло обещание отдыха. Все вместе походила на модные писательские резиденции, где вдали от толпы и быта можно было созидать. Только для этой базы отдыха таланты были необязательны.

После очередного мысленного возвращения к посту я решила позвонить в «Умай».

— А что у вас за имя такое… Странное? — водитель выдернул меня обратно в автомобиль на лесной тёмной дороге.

— Обычное.

— Да какое — обычно? Будто в нормальном имени букву потеряли. И вместо Марины получилось… Арина.

— Нормальное у меня имя! Вот вас как зовут?

— Азат.

— Как?

— Азат.

— И вы ещё Арину странным именем считаете?

— Азат — это традиционное башкирское имя. Нормальное. Нет имени Мазат или Казат какого-нибудь.

— Никогда такого не слышала.

— А там, откуда вы, башкиров, что, ли нет? У нас тут в каждой деревне по несколько Азатов.

— В Москве вы, видимо, сильно ассимилировались.

— Ассимичто? А хотя ладно!

— А скажите, у вас тут много башкирских деревень?

— Да полно!

— Я думала, Башкирия сильно южнее.

— Башкирия-то да. Нынешняя. А так-то раньше наши если не по всему хребту, то до Среднего Урала точно расселились. Мои предки тут уже знаете, сколько поколений живут?

— Сколько?

— Да не счесть!

— Вы же понимаете, что больше 5 поколений — это, скорее всего, уже царская Россия. Вряд ли ваше пра-пра в то время тут жили.

— А вы, я смотрю, вообще историю плохо знаете. Ладно… Сейчас все плохо знают историю. Даже для края своего любопытства не хватает!

— Ладно вам. Вы вон, тоже не знаете, куда мне надо. А про край свой — только про башкирские деревни рассказываете.

— Я-то нужную вам деревню знаю.

— Деревня башкирская, что ли?

— Не особо. Я просто недалеко вырос. А вот на базе самой этой не был.

— Это вообще логично.

— Что за база у вас такая?

— Женская.

— Женская? Чисто для женщин, получается?

— Да, всё правильно.

— Мусульманская, что ли? Ох, ну до чего же мир докатился. Неверующий башкир и русская мусульманка.

— Да нет же, не мусульманская. Просто женская.

Ёлки за окном резко замедлились — колёса заскрипели по асфальту. Водитель пялился на Арину со смесью ужаса и недоверия, будто на пришельца, вышедшего на проезжую часть.

— Ё-моё! Вы что, из этих? — прошептал Азат. Я подумала, что у «Умай» странный и немного пугающий образ. Из кого «этих»? Колдуний? Сектанток? Приезжих?

— Из кого?

— Из феминисток? Как их там… Радфемок! Во! Читал я про таких. И рад — это нифига не от слова «радостные».

— Что? Нет! — страх и напряжение водителя оказались такими заразными, что я начала активно отнекиваться и размахивать руками. Я бы с радостью объяснила, что в феминизме нет ничего плохого, что все ему должны тем, что имеют, даже мужчины — но точно не посреди леса и не человеку, от которого я зависела прямо сейчас. Вдруг бы он не передумал, а уверился в своём мнении, — Я не феминистка. Боже, нет. Я вообще думала, вы скажете, что я из ведьм или ещё что похуже.

— А что плохого в ведьмах? У меня бабушка вон заговоры такие делала, что вся деревня к ней лечиться ходила, а не ко врачу. Мировая тётка была. Двоих детей одна вырастила и на ноги поставила. Но замуж так и не вышла, говорила, что ещё один рот не прокормит. С ведьмами всё понятно. Но вот феминисток я не видел пока.

— А вы точно из Еката?

— Говорю же, из деревни я — мы её ещё проезжать будем скоро. Поэтому и вожу сюда людей — хорошо знаю район, — Азат успокоился и уже вырулил с обочины на дорогу. — А вы точно не феминистка?

— Да. Но, кажется, вы знаете больше феминисток, чем думаете.

Когда машина снова начала набирать скорость, я поняла, что больше не могу держать голову прямо — сильно тянуло к окну. Так же опускались веки.

И вот, я уже ехала через лиственный лес — на дачу к Гришиным родителям. Деревья во всей стати ловят листьями солнце — на дорогу свет почти не добирается. Старая машина успокаивающе урчит, в семье её называли кошечкой. Гриша протягивает руку, чтобы положить мне на бедро. Вот-вот должен коснуться. Но ничего. Я смотрю вниз и не вижу руку. Она исчезает. Пальцев, кисти и запястья уже нет. Пустота поднимается всё выше и выше. Гриша широко улыбается. Улыбка тоже растворилась. Всё-таки он не Чеширский Кот. Исчез полностью. А машина едет дальше. Никто не жмёт на педали, не держит руль. Но она едет и едет. Чуть подскакивает на горках, меняет движение на поворотах. И мне бы испугаться. Но так спокойно.

Удар о боковое стекло.

— Бездорожье, сами понимаете, — рядом за рулём снова сидел Азат.

— Далеко ещё ехать?

— Минут 5 от силы. Деревню мою недавно проехали. Но ночью бы вы ничего и не увидели, да. Расталкивать не стал.

Мы свернули ещё глубже в лес. Обкатанное бездорожье сменилось колеёй, чуть темнеющее в траве под светом фар. Костяшки Азата побелели, но лицо было спокойным, как и раньше — с лёгкой ухмылкой.

— Вы уверены, что сюда?

— Да, — я глянула на навигатор и кивнула.

— Ваша база всё интереснее и интереснее.

Она появилась внезапно. Лес закончился широкой опушкой, перерастающей в поле. У самой границы между природными мирами ярко подсвечивался дом. Я с первого взгляда вспомнила монстра Франкенштейна. Спереди — деревянная избушка в два этажа. А сзади она переходила в трёхэтажное чёрное здание в скандинавском стиле с широкими окнами. Такие обычно называли финскими домами.

Территория вокруг базы очерчена невысоким, скорее — символическим, забором. Но в ночи за ним ничего не выделялось. Поэтому он манил скорее заглянуть, изучить, что же спрятано на участке.

Невидимая калитка тихо скрипнула, как на рассвете обычно кричат птицы, и ко мне вышла высокая, крупная женщина с мальчишеской стрижкой. Она куталась в светлый пушистый кардиган, опускающийся до колен, хотя на улице было очень тепло для часа перед рассветом. Я представляла Уральскую погоду совсем по-другому. Пока я, цепляясь за дверцу, чуть не падая, вылазила из машины, пытаясь доброжелательно улыбаться и не кряхтеть матом, Азат шумно вытаскивал мои рюкзак и чемодан с заднего сидения.

Женщина сначала прищурилась — за толстыми стёклами очков глаза выглядели неестественно большими, как в мультиках — а потом растянула губы в улыбке и зазывающие помахала.

— Я знала, что вы приедете к рассвету. Почти все из Москвы приезжают в это время — поэтому и не стала вас спрашивать, когда ждать, — голос обволакивал, притягивал на перину.

— Тогда хорошо, что я не взяла другие билеты.

— Рассвет — лучшее время для старта нового. Жизни, опыта, проекта. Мне нравится этот символизм. Меня зовут Майя. А это, — она обвела рукой здание за спиной. — Умай.

— Умай… Что-то знакомое, — вмешался Азат, приволокший чемодан.

— Возможно. Ну, что, Арина, пройдём? Я проведу коротенькую экскурсию. А утром уже посмотришь всё подробно.

— Вам помочь вещи занести?

— Мы не пускаем мужчин в Умай.

— Почему?

— Таковы правила.

— Да я только чемодан закину, чтобы женщине не тащить.

— Нельзя.

— Ага. Понял. Всё-таки радфемки. Арина, если захотите отсюда уехать или посмотреть окрестности, запишите мой телефон, — Азат продиктовал номер и, коротко попрощавшись, залез обратно в машину.