Kitobni o'qish: «Запах сигарет и вкус крови в школьном туалете»

ПРОЛОГ

Вещественные доказательства

Мира

Я узнала, что кровь плохо отмывается в женском туалете на третьем этаже.

До этого кровь была для меня чем-то из фильмов, медицинских сериалов и маминых тревожных предупреждений: «Не беги по лестнице», «Не ковыряй палец», «Осторожнее с ножом». В жизни она оказалась другой. Тёмной, липкой, упрямой. Она забивалась под ногти, размазывалась по коже и пахла железом так резко, что хотелось выплюнуть этот запах вместе с воздухом.

Я держала пальцы под холодной водой и смотрела, как розовые струйки стекают в старую раковину. Эмаль была в царапинах. У слива темнело пятно, которое, наверное, не отмывали с прошлого века. На подоконнике валялся обломанный карандаш, в углу стояло пластиковое ведро с серой тряпкой на дне. Очень хотелось думать о ведре, карандаше, трещине в плитке, о чём угодно.

Только не смотреть в зеркало.

Разумеется, я посмотрела.

Из зеркала на меня уставилась девочка с разбитой губой, размазанной тушью и пятном крови на воротнике белой блузки. Утром эта блузка была идеально выглажена. Мама даже поправила мне воротник у двери и сказала:

«Ты же у меня умная девочка. Всё будет хорошо».

Ага. Особенно сейчас.

В кармане юбки лежала чужая зажигалка. Я чувствовала её даже через ткань: маленькая, металлическая, тёплая от моей ладони. На крышке – почти стёртая наклейка с белым вороном. Не знаю, почему я её забрала. Наверное, потому что люди после катастрофы хватают первое попавшееся вещественное доказательство и делают вид, что оно что-то объясняет.

За дверью кто-то сказал:

– Скорую уже вызвали?

Ему ответили раздражённо, но я не разобрала слов. Потом с улицы донеслась сирена. Сначала громко, прямо под окнами. Потом тише. Потом совсем далеко.

Кран капал.

Кап.

Кап.

Кап.

Я достала зажигалку. Щёлкнула раз – ничего. Второй – тоже. На третий раз вспыхнул маленький нервный огонь. Я не курила. Даже запах сигарет ненавидела. Но те, кто курил, всегда казались мне странно свободными. Могут выйти куда угодно, замолчать насколько угодно, поджечь себе лёгкие и никому не объяснять, почему у них трясутся руки.

У меня с объяснениями было гораздо хуже.

Огонь погас.

В коридоре остановились шаги.

Я знала эти шаги. Вот что было по-настоящему ужасно.

Два коротких удара костяшками по двери.

– Светлова.

Артём Горин говорил так, будто привык открывать любые двери ногой. Но сейчас он не входил. Стоял снаружи и ждал. Это почему-то злило сильнее, чем если бы он просто ворвался.

– Я не плачу, – сказала я.

Снаружи помолчали.

– Я не спрашивал.

– Но подумал.

– Я много чего думаю. Не всё надо озвучивать.

Дверь приоткрылась. Горин вошёл и замер у порога.

На его костяшках тоже была кровь. И на рукаве рубашки. На щеке – тонкая царапина. Волосы растрёпаны, губы сжаты, взгляд такой, словно мир опять оказался виноват и он уже выбрал, кому за это отвечать. Обычно он выглядел почти так же. Просто сегодня всё стало видимым.

Он заметил зажигалку в моей руке.

– Украла?

– Взяла вещественное доказательство.

– Против меня?

– Против нас обоих.

Он хмыкнул, прошёл к соседней раковине и сунул руки под воду. Струйка вокруг его пальцев сразу стала красноватой.

Мы стояли рядом и не смотрели друг на друга.

В туалете пахло сигаретами, кровью, дешёвым мылом и мокрой школьной пылью. А ещё чем-то таким, чему я не знала названия. Может быть, страхом. Может быть, тем, что остаётся после выбора, который уже нельзя отменить.

– Бабушка Зина борщ сварила, – вдруг сказал Горин.

Я медленно повернула голову.

– Что?

– Борщ. Много. Она когда нервничает, варит на район.

– У меня кровь на блузке.

– У меня тоже не парадный вид.

– Мама меня убьёт.

– Тогда борщ перед смертью. Нормальный план.

Я посмотрела на него через зеркало. Мы оба выглядели как люди, которых случайно забыли в кадре после финальных титров.

– Горин.

– Что?

– Это правда началось с того, что я не могла дышать?

Он выключил воду. Взял бумажное полотенце, оно тут же порвалось у него в руках. Горин тихо выругался, достал второе и промокнул пальцы.

– Нет, – сказал он. – Началось с того, что я не смог заткнуться.

За дверью нас снова позвали.

Мы не ответили.

ГЛАВА 1

Первый день после каникул, или Как быть невидимкой

Мира

У школьных ворот я поняла, что невидимость после каникул работает из рук вон плохо.

Двор гудел так, будто все три месяца лета копил голоса и теперь решил выпустить их разом. Кто-то визжал от радости, кто-то обнимался у крыльца, кто-то уже успел поссориться из-за расписания. Вчерашние девятые старались выглядеть почти взрослыми: новые куртки, новые кроссовки, лица с выражением «мы теперь десятый класс, отойдите». Получалось не у всех.

Я стояла у ворот и держала ремешок рюкзака так крепко, словно он мог спасти меня от первого сентября.

В кармане лежал список на день. Я сложила его вчетверо ещё дома, в ванной, пока мама стучала в дверь и спрашивала, не опаздываю ли я.

1. Не опоздать.

2. Забрать учебники.

3. Отдать Саше книгу.

4. Не ковырять палец.

5. Дышать.

Пятый пункт был самым подозрительным. Если написать «не паниковать», организм воспринимает это как приглашение. Поэтому я писала мягче. Дышать. Как будто это такая же бытовая мелочь, как купить хлеб или зарядить телефон.

Дома мама поправила мне воротник и сказала:

– Всё будет хорошо. Ты же у меня умная девочка.

Я кивнула. Что ещё делать? Не говорить же ей, что от слов «умная девочка» иногда хочется немедленно совершить что-нибудь глупое. Например, развернуться и уйти домой. Или сесть прямо на асфальт перед школьными воротами и объявить забастовку организма.

Так я, конечно, не сделала.

Я вообще редко делала то, что хотела.

– Светлова!

На меня налетела Саша Корнилова.

Она всегда появлялась так, будто кто-то включал музыку погромче. Обняла меня, чуть не выбила воздух из лёгких, пахнула клубничной жвачкой, лаком для волос и чем-то сладким. Наверное, опять завтракала конфетами и называла это быстрыми углеводами.

– Ты живая! – объявила она.

– Не уверена, но стараюсь.

– Отлично выглядишь. Очень «я всё контролирую, хотя меня трясёт».

– Спасибо. Ты тоже очень «я спала три часа и горжусь этим».

– Я спала четыре. Не обесценивай мои достижения.

Я улыбнулась. Саша умела так. Сначала вываливалась в твой день как фейерверк, а потом вдруг оказывалось, что без неё было бы темно.

Она отступила на шаг, оглядела меня с головы до ног и прищурилась.

– Палец?

Я тут же убрала руку за спину.

– Нормально.

– Это не ответ, это уклонение.

– Тогда уклоняюсь профессионально.

– Ладно, потом проверю. Кстати, ты слышала?

Вот этого я боялась.

Если Саша произносила «ты слышала?» до первого урока, день мог закончиться чем угодно: пожарной тревогой, новой любовью, скандалом в учительской или тем, что она решит перекрасить волосы в цвет «спелая катастрофа».

– О чём?

– Горин вернулся.

Я всё-таки знала, что она скажет именно это. Но имя ударило резко, как линейкой по парте.

Артём Горин появился в нашей школе в прошлом ноябре. Ещё не успел войти в класс, а его уже внесли туда слухами. Из другого района. Живёт у бабушки. Родители – тёмная история. Курит в туалете. Дерётся. Может не прийти на контрольную, а потом написать лучший анализ текста в параллели. Один раз разбил нос одиннадцатикласснику. Второй раз подрался с Денисом Чайкой, и оба потом молчали так упорно, что даже учителя устали спрашивать. Третий раз сцепился с физруком. Вот это уже было легендой.

Я с ним почти не разговаривала.

Однажды он попросил ручку. Не вернул.

В другой раз на литературе сказал, что моя трактовка Катерины слишком удобная. Я весь урок злилась. Дома перечитала конспект и поняла, что он был не совсем неправ. От этого злилась ещё сильнее.

– Он вроде никуда не уезжал, – сказала я.

– Душой уезжал. В ад, например. Посмотри направо.

– Не хочу.

– Тогда не смотри. Только он стоит у бокового входа и делает вид, что школа его оскорбила самим фактом существования.

Разумеется, я посмотрела.

Горин стоял чуть в стороне от всех. Чёрная куртка вместо пиджака, тёмные волосы в беспорядке, рюкзак на одном плече. Он не разговаривал ни с кем. Просто смотрел в телефон, будто школьный двор был плохой заставкой, которую нельзя отключить.

И, конечно, именно в этот момент поднял глаза.

Мне следовало отвернуться сразу. Нормальные люди так и делают: поймали случайный взгляд – отвели свой, пошли дальше, никто не умер. Но я на секунду зависла.

Он посмотрел на меня без интереса. Или сделал вид, что без интереса. У Горина вообще было лицо человека, который заранее решил, что все вокруг его утомляют.

Я отвернулась первой.

– Всё, – сказала Саша с довольством учёного, доказавшего теорию. – Контакт установлен.

– Какой контакт? Мы просто случайно посмотрели друг на друга.

– Вот именно. С Горином случайно даже пыль не падает.

– Саша.

– Что? Я переживаю за твою личную жизнь.

– У меня её нет.

– Поэтому и переживаю.

Я хотела ответить что-нибудь умное, но прозвенел звонок. Школьный двор сразу зашевелился, как потревоженный муравейник. Все двинулись к входу. Я вместе с потоком прошла через турникет, показала пропуск охраннику и почему-то почувствовала, что возвращаюсь не в школу, а в старую роль, которую за лето забыла на подоконнике.

Мира Светлова.

Отличница. Спокойная. Удобная. Всегда с домашкой. Всегда с запасной ручкой. Всегда улыбается, когда надо.

Если бы ещё дышать по расписанию получалось, цены бы мне не было.

В классе пахло вымытыми полами, новыми тетрадями и чужими духами. На доске мелом написали: «С новым учебным годом!» – и пририсовали кривую ромашку. Кто-то уже успел написать под ней: «Спасите». Очень честно.

Я села на своё место у второго ряда, достала пенал, тетрадь, ежедневник. Разложила всё ровно. Это помогало. Когда вещи лежат на местах, есть шанс поверить, что и ты тоже.

Саша плюхнулась рядом и сразу полезла в рюкзак.

– Я, кажется, забыла дневник.

– Он электронный.

– Тогда я забыла моральную готовность.

– Её не проверяют.

– Зря. Я бы сразу получила двойку и жила спокойно.

В класс вошёл Денис Чайка.

Он поздоровался со всеми сразу, легко, как человек, которому не нужно думать, имеют ли право его любить. Высокий, спортивный, светлая рубашка сидит идеально, улыбка – тоже. Денис умел быть хорошим так, что это не раздражало. Почти.

– Привет, Мира, – сказал он, проходя мимо.

– Привет.

– Как лето?

– Быстро.

– Понимаю.

Он улыбнулся и пошёл к своим.

Саша наклонилась ко мне.

– Между прочим, Чайка снова свободен.

– Между прочим, мне всё равно.

– Конечно. Именно поэтому ты покраснела.

– Я не покраснела.

– Ты бы спорила убедительнее, если бы не была розовой.

Я уткнулась в тетрадь.

Денис был хорошим. Слишком хорошим, чтобы рядом с ним не чувствовать себя человеком, который где-то испачкал белую рубашку и теперь надеется, что никто не заметит. Он мне нравился раньше. Может, и сейчас немного. Это было безопасное «нравился»: как красивая витрина, мимо которой проходишь и ничего не покупаешь, потому что дорого и вообще тебе не нужно.

Потом дверь открылась.

Без стука.

Горин вошёл в класс за минуту до учительницы. Точнее, не вошёл – появился. Так появляются люди, про которых уже все говорят. Сразу стало тише, хотя никто, конечно, не признался бы, что это из-за него.

Он прошёл к последней парте у окна. По пути задел чей-то стул рюкзаком, даже не обернулся. Сел, достал телефон, положил на парту и уставился в него с таким видом, будто собирался пережить этот день исключительно назло.

– Вот он, – прошептала Саша. – Местный Волан-де-Морт с никотиновой зависимостью.

– Его так никто не называет.

– Зато должны.

Ирина Павловна вошла в класс с журналом, бумагами и лицом человека, который уже устал, хотя год только начался.

– Доброе утро, десятый «Б».

– Доброе утро, – ответили мы нестройным хором.

– Надеюсь, за лето вы отдохнули, выросли и хотя бы частично вспомнили правила поведения в школе.

– А если нет? – лениво спросил Горин с последней парты.

Все повернули головы.

Ирина Павловна даже не посмотрела в журнал. Она точно знала, кто это сказал.

– Тогда, Артём, будем вспоминать вместе. Долго и мучительно.

– Звучит как план.

– Я рада, что ты готов к сотрудничеству.

Класс прыснул.

Я тоже почти улыбнулась, но вовремя спряталась в тетрадь. Не потому, что смешно. Ну, может, чуть-чуть. Просто Горин говорил с учителями так, как будто мир не рухнет, если он не будет удобным. Это было безобразно. И немного завидно.

Первый урок прошёл почти спокойно. Нам выдали расписание, напомнили про форму, ЕГЭ, проект по литературе, школьные правила, ещё раз ЕГЭ, потом для надёжности снова ЕГЭ. От этого слова меня к концу часа начало слегка подташнивать.

Самое неприятное случилось в самом конце.

Ирина Павловна взяла список.

– Проект по литературе в этом полугодии вы делаете парами. Пары я распределила сама, чтобы не было вечных компаний и взаимного списывания.