Kitobni o'qish: «Ведьма для бессмертного»

ОХОТА НА МУЖА

ДЛЯ ВЕДЬМЫ-ПАЛАЧА

Пролог

В ночь перед казнью снег так и не пошёл.

Он стоял над дворцом белёсой взвесью; небо всё никак не решалось на снег. Из окна башенной камеры Иара Вейл видела западную стену, тёмные стёкла королевских теплиц и внутренний двор, где двое плотников уже примеряли доски к будущему помосту.

Этот двор Иара знала наизусть: где весной проступает плесень между плитами, в каком окне кухни по ночам воруют пироги, какая ступень у северной галереи скрипит так громко, что на ней невозможно подслушивать. Четырнадцать лет при дворе оставляют человеку множество бесполезных знаний.

Самое полезное знание она получила слишком поздно.

Ключ в замке повернулся один раз.

Потом второй.

Иара не обернулась.

— Если это исповедник, я уже всё сказала. Если палач — рано. Если канцлер — пусть идёт к демонам и захватит там очередь.

Дверь открылась без ответа.

Шаги были тихими, но не осторожными — точными. Вошедший не боялся разбудить стражу; скорее стража боялась помешать ему.

Рейн Арден закрыл дверь и остановился у стены.

На нём не было церемониального плаща Королевского Щита, только чёрный кафтан, меч и тёмная металлическая пластина у горла. В полумраке он казался моложе, чем был, и старше, чем способен выглядеть живой человек. Иара когда-то пыталась угадать его возраст. Бросила эту привычку после ста пятидесяти.

— Я не просила свидания, — сказала она.

— У вас есть право на последнее прошение.

— Удивительно щедро для людей, которые к утру отрубят мне голову.

— Приговор я изменить не могу.

— Знаю.

— Освободить вас тоже.

— Это я знаю ещё лучше.

Он говорил ровно, как всегда, только сегодня эта ровность давалась ему усилием. Иара заметила это и отвернулась от окна.

— Тогда зачем пришёл сам?

Рейн помолчал.

— Потому что вы просили передать прошение только мне.

— И передали?

— Да.

— Значит, во дворце ещё остался один человек, способный прочитать записку и не продать её канцлеру по дороге. Приятное открытие под конец жизни.

Он не улыбнулся. Почти.

Иара подошла к столу. На запястьях темнели следы от ритуальных скоб. Она спрятала руки в рукава не из стыда — просто не хотела, чтобы Рейн снова посмотрел на них тем своим отсутствующим взглядом. Так смотрит человек, который запоминает рану вместо того, чтобы иметь право на ярость.

— Моей дочери десять, — сказала она.

Он поднял глаза.

— Я знаю.

— Нет. Ты знаешь, что у меня есть дочь. Это не одно и то же.

Иара вынула из-за ворота тонкий медный жетон. Круг, перечёркнутый тремя линиями. По краю — семь едва заметных зарубок. На первый взгляд обычная родовая безделушка.

Она положила жетон на стол.

Рейн не прикоснулся к нему.

Хорошо.

Значит, хотя бы часть старых инстинктов у него сохранилась.

— Когда ей исполнится двадцать четыре, — сказала Иара, — двор вспомнит о ней сразу весь. Ей объяснят, что она больна. Предложат лечение. Подберут правильных людей. Принесут бумаги. Будут говорить очень разумно.

— Иара…

— Не перебивай. У меня осталось слишком мало часов, чтобы тратить их на твою вежливость.

Он замолчал.

— Я не прошу тебя прятать её. Не прошу увозить из королевства. Не прошу убивать тех, кто к ней подойдёт. Хотя последняя часть мне особенно нравится.

— Что вы просите?

Иара посмотрела на него.

За четырнадцать лет она видела Рейна разным: залитым чужой кровью; спокойным возле трона; почти мёртвым после северной кампании; с младенцем на руках, которого ему сунула испуганная служанка; стоящим у двери комнаты, где умирала ведьма, и не имеющим права войти.

Она никогда не видела его свободным.

— Не позволяй никому сделать за Мару её последний выбор.

Он нахмурился.

— Какой выбор?

— Если бы я могла назвать его вслух и быть уверенной, что эти стены не умеют слушать, я бы не ждала ночи перед казнью.

Его взгляд стал жёстче.

— Стены не слушают.

— Нет? — Иара кивнула на его левую руку.

Печать клятвы была скрыта под перчаткой, но оба знали, что она там. Чёрная сетка от костяшек к запястью, дальше под рукав, глубже, чем кожа.

Рейн медленно снял перчатку.

Линии на тыльной стороне ладони выглядели почти спокойными.

— Что вам известно о моей клятве? — спросил он.

— Достаточно, чтобы не доверить тебе всю правду.

На этот раз он действительно изменился в лице.

— И всё же доверяете дочь.

— Нет. — Иара покачала головой. — Я доверяю твоему самому отвратительному качеству.

— Какому именно?

— Если ты дал слово, ты будешь исполнять его даже после того, как забудешь, зачем.

Рейн посмотрел на свою руку.

Иара поняла, что попала точно.

— Были вещи, которые я забывал, — сказал он наконец.

Не вопрос.

— Были.

— Из-за печати?

— Я не знаю. И ты пока тоже не должен знать.

Он поднял на неё взгляд.

— Это плохая просьба.

— У меня плохой вечер.

— Вы хотите, чтобы я защищал решение, содержания которого не понимаю.

— Именно.

— От Короны?

Иара помолчала.

— От любого, кто назовёт чужое решение её спасением. Включая тебя.

Рейн застыл.

Вот теперь она увидела то, ради чего рискнула разговором: он не узнал сказанное и не испугался — он сопротивлялся самой мысли.

Хорошо.

— Особенно меня? — спросил он.

— Особенно тебя, если однажды окажется, что рядом с тобой ей легче дышать.

Он резко повернул голову. Другой человек, пожалуй, отступил бы.

Иара устало улыбнулась.

— Вот. Теперь я знаю, что дошла до нужного места.

— Вы говорите загадками.

— Я пытаюсь оставить дочери шанс, а не инструкцию для тех, кто обыщет мою камеру после смерти.

Она подтолкнула медный жетон по столу.

— Это ей. Не сейчас. Когда поймёшь, что двор начал выбирать за неё.

Рейн всё ещё не брал жетон.

— Почему не передать через сестру?

— Потому что Брида любит меня достаточно, чтобы сделать глупость. А ты служишь достаточно долго, чтобы сначала проверить, где ловушка.

— Вы очень странно раздаёте комплименты.

— Последняя ночь. Могу позволить.

Он наконец взял жетон двумя пальцами.

На мгновение чёрная печать на его руке дёрнулась.

Совсем чуть-чуть.

Но Иара увидела.

Рейн тоже.

Они посмотрели друг на друга.

— Что это? — спросил он.

— То, чего ты не должен помнить раньше времени.

— Иара.

— Нет.

Она подошла ближе.

Усталость уже начинала ломать колени, но на последние слова силы хватит.

— Дай мне клятву, Рейн Арден.

— Какую?

— Когда придёт её время, ты не позволишь Короне, Совету, её страху, её крови — или себе — назвать принуждение выбором.

Он молчал долго.

За стеной прошёл караул. Во дворе ударил молоток. Где-то далеко засмеялась женщина, не знавшая, что в башне решается чужая жизнь через четырнадцать лет.

— Я связан с троном, — сказал Рейн.

— Именно поэтому ты мне нужен.

— Если ваш приказ вступит в прямое противоречие с моей клятвой…

— Тогда выбирай не приказ.

Он усмехнулся без веселья.

— Вы просите человека, сделанного из клятв, выбрать между клятвами.

— Я прошу человека вспомнить, что он человек.

— Не уверен, что это ещё возможно.

— Значит, проверишь.

Иара протянула руку.

Он задержал на ней взгляд, затем опустился на одно колено.

Не перед осуждённой.

Не перед ведьмой.

Перед обещанием, которое пока не понимал.

— Клянусь, — сказал он. — Когда придёт время Мары Вейл, я не позволю никому сделать за неё последний выбор. Если её решение будет продиктовано чужой клятвой, страхом или принуждением, я не приму его как свободное. Даже если этим человеком окажусь я.

Ни кровь, ни Печать не отозвались. Иара намеренно не дала ему ритуальной формулы и не потребовала закрепить слово магией. Ей был нужен не ещё один поводок на его шее, а обещание, которое он сможет нарушить — и потому каждый раз будет вынужден выбирать, исполнять его или нет.

Печать на его руке вспыхнула больно и быстро.

Рейн вздрогнул.

Иара выдохнула.

Вот теперь хватит.

— Хорошая клятва, — сказала она. — Ненавижу, когда ты умеешь красиво.

Он поднялся.

— Я могу сделать ещё что-то?

Иара посмотрела в окно.

Над двором наконец закружились первые снежинки.

— Да.

— Что?

— Завтра не дай мне упасть на лестнице. Я хочу выйти туда на своих ногах. Пусть хоть это им не достанется.

Рейн закрыл глаза на мгновение.

— Хорошо.

У двери он остановился.

— Как её зовут полностью?

Иара улыбнулась, уже не глядя на него.

— Мара Иара Вейл. Но если когда-нибудь скажешь ей второе имя без крайней необходимости, я найду способ вернуться и испортить тебе бессмертие.

Впервые за всю ночь Рейн тихо рассмеялся.

Всего один раз.

Потом ушёл.

На рассвете снег лежал на помосте ровным белым слоем.

Рейн действительно поддержал Иару только на последней ступени, когда нога подвела. Так незаметно, что толпа не увидела.

Она увидела.

Перед тем как шагнуть вперёд, Иара посмотрела не на королеву, не на канцлера и не на палача.

На закрытую ладонь Рейна, где под перчаткой лежал медный жетон с семью зарубками.

Мара когда-нибудь узнает, что он означает.

Но, если Иара всё рассчитала правильно, сначала ей придётся решить, кому вообще позволено объяснять ей собственную судьбу.

Эта мысль оказалась достаточно хорошей для смерти.

Глава 1. Чёрные корни

Через четырнадцать лет снег снова шёл над дворцом, но теперь ложился прямо на плечи Мары Вейл, на край чёрного капюшона, на ресницы и на ритуальный клинок у неё в руках. Внутренний двор был полон народа.

Не безликой массой — людьми. Тёплыми, шумными, зябнущими в мехах, шёлке, дорогих плащах и дешёвой шерсти, слишком живыми для зрелища, на которое их согнали.

Их собрали по приказу канцлера, чтобы милость короны увидели все. Чтобы дворяне восхищённо шептались, горожане крестились, а мальчик на каменном возвышении перестал быть ребёнком и превратился в правильно устроенное представление.

Сын герцога Левенского сидел в кресле, обитом тёмно-синим бархатом, и с трудом удерживал голову прямо. Ему было не больше шестнадцати. Под тонкой кожей на шее проступали чёрные жилки. Из уголка рта стекала струйка крови. Проклятие проросло глубоко.

Мара подошла к нему и остановилась на расстоянии вытянутой руки. Во дворе сразу стало тише. Она чувствовала на себе взгляды — дам в жемчуге, лордов с тяжёлыми печатками, пажей, лекаря у колонны, канцлера на возвышении, королевы под серебристым балдахином. И ещё один, отдельный от прочих. Из тени мраморной арки слева.

Рейн Арден стоял там, как стоял всегда: неподвижно до такой степени, что глаз цеплялся за него невольно. Высокий, в тёмном форменном кафтане без лишнего блеска, с мечом у бедра и белым шрамом у виска. Снег таял у него на плечах и ничуть не смягчал его. Он выглядел частью утра — такой же холодной и беспощадной.

Мара отвела глаза первой. Не из смущения — из здравого смысла. На королевского Щита лучше не засматриваться: красота заканчивалась ровно там, где становилось ясно, что перед тобой клинок.

— Начинайте, госпожа Вейл, — произнёс канцлер Моркан.

Голос у Северана Моркана был гладким, как и он сам. Седые волосы лежали безукоризненно, тёмно-зелёный плащ сидел идеально, тонкие пальцы покоились спокойно. Так, должно быть, выглядит человек, умеющий распоряжаться чужой смертью и при этом не пачкать манжеты.

Мара не поклонилась. Она вообще почти никогда не кланялась, если речь не шла о королеве, и даже тогда делала это так, словно проверяла пол под ногами. Она сняла перчатки.

Холод сразу впился в пальцы, и это было кстати. Он собирал её, возвращал к телу и не давал слишком рано услышать шёпот тьмы.

Мальчик на кресле дёрнулся и поднял на неё мутные глаза.

— Больно будет? — прошептал он.

Отвечать на такое ей никогда не хотелось. Люди почему-то верили, что честный ответ хоть немного умаляет боль. На самом деле он делает её только точнее.

— Да, — сказала Мара.

Он закрыл глаза.

— Я не умру?

— Если будете сидеть смирно и не попытаетесь вырвать руку из кольца, то нет.

— А вы?

Странный вопрос. Мара задержала взгляд на его лице. Совсем мальчишка — до боли юный для чёрных корней под кожей и ещё слишком живой для того, что уже ползло внутри.

— Я — вряд ли, — сказала она сухо.

По толпе прошёл нервный смешок. Людям нравилось, когда ведьма говорила резко. Так было проще не думать о том, что именно она сейчас сделает.

Лекарь поставил на каменный столик серебряную чашу с углями, сосуд с соляным настоем и плоскую коробку, внутри которой лежал ритуальный мел. Мара взяла кусочек мела и начертила на камне круг, потом второй, потом знаки отсечения — острые, похожие на ветви, если ветви умеют резать плоть мира. Мальчик дышал всё чаще.

— Смотрите на меня, — сказала Мара.

Он подчинился. Она коснулась его лба двумя пальцами. И сразу увидела.

Проклятие всегда выглядело по-разному. Иногда — как ржавчина в крови. Иногда — как стеклянные осколки под кожей. Иногда — как туман, набитый иглами.

У этого мальчика оно было корнями. Толстыми, блестящими, чёрными, они тянулись от сердца к горлу, к глазам, к языку, обвивали рёбра изнутри, осторожно, почти любовно, как плющ обнимает стену старого дома. Голод шевельнулся у Мары под грудиной.

Голод был не совсем её. То, что оставалось после каждого ритуала, просыпалось, стоило Маре погрузиться достаточно глубоко. Тьма узнавала тьму и тянулась к ней. Мара взяла клинок.

Он был коротким, узким, без украшений, только у основания темнел знак рода Вейл — три пересекающиеся линии. Лезвие выглядело обычной сталью, но если долго на него смотреть, казалось, что металл шевелится. Будто где-то в глубине под тонкой зеркальной поверхностью течёт чёрная вода.

— Держите его, — сказала Мара.

Два стража встали по бокам кресла. Лекарь прижал к груди мальчика серебряный амулет. Тот зажмурился. Мара шагнула в круг.

Ей всегда не нравился этот момент — миг перед рассечением, когда мир ещё держится, а потом вдруг уже нет. Она вдохнула, коснулась клинком собственных губ, почувствовала знакомый солёный вкус крови и произнесла древнюю формулу:

— Не плоть режу, не душу, не память. Отсекаю лишь то, что пришло чужим и должно уйти.

Клинок вонзился в воздух у груди мальчика.

Снаружи люди видели только пустоту между лезвием и телом. Мара же вошла глубже, туда, где тьма уже считала себя хозяйкой. Клинок упёрся во что-то вязкое, похожее на мокрые канаты. По рукам ударил холод. Чёрные корни судорожно дёрнулись. Мальчик закричал.

Толпа тоже ахнула, кто-то в задних рядах перекрестился, кто-то поспешно отвернулся, но Мара уже не слышала. Она видела только внутреннюю сеть — пульсирующую, дрожащую, ползущую. Резать нужно было быстро и точно. Один лишний нажим — и сердце разорвётся. Одна слабость — и корни вернутся. Она отсекла первый. Второй. Третий.

Чёрная жидкость брызнула не в мире людей, а в том слое реальности, где работала её магия. Она хлынула по руке к локтю, к плечу, к шее. Горячая, как расплавленный металл, и холодная, как лёд под кожей. Тьма проходила через неё, и это было всегда одинаково: мерзко, больно, почти сладко. Мара стиснула зубы.

Корни начали рваться один за другим. Мальчик дёргался так, что стражи едва удерживали кресло. На лбу лекаря выступил пот.

— Ещё, — прохрипел кто-то.

Кто-то снаружи. Кто-то живой. Возможно, герцог. Но Мара уже знала: глубже, чем они рассчитывали. Намного глубже.

Под сердцем мальчика, в самой сердцевине чёрного сплетения, шевельнулось нечто, не похожее ни на корень, ни на метку, ни на обычную порчу. Глаз.

Чёрный, влажный, немигающий глаз раскрылся прямо внутри проклятия и посмотрел на неё. Мара похолодела. Этого не могло быть.

Искусственное усиление. Кто-то подкармливал проклятие извне. Кто-то хотел, чтобы оно не просто убивало, а училось. Глаз моргнул. И тьма рванула на неё.

Клинок выскользнул из руки. По двору прокатился крик. Чёрная волна ударила Маре в грудь, рот, глаза. Мир на миг стал густым и маслянистым. Снег потемнел, лица расплылись в белые пятна. В каждом сердце вокруг была тёплая кровь, в каждом теле — тонкая трещина, куда так легко ввести холод. Голод проснулся целиком.

Она могла бы выпить это проклятие до дна. Могла бы вырвать его из мальчика и проглотить. Могла бы взять лишнее. Многовато. Всё. Чьи-то пальцы сомкнулись на её запястье. Жёстко. Горячо. Невозможно вовремя.

Мара судорожно вдохнула, выныривая после слишком долгого погружения. Мир вернулся рывком: снег, камень, толпа, крик мальчика, кровь, дым. Ритуальный клинок снова оказался у неё в ладони. Рейн.

Он стоял вплотную. Под тканью форменного кафтана чувствовалось напряжение его тела. Пальцы крепко держали её запястье, не давая вырваться, и тьма отступила, наткнувшись на это прикосновение, как на стену. Мара уставилась на него.

Лицо Рейна оставалось неподвижным. Ни страха, ни вопроса, ни жалости — только прямое спокойствие человека, который единственный во дворе не пришёл смотреть зрелище.

— Заканчивайте, госпожа Вейл, — сказал он.

От его голоса кожа на шее покрылась мурашками.

Мара отвернулась, чтобы никто не заметил, как сбилось её дыхание.

Она ударила клинком ещё раз — точно, без колебаний. Чёрный глаз лопнул. Корни разом обмякли. Тьма хлынула через её руки, вниз по позвоночнику, в пол, в круг, в специально подготовленные серебряные канавки. У отсечения было простое правило, которому её учили раньше красивых формул: срезанное не исчезает. Ему всегда нужен сток — серебро, земля, сосуд или тот, кто по глупости согласится принять остаток в себя. Мальчик закричал в последний раз и обмяк в кресле. Тишина повисла над двором.

Потом лекарь приложил пальцы к его шее.

— Жив, — выдохнул он.

Толпа заговорила сразу вся — благодарность, облегчение, плач, восторг, шёпот ужаса. Королева склонила голову. Герцог закрыл лицо рукой. Снежинки таяли на багровых следах вокруг ритуального круга. Мара отступила. Её мутило. Рейн убрал руку, и сразу стало хуже.

Она спрятала дрожь, согнув пальцы в кулак. Только бы не здесь, не при дворе. Канцлер спустился с возвышения.

— Блестяще, как всегда, — сказал он. — Корона благодарит вас, госпожа Вейл.

Слова были безупречны, как и тон. Но Моркан смотрел уже не на спасённого мальчика, а на Мару — оценивал. Он видел срыв и запомнил его. Она вытерла лезвие о чёрную ткань.

— Передайте короне, что в мальчика вливали искусственную подпитку, — сказала она. — Это не обычное проклятие.

Герцог резко вскинул голову.

— Что?

— Кто-то усиливал корни извне. Либо ваш сын очень неудачно выбрал друзей, либо кто-то в вашем доме хотел довести дело до погребального звона.

По двору пронеслось ошеломлённое шушуканье. Канцлер улыбнулся чуть заметно.

— Серьёзное обвинение.

— Серьёзное проклятие.

— И всё же, вероятно, не стоит обсуждать семейные вопросы герцога при всех.

— Тогда не устраивайте мои ритуалы как театр.

В толпе кто-то задохнулся от смеха, кто-то от ужаса.

Королева подняла руку, и двор мгновенно замолчал.

Элеонора сидела прямо, несмотря на холод. На ней было светлое платье цвета зимнего льда и тяжёлая мантия, отороченная белым мехом. Волосы, тёмные с редкими серебряными нитями, были убраны так просто, что это казалось большей роскошью, чем драгоценности других дам. Лицо у неё было красивое и усталое. Не от возраста. От власти.

— Госпожа Вейл права в одном, — сказала королева. — Это дело требует отдельного расследования. Сына герцога немедленно перевести под охрану дворцовых лекарей. Никому не приближаться к нему без моего распоряжения.

Герцог поклонился так низко, что едва не коснулся пола лбом. Мара опустила взгляд.

Королева посмотрела на неё чуть дольше, чем обычно. Не как на подданную. Как на проблему, которую жаль, но всё равно придётся решать. Очень нехороший взгляд.

Лекари и слуги уже уводили кресло с мальчиком. Двор медленно приходил в движение, будто после тяжёлого спектакля. Кто-то обсуждал чудо исцеления, кто-то — дерзость ведьмы, кто-то уже придумывал, кому выгодно было проклятие в доме герцога. Снег продолжал падать, укрывая тёмные брызги на камнях.

— Вы побледнели, — раздался низкий голос справа.

Мара не повернулась.

— Вы, вероятно, хотите сказать: «вы выглядите так, словно вас сейчас стошнит». Да. Именно это.

— Лучше уйти до того, как это заметят.

— Поздно. Все уже заметили.

— Не все.

Мара повернулась к Рейну. Он стоял чуть сбоку, не заслоняя её от чужих глаз. Между бровями залегла едва заметная складка.

— Вы вмешались в ритуал, — сказала Мара.

— Вы теряли контроль.

— Я не просила помощи.

— Я тоже.

Вот за это ей и хотелось иногда ударить его тяжёлым подсвечником. За манеру говорить вещи так, будто они лишены чувств и потому окончательны.

— От вашего прикосновения стало легче, — сказала она тихо. — Почему?

— Не знаю.

Он солгал не глазами и не голосом. Ответ прозвучал без паузы и ровнее, чем следовало. Мара сузила глаза.

— Вы что-то скрываете, господин Арден?

— Все что-то скрывают, госпожа Вейл.

— Очень философски.

— Очень практично.

К ним уже двигался главный лекарь, сутулый старик с запахом трав, спирта и вечного недовольства. За ним семенила молодая помощница с ящиком инструментов.

— Немедленно в лечебное крыло, — сказал старик. — У вас зрачки расширены.

— Какой ужас. Неужели я посмотрела на двор?

— Не острите, девочка.

— Мне двадцать четыре.

— Для беды — достаточно мало.

Он схватил её за локоть, но Мара мягко высвободилась. Не хотелось, чтобы кто-либо кроме неё и одного до тошноты спокойного мужчины замечал, как всё ещё дрожат её пальцы.

Они пошли через аркаду в сторону внутренних коридоров. Люди расступались. Придворные кланялись королевскому Щиту. Некоторые делали вид, что не замечают Мару, хотя замечали все. Она ощущала взгляды спиной.

Ведьма-палач. Последняя официально признанная ведьма главной линии Вейл. Женщина, которая режет проклятия из чужой плоти и остаётся после этого живой. Женщина, которой осталось меньше месяца до дня рождения.

Мара знала, что слухи уже ползут по дворцу быстрее огня в сухой траве.

В лечебном крыле было жарко. Здесь пахло воском, иссушенными корнями, кипячёной водой и той особой чистотой, которая всегда немного напоминает о крови. Старик-лекарь заставил её сесть на высокий стул у окна, вложил в ладонь серебряный шарик для проверки остаточного заряда тьмы и принялся бормотать себе под нос. Шарик потемнел почти сразу. Лекарь выругался.

— Слишком много, — сказал он. — Вы втянули слишком много.

— Я заметила.

— Если сегодня ещё раз войдёте в круг, у вас начнутся припадки.

— Не войду.

— Не обещайте того, что вам не принадлежит.

Это прозвучало слишком зло даже для него. Мара подняла глаза. Лекарь отвёл взгляд первым.

— Сколько? — спросила она.

Он молчал.

— Я спросила, сколько.

Старик медленно поставил шарик на стол.

— Двадцать девять дней, — сказал он.

В комнате вдруг стало так тихо, что она услышала потрескивание фитиля в настенной лампе. Двадцать девять.

Не тридцать, не почти месяц и не когда-нибудь скоро.

Двадцать девять дней до её двадцать пятого дня рождения. До того момента, когда, как Мару учили с детства, тело ведьмы рода Вейл перестаёт выдерживать накопленную тьму без брачной связки. Двадцать девять дней до безумия, голода, превращения, о котором в учебниках писали сухо, а старые няньки — шёпотом. Под левым ребром неприятно заныл тонкий белёсый рубец от первого дворцового посвящения. Он иногда ныл после тяжёлых ритуалов; лекаря это никогда не удивляло, а Маре до сегодняшнего дня не приходило в голову спросить почему.

— Ясно, — сказала Мара.

Её голос прозвучал спокойно. Почти лениво. Она этим гордилась и ненавидела себя за это одновременно.

— Вам нужен отдых, — сказал лекарь. — И стабильный якорь.

— Якорь в виде мужа?

— В виде правильно заключённого союза.

— Какая изящная формулировка для паники.

Лекарь поджал губы.

— Не я устанавливал правила магии.

— Нет. Только все вы с огромным удовольствием напоминаете мне о них.

Старик вздохнул. На мгновение он показался не строгим, а просто очень старым.

— Мара…

Она подняла руку.

— Не сейчас.

Он кивнул и занялся приготовлением настойки. Рейн всё это время стоял у двери. Так тихо, что о нём легко было забыть. Если бы вообще кто-то мог забыть о человеке, присутствие которого ощущалось как лезвие, приложенное к шее мира.

— Вы можете уйти, — бросила Мара, не глядя на него. — Я уже не падаю в обморок. Какое разочарование.

— У меня приказ сопровождать вас.

— Я не заключённая.

— Пока нет.

Она резко повернула голову. Он не усмехнулся. Никак не дал понять, что сказал жестокую вещь. Возможно, даже не заметил этого. В этом было самое невыносимое.

— Это была шутка? — холодно спросила она.

— Нет.

— Прекрасно. Ненавижу, когда смешно.

Лекарь с грохотом поставил на стол стакан с густой тёмной жидкостью.

— Пейте.

Мара понюхала.

— Пахнет могилой.

— Значит, эффективно.

Она выпила залпом. Настойка обожгла язык, горло и желудок одновременно. На глаза выступили слёзы, но Мара удержала лицо неподвижным.

— Жива, — констатировала она.

— Временно, — пробурчал лекарь.

Мара поставила стакан.

— Очаровательно. Вы оба сегодня полны надежды.

Старик ушёл искать ещё какие-то препараты, оставив их вдвоём. За окнами сыпал снег. По стеклу медленно сползала дорожка талой воды.

— Двадцать девять дней, — произнёс Рейн.

Она вскинула подбородок.

— Вы умеете считать. Поздравляю.

— Значит, двор начнёт действовать быстрее.

— Двор всегда действует быстро, когда пахнет моей шкурой.

Он шагнул ближе. Не настолько, чтобы это стало неприличным. Настолько, чтобы его тень легла на край её платья.

— Будьте осторожнее, — сказал он.

— Из-за проклятий или из-за людей?

— Да.

Мара выдержала паузу, разглядывая его.

— Я вас не понимаю, господин Арден.

— Это взаимно.

— Ложь. Вы понимаете меня слишком хорошо. Именно поэтому так раздражаете.

В его лице что-то дрогнуло — может быть, усталость, может быть, память, а может, просто тень. Но договорить он не успел: в коридоре раздался быстрый стук каблуков, и дверь распахнулась.

На пороге стоял паж в королевских цветах, белый как полотно.

— Госпожа Вейл, — выдохнул он. — Её Величество требует вас немедленно.

Мара поднялась.

— Разумеется, — сказала она. — Когда женщина близка к безумию, двор непременно хочет поговорить с ней о хорошем.

Глава 2. Семь достойных кандидатов

Кабинет королевы находился в южном крыле; его окна выходили в заснеженный сад с чёрными прудами и голыми яблонями. Это была одна из немногих комнат во дворце, где золото не лезло в глаза. Тёмное дерево, серый шёлк, высокие свечи и книги — подозрительно много книг для человека, которому ежедневно приходится управлять королевством.

Мара любила эту комнату не как дом, а как редкую передышку. Здесь даже воздух был другим — меньше духов, меньше лжи. Сегодня, впрочем, и эта передышка не работала.

Королева стояла у окна и смотрела в сад. Канцлер Моркан сидел за небольшим столом у камина и листал бумаги. Когда Мара вошла, за ней сразу закрылись двери. Два стража остались снаружи.

Хороший признак, подумала она. Когда человеку собираются сказать особенно скверную вещь, зрителей обычно стараются убрать.

Рейн занял место у двери и замер с такой естественностью, словно это место принадлежало ему всегда. Тень, приговор, предмет обстановки — если предметы обстановки умеют убивать.

— Подойдите, Мара, — сказала королева.

Она редко звала её по имени при канцлере. Совсем редко. Мара подошла и остановилась на расстоянии трёх шагов.

— Вы плохо выглядите, — заметила Элеонора.

— Благодарю, Ваше Величество. Я старалась.

Уголок губ королевы дрогнул. Канцлер поднял взгляд от бумаг.

— Госпожа Вейл, вы сегодня позволили себе слишком многое при дворе.

— Это про спасение мальчика или про то, что я испортила красивое представление?

— Это про то, что вы забываете, кому обязаны положением.

— Моим предкам? Их давно убили. Тогда, вероятно, моему дару.

— Короне, — мягко сказал Моркан.

— Ах да. Этой невидимой сущности, которая любит брать плату чужими телами.

Между ними повисла тишина. Королева медленно повернулась.

— Довольно, — сказала она. — Северан, оставьте наставления для членов совета. Мара не из тех, кто делает вид, будто не понимает угроз.

— Как вам угодно.

Тон у него был безупречным. Именно поэтому в нём всегда скрипел нож.

Элеонора подошла к столу, взяла один из листов, потом, словно передумав, положила обратно. На мгновение она показалась очень усталой.

— Вы знаете, сколько вам осталось, — сказала она.

— Двадцать девять дней.

— Двадцать восемь, если считать с завтрашнего рассвета, — уточнил Моркан.

— Благодарю. Это чудесно добавляет уюта.

Королева проигнорировала реплику.

— С этого дня двор официально запускает брачный отбор для вас.

Мара почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Не от неожиданности. От того, что сказанное вслух всегда страшнее того, что и так знаешь.

— Официально? — переспросила она. — То есть раньше это было неофициальное ощупывание лошади перед покупкой?

Канцлер сложил руки на коленях.

— Прошу вас помнить, с кем вы разговариваете.

— С людьми, которые собираются решить, кто будет допущен к моему телу, моей магии и моей жизни. Мне очень трудно сохранять светский блеск.

Королева медленно опустилась в кресло.

— Это не наказание, Мара.

— Конечно. Это традиция. А традиция, как известно, не перестаёт быть насилием только потому, что её красиво переодели.

Элеонора прикрыла глаза на мгновение.

— Вы нужны королевству живой.

— Какая трогательная формулировка.

— Вы нужны людям, которых лечите.

— И ради этого я должна выйти за первого подходящего аристократа?

— Не за первого, — спокойно вмешался канцлер. — За достойного.

— А их много?

— Семеро уже подтвердили готовность к переговорам.

Мара уставилась на него.

— Простите. Что?

— Семь кандидатов, — повторил Моркан. — Мужчины хорошего происхождения, без наследственных порч, с достаточным уровнем магической совместимости и политической благонадёжности.

Моркан вытащил из папки семь карточек и разложил их веером. На каждой стояли герб, имя и сухие строки магической экспертизы.

— Лорд Гайрен Вестмор, — начал он. — Западные зерновые округа. Совместимость — семьдесят два процента.

— Уже звучит как продажа племенного жеребца.

— Граф Элиас Верден — шестьдесят восемь. Виконт Сорен Хадли — семьдесят один. Рувин Кейл — шестьдесят пять. Адриан Торв — семьдесят. Мариус Элт — шестьдесят семь. Корвин Даст — шестьдесят девять.

Мара разложила карточки веером. Семь гербов, семь мужчин, которым корона выдала почти одинаковую оценку пригодности.

На полях каждой карточки стоял крошечный старый знак: вертикальная черта, пересечённая дугой. У Вестмора — одна насечка рядом. У Вердена — две. У Хадли — три. И дальше по порядку.

— Что это?

Моркан опустил ладонь на карточки.

— Старая классификация линий совместимости.

Ответ последовал без паузы. Королева у окна едва заметно повернула голову.

Мара запомнила и знак, и эту задержку.

— Политической… благонадёжности.

Ей захотелось рассмеяться. По-настоящему. Громко. До слёз. Не от веселья — от того, что иначе можно было разбить что-нибудь дорогое.

— Вы составили список женихов, как список боевых лошадей для смотра, — сказала она.

— Мы составили список мужчин, с которыми, по мнению короны, можно закрепить ваш дар без риска для трона.

— Какой заботливый подбор.

Королева наклонилась вперёд.

— Послушайте меня. Я не прошу вас радоваться. Я прошу вас понять цену. Без закреплённого союза вы начнёте разрушаться. А без оформленного брака двор очень быстро превратит вашу слабость в государственный кризис.

Да. Она знала. Она видела. Один раз, в детстве, ещё до того, как её взяли на обучение во дворец. Женщину из дальней ветви их рода привезли поздно ночью в дом тётки.

Та выла так, будто кто-то выдирал ей кости по одной. Под кожей у неё шевелилось что-то тёмное, а глаза были голодными, нечеловеческими. К утру женщина умерла, перегрызя себе язык. Мара тогда неделю не спала.

— Я знаю, — сказала она тише.

— Прекрасно. Значит, выбор у меня всё тот же: умереть свободной или жить при ком-то на цепи.

— Не на цепи, — резко сказал Моркан. — В союзе.

— Разница обычно заметна только тому, кто держит поводок.

Канцлер поднялся.

— Госпожа Вейл, ваше положение не располагает к капризам.

Мара подняла на него глаза, не меняя выражения лица.

— А ваше лицо не располагает к доверию, лорд канцлер. И всё же мы оба здесь.

Королева выдохнула.

— Хватит. Северан, сядьте. Мара, замолчите.

Это было сказано без повышения голоса, но так, что тишина сразу стала послушной.

Мара сцепила пальцы за спиной. Ногти впились в ладони. Не больно. Достаточно, чтобы не кинуться на Моркана как уличная кошка на хлыст.

— Вам представят кандидатов в течение трёх дней, — сказала Элеонора уже спокойнее. — Зимний сезон послужит ширмой. Но я не стану лгать: речь идёт не о браке как таковом. Речь о том, кто получит право встать рядом с вами, когда двор решит назвать это спасением.

— А если никто из ваших достойных мужчин не вызовет у меня желания упасть к нему в объятия?

— Ваше желание не является главным критерием, — ответил Моркан.

— Вот и чудесно. Я уже начала беспокоиться, что меня могут спросить.

Королева задержала на ней взгляд, словно собиралась сказать что-то личное — может быть, даже честное. Но канцлер был в комнате, а при нём такие слова редко доживали до голоса.

— Вы не обязаны любить, — сказала Элеонора. — Но вам придётся решить, кому позволено приблизиться к вашей магии и к вашей жизни.

Мара услышала собственный смех раньше, чем поняла, что смеётся.

Он вышел коротким, злым и совершенно неуместным.

— Вот это, Ваше Величество, — сказала она, — самый печальный совет, который я слышала от женщины, правящей страной.

В глазах королевы мелькнула тень. Не гнев. Боль. Но исчезла быстро.

— Свободны, — произнесла она.

Мара поклонилась так низко, как требовал этикет. Не ниже.

Уже у двери её догнал голос Моркана:

— И ещё одно, госпожа Вейл.

Она обернулась.

— До выбора супруга вас будет сопровождать королевский Щит. На всех официальных мероприятиях и выездах, — сказала королева прежде, чем Моркан успел продолжить.

Канцлер повернул к ней голову.

— Ваше Величество, мы обсуждали иной состав охраны.

— Обсуждали, — ответила Элеонора. — Я решила иначе.

Комната вдруг показалась теснее.

— Зачем? — спросила она.

— Ради вашей безопасности.

— Или чтобы я не сбежала?

— И ради этого тоже, — вежливо сказал канцлер.

Мара перевела глаза на Рейна. Тот стоял неподвижно, будто распоряжение касалось кого угодно, только не его.

— Разумеется, — сказала она. — Кого ещё приставлять к женщине, которой ищут мужа, как не бессмертного мужчину с лицом надгробного ангела.

Рейн не дрогнул.

— Я предпочитаю меч, госпожа Вейл.

— Не сомневаюсь, — сказала она и вышла.

Коридоры дворца после разговора с королевой казались уже, чем обычно. Люди попадались навстречу, кланялись, улыбались, спешили по своим делам, но Мара видела их как через мутное стекло. Семь кандидатов. Зимний сезон. Официальный поиск супруга.

Её жизнь, аккуратно разложенная на столе между свечами и бумагами.

Мара почти бежала. Юбки шуршали по ковру, каблуки резко отбивали шаг. У первой же развилки её догнал Рейн.

— Вы собираетесь убежать до вечера? — спросил он.

— Пока только до своих покоев.

— Это уже что-то.

— Вам обязательно комментировать всё, что я делаю?

— Теперь — да.

Она резко остановилась. Так резко, что ближайшая служанка испуганно юркнула в нишу.

— Скажите честно, Арден, — произнесла Мара. — Вас это забавляет?

— Что именно?

— Что я должна выбрать мужа за двадцать восемь дней под надзором человека, который, кажется, умеет дышать только приказами?

Он смотрел на неё сверху вниз без всякого выражения.

— Меня это не забавляет.

— Тогда почему у вас вид такой, будто вы сопровождаете корзину с оружием, а не женщину?

— Потому что вы и есть оружие.

Ответ был мгновенным. Мара даже не сразу нашлась что сказать — редкий случай.

— Какая прелесть, — сказала она наконец. — Спасибо. Я всегда мечтала узнать, что у меня с арбалетом больше общего, чем с человеком.

Он, кажется, понял уже поздно, что сказал. Или не понял вовсе. Но в его взгляде впервые за день мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Я имел в виду не это.

— Все так говорят после удара.

Она развернулась и пошла дальше. Он последовал за ней, не споря.

В своих покоях Мара велела не впускать никого, кроме Далии и тёткиных посыльных, потом захлопнула дверь перед носом мира и только после этого позволила себе выдохнуть.

Комната встретила её теплом камина, запахом лавандового масла и разбросанными по креслу платьями, которые Далия принесла на примерку вчера. На туалетном столике лежали шпильки, письмо от поставщика трав и раскрытая книга по старым ритуалам. Всё выглядело как обычная жизнь. От этого стало хуже.

Мара медленно сняла плащ, потом перчатки. На внутренней стороне правого запястья темнела тонкая линия, похожая на след чернил. Остаток чужой тьмы. К утру сойдёт. Или уйдёт глубже. Она подошла к зеркалу.

Тёмные волосы выбились из причёски. Лицо осунулось. Под глазами — тени. Губы слишком бледные. А взгляд… взгляд был голодный. Совсем чуть-чуть. Но она уже умела различать.

— Прелестно, — пробормотала Мара своему отражению. — Ни дать ни взять мечта женихов.

Стук в дверь.

— Только если это Далия и у тебя есть вино, — сказала она.

Дверь тут же распахнулась.

— Это я, и у меня есть не просто вино, а намерение напиться вместе с тобой до потери светской репутации, — заявила Далия.

Она влетела в комнату, как всегда, быстрее, ярче и шумнее, чем позволял придворный этикет. Рыжие волосы выбились из узла, щёки горели с мороза, а в руках действительно была бутылка и два бокала.

Далия была придворной швеёй, тайной торговкой новостями и единственным человеком во дворце, которому Мара позволяла видеть себя злой, смешной и слабой одновременно.

— Закрой дверь, — сказала Мара.

— Уже. Что случилось? Ты выглядишь так, будто только что лично укусила канцлера и осталась недовольна вкусом.

— Он составил мне каталог мужей.

Далия застыла.

— Что?

— Семь штук. Все благонадёжные, крепкие, вероятно, с полным набором зубов и без лишних порч.

Далия медленно поставила бутылку на стол.

— О нет.

— О да.

— Когда?

— Начинают прямо сейчас.

— Сволочи.

— Удивительно точная государственная формулировка.

Далия подошла ближе и всмотрелась в неё.

— Сколько сказал старик?

— Двадцать девять.

Подруга выругалась так витиевато, что это могло бы оскорбить три поколения придворных дам.

Потом молча налила вино и протянула бокал. Мара выпила половину сразу.

— И ещё меня будет сопровождать Арден, — добавила она.

— Тот самый Арден?

— А у нас много бессмертных мужчин с выражением лица «я видел рождение гор и не впечатлился»?

Далия прикусила губу.

— Это неудобно.

— Это пытка.

— Это ещё и красиво.

— Далия.

— Что? Я не слепая. Полдворца давно спорит, то ли он смотрит на тебя как на угрозу, то ли как на грех.

— Он смотрит на меня как на обязанность.

— Иногда разница невелика.

Мара фыркнула, но смех получился тусклым.

— Мне плевать, как он на меня смотрит.

— Конечно.

— Конечно.

— И поэтому ты именно его упомянула вторым после числа дней.

— Я упомянула его потому, что теперь он будет ходить за мной как великолепно вооружённая совесть.

Далия села на край дивана и поджала под себя ноги.

— Хорошо. Тогда забудем про Ардена. Расскажи про женихов.

— Я ещё не видела список.

— Уверена, там будут скучные лорды, избалованные вторые сыновья, один вдовец с неприятной шеей и какой-нибудь красавец, которому доверять нельзя.

— Как утешительно. Спасибо.

— Я существую для того, чтобы превращать ужас в классификацию.

Они выпили ещё. На какое-то время стало легче. Мара даже сняла серьги и распустила волосы. Далия рассказала свежую сплетню о графине, которая перепутала любовное письмо и записку для банкира. Потом обе посмеялись над тем, как один молодой маркиз боится кур. Мир на минуту сделался почти терпимым. А потом снаружи раздался крик.

Резкий. Мужской. Не пьяный и не театральный. Обе вскочили одновременно.

Второй крик раздался уже ближе, под окнами, за ним — звон разбитого стекла, топот, чей-то испуганный вопль. Мара метнулась к двери, но та распахнулась прежде, чем она коснулась ручки. На пороге стоял Рейн Арден.

Без шлема, без плаща, с обнажённым мечом в руке.

— Не выходите, — сказал он.

— Что случилось?

— Один из ваших кандидатов мёртв.

Вино в желудке Мары стало льдом.

— Что?

— Приём в малой оранжерее. Паника. Кто-то закричал, что лорд Гайрен упал. Его уже осматривают.

— Я иду.

— Нет.

— Это касается меня.

— Именно поэтому вы останетесь здесь.

— Вы не имеете права…

Она не договорила. Потому что за плечом Рейна в коридоре показался паж, белый как мука, и дрожащим голосом выдавил:

— Госпожа Вейл… там… там все говорят, что у него изо рта лезли чёрные корни…

Мара почувствовала, как в груди что-то оборвалось. Не просто смерть. Проклятие. Здесь. Во дворце.

И, судя по тому, как побледнел даже Рейн, не случайное.

— Пропустите меня, — сказала она.

— Мара…

Это было впервые. Впервые он назвал её по имени.

Всего одно слово, низкое, негромкое, и почему-то от него стало ещё опаснее.

— Пропустите, — повторила она.

Он несколько мгновений молча изучал её лицо, потом отступил в сторону.

— Не отходите от меня ни на шаг, — сказал он.

— С удовольствием не обещаю.

Они вышли в коридор. Далия схватила Мару за рукав.

— Будь осторожна.

— В моём положении это уже комедия, — ответила Мара.

Но, спускаясь по лестнице рядом с мужчиной, от которого пахло снегом, сталью и старой усталостью, Мара впервые за весь день думала не о женихах.

Она думала о другом: охота уже началась, и гнались в этой истории, похоже, вовсе не за мужем.

Глава 3. Мёртвый кандидат

Ночью малая оранжерея казалась не частью дворца, а отдельной влажной страной, случайно вросшей в его мраморные кости.

Даже зимой здесь держалось тепло и пахло мокрой землёй, апельсиновыми листьями, подгнившими стеблями и сладковатой прелью цветов, которые опыляют не пчёлы, а падальщики. Под снегом глухо позванивал стеклянный свод, ковры на дорожках уже успели втоптать в грязь и воду. Когда Мара вошла, внутри стоял шум.

Слуги шептались и плакали, дамы жались к стенам, стража кого-то оттесняла в угол, главный лекарь уже стоял на коленях у тела, а Моркан, как обычно, оказался в самом центре происходящего. Лица вокруг побелели: люди увидели не просто смерть, а дурной знак.

Рейн шёл рядом, чуть впереди, не толкаясь, не повышая голоса, но толпа расступалась перед ним быстрее, чем перед любым приказом.

Мара увидела мертвеца ещё до того, как подошла близко.

Лорд Гайрен из Вестмора лежал навзничь у фонтана с каменными рыбами. Ещё недавно его, вероятно, считали красивым: правильный нос, светлые волосы, дорогой камзол цвета сливок, длинные пальцы с перстнями. Теперь это ничего не значило. Рот был открыт, глаза вытаращены, а между зубами чернели мокрые, тонкие, как жилы, корни. Они выползли наружу уже после последнего вдоха и испачкали подбородок, шею, кружевной воротник. Мара остановилась. Те же корни. Тот же рисунок.

Только в этот раз никто не успел вырезать их из живого тела.

— Отойдите, — сказала она.

Главный лекарь поднял голову. Морщинистое лицо у него стало серым.

— Я ничего не трогал. Почти.

— «Почти» — одно из самых раздражающих слов в вашем лексиконе.

— Вы это говорите мне при трупе? Как невежливо с вашей стороны.

Она опустилась рядом с телом, не отвечая. Рука машинально потянулась к перчаткам, но Мара передумала и сняла их. Влажный жар оранжереи сразу сделал кожу липкой. Она коснулась двумя пальцами лба покойника. Холодный. Пустой. И всё же не совсем.

След магии ещё держался — тонкий, ломкий, как иней на стекле. В мальчике проклятие жило и пульсировало, подкармливаемое изнутри. Здесь оно уже доработало своё и стихло. Но главное ощущалось сразу: корни не выросли сами. Их запустили. И выбрали для этого именно тот миг, когда вокруг было достаточно глаз.

— Когда он упал? — спросила она, не поднимая головы.

— Несколько минут назад, — ответил Моркан. — Он беседовал с леди Хадли и графом Верденом. Затем пошатнулся. Свидетели утверждают, что он схватился за горло, начал задыхаться и рухнул.

— Выпил что-то? Съел? Кого-то поцеловал?

Позади неё кто-то из придворных нервно фыркнул.

— Не время, — заметил канцлер.

— А для трупа, значит, время нашлось отличное.

Она осторожно раздвинула губы мертвеца и увидела, как корни уходят глубже, не в язык, не в нёбо, а куда-то за грудную клетку, туда, где уже ничего не прощупать без вскрытия магического следа.

Рейн стоял так близко, что Мара чувствовала его присутствие спиной. Как всегда, это бесило именно потому, что было приятно не в той степени, в какой должно.

— Никому не позволять подходить ближе, — сказал он стражникам.

Один из них кивнул так резко, будто ему самому хотелось вытянуться в клинок.

— Где остальные кандидаты? — спросила Мара.

— В соседней галерее, — сказал Моркан. — Мы не сочли благоразумным отпускать их до завершения первичного осмотра.

— Прекрасно. Женихи в теплице под охраной. Почти ярмарка.

Она закрыла глаза и погрузилась глубже в след магии.

Чёрные корни внутри покойника уже не шевелились, но узор у их основания оставался отчётливым. Сплетение шло не от сердца, как у обычного заражения. И не от крови. Оно крепилось к чему-то постороннему, словно кто-то вживил внутрь тела тёмное зерно, а потом в нужный момент заставил его прорасти. Зерно. Мысль мелькнула и зацепилась.

Мара осторожно провела пальцами по грудине покойника, потом ниже, к солнечному сплетению. Главный лекарь нахмурился.

— Что вы ищете?

— Подтверждение того, что кто-то очень старательно хочет сделать из меня пугало на брачном рынке.

— Вы склонны ставить себя в центр любой картины, госпожа Вейл.

— А вы склонны недооценивать людей, которые травят мужчин прямо у меня под носом.

Она надавила чуть сильнее. Под кожей покойника что-то хрустнуло. Совсем тихо. Не кость. Капсула.

— Нож, — сказала Мара.

Лекарь немедленно протянул тонкий хирургический клинок. Рейн опустился на одно колено с другой стороны тела, закрывая её от части чужих взглядов. Мара коротко взглянула на него.

— Если кто-нибудь упадёт в обморок, это будет на вашей совести.

— Я переживу.

— Какое удобное качество.

Она сделала крошечный надрез, не для плоти — для магии, по тонкой линии силы, и сразу увидела тёмное зерно. Оно было размером с горошину и выглядело так, будто срослось с телом за считаные часы. Когда она подцепила его кончиком клинка, зерно лопнуло с сухим звуком. Изнутри пахнуло могильной сыростью.

— Вот, — сказала Мара.

На белой ткани у лекаря в ладони лежала смятая чёрная оболочка. Корни, торчащие изо рта покойника, тут же начали рассыпаться в пепельную пыль. В оранжерее раздалось несколько испуганных возгласов.

— Что это? — жёстко спросил Моркан.

— Искусственная прививка проклятия, — ответила Мара. — Очень старая техника. Её не используют уже… — она подняла глаза на лекаря, — лет восемьдесят?

— Больше ста, — хрипло сказал тот. — Я видел подобное только на рисунках.

— Значит, у нас либо коллекционер древних мерзостей, либо кто-то с хорошим архивом.

Канцлер взял чёрную оболочку в шёлковый платок, не касаясь голой рукой.

— Вы уверены?

— Я достаточно уверена, чтобы не спать этой ночью.

— Это могло убить любого?

— Нет. Это ввели именно ему. И именно так, чтобы он умер на глазах у двора.

— Зачем?

— Чтобы кто-то задал этот вопрос мне, пока я не знаю ответа.

Тишина стала вязкой. За стеклом оранжереи слышался мягкий скрежет снега по крыше. Мара медленно встала.

— Я хочу видеть остальных кандидатов.

— Для чего? — спросил Моркан.

— Потому что один из них уже мёртв, а остальные либо следующая цель, либо часть замысла.

— Вы подозреваете их?

— Я подозреваю всех, кто дышит и умеет лгать.

— Тогда круг подозреваемых слишком широк.

— Для дворца — как раз удобный.

Она уже шла к соседней галерее, когда её догнал голос канцлера:

— Госпожа Вейл.

Мара обернулась.

— Если вы сделаете из этого представление…

— Его уже устроили не я.

И ушла, прежде чем он успел ответить.

В соседней галерее, среди зимних роз и закрытых ширм, собрали шестерых мужчин. Мара остановилась на пороге. Вот, значит, они. Оставшиеся кандидаты в её мужья.

Все шестеро словно сошли с семейных портретов: хорошо сшитые камзолы, дорогие сапоги, пальцы, привыкшие к перстням, лица, давно приученные к чужому вниманию.

И ни одного, глядя на кого, не хотелось сказать: вот человек, которому можно доверить собственную душу, если уж магия требует настолько варварских условий.

Первым бросался в глаза граф Элиас Верден — высокий, безупречно выбритый, с благородно поседевшими висками, хотя едва ли ему было тридцать пять. На вид он был тем самым мужчиной, которого матери ставят в пример дочерям, пока дочери не узнают, что такие обычно вежливо душат всё живое вокруг.

Рядом стоял виконт Сорен Хадли, слишком молодо выглядевший для столь дорогих манер. Красивый, испуганный, нервно теребящий кружево на манжете. Он казался человеком, которого можно поломать даже не заклинанием, а правильной фразой.

Третий — маршалский племянник Рувин Кейл, широкоплечий, темноволосый, с лицом солдата, вынужденного носить парчу. Он смотрел на Мару открыто, но тяжело. Не с вожделением. С оценкой.

Четвёртый, пятый, шестой… имена Мара знала по бумагам, ещё до того как их успели представить официально, но теперь они слипались в неприятный блеск зубов, гербов, осторожных поклонов и чужих амбиций.

Шестеро живых мужчин и один уже мёртвый.

Теперь Мара различала и тех троих, которых вчера знала только по карточкам: Адриан Торв — сухощавый северянин с обветренным лицом; Мариус Элт — спокойный темноволосый мужчина с руками лекаря; Корвин Даст — тяжёлый, молчаливый, с въевшейся в ногти рудной чернотой.

Семь домов. Семь почти одинаковых процентов. И одна смерть, случившаяся раньше официального знакомства.

— Господа, — сказала она. — Кто-нибудь из вас хочет признаться в чём-то неприятном и тем самым сэкономить мне время?

Они переглянулись. Граф Верден поклонился первым.

— Госпожа Вейл, примите мои соболезнования по поводу… обстоятельств.

— Вы так говорите, будто лорд Гайрен потерял манжету, а не жизнь.

— Смерть всегда трагична.

— Особенно своевременная, — пробормотала Мара.

Сорен Хадли сглотнул.

— Вы думаете, это связано с… с вами?

— А вы думаете, лорд Гайрен имел обыкновение носить в груди древние проклятые зерна для развлечения?

Он побледнел ещё сильнее. Рувин Кейл шагнул вперёд.

— Если среди нас убийца, стоять здесь и ждать, пока вы обменяетесь колкостями, не лучшая мера безопасности.

— Спасибо, я тронута вашей практичностью.

— Я говорю серьёзно.

— Все вы здесь говорите серьёзно, лорд Кейл. Именно поэтому мне скучно.

Рейн остановился у её плеча.

— Господа останутся под охраной до распоряжения короны, — произнёс он.

— До распоряжения короны? — граф Верден приподнял брови. — Меня подозревают?

— Вас охраняют, — сухо ответил Рейн.

— О, это всегда две стороны одной клетки, — сказала Мара. — Привыкайте.

Она пошла вдоль ряда мужчин, останавливаясь у каждого достаточно близко, чтобы видеть глаза.

У Вердена в зрачках плескалось раздражённое достоинство. Он явно считал всё происходящее неприличным. У Хадли — чистый страх, без глубины. У Кейла — контроль и злость. У остальных — кто осторожное любопытство, кто плохо скрываемый расчёт.

У каждого из них был свой мотив жениться на ней.

Деньги. Близость к короне. Магия рода Вейл. Слава спасителя последней действующей ведьмы-палача. Доступ к закрытым ритуалам. Вряд ли любовь.

И всё же, когда Мара проходила мимо Кейла, он вдруг сказал:

— Я не собирался участвовать в этом смотровом сезоне.

Она остановилась.

— Нет?

— Меня попросил королевский совет.

— Какая честь. Вас выслали в жертвенный загон, а вы даже не сопротивлялись?

— Я солдат. Я привык служить.

— Тогда вам не ко мне. Я плохо подчиняюсь.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или интерес. Тонкая, опасная вещь. Мара отвернулась.

— Никому не покидать свои покои без охраны, — сказала она всем сразу. — Никому не принимать подарков, напитков, угощений, лекарств и писем без проверки. Особенно писем. Люди с дурными намерениями почему-то любят бумагу.

— Нас действительно собираются держать как подозреваемых? — спросил Верден.

— Нет, как потенциальных покойников. Это должно льстить вашему положению.

Один из мужчин нервно усмехнулся. Остальные нет.

Когда она вышла обратно в коридор, воздух показался ледяным после влажной жары оранжереи. Рейн следовал за ней молча. Это молчание тянуло изнутри сильнее, чем разговор.

— Вы разозлены, — заметил он наконец.

— Как проницательно. А вы, вероятно, нет?

— Я осторожен.

— Это ваша романтическая версия злости?

— У меня нет романтических версий.

Она посмотрела на него искоса.

— Вот это уже похоже на правду.

Они свернули в галерею с узкими окнами. Внизу темнел двор, снег там уже почти скрыл следы дневного ритуала.

— Кто-то хочет ускорить отбор, — сказала Мара.

— Или сорвать.

— Или направить туда, куда ему выгодно.

— Да.

— И вас это совсем не удивляет?

— Меня давно мало что удивляет.

— Печально.

— Практично.

Она вдруг остановилась.

— Скажите честно. Вы уже знаете имена тех семерых, кого мне выбрали?

— Да.

— И?

— Что именно вы хотите услышать?

— Есть ли среди них хоть один человек, рядом с которым мне не захочется украсть нож из кухни.

Он задумался на полсекунды.

— Нет.

Мара уставилась на него.

— Это, должно быть, был комплимент.

— Это была оценка вероятности.

— Удивительное у вас ухаживание, Арден.

Он даже не моргнул.

— Я не ухаживаю.

— Не беспокойтесь. Это я заметила.

Они дошли до поворота, ведущего к её покоям, но там уже ждал паж с поклоном и новой запиской на серебряном подносе.

— От канцлера, госпожа Вейл.

Мара развернула сложенную бумагу. Почерк Моркана был аккуратным, почти красивым. Таким пишут люди, которые умеют планировать чужую смерть на полях финансового отчёта.

«По распоряжению Её Величества завтра в полдень вам будут представлены кандидаты в неофициальной обстановке малого зимнего завтрака. Королевский Щит сопровождает вас лично. Просьба не опаздывать». Просьба. Мара смяла записку.

— Видите? — сказала она Рейну. — Меня уже сервируют.

— Тогда вы вправе укусить первого, кто протянет руку.

— Иногда мне кажется, вы нарочно подталкиваете меня к преступлению.

— Нет. Просто считаю это неизбежным.

Она хотела ответить колкостью, но внезапно почувствовала знакомую тяжесть под грудиной. Чёрный остаток из ритуала, потом магический след у трупа, потом ещё напряжение — всё это начинало сползаться в ней в один плотный клубок. Под кожей на запястье тонкая тёмная линия стала чуть заметнее. Не здесь. Только не сейчас.

— Мне нужно домой, — сказала Мара.

— Домой?

— Не в эти комнаты. Настоящей дорогой. К тёте.

— Уже поздно.

— Как будто тьма у меня внутри спрашивает время суток.

— Я не могу отпустить вас без охраны.

— Тогда идите. Только попробуйте не пугать соседей своим лицом.

— Моим лицом обычно пугаются враги.

— Ваше самомнение почти согревает.

И всё же, когда они свернули не к её покоям, а к северной лестнице, Мара поймала себя на облегчении. Не из-за него самого, не из-за навязанной охраны, а потому что этой ночью ей не придётся оставаться наедине с чужой тьмой под собственной кожей.

Мара не стала разбираться, почему рядом с ним эта ночь казалась чуть менее длинной.

Глава 4. Дом, где помнят имя

Дом тётки стоял не в самых бедных кварталах столицы, но и не там, где на окнах висят шёлковые портьеры, а слуги делают вид, что печь не дымит. Здесь дома теснились плечом к плечу, крыши тяжело лежали под снегом, ставни красили скорее от сырости, чем из любви к красоте, а в воздухе пахло хлебом, углём, кожей, снегом и людьми. Обычными живыми людьми, не отполированными дворцом.

За это Мара и любила этот район.

Карета дворца здесь выглядела чужой — чересчур чёрной, лакированной, дорогой для узких улиц, где мальчишки на ходу лепили снежки, а женщины вытряхивали ковры прямо на мороз. Когда колёса остановились у знакомого крыльца, в окне на втором этаже тут же вспыхнул свет.

— Вас здесь знают, — заметил Рейн, выходя первым и оглядывая улицу.

— Представьте себе. Некоторые люди узнают меня не только по ритуальному клинку.

— Это редкая удача.

— Вам не понять. Вас, я уверена, узнают даже собаки.

Он подал ей руку, помогая выйти. Мара на мгновение замешкалась, потом всё-таки опёрлась на его ладонь. Жест был избыточным — она и сама прекрасно сошла бы с подножки, — но у неё не осталось сил превращать в маленькую войну каждое прикосновение.

Дверь открылась раньше, чем они успели подняться на крыльцо.

Тётя Брида стояла на пороге в тёмно-синей шерстяной юбке, с распущенной косой через плечо и лицом женщины, готовой отбивать племянницу хоть от короны, хоть от самой зимы. Невысокая, сухопарая, с острыми скулами и очень тёмными глазами рода Вейл, она умела одним взглядом напомнить человеку обо всех его грехах.

— Ты поздно, — сказала она Маре, и только потом взгляд её скользнул на Рейна. — А это ещё кто?

— Королевская тень, — ответила Мара, снимая перчатки. — Не пугайся, он, кажется, не кусается без приказа.

Брида посмотрела на него так, словно решала, хватит ли у неё сил вышвырнуть этого мужчину с крыльца одним взглядом.

— Господин Арден, — произнёс Рейн.

Ни поклона, ни улыбки — просто имя, произнесённое как воинский знак. Тётя хмыкнула.

— Я знаю, кто вы. Заходите уж, раз привели ребёнка.

— Мне двадцать четыре, — сказала Мара, проходя мимо.

— Для беды — ребёнок, — отрезала Брида, почти теми же словами, что лекарь. — Снимай плащ. Ты белая как мука.

Внутри было тепло. По-настоящему тепло, не так, как во дворце, где тепло всегда кажется взятым напрокат. Здесь пахло чечевичной похлёбкой, сушёными травами, старым деревом и горящими яблоневыми дровами.

На столе в кухне стояла накрытая тканью миска с тестом, на лавке — корзина с бельём, на подоконнике — три горшка с зимней мятой. Всё было знакомым до боли. Из дальней комнаты выбежал Тэм.

За последние месяцы Тэм вытянулся, плечи оставались подростково угловатыми, а волосы, как обычно, торчали во все стороны — расчёска существовала для него скорее в теории. Зато улыбка не изменилась: светлая, мгновенная, способная оживить комнату быстрее свечи.

— Мара!

Он обнял её так резко, что она зашипела.

— Осторожнее.

Тэм тут же отпрянул, вглядываясь ей в лицо.

— Опять ритуал?

— Два.

— Проклятье.

— Не при тёте, — машинально сказала Брида.

— Почему? Она же знает все лучшие ругательства в городе.

— Именно поэтому.

Тэм заметил Рейна и сразу подобрался.

— Это…

— Да, — сказала Мара. — Он будет мрачно сопровождать меня, пока двор торгует моей будущей постелью.

Брида вскинула бровь.

— Уже начали?

— Сегодня объявили официально.

Тишина ударила сразу. Тёмные глаза тётки сузились. Тэм сжал челюсть.

— Сколько дней? — спросила Брида.

— Двадцать девять.

Тэм тихо выругался. Теперь тётя его не одёрнула.

— Ешь, — сказала она. — Потом будем говорить.

— Я не голодна.

— Значит, будешь голодна через три ложки.

Это была старая тёткина магия, не имевшая отношения к ведьмовству и потому почти всесильная. Мара села к столу. Рейн остался у двери, привычно заняв порог.

— Вы тоже, — бросила ему Брида. — Или во дворце вас кормят одними клятвами?

Он медленно подошёл и сел только после короткой паузы, словно не был уверен, что имеет право садиться за чужой стол. Это странным образом смягчило его в глазах Мары больше, чем любой вежливый жест.

Похлёбка была густой, горячей, острой от перца и чеснока. Первые две ложки Мара ела почти автоматически. На третьей поняла, что действительно голодна. Только тогда руки перестали так заметно дрожать.

Брида села напротив, положив локти на стол.

— Рассказывай всё.

Мара рассказала. О ритуале над сыном герцога. О чёрном глазе внутри проклятия. О смерти лорда Гайрена. О древнем зерне, вживлённом в тело. О семи кандидатах, которых ей теперь будут показывать как породистых жеребцов. О том, что двор приставил к ней Рейна.

На последнем имени тётка не изменилась в лице. Только пальцы её легли на край стола жёстче.

— Понятно, — сказала она.

— Тебе вообще многое понятно, чего мне не говорят, — заметила Мара.

— Потому что некоторые вещи лучше знать вовремя.

— Моё время, кажется, наступило где-то между трупом в теплице и списком женихов.

Тэм отставил ложку.

— Мы можем увезти тебя.

Мара всмотрелась в брата.

— Куда?

— На север. К вдовым холмам. Или за реку. К тёте Лиоре. Или…

— И что дальше? — мягко спросила она. — Я буду бежать от собственной крови? От своего возраста? От этой дряни внутри?

Он опустил глаза.

— Я просто не хочу смотреть, как они делают из тебя инструмент.

— Поздно, — сказала Мара. — Они этим заняты с моих двенадцати.

Тишина снова села за стол между ними. Рейн поднял взгляд.

— Бегство ничего не решит, — сказал он.

Тэм уставился на него так, будто перед ним вдруг заговорил меч из стены.

— А вас никто не спрашивал.

— Верно, — согласился Рейн.

— Тогда молчите.

— Тэм, — резко произнесла Брида.

— Что? Он служит им.

— И сейчас сидит в моём доме, не в зале совета. Разницу улавливай.

Тэм отвёл взгляд, но кулаки так и не разжал.

Мара доела молча. Потом встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. На улице падал снег, тускло горел фонарь у соседней двери, какая-то женщина в сером платке торопливо вела ребёнка домой. Простая жизнь за окном казалась почти невыносимо далёкой. Под грудиной снова шевельнулось.

Чёрный клубок внутри словно вспомнил о себе. Тьма после ритуалов всегда вела себя по-разному: иногда ложилась на дно тихо, как ядовитый ил, иногда дёргалась сразу, требуя выхода. Сегодня она была жадной. Мара закрыла глаза.

В соседнем доме кто-то кашлянул — у старика через улицу, наверное, снова разыгралась зимняя астма. На втором этаже справа мальчишка порезал палец, и запах крови дошёл до неё сквозь камень и дерево, словно капля уже стекала по её ладони. На улице двое пьяных спорили: один с проклятой бородавкой на шее, второй с дурным глазом на костяшках. Мир лез в неё со всех сторон. Голод подступал.

— Мара.

Голос тётки пробился как сквозь вату.

— Не сейчас, — прошептала она.

Тьма стянулась у неё под кожей. На внутренней стороне рук проступили тонкие чёрные прожилки. Она стиснула зубы. Нет. Не здесь. Только не у них дома.

Кто-то подошёл ближе. Не Брида. Шаг был тяжёлым, размеренным. Рейн.

— Сядьте, — сказал он.

— Не приказывайте мне.

— Тогда прошу.

Она рванулась к нему, и мир качнулся. Люди в комнате вдруг превратились в сосуды с горячей кровью. У Тэма — быстрый пульс в шее. У тётки — усталое сердце с неровным ритмом. У Рейна… Мара замерла.

У Рейна не было того тёплого живого свечения, как у остальных. Внутри него стояла темнота другого рода — не пустота, а словно глубинный колодец, над которым кто-то повесил клятву вместо крышки. Что-то древнее, холодное, но не мёртвое.

Тьма в Маре потянулась к нему и вдруг затихла. Не совсем. Но как зверь, который увидел не добычу, а большую, более страшную тень. Она шумно вдохнула.

Рейн оказался опасно близко. Он не трогал её, но держался на расстоянии, с которого мог успеть поймать, если она упадёт. И от этого расстояния стало легче дышать.

— Что с ней? — спросил Тэм.

— Переполнение, — ответила Брида. — Многовато остатка за один день.

— Я принесу настойку.

— Нет. Уже поздно. Сначала нужно вывести её из пика.

Мара провела ладонью по лицу.

— Я в порядке.

— Ты никогда не говоришь этого убедительно, — сказала тётка.

— Потому что люблю разнообразие.

Брида подошла и без церемоний взяла её за подбородок, заставляя посмотреть в глаза.

— Слушай внимательно. Если завтра снова будет всплеск, ты не пойдёшь в круг, что бы ни сказал двор.

— Ты сейчас говоришь как человек, незнакомый с двором.

— Я говорю как женщина, похоронившая твою мать.

Слова попали точно. Мара отшатнулась. В комнате стих даже огонь в печи.

— Не надо, — сказала Мара.

— Надо, — жёстко ответила Брида. — Тебе двадцать четыре, а не четыре. И если ты хочешь дожить до следующей зимы, пора перестать делать вид, будто всё это просто неприятная обязанность.

— Я не делаю вид.

— Делаешь. С сарказмом вместо кожи.

Мара стиснула руки.

— Ну хорошо. Что ты хочешь от меня услышать? Что мне страшно? Да. Что я не хочу выбирать себе мужа по списку канцлера? Да. Что иногда мне хочется вырвать корни из чужих тел зубами, лишь бы этот голод внутри заткнулся? Тоже да. Ты довольна?

Тэм побледнел. Брида — нет.

— Теперь слушай меня, — сказала Брида тихо. — Я не уверена, что двор говорит правду о том, что происходит с женщинами нашего рода после двадцати пяти.

Мара замерла. Рейн у двери тоже чуть заметно поднял голову.

— Это довольно крупная вещь для фразы «не уверена».

— Потому и молчала. У меня нет доказательства. Только то, что твоя мать просила спрятать.

Брида достала маленький свёрток. Внутри лежал старый медный жетон: круг, перечёркнутый тремя линиями. По краю — семь зарубок.

Мара узнала знак с карточек кандидатов.

— Откуда это?

— Его принёс Арден на следующий день после казни. Сказал, что жетон от Иары и что отдавать его тебе нельзя, пока двор не начнёт торопить свадьбу или пока рядом с тобой не начнут умирать люди. Это условие он назвал её последней волей, но хранить вещь у меня решил сам — во дворце она была бы слишком заметна.

— Очень обнадёживающие условия.

— Она не отличалась успокаивающими инструкциями.

На обратной стороне жетона виднелись семь почти стёртых гербовых штрихов.

— Что они означают?

— Не знаю. Твоя мать не сказала. Но после этого перестала верить официальным историям о «естественном безумии» Вейлов.

Мара перевела глаза на Рейна.

— Вы принесли его Бриде?

— Да, — ответил он.

Печать под его перчаткой едва заметно дрогнула.

Мара не отвела глаз.

— И что она сказала вам той ночью?

Рейн открыл рот — и боль на миг стёрла с его лица всякое выражение, словно внутри черепа натянули невидимую нить.

— Я помню клятву, — сказал он после паузы. — Но не весь разговор. Часть закрыта самой Печатью.

— Удобная болезнь.

— Нет. Удобная система.

— Значит, будем искать сами, — сказала Мара.

Брида кивнула.

— Вот это уже похоже на нашу семью.

Слова ударили в неё сильнее любой настойки. Не как утешение. Как приказ крови.

Мара долго молчала. Потом спрятала жетон в карман юбки.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я не буду покорной невестой.

Тэм усмехнулся краем рта.

— Вот это звучит уже больше похоже на тебя.

— Я вообще редко хороша в покорности.

— Мы заметили, — сказал Рейн от двери.

Мара обернулась. Рейн стоял всё так же ровно, но напряжение выдавало его лучше лица: каждое слово о старых печатях и связях ведьм будто загоняло клин куда-то глубоко внутрь.

— Вы многовато слышите в чужих домах, Арден, — сказала она.

— Это профессиональное.

— Как удобно.

— Да.

Ей хотелось спросить прямо: что вы знаете, Арден? Почему вас так задели слова о хранителях печати? И почему рядом с вами моя тьма вдруг начинает вести себя смирно?

Но Тэм уже стелил ей постель в маленькой боковой комнате, Брида ставила на огонь настой с валерианой и жгучим корнем, и этот простой домашний ритуал внезапно оказался важнее любой правды.

В ту ночь Мара не спала долго.

Тьма под кожей ещё шевелилась, но уже не рвала её изнутри. Медный жетон лежал на тумбочке у кровати. За тонкой стеной ворочался Тэм. Где-то внизу, похоже, так и не легла Брида. А в сенях, у самой двери, сидел на стуле Рейн Арден и сторожил дом так тихо, что до неё доносился только редкий скрип дерева под его весом.

Это почему-то казалось опаснее, чем если бы за окном выли волки.

Потому что волкам, по крайней мере, можно не доверять сразу.

Глава 5. Кровь в часовне

Наутро столица проснулась уже с новыми слухами. Пока карета везла Мару обратно ко дворцу, за запотевшими стёклами проплывали ряды лавок, площади, шпили, мосты под снегом и лица людей, успевших узнать, что один из женихов ведьмы-палача умер ещё до официального представления. Рыночные торговки шептались у бочек, мальчишки орали новости друг другу, старухи у часовни крестились на королевский герб на дверце кареты.

Страх всегда расходится быстрее чумы, подумала Мара. Особенно если одет прилично. Во дворце было ещё хуже.

Придворные говорили вполголоса и мгновенно замолкали, стоило ей приблизиться. Слуги двигались тише обычного, стража смотрела внимательнее, пажи носились так, будто сам воздух способен донести канцлеру, кто недостаточно расторопен.

По распоряжению королевы на полдень назначили заупокойную службу по лорду Гайрену в зимней часовне. Моркан, должно быть, надеялся, что общая молитва успокоит двор. Или просто хотел собрать всех в одном месте и посмотреть, кто с кем будет шептаться. В этом человеке даже благочестие пахло учётом.

Малый зимний завтрак, который канцлер успел назначить ещё ночью, отменили. Даже Моркан признал, что знакомить Мару с шестью живыми кандидатами в полдень похорон седьмого будет слишком похоже на дурную комедию. Новую дату обещали объявить после службы.

— Я не обязана там быть, — сказала Мара, когда камеристка застёгивала на ней тёмное платье без украшений.

— Обязаны, — ответил из-за ширмы Рейн.

По-видимому, он считал, что ширмы в женских покоях достаточно, чтобы ничьё достоинство не пострадало. Впрочем, человек, проживший несколько столетий — или хотя бы слишком долго прослуживший при дворе, — наверняка уже не видит в платьях ничего, что способно его смутить.

— Вы начинаете говорить точно как канцлер, — заметила Мара.

— Это оскорбление.

— Значит, у вас сохранились остатки души.

Камеристка нервно кашлянула, явно не зная, можно ли смеяться. Мара махнула рукой, отпуская её, и вышла из-за ширмы уже готовой.

Платье было по придворным меркам почти строгим: чёрный бархат, высокий ворот, узкие рукава и только серебряная застёжка-зимняя роза на груди. Волосы она велела убрать гладко и туго, чтобы ни одна прядь не лезла в глаза. Сегодня ей не хотелось выглядеть мягкой. Рейн ждал у окна.

Он тоже был весь в чёрном, но на нём этот цвет никогда не выглядел трауром — скорее исходной формой существования. На запястьях поблёскивали тонкие стальные наручи, меч висел выше обычного, чтобы в тесном помещении его легче было выхватить.

— Вы ждёте покушения на похоронах? — спросила Мара.

— Я жду глупости. Она надёжнее покушений.

— Оптимистично.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Вы выглядите лучше.

— Спасибо тётке, чечевице и домашнему терроризму.

— Это редкое сочетание.

— Вам бы пошло.

Его взгляд на секунду задержался на вороте её платья, потом вернулся к лицу.

— Если что-то покажется странным, скажете сразу.

— Во дворце мне всё кажется странным. Уточните запрос.

— Если почувствуете проклятие.

— О, это уже конкретнее.

Они вышли. Зимняя часовня была старой, старше половины дворца. Здесь потолок не давил позолотой, а тянулся вверх тёмными арками, похожими на переплетённые ветви. Сквозь высокие узкие окна просачивался бледный свет. На алтаре горели десятки свечей, и их воск пах мёдом. Под сводами медленно ползло эхо молитв.

Гроб лорда Гайрена ещё не выставили — тело оставалось у лекарей, пока Мара не завершит магический осмотр, — поэтому служба была скорее символической. На возвышении лежал его меч, перевитый траурной лентой, и гербовой плащ.

Придворные уже заполнили скамьи. Королева стояла впереди, в окружении дам и советников. Канцлер — на шаг левее, в идеальной скорбной позе. Оставшихся кандидатов тоже привели, но рассадили отдельно и под охраной, словно опасность заразна на вид.

Мара заметила графа Вердена, который старался выглядеть выше обстоятельств, и Кейла, чьё лицо застыло резче камня. Хадли выглядел так, будто плохо спал и ещё хуже молился. Остальные переглядывались, опасаясь сделать это слишком заметно.

На большом пальце правой руки у Хадли был свежий ожог — узкая дуга от ритуальной печати. От рукава тянуло серым горьким дымом пепельного корня, которым гасят след запрещённой магии.

Когда Мара задержала взгляд, виконт спрятал руку.

Она ничего не сказала. Пока.

— Как уютно, — пробормотала Мара. — Чувствую себя главным блюдом на поминках.

— Главное блюдо обычно лежит в гробу, — сказал Рейн.

— Вы умеете утешать как никто.

— Никто никогда не жаловался.

— Это потому, что все боялись говорить вам правду.

Священник начал службу. Голос у него был глубокий, усталый, привычный к тому, чтобы проводить чужих мёртвых в другой мир красивыми словами. Мара почти не слушала. Её внимание медленно скользило по часовне, как пальцы по трещинам фарфора. Свечи. Люди. Камень. Дыхание. Страх. И что-то ещё. Очень слабое. Она нахмурилась.

Проклятие не всегда пахло или мерцало. Иногда оно просто искажало пространство, делая один кусок мира чуть плотнее, чуть холоднее, чуть более не на месте, чем должно быть. Сейчас это чувство пришло снизу, от скамей в левой части часовни. Не от алтаря. Не от дверей. От людей. Мара медленно повернула голову.

Третья скамья слева. Две придворные дамы. Пожилой советник. Молодой певчий из хора. Нет. Не он.

За ним, у колонны, стоял королевский архивариус — тихий, незаметный мужчина средних лет с редкими волосами и привычкой сутулиться так, будто извиняется за собственное существование. Мара видела его десятки раз. Ничего примечательного.

Но сейчас вокруг его горла воздух был чуть темнее.

— Арден, — сказала она одними губами.

Он не повернул головы, но шагнул ближе.

— Что?

— Архивариус у левой колонны. Что-то не так.

Рейн взглянул туда так быстро, что движение заметила бы только она.

— Уверены?

— Настолько, что перестала дышать.

Он не ответил. Священник произнёс очередную формулу. Люди склонили головы. Архивариус тоже.

И в тот же миг Мара увидела, как под воротом его одежды, прямо под кожей, шевельнулась тонкая чёрная нить.

— Сейчас, — выдохнула она.

Всё произошло одновременно. Архивариус вскинул голову с лицом человека, которому в глотку влили кипяток. Рот его открылся слишком широко. Из груди вырвался хрип, не похожий на человеческий звук. Чёрные корни ударили вверх по шее, оплетая челюсть, глаза, виски. Люди рядом закричали и бросились в стороны. Рейн уже двигался.

Он пересёк проход в два длинных шага, отталкивая кого-то плечом. Мара рванулась за ним, подхватывая юбки. Архивариус с нечеловеческой силой выдернул из стойки у входа церемониальный меч и кинулся к алтарю. К королеве.

— Вниз! — крикнула Мара.

Элеонора не растерялась. Она успела сделать полшага назад, когда архивариус бросился на неё, но не успела бы полностью уйти. Рейн врезался в заражённого сбоку, увёл удар меча в колонну, и сталь с визгом высекла искры из камня. Архивариус завыл. Не от боли. От ярости проклятия.

Корни уже проросли ему в глаза. На месте зрачков чернели глянцевые узлы. Он двигался рывками, как кукла на чужих нитях, и при этом слишком быстро для обычного человека.

Рейн блокировал второй удар, третий, четвёртый. В часовне творился хаос: дамы кричали, стража ломала строй, кто-то упал, свечи опрокинулись, священник пытался удержать певчих, чтобы те не ринулись к выходу.

— Живым! — крикнула Мара.

— Если получится, — отрезал Рейн.

Архивариус был уже не совсем живым. Но ещё не совсем потерянным. Мара это чувствовала.

Она влетела в круг схватки в тот миг, когда заражённый вывернулся из-под меча Рейна и попытался снова достать королеву. Мара ударила его ладонью в грудь, прямо в центр чёрного узла. Тьма обожгла кожу. Перед глазами вспыхнуло.

Корни внутри него были не такими, как у мальчика и не такими, как у покойного лорда. Это был не тихий росток, а принудительно вскрытый канал. Кто-то вбил зерно глубже и приказал ему взорваться в нужный момент. Архивариус уже почти не принадлежал себе. Но сердце ещё билось. Значит, шанс был.

— Держите его! — крикнула Мара.

Рейн отбросил меч и перехватил мужчину за руки, сцепляя их мёртвым замком. Архивариус бился так, что мышцы на его шее вздулись тёмными жгутами. Корни лезли наружу быстрее, обвивая лицо.

Мара выхватила ритуальный нож из сапожного крепления. На полноценный круг времени не было. Она резанула себе ладонь, размазала кровь по лезвию и произнесла короткую формулу отсечения.

— Не кровь, не кость, не имя. Только чужое.

Клинок вошёл в воздух у груди архивариуса.

Проклятие взвыло внутри него. Буквально. Звук ударил Маре в зубы, в уши, в позвоночник.

Она увидела чёрный узел — плотный, скользкий, набитый иглами чужой воли. Потянулась к нему. Резанула раз. Второй. Третий.

Архивариус дёрнулся так сильно, что Рейна едва не сорвало с места. И тут волна тьмы рванула из разреза прямо в Мару. Многовато. Слишком резко.

Она захлебнулась этой силой. На секунду часовня исчезла. Остались только корни, кровь, страх сотни людей вокруг и чудовищный сладкий зов: возьми ещё, ещё, ещё. Вырви из каждого то, что прячется под кожей. Открой их как плоды. Мара покачнулась.

Чьи-то руки обхватили её сзади и сбоку одновременно. Одна ладонь легла ей на нижние рёбра, вторая — на окровавленную руку с ножом. Рейн. Снова.

Тьма ударилась о него и… не исчезла, нет. Но будто потекла иначе. Как вода, которой вдруг нашли новое русло. Внутри него было что-то, способное принять удар, не ломаясь. Мара втянула воздух. Мир вернулся.

— Заканчивайте, — услышала она у самого уха.

Его голос был хриплее, чем обычно. Она стиснула зубы и вонзила ритуальный нож глубже в чёрный узел. Тот лопнул.

Архивариус обмяк в руках Рейна, как человек, которому одновременно сломали все кости и вернули право дышать. Корни осыпались пеплом. Из носа мужчины пошла кровь. Он захрипел и рухнул бы на пол, если бы Рейн не удержал. В часовне наступила тяжёлая, невероятная тишина. Потом кто-то заплакал.

Стража наконец очнулась и окружила их. Свечи чадили. По камню ползла кровь из пореза на ладони Мары, смешиваясь с чёрной пылью. Королева стояла прямо, только слишком бледная. Канцлер впервые на памяти Мары выглядел не гладким, а по-настоящему потрясённым.

— Жив? — резко спросила Элеонора.

Главный лекарь, уже пробившийся вперёд, упал на колени рядом с архивариусом.

— Пока да, Ваше Величество.

— Тогда в лечебное крыло. Под двойную охрану. Никого к нему без меня и госпожи Вейл.

— Да, Ваше Величество.

Мара всё ещё чувствовала руку Рейна на талии. Он держал крепче, чем требовалось, и именно поэтому рядом с ним становилось пугающе спокойно.

Она подняла голову. Он смотрел на неё сверху вниз тем самым непроницаемым взглядом, но зрачки у него были расширены, а по шее под воротом билась жила.

— Уберите руку, — сказала Мара.

Он отпустил сразу. И сразу же всё тело будто вспомнило, как сильно дрожит. Чёрт бы его побрал.

Королева подошла к ним сама, игнорируя попытки канцлера остановить её.

— Вы оба ко мне, — сказала она. — Сейчас.

Никто не посмел возразить. В малой ризнице, смежной с часовней, пахло старым ладаном, мокрой шерстью и пеплом от погасших свечей. Дверь за ними закрыли. Снаружи осталось эхо паники и быстрых шагов. Королева повернулась к Маре первой.

— Что это было?

— Та же школа проклятий, что и у лорда Гайрена, только другой механизм запуска, — ответила Мара. — Архивариуса активировали изнутри. Не спонтанно. По команде.

— По чьей?

— Если бы я знала, мне было бы скучнее.

Элеонора пропустила колкость мимо.

— Он шёл на меня.

— Да.

— Значит, мишень уже не вы, — произнёс Моркан, который вошёл следом и теперь казался ещё холоднее обычного.

— Не обязательно, — сказала Мара. — Если кто-то хочет, чтобы во дворце началась паника, нападение на королеву прямо на поминальной службе — отличный способ. А если кто-то хочет выставить мою магию ненадёжной, заставив меня рвать проклятия из людей по три раза на дню, это тоже хороший способ.

— Вы всё равно ставите себя в центр, — заметил канцлер.

— Потому что кто-то методично раскладывает трупы вокруг моего брачного сезона.

Элеонора подняла руку, пресекая спор.

— Довольно. Меня сейчас интересует другое. — Она посмотрела на Рейна. — Вы успели раньше стражи.

— Да.

— Вы были готовы.

— Я всегда готов.

— Нет. — Голос королевы стал тише. — Не к этому.

Мара переводила взгляд с одного на другого. Что-то было не так. Многовато недосказанного в этих двух словах.

— Ваше Величество, — сказала она, — пока вы разговариваете намёками, кто-то выращивает проклятия в телах придворных.

Королева подошла ближе.

— Когда вы резали узел из архивариуса, вы снова начали терять контроль.

— Благодарю за наблюдательность.

— И снова Арден стабилизировал всплеск.

Тишина. Вот, значит, куда она смотрит. Мара медленно повернулась к Рейну.

— Вы это тоже заметили?

— Да.

— И не хотели сообщить?

— Хотел сначала понять.

— Как щедро. А я, видимо, часть эксперимента.

— Вы не эксперимент.

— Тогда что?

Он ничего не ответил. Королева прикрыла глаза, будто очень хотела избежать следующего шага и понимала, что уже нельзя.

— Северан, — сказала она, не оборачиваясь, — распорядитесь о малом зале печати.

Канцлер замер.

— Ваше Величество…

— Сейчас.

В его лице что-то натянулось.

— Это преждевременно.

— Нет. Это уже поздно.

Мара почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Что такое малый зал печати?

Элеонора посмотрела на неё.

— Место, где проверяют магическую совместимость союзов рода Вейл.

— Проверяют что?

— То, как ваша сила реагирует на потенциального супруга.

— И вы собираетесь вести меня туда сейчас? После двух всплесков и покушения?

— Именно поэтому сейчас.

— С кем проверять?

Ответ она знала раньше, чем Элеонора успела открыть рот. Потому что Моркан уже отвернулся. Потому что у Рейна напряглись плечи.

Потому что день сегодня явно решил окончательно сорвать с неё остатки спокойствия.

— С ним? — спросила Мара, глядя на Рейна.

Королева не отвела глаз.

— Да.

Мара коротко рассмеялась. Не весело. Почти зло.

— Ну конечно. Когда жизнь и так похожа на дурную шутку, почему бы не добавить к ней тайный магический тест с бессмертным телохранителем, который на меня действует как чужой грех?

— Мара, — сказала королева.

— Нет, подождите. Мне правда нужно понять. Меня официально выставляют на смотрины семи благонадёжным лордам, а неофициально выясняется, что моя магия успокаивается от прикосновения мужчины, которому даже, вероятно, нельзя стоять со мной рядом без разрешения трона?

Никто не ответил. Это и было ответом.

Она медленно провела языком по пересохшим губам.

— Вот теперь, — сказала Мара, — мне действительно интересно.

Рейн впервые за всё это время заговорил сам:

— Я не уверен, что вам понравится результат.

Мара встретила его взгляд.

— Мне уже давно не нравится процедура. Это не помешает.

По дороге к малому залу печати Мара признала наконец очевидное: поиском мужа здесь уже почти не пахло.

Кто-то ворошил прошлое Вейлов, убивал людей и торопил двор с выбором.

И ей предстояло выяснить зачем.

Глава 6. Малый зал печати

Малый зал печати прятался под южным крылом, ниже винных погребов и старых кладовых, в той части дворца, куда будто бы намеренно не пускали ничего живого. Когда королева повела их туда сама, без свиты и церемоний, Мара сразу поняла две вещи: место действительно тайное, и ей не понравится не только результат, но и сама логика того, что подобные залы вообще существуют.

Они спускались по узкой каменной лестнице. Ступени были стёрты не столько временем, сколько чужой осторожностью: здесь явно ходили часто и старались, чтобы о таких прогулках не помнили.

Впереди шёл страж с закрытым фонарём. За ним королева. Моркан — чуть позади, бесшумный и гладкий даже в полумраке. Рейн — рядом с Марой, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы она ощущала его плечо, как ориентир в тесноте прохода.

— Сколько ещё таких мест во дворце? — спросила Мара, когда лестница свернула в третий раз.

— Достаточно, — ответил канцлер.

— Какой честный и бесполезный ответ.

— Для некоторых вопросов это наилучшее сочетание.

— А я-то думала, во дворце предпочитают ложь и шёлк.

— Обычно да, — негромко сказал Рейн.

Мара покосилась на него. Рейн смотрел прямо перед собой, как смотрят люди, привыкшие держать лицо даже под ножом. От этого его негромкого участия становилось не легче, а беспокойнее.

Внизу коридор сузился и почернел. По камню тянулись вплавленные серебряные жилы — не украшение, не придворная причуда, а старая рабочая магия, тяжёлая и хмурая, совсем не похожая на ту, что любят показывать в бальных залах.

У дверей стояли двое хранителей печати в серых одеждах без гербов. Лица закрыты высокими воротами, руки в тонких кожаных перчатках. Они склонили головы перед королевой, а на Мару посмотрели с тем выражением, с каким смотрят на опасный артефакт, который в теории нужно беречь, а на практике все боятся трогать.

— Открывайте, — сказала Элеонора.

Двери разошлись в стороны с глухим каменным стоном.

Малый зал печати оказался круглым, как колодец. Стены уходили вверх в темноту, пол был набран из чёрных и белых кругов, а в самом центре серебро складывалось в знак, от которого у Мары сразу свело плечи. По краю горели низкие чаши с голубым неподвижным пламенем. Воздух здесь был сухой, холодный и пах не пылью, а старой силой.

Стоило ей переступить порог, как магия зала провела по ней невидимой ладонью. Мара невольно передёрнула плечами. Место сразу дало понять, что церемониться не собирается.

— Итак, — сказала она. — Здесь меня измерят, взвесят и объявят пригодной к браку?

— Здесь определяют характер связки, — ответила королева.

— Разумеется. Так это звучит почти как наука, а не старый ужас.

Моркан встал у внешнего круга.

— Ваша магия уже дважды сегодня отреагировала на Ардена не так, как должна реагировать на постороннего, — сказал он. — Мы обязаны проверить степень отклика.

— Мы?

— Корона.

— Значит, да. Меня всё-таки будут взвешивать.

Элеонора не улыбнулась. Лишь устало посмотрела на неё.

— Мара. Сейчас не время сопротивляться форме.

— Сейчас как раз единственное время, когда я вообще ещё могу себе это позволить.

Она сняла перчатки и бросила их на ближайшую каменную плиту. Пальцы слегка дрожали, но это можно было выдать за злость.

— Что нужно делать?

Один из серых хранителей вышел вперёд и подал ей узкий серебряный нож.

— Капля крови на центр печати, госпожа Вейл. Затем второй участник становится напротив.

— Второй участник, — повторила Мара. — Чудесно. Очень по-человечески.

Рейн уже молча шёл к противоположной стороне внутреннего круга.

Он двигался так, будто за много лет привык выполнять неприятные ритуалы без вопросов. Это кольнуло её сильнее, чем хотелось бы.

— Вы здесь бывали? — спросила она.

— Да.

— И с кем же вас проверяли, интересно?

Моркан поднял бровь.

— Это неуместный вопрос.

— А всё остальное, значит, уместно?

Рейн не ответил. Лишь остановился напротив неё и посмотрел так прямо, что Мара на секунду забыла, что собиралась ещё сказать.

В голубом свете чаш его лицо казалось ещё бледнее, глаза светлее, а чёрный форменный кафтан — почти продолжением теней по стенам. Красивый, опасный, невыносимо спокойный.

Плохое сочетание для любой женщины. Для той, которой нужна ясная голова, — смертельное.

— Начинайте, — сказала королева.

Мара взяла нож и полоснула по подушечке большого пальца. Кровь выступила сразу, тёмная, густая. Она шагнула в центр и дала трём каплям упасть на серебряный знак. Печать вспыхнула.

Не ярко, а глубоко. Свет пошёл по серебряным линиям, как по сосудам. Холод ударил ей в ступни, поднялся по ногам, в живот, к сердцу. Мара стиснула зубы.

— Теперь вы, Арден, — сказал серый хранитель.

Рейн не колебался. Он тоже порезал палец и дал крови упасть на противоположную часть знака. Ничего не произошло.

Мара даже успела подумать, что всё это наконец окажется пустой церемонией, придуманной, чтобы напугать ведьм красивыми кругами. Но потом две тонкие нити света поползли от их кровавых следов друг к другу.

Одна — тёмно-серебряная, почти чёрная по краям.

Другая — белая с глубинным синим отливом. Нити встретились в центре. В зале резко потеплело.

Нет — не потеплело. Стало плотнее. Магия сжалась, как воздух перед грозой, а потом ударила вверх столбом света. Мара вскрикнула, не успев остановить звук. Она увидела сразу слишком многое. Чёрные корни под троном. Собственную ладонь, переплетённую с чужой. Меч, воткнутый в снег. Круг из соли и крови.

Рейна на коленях перед кем-то, кого она не могла разглядеть.

Себя — с тёмными жилами по шее и венцом из инея на волосах.

И всё это не как картинки, а как возможные состояния мира, в которые их тянуло одной и той же силой. Мара пошатнулась.

Свет не погас. Наоборот, серебряные линии на полу поднялись в воздух и сомкнулись аркой между ней и Рейном. Красиво до неприличия. И неправильно.

Слишком интимно для того, что происходило при королеве и канцлере.

— Разорвите контур, — резко сказал Моркан.

— Не трогать! — одновременно с ним бросила Элеонора.

Хранители застыли. Мара вскинула голову и увидела Рейна — собранного до жёсткости, будто его вытянули в струну. На шее, над воротником, медленно проступал тёмный узор.

Корневая печать. Знакомая до дурного озноба. Мара не могла помнить её так ясно и всё же смотрела с тем чувством, с каким иногда узнают чужой сон: умом отвергаешь, а тело уже знает.

— Арден, — сказала королева.

— Я держу, — ответил он.

Он произнёс это ровно, но за ровностью слышалось усилие. Будто ему приходилось удерживать не вспышку магии, а трещину, уже пошедшую по камню. Мара опустила взгляд.

По серебру одна за другой проступали знаки. Часть Мара знала по родовым записям: совместимость, стабилизация, ответный контур, якорная связка. Чем больше их становилось, тем холоднее делалось у неё под рёбрами.

А в самом центре проступил ещё один символ. Запретный. Редкий.

Последний знак она узнала не сразу — и всё-таки узнала. В старых таблицах он назывался первичным контуром Ножа и Печати. Поздние придворные книги переводили его красивее: «изначальный союз», словно рабочий магический механизм непременно должен был означать судьбу. У Мары перехватило дыхание.

— Нет, — сказала она. Сама не поняла, кому.

Свет вспыхнул ещё сильнее и ударил по залу волной.

Рейн сделал полшага вперёд. Одновременно с ним Мара. Будто их обоих тянуло к центру одним и тем же невидимым крюком. Если бы не внешние круги печати, они, возможно, столкнулись бы уже в следующую секунду.

Хранитель у стены выдохнул что-то вроде молитвы. Элеонора побледнела. А Моркан, напротив, будто окаменел.

— Прекратить, — сказал он.

— Уже поздно, — ответила королева.

И только после этого Мара поняла, насколько все вокруг были готовы к любому результату, кроме этого. Значит, случилось именно самое опасное. Свет обрушился. Не взрывом — схлопыванием.

Все линии одновременно нырнули обратно в камень, арка исчезла, воздух выдохнул, и Мара едва не упала. Её повело вперёд, но Рейн оказался рядом раньше, чем она успела сделать вдох. Он подхватил её под локоть, второй рукой за талию, удержал, и этого касания хватило, чтобы по коже у неё пробежала новая волна. Не боли. Облегчения. Чистого, резкого, почти неприличного. Она замерла. Он тоже.

Их лица оказались опасно близко. В голубоватом свете чаш у него на щеке виднелась едва заметная тень усталости, а в глазах — впервые не ровная пустота, а что-то живое и злое одновременно. На них смотрели все. Мара отстранилась первой.

— Ну, — сказала она, голосом чуть хриплее, чем хотелось бы. — Полагаю, теперь вы перестанете делать вид, будто это пустяк.

Никто не ответил сразу. Тишина в зале стала тяжёлой.

Наконец серый хранитель у стены, тот самый, который шептал молитву, осмелился заговорить:

— Почти… идеальный отклик.

Моркан повернулся к нему.

— Молчать.

— Он уже не сможет не знать, — холодно сказала Элеонора.

— Зато может забыть, кому служит.

— Осторожнее, Северан.

— Осторожность — единственное, что у нас осталось.

Мара переводила взгляд с одного на другого.

— Кто-нибудь объяснит мне, почему вы все выглядите так, словно я только что объявила о помолвке с моровой язвой?

Королева подошла к центру круга.

— Потому что такой результат невозможен почти ни с кем, — сказала она.

— Почти?

— Потому что такой отклик бывает между ведьмой-палачом и тем, кто способен не просто выдержать её тьму, а замкнуть её безопасно.

— И?

Элеонора прикрыла глаза.

— И это значит, что Арден теоретически подошёл бы вам лучше любого из подготовленных кандидатов.

Мара коротко, зло рассмеялась.

— Теоретически. Какая очаровательная мелочь. А практически?

— Практически нет, — отрезал Моркан. — Об этом не может быть и речи.

— Почему? — выпалила Мара и тут же разозлилась на себя за поспешность.

Моркан повернулся к ней.

— Потому что он не свободный лорд. Не магический консорт. Не член дома, с которым можно заключить цивильный контракт. Он — Щит короны.

— То есть вещь.

— То есть клятва, — сказал Рейн.

Мара резко посмотрела на него.

— Вам нравится, когда вас называют клятвой?

— Мне нравится, когда вещи названы правильно.

— Как удобно жить, когда боль можно переименовать в долг.

Его лицо осталось неподвижным. Только пальцы на руке, которую он уже убрал за спину, чуть сильнее сжались. Королева шагнула ближе к Моркану.

— Результат остаётся между нами, — сказала она. — Ни один человек за пределами этого зала не должен его знать.

— Хранители…

— Принесут дополнительную клятву молчания.

— Слухи всё равно пойдут.

— Тогда пусть будут обычными слухами, а не правдой.

Моркан выдохнул.

— Я настаиваю на отстранении Ардена от сопровождения госпожи Вейл, — произнёс он. — После этого результата их постоянный контакт неблагоразумен.

Мара не ожидала, что сильнее всего ударит именно это: не результат и даже не страх королевы, а запрет.

А мгновенная, почти животная вспышка раздражения на мысль, что Рейна уберут. Совсем плохо.

— Нет, — сказала Элеонора.

Моркан повернулся к ней.

— Ваше Величество…

— Именно потому, что уже было два покушения и этот результат, я не доверю её никому другому.

— Тогда вы сознательно увеличиваете риск.

— Я сознательно уменьшаю число неизвестных.

Мара услышала, как один из хранителей почти бесшумно переступил с ноги на ногу. Даже они понимали, что спор здесь идёт не о сопровождении. О чём-то глубже.

— Арден, — сказала королева. — С этого момента вы лично отвечаете за безопасность госпожи Вейл. Без посредников. Без смены.

— Да, Ваше Величество.

— И ни при каких обстоятельствах не обсуждаете произошедшее в этом зале.

— Да, Ваше Величество.

Мара скрестила руки на груди.

— А меня, значит, можно не спрашивать?

— Вас я прошу быть осторожной, — сказала Элеонора.

— Ясно. Его приказывают. Меня просят. И все довольны.

— Вы не обязаны быть довольной, — сказала королева. — Только живой.

Мара открыла рот для очередной колкости, но передумала.

Потому что вдруг отчётливо почувствовала: после ритуала что-то изменилось. Не просто знание. Связь.

Не полная, не оформленная, но что-то тонкое, натянутое, как струна между ней и мужчиной в нескольких шагах от неё.

Стоило ей сосредоточиться, и она почти ощущала его состояние — не мысли, нет, а общий контур: собранность, раздражение, изнуряющее усилие держать себя под контролем.

Это было настолько интимно, что ей захотелось вымыть руки.

И настолько опасно, что хотелось коснуться этого снова. Мара отвернулась первой.

— Замечательно, — сказала она. — Значит, завтра вы всё равно поведёте меня знакомиться с вашими благонадёжными жеребцами?

— Да, — ответил Моркан. — И вы будете вести себя соответственно.

— То есть как товар?

— То есть как женщина, которой нужен союз.

Она улыбнулась очень медленно.

— Тогда вам лучше молиться, лорд канцлер, чтобы у меня сегодня не появилось новых предпочтений.

Он не понял. Королева — поняла. Рейн — тоже.

И это сделало молчание после её слов почти осязаемым.

Когда они поднимались обратно по лестнице, королева и Моркан ушли вперёд. Хранители остались внизу. Коридор опустел. Голоса отдалились. Мара шла молча, глядя перед собой.

— Вы сердиты, — сказал наконец Рейн.

— Вы сегодня особенно наблюдательны.

— Это несложно.

— Правда? А мне кажется, у вас столетняя практика не замечать очевидное, пока оно не ляжет вам поперёк меча.

— Это про зал печати?

— Это про всё.

Она остановилась на повороте лестницы и развернулась к нему.

— Почему вы мне не сказали, что такое вообще возможно?

— Потому что не был уверен.

— Ложь.

— Частично.

— Уже лучше.

Он смотрел на неё сверху вниз, и лестница делала их почти одного роста. Это сбивало. Хотелось либо отступить, либо ударить его, чтобы вернуть правильную дистанцию.

— Я знал, что моя магия может отреагировать на вашу иначе, — сказал он. — Не знал, насколько.

— И вас это совсем не беспокоило?

— Беспокоило.

— Тогда почему вы всё равно соглашаетесь сопровождать меня?

Он ответил не сразу.

— Потому что от меня этого ждут.

— Это ответ солдата.

— Других у меня немного.

— А человеческий?

Его лицо стало жёстче.

— Человеческий вам не понравится.

— Попробуйте.

Несколько секунд он молчал. Потом сказал:

— Потому что я не доверяю никому другому стоять между вами и тем, кто уже начал эту игру.

Мара застыла. Это не походило ни на признание, ни на утешение, и всё же в его словах прозвучало куда больше личного, чем позволял простой долг. Она первой отвела глаза.

— Прекрасно, — сказала она. — Значит, мы оба теперь в ужасном положении.

— Да.

— И, как назло, вы мне всё ещё не нравитесь.

— Это взаимно удобно.

Она фыркнула и пошла дальше. Его взгляд ощущался между лопаток слишком отчётливо, и именно это раздражало сильнее всего.

Делать вид, будто ничего не происходит, было уже поздно.

Глава 7. Бал зимних масок

К зимнему балу Моркан вернул брачному отбору вид приличного светского развлечения. Шесть оставшихся кандидатов получили места вокруг центрального зала — будто одного мёртвого мужчины было недостаточно, чтобы идея перестала казаться праздничной.

К вечеру дворец снова надел привычное лицо. В этом и состояло его худшее умение: пережёвывать ужас и уже через час подавать его под видом порядка.

За последние сутки умер жених, в часовне едва не дошло до убийства королевы, а под дворцом сработала печать, о которой лучше было бы вовсе не знать. И всё же в Большом зеркальном зале зажгли свечи, поставили музыку, расставили вино и фрукты, а придворным предложили выглядеть так, будто ничего непоправимого не случилось. Бал зимних масок открывался по расписанию.

Мара стояла перед зеркалом, пока Далия поправляла у неё на плечах тёмно-серебристую накидку.

— Скажи честно, — произнесла Далия, закалывая последнюю шпильку. — Если я сейчас выну из корсажа нож, ты действительно им воспользуешься или просто для душевного покоя?

— Для начала для душевного, — сказала Мара. — А там посмотрим, насколько двор будет стараться.

— Обнадёживает.

На ней было платье цвета зимнего дыма — холодного, мерцающего, без явного названия. Далия выбрала его упрямо, заявив, что в этом цвете глаза Мары становятся опаснее, а мужчины любят ошибаться именно там, где им кажется красиво. Волосы она подняла высоко, оставив у висков две тёмные пряди. Маска полагалась тонкая, серебристая, с узким жёстким рисунком по лбу.

— Зачем вообще маски, если все и так знают друг друга по походке, — пробормотала Мара.

— Потому что двор обожает ложь с кружевом, — ответила Далия. — И потому что сегодня всем нужно сделать вид, будто это просто красивый зимний праздник, а не торги твоей судьбой.

— Ты умеешь поддержать.

— Я умею правильно назвать яму, прежде чем ты в неё шагнёшь.

В дверь постучали. Они обе сразу замолчали, как это бывает только у людей, привыкших к дурным новостям.

— Войдите, — сказала Мара.

На пороге появился паж.

— Госпожа Вейл. Королевский Щит ожидает вас у северной галереи.

— Как романтично, — вздохнула Далия. — За женщиной прислали личный кошмар.

— Я всё слышу, — сказал Рейн из коридора.

Далия расплылась в ангельской улыбке и прошла к двери.

— Тогда старайтесь не провожать её взглядом так, будто вы то ли убьёте её врагов, то ли поцелуете её сами. Люди нервничают.

В коридоре стало тихо. Мара повернулась медленно, уже заранее зная, кого увидит.

Рейн стоял у стены в своей тёмной форме, безупречно собранный и потому ещё более заметный. Чёрная маска закрывала верх лица, но не скрывала его нисколько; скорее наоборот, делала сходство с опасной придворной легендой почти неприличным. Свет из окна цеплялся за пряжку ремня, край ножен, костяшки пальцев.

— Далия, — сказала Мара сквозь зубы.

— Что? Я всего лишь заботливо облегчаю напряжение.

— Вы создаёте его, — сухо ответил Рейн.

— У меня талант.

Далия поцеловала Мару в щёку и шепнула уже тише:

— Если кто-то сегодня будет особенно скользким, дай знак. Я умею портить репутации быстрее чумы.

— Не сомневаюсь.

Когда они остались вдвоём, Рейн отступил в сторону, пропуская Мару вперёд. Она прошла мимо, слишком остро ощущая, как близко он. И как после зала печати каждая такая близость стала не просто раздражающей, а заряженной. Это бесило сильнее всего.

Музыка была слышна уже в галереях. Струны, флейты, смех, звон бокалов. Запах воска, винограда, горячего вина с пряностями и человеческого возбуждения медленно заполнял всё крыло.

— Вы ненавидите балы, — заметил Рейн, когда они подошли к последним дверям.

— Наблюдательность у вас сегодня пугающая.

— Я давно заметил.

— Тогда почему не предложили мне сломать ногу вчера, чтобы официально не являться?

— Потому что вы бы сломали не ногу, а кому-нибудь челюсть.

— Иногда мне кажется, вы начинаете меня понимать.

— Это не повод гордиться.

Двери распахнулись. Бал ударил в неё светом, шумом и красотой.

Большой зеркальный зал действительно был великолепен. Под потолком висели хрустальные гирлянды в форме ледяных ветвей, отражаясь в бесконечных зеркалах так, что свечей казалось в десятки раз больше.

Пол был натёрт до чёрного зеркального блеска. Музыканты на галерее играли что-то лёгкое и быстрое. По залу двигались люди в масках — лисы, вороны, зимние олени, лунные серпы, чёрные крылья, серебряные листья.

Мара вошла, и волна взглядов пошла по залу почти физически ощутимо. Не на Рейна. Не на королеву. На неё.

Последняя ведьма-палач. Невеста сезона. Женщина, возле которой уже начались смерти.

— Улыбнитесь, — сказал Рейн.

— Это приказ?

— Совет.

— Тогда тем более нет.

Она всё же чуть приподняла уголок губ. Этого хватило, чтобы два лорда у дальней колонны отвели глаза.

Королева открывала бал с противоположного конца зала. Моркан стоял рядом с ней, блестя безупречной ледяной вежливостью. Оставшиеся кандидаты уже были расставлены по залу так ловко, что создавалось ощущение естественной беседы, хотя любой слепой понял бы — это шахматная доска, а не праздник. Первым к Маре подошёл граф Верден.

— Госпожа Вейл, — сказал он, склоняя голову. — Ваше платье заставляет усомниться в необходимости прочих украшений.

— Не сомневайтесь. Они всё равно понадобятся, если вы хотите впечатлить двор, а не меня.

— Боюсь, двор впечатлить легче.

— Вы начинаете делать успехи.

Он улыбнулся. Улыбка была хорошая. Тренированная.

— Могу ли я надеяться на танец?

— Вы можете надеяться на многое, граф.

— Но?

— Но сегодня я больше доверяю людям, не наступающим мне на ноги.

Верден выдержал паузу.

— Жестоко.

— Осторожно. Это разное.

Верден откланялся с той гладкой вежливостью, за которой пряталось раздражение. Следом подошёл Хадли — бледный, старательно учтивый, с видом человека, который ещё надеется пережить этот вечер без позора. Мара почти его пожалела. Почти.

Торв танцевать отказался и вместо этого заговорил о северных соляных дорогах: половина старых защитных печатей на границе держалась на соли из его земель, и он был раздражён тем, что Совет внезапно вспомнил о его крови, но не о счетах за перевозку. Элт, напротив, попросил один танец и за эти три минуты успел спросить о её пульсе, остаточной тьме после ритуалов и почему придворные лекари ни разу не публиковали данные по умершим ведьмам Вейл. Даст подошёл последним, посмотрел на зал так, будто оценивал качество подпорок в шахте, и сказал, что его рудники уже месяц получают странные заказы на старое ритуальное железо. Трое мужчин, которых двор представлял декорацией, внезапно обзавелись собственными неудобными вопросами.

Потом Кейл. Тот хотя бы не изображал очарования.

— Вас держат в центре зала как боевое знамя, — сказал он.

— А вас — как запасного жеребца. Мы оба не в лучшем положении.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на смех.

— У меня был конь умнее половины совета.

— Держите его подальше от канцлера, а то сделает карьеру.

Рейн держался в двух шагах позади и не вмешивался, но весь зал всё равно считывал его присутствие. Мужчины подходили осторожнее, шутили осмотрительнее и отходили с тем самым выражением, с каким люди вспоминают, что рядом с красивой женщиной иногда стоит очень реальная угроза.

Мара как раз собиралась сказать что-то колкое очередному виконту, когда музыка сменилась. По залу прошёл новый шорох. Люди оборачивались к верхней лестнице.

Там стоял мужчина, которого она прежде не видела.

Нет — возможно, видела среди толпы на советах или зимних приёмах, но не замечала. А теперь заметила сразу.

Высокий. Тёмные волосы убраны назад. Маска из чёрного лака подчёркивает скулы, но не скрывает улыбку. Камзол цвета старого вина сидит так, словно шили прямо на тело. Он двигался без суеты и показной важности — со свободой человека, уверенного, что право войти уже даёт ему право на комнату. Красивый ровно настолько, чтобы раздражать. И уверенный в себе ещё больше.

Уже поздно появился, чтобы это было случайностью.

— Кто это? — спросила Мара.

Рейн ответил сразу:

— Люциан Моркан.

Она перевела взгляд на канцлера у трона. Тот не шевельнулся, но в позе его появилось чуть заметное усиление. Гордость. Владение.

— Его сын?

— Да.

— Вы же сказали, кандидатов осталось шесть.

— Его не было в первоначальном списке. Но по матери он Вестмор. После смерти Гайрена старая классификация крови позволяет Совету поставить его на место первого дома.

— Значит, его добавили не только потому, что он сын канцлера?

— Похоже, Совет решил не оставлять первую позицию пустой.

У дальней колонны Сорен Хадли переставил бокал с одной ладони в другую и расплескал вино на перчатку. Мара отметила это только потому, что до сих пор он двигался с осторожностью человека, боявшегося даже помять кружево.

Люциан спустился по лестнице, поклонился королеве, обменялся несколькими словами с отцом, потом двинулся прямо к Маре.

Не быстро и не медленно. Ровно так, как человек идёт к цели, если знает — его не остановят.

— Госпожа Вейл, — произнёс он, остановившись перед ней и снимая маску.

Голос у него был бархатный, но не ленивый. Живой.

Лицо — из тех, что опасно называть красивыми вслух, потому что они мгновенно начинают этим пользоваться. Тёмные глаза, слишком внимательные. Рот человека, умеющего улыбаться честно и лгать так же убедительно. На левом виске тонкий белый шрам, почти незаметный.

— Лорд Люциан, — сказала Мара. — Какая редкая честь. Вас, кажется, только что вынули из рукава вашего отца.

Он улыбнулся.

— Вынужден признать, начало разговора мне уже нравится.

— Тогда вы, вероятно, мало разговариваете с женщинами, не боящимися потерять положение.

— Напротив. Я просто редко встречаю тех, у кого положение и так достаточно опасно, чтобы им не дорожить.

Рейн чуть сместился у неё за спиной. Мара это почувствовала. Люциан тоже.

И его взгляд мельком, чуть заметно, скользнул к королевскому Щиту. Не боязливо. Оценивающе. Очень плохо.

— Вам тоже нужен танец? — спросила Мара.

— Нет.

Она подняла брови.

— Как предусмотрительно.

— Мне нужен разговор. Танцы слишком часто превращают людей в ложь.

— А разговоры нет?

— Только если собеседник скучен.

— Смело с вашей стороны приходить ко мне без танца и со столь опасными надеждами.

— Я рисковый человек.

— Тогда вы плохо бережёте жизнь. Здесь уже умирают кандидаты.

— А я и не люблю быть просто кандидатом.

Это было сказано легко. Слишком легко. Мара смотрела на него чуть дольше, чем следовало. В Люциане было что-то неприятно точное. Он не старался понравиться, как остальные. Он будто заранее понимал, что обычное очарование ей надоело ещё до входа в зал.

Такие мужчины обычно либо очень умны, либо очень опасны. Чаще и то и другое.

— Вы хотите сказать, что пришли не жениться на мне? — спросила она.

— Я хочу сказать, что предпочитаю сначала понять, кто вы, когда не режете проклятия и не язвите на глазах у двора.

— Я язвлю и без свидетелей.

— Это многообещающе.

Слева послышался смех. Музыка усилилась. Бал вокруг них продолжал жить как будто отдельно, но Мара уже чувствовала, что пространство сдвинулось. Появление Люциана изменило расстановку так же явно, как новая фигура на доске.

— Госпожа Вейл, — мягко сказал он, — могу ли я проводить вас к зимнему лабиринту? В зале многовато ушей.

— А в лабиринте, значит, только кусты и покой?

— Иногда кусты благоразумнее людей.

Рейн заговорил прежде, чем Мара успела ответить:

— Она не выходит из главного зала без меня.

Люциан повернул голову к нему.

— Разумеется. Я и не предлагал ей идти одной.

— Тогда вы умеете звучать двусмысленно совершенно без усилий, — заметила Мара.

— Это наследственное, — сказал Люциан и, впервые за время разговора, коротко улыбнулся по-настоящему.

Проклятье. Улыбка ему действительно шла.

— Хорошо, — сказала она. — Но если в лабиринте окажется засада, я обвиню вас первой.

— Я переживу.

— Вот это уже чужая фраза, — пробормотал Рейн.

Люциан посмотрел на него внимательнее.

— Возможно, некоторые выражения просто универсальны для дурных вечеров.

Они вышли в зимний сад. Воздух там был чище и холоднее, чем в зале; после музыки и человеческого шума хотелось вдохнуть его до боли. Каменные дорожки тянулись между тисами и заснеженными статуями, а в центре темнел лабиринт — летом место для лёгкого флирта, зимой для разговоров, которые не хотят слышать стены.

Мара шла между двумя мужчинами и мысленно ругалась на всех богов, знакомых по имени и безымянных тоже. Со стороны это, наверное, выглядело почти комично. Изнутри — ничуть.

— Итак, — сказала она, когда они свернули на внешнюю дорожку лабиринта. — Что именно вы хотели мне сообщить вне зала?

— Что мой отец слишком любит контролировать положение вещей, — ответил Люциан. — А я не люблю, когда меня используют как ещё одну красивую шахматную фигуру.

— У нас уже есть общее.

— Больше, чем вам кажется.

— Сомневаюсь. Я не сын канцлера.

— К счастью для вас.

Он говорил легко, но не легкомысленно. Ни разу не сбился на дворцовую вязкую любезность. Это раздражало и цепляло одновременно.

— Тогда скажите прямо, — Мара остановилась. — Вы здесь по своей воле или по воле отца?

Люциан посмотрел ей в глаза.

— Я здесь, потому что хотел увидеть женщину, из-за которой двор уже второй день перестаёт притворяться бессмертным.

Нехороший ответ. Слишком красивый.

— Вы всегда так говорите, когда хотите произвести впечатление?

— Нет. Иногда хуже.

Рейн за её спиной сделал чуть заметное движение. Мара даже не обернулась.

— Вам лучше говорить по существу, — произнёс он.

— С удовольствием. — Люциан не свёл с неё взгляда. — Ваше имя уже используют в слухах. Кто-то очень торопится. Двору подсовывают мысль, будто смерть Гайрена связана не просто с вами, а с вашим даром. Будто мужчины рядом с вами по самой природе обречены.

— Это не новость. Многие всегда так думали.

— Да. Но сейчас это делают целенаправленно.

— Откуда вы знаете?

— Потому что слух не родился. Его подали.

— И вы решили предупредить меня из доброты сердца?

— Нет. Из интереса.

— Какая трогательная честность.

— Я не люблю начинать знакомство с ложью.

— Зато вы начали его с тайного выхода в сад.

— Это придаёт словам температуру.

Мара едва сдержала улыбку. И в этот же момент услышала шаги. Не их. Слишком быстрые. Слева, за поворотом изгороди.

Рейн среагировал мгновенно. Он выдвинул Мару себе за спину одним движением и уже держал меч в руке, когда из тёмного прохода в лабиринте донёсся женский крик. Короткий. Сдавленный. Оборванный. Мара рванулась вперёд.

— Нет! — бросил Рейн.

— Да!

Она уже бежала по узкой дорожке, юбки цеплялись за кусты, снег хрустел под сапогами. Рейн был рядом через секунду. Люциан — ещё через одну.

За следующим поворотом дорожка расширялась в маленький круглый карман между изгородями. Там, в снегу, лежало тело. Женщина. Нет, мужчина.

Маска соскочила, длинные волосы рассыпались по воротнику, и только через миг Мара поняла, что это был один из молодых придворных, переодетый для балетной сцены в женский костюм — певец или актёр из труппы маскарада. Его горло было вскрыто так чисто, будто резали по линии на чертеже. Кровь уже впитывалась в снег.

А рядом, прямо на тёмной изгороди, было выведено кровью три пересекающиеся линии. Старый знак рода Вейл. У Мары похолодели пальцы.

— Проклятье, — сказал Люциан.

— Не трогать ничего, — резко бросил Рейн.

Мара уже опустилась на колени рядом с телом. Запах крови ударил ей в голову слишком сильно. Под кожей сразу отозвалась тьма. Но ещё сильнее ударил не запах — смысл.

Кровавый знак был не нынешним гербом её рода. Старым. Тем самым, что Брида дала ей ночью на медном жетоне. Этого не мог знать случайный убийца.

— Он ещё тёплый, — сказала она.

— Я отправлю за стражей, — Люциан уже обернулся.

— Нет, — Мара вскинула голову. — Сначала покажите мне руки.

Он замер.

— Простите?

— Руки, лорд Люциан. Прямо сейчас.

Улыбка сошла с его лица. Медленно, без возражений, он поднял ладони. Чистые. Ни крови. Ни дрожи.

Рейн смотрел на него молча. Потом убрал меч, но не до конца.

— Кто кричал? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Люциан. — Я услышал так же, как вы.

— И слишком быстро пришли.

— Я бежал за вами. Что в этом удивительного?

— Всё.

Мара уже не слушала их. Она смотрела на знак на кусте и чувствовала, как под рёбрами медленно раскрывается холод.

Дело было не в трупе. Кто-то нарочно полез в прошлое её рода и сделал это так, словно хотел не запугать, а напомнить.

Убийце было важно, чтобы Мара узнала знак. Значит, труп был не только жертвой — ещё и письмом.

Глава 8. Арест Далии

К тому времени, как лабиринт оцепили, бал фактически умер.

Музыканты ещё доигрывали по инерции, свечи не тушили, придворные держали лица — но всё это было уже пустой формальностью.

Праздник кончился в тот миг, когда в снегу нашли тело. Дам увели в боковые галереи, мужчин разнесли по гостиным для допросов, слуги метались быстрее обычного, а Моркан отдавал распоряжения почти шёпотом. От этого становилось страшнее, не спокойнее.

Мара стояла у колонны в боковом переходе и мыла руки в серебряной чаше со спиртом. Крови на пальцах уже не было.

Кровь с пальцев Мара смыла. Вот ощущение — нет. Оно липло к коже куда упрямее спирта.

— На этот раз не проклятие, — сказал Рейн.

Она подняла глаза. Рейн стоял напротив, сдвинув маску на лоб. Лицо у него было собранное, жёсткое, и только тонкая складка у рта выдавала напряжение.

— Да, — сказала Мара. — Просто нож. Что почти оскорбительно после такого количества магии.

— Знак был сделан уже после смерти.

— Я заметила.

— Значит, убийца хотел не скрыться, а быть прочитанным.

— Или сделать так, чтобы я прочитала именно это.

Она вытерла пальцы полотенцем и швырнула его обратно в чашу.

— Вы тоже думаете о жетоне?

Взгляд Рейна стал чуть внимательнее.

— О том, который Брида отдала вам?

Проклятье. Слишком быстро вырвалось. Мара тут же закрылась.

— Неважно.

— Для вас — возможно. Для меня нет.

— Вы всё ещё не доросли до той степени доверия, на которой я рассказываю о семейных тайниках.

— А вы всё ещё в той степени опасности, где мне лучше знать о каждом символе.

Она скрестила руки на груди.

— Удивительно, как вы умеете превращать заботу в допрос.

— Это часть службы.

— Какая беда для службы, что она в вас так глубоко вросла.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент к ним быстрым шагом подошёл один из стражей.

— Госпожа Вейл. Лорд Арден. Лорд канцлер требует вас в восточную гостиную.

— Конечно требует, — сказала Мара. — Почему бы после двух трупов и одной неудачной ярмарки женихов не закончить вечер ещё чем-нибудь отвратительным.

Страж не улыбнулся. Умный человек. Восточная гостиная была превращена в место допроса так быстро, будто ждала этого назначения с самого строительства дворца.

Камин горел слишком жарко. На столе стояли графины с водой и вином, бумаги, восковые таблички, несколько личных вещей убитого. У окна — Моркан. У дальней стены — двое стражников. На диване сидела девушка с белым как мел лицом и распухшими от слёз глазами. Далия.

Мара остановилась так резко, что юбка хлестнула по голени.

— Нет.

Далия вскинула голову.

— Мара…

— Что это?

Моркан повернулся.

— Это свидетель.

— Это моя подруга.

— И одна из последних, кто видел убитого перед смертью.

— Что?

Далия вскочила с дивана.

— Я ничего не делала! Он сам подошёл ко мне в коридоре, спросил, где найти северный вход в сад, потому что якобы должен был передать что-то госпоже Вейл. Я показала направление и ушла за лентами для дамы Вертон. Всё!

Мара перевела взгляд на канцлера.

— И вы решили, что этого достаточно, чтобы посадить её под стражу?

— Под надзор, — поправил Моркан.

— Слова меняют смысл только для тех, кто любит клетки.

— Вашу подругу нашли рядом с одним из служебных выходов из сада. На её рукаве была кровь.

— Потому что она полезла помогать, если кто-то кричал! — резко сказала Мара.

Далия сжала пальцы в кулаки.

— Я услышала шум и пошла туда. Но не успела близко, уже бежала стража. И да, я задела куст, когда разворачивалась. Это всё.

Моркан смотрел без выражения.

— И всё же вы, как ни странно, снова оказались рядом с местом смерти.

— Как и полдворца! — выпалила Далия.

— Но не у полудворца есть близость к госпоже Вейл, доступ к её покоям и возможность передавать информацию за пределы официальных кругов.

Мара шагнула вперёд.

— Довольно.

Моркан перевёл взгляд на неё.

— Вы вмешиваетесь в следствие.

— Нет. Я вмешиваюсь в несправедливость. Это разные занятия, хотя вам, вероятно, трудно различить.

— Осторожнее.

— С чего бы? Вы уже посадили не ту женщину и даже не успели придумать для этого красивую легенду.

Королева в комнате не присутствовала. Очень плохо.

Без неё Моркан чувствовал себя здесь полновластным хозяином.

— Госпожа Вейл, — произнёс он ровно. — Пока не выяснено иное, леди Далия остаётся под надзором.

— Она не леди.

— Тем более.

Внутри поднималась холодная ярость — без вспышки, без истерики.

Хорошая, ясная, режущая злость, от которой хочется говорить тише, а не громче.

— Если вы оставите её здесь, — сказала она, — я сочту это личным оскорблением.

— Ваши чувства не входят в протокол.

— А вот мой дар — входит. И если вы хотите, чтобы завтра я резала вашу новую порцию проклятий с ровной рукой, уберите от неё ваших псов.

Тишина. Стражи у стены переглянулись. Моркан медленно наклонил голову.

— Вы ставите условия?

— Да.

— На каком основании?

— На том основании, что у вас уже второй день не получается защитить ни меня, ни ваших собственных дворян. Возможно, пора начать хотя бы слушать тех, кого вы пытаетесь использовать.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла королева. Мара успела подумать только одно: наконец.

Элеоноре хватило одного взгляда, чтобы понять главное. Остальное она, как всегда, добрала интонацией и паузой.

— Что происходит? — спросила она.

— Леди Далия задержана как возможный связной, — ответил Моркан прежде, чем кто-либо другой успел заговорить.

— Нет, — сказала Мара одновременно. — Далию сделали удобной мишенью, потому что кто-то хочет ударить по мне через тех, кого я люблю.

Королева перевела взгляд с Далии на кровь на манжете, со стражи — на Моркана. Этого молчаливого счёта оказалось достаточно, чтобы в комнате сразу убавилось уверенности.

— Под надзором она больше не останется, — сказала Элеонора. — Но двор не покидает. До утра.

Мара выдохнула. Далия опустилась обратно на диван, будто колени перестали её держать.

Моркан не стал спорить вслух. Но взгляд у него стал ещё холоднее.

— Как прикажете, Ваше Величество.

— А вы, госпожа Вейл, — королева перевела взгляд на Мару, — останетесь со мной после того, как отведёте подругу в безопасные комнаты.

— Благодарю.

— Не благодарите. Я всё ещё рассчитываю на вашу полезность завтра.

Мара едва удержала мрачную усмешку. Даже у милости королевы всегда были острые края.

Позже, когда Далию устроили в смежных с покоями Мары комнатах и приставили к дверям не тюремных стражников, а двух придворных женщин под видом заботы, стало немного легче. Подруга уже не плакала. Злилась, а это на ней смотрелось куда лучше.

— Если я завтра увижу Моркана ближе, чем на три шага, — сказала Далия, стаскивая испачканные перчатки, — я вылью ему на голову супницу.

— Возьми что-нибудь потяжелее. Супницу жалко.

— Это ужасная мысль.

— Я устала делать хорошие.

Далия внимательно посмотрела на неё.

— Что случилось ещё? Ты выглядишь не просто злой. Ты выглядишь так, будто мир внезапно оказался хуже, чем ты ожидала.

— Такое иногда бывает, когда спускаешься в тайные подвалы и узнаёшь, что тебя магически тянет к мужчине, которого лучше бы ненавидеть спокойно.

Подруга застыла.

— Что?

Мара потёрла висок.

— Не сейчас.

— Нет, погоди. К какому мужчине?

— Далия.

— К Ардену?!

Мара прикрыла глаза.

— Тише.

— Святая зимняя мать. Я сейчас упаду.

— Пожалуйста, не падай. Мне и так хватает тел за день.

Далия рухнула в кресло, прижав ладони ко рту, потом отняла их и зашипела:

— Я знала. Я знала, что он смотрит на тебя не как на обычную обязанность!

— Он смотрит на меня как на ходячую катастрофу.

— Возможно. Но очень личную.

— Это не смешно.

— Это чудовищно смешно. И чудовищно плохо.

— Последнее ближе к истине.

Стук в дверь.

— Если это Моркан, скажите ему, что я умерла и завещала ему подавиться, — сказала Далия.

Вошёл не Моркан. Рейн. Он стоял на пороге, как всегда, будто не входил в комнату, а просто совпадал с ней по необходимости.

— Королева ждёт вас, — сказал он Маре.

Далия окинула его взглядом с ног до головы, явно с новым, почти хищным интересом.

— А вы, господин Арден, всегда так вовремя прерываете женские беседы или это личная клятва?

— Смотря о чём беседа.

— О том, что некоторые мужчины опасно хорошо смотрятся в темноте.

— Далия, — сказала Мара.

— Что? Я уже почти арестованная, мне можно.

На лице Рейна ничего не дрогнуло.

— Тогда используйте привилегию осторожно.

— О, умеет отвечать. Какое развитие.

Мара поднялась.

— Я скоро вернусь.

— Если нет, — сказала Далия, — я всё-таки найду супницу.

Когда дверь за ними закрылась, коридор показался ледяно тихим.

Они шли молча до лестницы. Потом Мара не выдержала:

— Она вас раздражает?

— Нет.

— Ложь.

— Она умна, — сказал он после паузы. — Умные люди часто утомительны.

— Это почти комплимент.

— Не злоупотребляйте.

— А вы, вижу, уже привыкли, что я могу.

Он посмотрел на неё. Тот самый долгий прямой взгляд, от которого сердце начинало вести себя как дурак. Совсем некстати.

— Вы слишком спокойно держитесь после ареста подруги, — сказал он.

— Я не спокойно держусь. Я удерживаюсь от того, чтобы не воткнуть серебряную вилку в глаз канцлеру.

— Это ближе к правде.

— Вы удивитесь, но мне вообще свойственна правда.

— Вы подаёте её с ядом.

— Иначе во дворце никто не слушает.

Они вышли в малый тренировочный зал у восточной башни. Мара остановилась на пороге.

— Королева ждёт меня здесь?

— Нет. Она задержалась у совета.

— Тогда зачем вы меня сюда привели?

Рейн закрыл дверь. Звук защёлки прозвучал слишком отчётливо.

Зал оказался пустым и длинным. Деревянный пол, стойки с учебным оружием, высокие окна, за которыми уже густела ночь. Три лампы по стенам давали неровный свет. Воздух пах сталью, пылью и старым потом — честнее, чем большинство помещений во дворце.

— Вам надо выпустить пар, — сказал он.

— Вы отвели меня на тренировку?

— Да.

— После трёх покушений, бала, ареста подруги и подземного ритуала?

— Именно поэтому.

Мара смотрела на него несколько секунд, потом медленно улыбнулась.

— Пожалуй, впервые за день вы предложили что-то полезное.

Он подошёл к стойке, снял два тренировочных клинка и бросил один ей. Мара поймала его за рукоять почти машинально. Вес был знакомый, уравновешенный.

— Вы уверены? — спросила она.

— Нет.

— Чудесно.

Она атаковала первой. Не из расчёта. Из злости.

Рейн отбил удар легко. Слишком легко. Следующий тоже. И третий. Мара кружила, резала воздух, вкладывала в движения весь тот яростный холод, который не могла позволить себе в гостиной у Моркана.

Дерево звенело о дерево. Он отступал ровно настолько, чтобы не дать ей достать себя, и каждый раз возвращал клинок туда, где ей приходилось защищаться, а не нападать.

— Вы сдерживаетесь, — бросила она.

— Да.

— Из жалости?

— Из здравого смысла.

— О, тогда у вас его избыток.

Она ударила снизу. Он блокировал, развернул её кисть, почти выбил оружие, но в последний миг позволил удержать. Мара проскользнула в сторону, развернулась, снова пошла вперёд.

Тренировка быстро перестала быть просто движением. Получился разговор без слов — физический и честный. Каждое столкновение клинков отвечало за то, чего они не могли произнести: злость, недосказанность, притяжение, страх.

— Вы знали про старый знак моего рода? — спросила она, атакуя.

— Нет.

— Ложь.

— Нет.

Удар. Отвод. Шаг.

— Тогда почему у вас было такое лицо в доме Бриды?

— Какое?

— Как у человека, который услышал собственную могилу.

Теперь он пропустил долю мгновения. Мара это увидела и тут же попыталась воспользоваться. Он всё же успел, отбил, но оказался ближе, чем раньше. Опасно близко.

— Не всё, что я знаю, принадлежит мне, — сказал он тихо.

Она замерла на вдох.

— Какая удобная формулировка.

— Мне не удобно.

— Мне тоже.

Он атаковал внезапно. Мара едва успела отбить. Он повёл её назад, к стене, серией быстрых, точных ударов, и впервые за вечер ей пришлось защищаться по-настоящему. Деревянные клинки глухо сталкивались один за другим.

— Почему вы не сказали, что в лабиринте знак был старый? — спросил он.

— Потому что не доверяю канцлеру.

— А мне?

Мара отбила очередной удар и выдохнула:

— А вам я не решила.

Его клинок скользнул по её, выбивая оружие из линии. Она рванулась в сторону, но поздно. Он прижал её к стене без единого грубого движения — просто перекрыл все траектории. Одной рукой упёрся в дерево у её головы, второй держал свой клинок поперёк, не касаясь её тела, но оставляя слишком мало пространства для воздуха. У Мары сбилось дыхание. Не от движения. От него. От близости.

От того, как после зала печати и всех сегодняшних прикосновений её магия мгновенно узнала его и успокоилась, будто наконец нашла правильную высоту пламени.

— Это нечестно, — сказала она.

— Я не обещал честность на тренировке.

— Я про всё остальное.

Он смотрел на неё сверху вниз. Совсем близко. Так близко, что она видела тонкую тень щетины у него на челюсти, старый белый шрам у виска и тёмную усталость, спрятанную глубже привычной маски.

— Вы думаете, мне это нравится? — спросил он.

И вот тут, именно на этом спокойном вопросе, Мара поняла, что ей нужно отступить. Немедленно.

Потому что ответ на него был в его голосе. И он ей совсем не нравился.

Она резко вывернулась из-под его руки, скользнула в сторону и отошла на три шага.

— Нет, — сказала она. — Я думаю, вам это мешает.

— Да.

— Прекрасно. Значит, хотя бы в одном мы совпали.

Он опустил клинок.

— Королева ждёт вас наверху.

— Теперь уже правда?

— Да.

Мара швырнула тренировочное оружие обратно на стойку.

— В следующий раз предупреждайте, если собираетесь лечить мои нервы боем.

— Это помогло?

Она замялась на секунду, слишком короткую, чтобы можно было ею гордиться.

— Да, — сказала наконец. — Именно поэтому вы невыносимы.

И, когда она уже открывала дверь, Рейн негромко произнёс ей вслед:

— Мара.

Она обернулась.

— Если завтра вы снова увидите старый знак, говорите мне сразу. Без попыток справиться одной.

— Это приказ?

— Нет.

— Тогда мне придётся подумать.

— Подумайте быстрее.

Она фыркнула и вышла, чувствуя его взгляд спиной. Ночь от этого тише не стала.

Зато опасность наконец перестала быть безликой. И это, как ни странно, тревожило сильнее прежнего.

Теперь у опасности появился след. Слишком явный, чтобы от него отвернуться.