Kitobni o'qish: «Летящая над пропастью»

Старые красные «Жигули» 6–ой модели (в народе просто – «Шестёрка») лихо вырулили с пыльной просёлочной дороги на широкую асфальтированную трассу и, чихнув несколько раз, заглохли. Сидящий за рулём крупный мужчина лет шестидесяти с обветренным лицом, прямым носом, жёстким взглядом больших карих глаз, над которыми застыли тёмные брови дугами; с чёрными густыми, но рано поседевшими волосами, разделёнными пробором и зачёсанными на бок, выругался с досады и, прихрамывая, вышел из автомобиля. Открыв капот, уткнулся носом в мотор. Потрогав правой рукой (левой у него не было) детали мотора, он поднял глаза к небу, словно ища там ответ на незаданный вопрос. Обложенное серыми тучами хмурое небо ответило ему мелким накрапывающим дождём.

Мимо него на большой скорости проносились иномарки. Водители престижных машин высокомерно кривились, бросая взгляд на его «Жигули». А некоторые не ленились насмешливо показывать ему средний палец.

Всё это время мужчина как будто чувствовал чьё-то незримое присутствие. Он сердито хмурился и, не совладав с собой, вновь выдал несколько неприличных ругательств.

– Что ругаешься? – спросил насмешливый грубоватый мужской голос, зазвучавший у него в голове, – неужели дураков мало видел в своей жизни?! Погода, видимо, тоже не нравится? Неужто забыл, что осень, как и всё в вашей жизни, наступает неожиданно. Ну да, вчера ещё ярко светило солнце, дул тёплый ветерок и пахло этими, как их… яблоками. А теперь всё… Дожди, грязь, простуда. Что ты крутишься, как мяч у ног плохого футболиста? Никого ты не увидишь. Нас редко кто может видеть. Для этого нужны определённые способности. Хотя… если ты меня слышишь, то они у тебя имеются, но в зачаточном состоянии. Развивать не советую. Тебе это не надо. А я рад, что теперь есть с кем поговорить, а то скучно как – то.

Мужчина, машинально проведя рукой по поседевшим волосам, ещё раз оглянулся вокруг, и медленно выговаривая каждое слово, вновь задал вопрос:

– Ты что – нечистая сила?

– Ну, ты даёшь! Значит, на войне ты доподлинно знал, с кем говоришь, и просил о помощи, а сейчас…

– Бог… что ли? – еле слышно выразил догадку владелец «Жигулей», на лице которого замерло выражение благоговения.

В это время порыв прохладного осеннего ветра бросил ему в лицо начавшие желтеть мокрые грязные листья.

– Но ты это… в суе… не очень – то упоминай… Ладно, скажу, а то опять что- нибудь выдашь. Хранитель я твой. Ангел, знаешь ли… Что глаза выкатил из глазниц? Там – то им куда как удобнее было.

После слов того невидимого, кто назвал себя Ангелом – Хранителем, сырой воздух уплотнился, покрыв трассу густым туманом.

– Влад, разберись быстрее с мотором, а то так и останешься здесь. Смотри, некоторые водители решили переждать непогоду на обочине. Могут тебя за туманом и не заметить.– Эта умная фраза была произнесена приятным юношеским голосом.

На этот раз Владислав не стал оглядываться и искать хозяина приветливого голоса. Он был знаком ему давно – ещё с детства. Но тогда, как и все последующие годы его жизни, ему казалось, что он говорит сам с собой.

– А я тебя знаю,– не задумываясь, бросил он в туманную пустоту.– Ты всю

жизнь со мной рядом. Как я понимаю, то ты тоже мой Ангел – Хранитель. Вас оказывается двое. Здорово! Если не возражаешь, то буду обращаться к тебе по имени Костя. Это имя тебя устроит? Друга моего звали Костя, да погиб он, когда меня спасал,– отвечая, Влад почувствовал, как непроизвольно дёрнулось веко правого глаза, и заныла левая рука, которой уже давно не было.

– Согласен. Я тоже помню его.

Вновь наклонившись над мотором, Владислав быстро нашёл неисправность. Но, желая быть честным перед самим собой, он хвалил не себя, а того, кто буквально заставлял его делать то, что было необходимо.

На следующий день, сделав остановку на ночь, он добрался до города. Приехав, оставил машину на платной стоянке и пошёл по незнакомой дороге в поисках адреса начертанного на бумаге быстрым неровным почерком. Родной город очень изменился, – появились высотные дома и многочисленные помпезные офисные здания, относящиеся к разным банкам, а также к добыче газа и нефти. Всё это для него было нерусское, чужое.

Шагая по городу, он завидовал погибшим в Афганистане товарищам, потому что те ушли в другой мир из их общей родной жизни, где не было дворцов с надменными господами, где каждый гражданин называл себя хозяином своей страны; и все с воодушевлением, вызывающим слёзы восторга на глазах, пели: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!». «Что случилось с тобой, страна моя?»,– какой год задавал он мысленно этот вопрос, но ответа так и не получал.

… Уйдя в горькие мысли, он чувствовал, что выбирает дорогу не сам, а ведут его куда-то те самые невидимые Хранители. Да и не поехал бы он сюда никогда, если бы случайно не встретил в столице одноклассника, приехавшего по своим делам и попросившего подменить его на работе несколько дней. Объяснил, что не так давно приобрёл небольшое кафе предназначенное главным образом для свадеб и поминок. Своим же работником, как выяснилось, он мало доверял.

Внимательно прочитывая названия улиц, Владислав вдруг резко остановился. Оглядевшись, узнал дом, в котором когда-то жил с родителями. Насмотревшись на, знакомые до боли, окна, заспешил к трамвайной остановке, которая была с другой стороны дома, как раз напротив спальни родителей. Но к его изумлению остановка исчезла, как и сами рельсы.

Смущаясь, Влад обратился с вопросом к старой седой женщине с приветливым лицом, безжалостно исчерченным множеством морщин, только что вышедшей из подъезда, когда-то его родного, трёхэтажного дома.

– Да ты откуда, милок, явился? – удивилась она.– Так ещё в 90- е правители города всё разворовали. Ничего у нас теперь в городе нет: ни трамваев, ни троллейбусов, ни автобусов. Одни маршрутки частные бегают.

Натолкают их водители – хозяева людьми, как сельдей в бочке, и помчались.

Страсть! Едут, как хотят. Обгоняют, резко тормозят. А маршрутки-то старые, дребезжат, вот-вот развалятся. Я один раз ехала, так на всю жизнь хватило. Страху-то натерпелась! Хотя, нет, вру, недавно автобусы новые появились. Да я и на них не езжу. Всё есть рядом – магазинов – то вон сколько разных! Только какое-то всё там невкусное стало: в колбасных изделиях мясо совсем не чувствуется, шоколад – шоколадом не пахнет, а в мороженом (мне правнук на этикетке прочитал) одна буква «Е» с разными цифрами, а слова: «цельное молоко» редко, где встречается. Я прежде, когда покупала молоко на разлив или в бутылках – всё равно, так, когда оно прокисало, я блинчики на нем ставила. А сейчас, когда прокиснет, получается одна горечь, да ещё и с запахом. Слышала я, что и натуральные продукты есть, но стоят они почти столько, сколько моя однокомнатная квартира. А что делать? Если для этих… предприимчивых…

– Предпринимателей,– почти не открывая рта, поправил Влад, несколько ошарашенный многословием старой женщины.

– Я и говорю, что для этих торгашей главное – прибыль. И правители наши в Москве их в этом поддерживают. Они об этом так прямо по телевизору и говорят. И проверять, говорят, их надо пореже, а то они устают. Поэтому и молока – то в молоке нет – одна химия, и мясо мясом не пахнет, а уж о колбасе… вообще говорить не стоит. Ещё мне правнучка сказала, что теперь золотые изделия покупать нельзя, потому что маркировку на них отменили. Купишь кольцо, а там золото с гулькин хвост, а остальное – медь. А как раньше – то было? Всё для людей, а теперь всё для них. По телевизору – что по центральному ТВ, что по астраханскому ТВ – каждый день просят, чтобы денег прислали больным людям. У государства-то, видимо, закончились. А медицина-то стала платная. Осталось чуть бесплатной, да и той скоро не будет. А я помню фильм, что давно ещё смотрела: «Приключения итальянцев в России». Там ещё итальянцу с покалеченными ногами у нас бесплатно сделали операцию. Как я тогда гордилась своей страной, а сейчас… – она безнадёжно махнула рукой и, нахмурившись, умолкла. В её выцветших глазах появились слёзы. У Владислава от жалости дрогнуло сердце; он взял руку старой женщины и ласково погладил её. Она чуть вздрогнула от неожиданности, и смущённо убрав руку, продолжила: – Правду учёные писали о том, что история цивилизаций развивается по спирали. А я так думаю, что, коли, у нас сейчас капитализм, то и до революции шаг остался. Наши предки, что революцию делали, сейчас, поди, все в гробах перевернулись,– гибли-то зазря. Души их светлые жалко… Всё сказала,– без перехода, сконфуженно улыбнувшись и поправив застиранное синее платье в цветочек с белым кружевным воротничком, собеседница Владислава вдруг заторопилась: – Пойду я… На базар мне ещё надо зайти.

– Так это же далеко отсюда,– забеспокоился Влад, вспомнив, что на трамвае ещё нужно было проехать где- то три – четыре остановки.

– Да бог с тобой. Здесь базар сделали прямо на тротуаре, возле домов. Удобно. Хотя людей, что в домах рядом с базаром живут, жалко. Колготная с утра и до вечера. Маленьким детям днём не поспать, и окно лишний раз не откроешь. Да и дорога рядом, прямо таки впритык. А к первым этажам жилых домов магазинчики пристроили. Ты дороги-то наши в центре города видел? Раньше мы гордились – широкие, как в Москве. Теперь-то узкие. Прямо на тротуарах у дорог (да и их тоже немного прихватили) кафе предприниматели открыли. Пешеходам предоставлено сразу два варианта прохода: хочешь между столиками боком пройди; а нет – так по дороге. Зато начальству есть чем похвастаться: «Астрахань – город больших возможностей». Вот так – то. И на «Новом кладбище» сейчас красота. У бандитов и прочих предпринимателей такие памятники, надгробия! Мне и 200 лет жизни не хватит, чтобы на такую красоту заработать. Слава Богу, хоть с мужем повезло. Муж – то войну прошёл с первого денька и до последнего. Орденов, медалей!… Похоронила в 1986 (от ран помер) на Новом кладбище, на аллее ветеранов ВОВ. Сказали, что будут следить за захоронениями, за памятниками. Время прошло – и забыли. Спасибо, дочь из Ленинграда, то есть, из города Петра, приезжает: просит, платит. В общем, следит. А если она не сможет приезжать? Возраст, знаете ли. Похоронят сверху кого- нибудь – вот и вся память людская. Начальству нашему – главное перед камерой покрасоваться – венок в парке, в центре города, возложить. …Что – то я разговорилась; и лишнего, видно, много сказала. Да и ладно. В 90 лет, думаю, не сажают. Пойду я, сынок, горько и больно мне, что внуки и правнуки не узнают, что значит жить счастливо. Нет среди них предпринимателей и, вряд ли, будут. Воспитание старое, советское дали. Прости, не хочу грех на душу брать, может, среди этих предприимчивых и честные люди есть? Только богатства они не наживут. Ещё сказать хотела – по телевизору всё время говорят, что власть и бизнес что-то там решили, сделали. А о рабочем классе вообще ничего не слышно. Это как же? Раньше он был самый главный. Я так думаю, что извели его потихоньку, чтобы богатым не мешал. Хотя вру. Слышала, что нужно больше открывать учебных заведений по рабочим специальностям. Но ни одного фильма не видела о тех, кто уже работает по ним. Всё охи и вздохи только по предпринимателям. Теперь, как я понимаю, рабочие – то уже не класс, а наёмные работники у богатых людей. Надо же, а я и не заметила, что у нас капитализм. Зачем мне только бог дал дожить до этих дней?! Ладно, пойду я, а то заболтала тебя совсем. – Но с места не двинулась.– Вижу,– грустно произнесла она, глядя на поседевшие волосы и пустой рукав Влада, – досталось в жизни тебе! Прощай, дорогой. – Женщина сделала несколько тяжёлых неровных шагов вдоль дороги и остановилась. Постояла несколько секунд к нему спиной и вновь обернулась.

– Прости, глаза не те стали, да и память отшибло. Не прогневайся, спрошу вот: – Ты, часом, не сын Марии Фёдоровны – молодицы такой красивенькой, что сначала овдовела, а после, как на сына похоронка пришла, и сама за мужем отправилась. А в той квартире, где они жили, совсем чужие люди живут?

Услышав имя и отчество мамы, Влад кивнул. Вслед за ним этот жест повторила старая женщина и внезапно заплакала. Владислав, готовый разрыдаться вслед за ней, обнял сухонькую женщину за плечи и поцеловал её в поредевшие седые волосы. Кое – как справившись со слезами, она продолжила свои воспоминания о маме Влада: – Мама-то твоя на даче красивые цветы выращивала. Так я её уговорила их продавать. Сама – то она стеснялась, вот я ей цветы и продавала. – Она умолкла, с волнением уставившись потускневшим тревожным взглядом на Владислава. Её бледное лицо осветили лучи поднявшегося солнца, заставив чуть порозоветь щёки, и проявив множество мелких морщинок. После её взволнованной тирады, до мужчины стало доходить, что всё это время, не узнавая, он разговаривал с соседкой с первого этажа. В далёком детстве (втайне от мамы, которая берегла его зубы, и вместо конфет пичкала фруктами) тётя Клава украдкой засовывала конфеты ему в карманы.

– Как же так случилось, Владик? похоронка – то как? А как ты теперь? Квартира-то занята, – продолжала дрожащим голосом спрашивать его бывшая соседка.

– Да всё нормально,– каким-то глухим, будто чужим голосом, заговорил Владислав, – мне повезло с предками. Дело том, что в Московской области (рядом с Рязанской областью) в деревушке возле леса, на берегу чистейшего песчаного озера жил мой прадед. В общем, прадед оставил домик деду, дед – отцу. Папа, хоть и не был там никогда, оформил (по-моему, в шутку) дом на меня. Спасибо ему за это, а то бы остался совсем без жилья. Деревни той там уже давно нет. Лес занял всё пространство. А дом-то остался. Я его немного привёл в порядок. Ну а потом… В общем, неважно. С работой как- то не получилось, – инвалида никто на работу не берёт. Да вот случай помог – лесником стал. Так что стреляю зверюшек, ловлю рыбу, собираю грибы, ягоды. Продаю понемногу, меняю на что – нибудь нужное. В общем, живу. А недавно мне однополчанин – вместе в Афганистане были – свои «Жигули» подарил. Так что, всё нормально. Живу и радуюсь, что наши богатенькие Буратино туда ещё не добрались. Если сунутся, – перестреляю всех к чёртовой матери.

– Как так, сынок? Ты ж в этом, как его? Чёртова память опять подвела. А я ведь когда – то преподавателем по русскому языку и литературе была. Ну в этом… самом знаменитом институте в Москве учился, как он … три буквы там ещё… ГУМ, что ли?

– Буквы те же, тётя Клава, – изо всех сил сдерживая улыбку, поправил бывшую учительницу Влад,– только порядок у них другой: МГУ.

Тётя Клава согласно закивала и, горько всхлипнув несколько раз на груди у когда-то улыбчивого весёлого мальчишки, перекрестила его, поклонилась в пояс и пошла прочь. Пройдя немного, остановилась, повернулась к нему лицом.

– Сердце, сынок, не ожесточай. Не надо, – проговорила она с надрывом и медленно побрела дальше.

«Ну что?– услышал он вновь насмешливый мужской голос, когда жалостливая женщина отошла на значительное расстояние.– Не стой, покупай цветы – и на «Новое кладбище»».

Владислав согласно кивнул и почувствовал, как почти летний очень тёплый ветер резко сменился на прохладный, а яркое солнце исчезло с небосвода. Он оцепенел, поняв, что каким-то образом вместо разгорающегося дня он попал в раннее утро. Солнце ещё не проснулось и, потягиваясь ото сна, лишь осветило бледным жёлто-оранжевым светом край небосвода. В это время раздался знакомый с детства скрежет трамвайных колёс о рельсы на повороте. Ничего не понимая, он шагнул на дорогу, чтобы увидеть приближающийся трамвай, и тут же услышал позади тревожный девичий голос:

– Мальчик! Владик! Не слышишь, что ли? Уйди с дороги, – под машину можешь попасть. Да и люди затопчут. Трамвай подойдёт, тогда и пойдёшь со всеми. Тина, ты куда смотришь? Тебе же доверили пациента, а ты…

– Кто это затопчет? – возмущённо прозвучал ответ толстой дамы с полной корзиной винограда в руках.– Вы где живёте? В Советском Союзе или за рубежом у капиталистов? Когда это у нас детей обижали? Вроде бы молодая, а такая глупая,– продолжая недовольно ворчать, она стала подталкивать Влада перед собой.

Смущённый обращением: «мальчик» и «пациент», Влад опустил голову и, оглядев себя, обнаружил, что он вновь стал десятилетним Владиком. Затаив дыхание, огляделся. Первое, что бросилось ему в глаза – это толпа народа, непонятно когда собравшаяся на остановке. Он ещё не успел удивиться, как рядом с ним оказалась стройная девушка с яркими зелёными глазами и тёмными длинными волосами, концы которых были аккуратно завиты. Она тотчас взяла его за руку и потянула за собой. Заглядывая снизу вверх в её глаза, он сравнил их цвет с зеленью молодой травы, умытой ночным дождём и теперь сияющей под лучами утреннего солнца. Не думая сопротивляться, Влад послушно мелкими быстрыми шажками поспешил рядом с ней, с замиранием сердца чувствуя бархатную нежную девичью кожу её руки.

За ними с серьёзным видом наблюдали затёртые в толпе ещё несколько девушек. Навскидку он дал им всем лет по двадцать.

– Девочки, я не понимаю, – говорила, раздвинув локти в стороны, дабы её не смяли в толпе, девушка с серо – голубыми глазами, светлыми волосами, тонким носиком и небольшим ротиком с розовыми пухлыми губками, – что детей в такую толчею по утрам отправлять, можно же и попозже. А сейчас два института едут и ещё люди на работу.– Когда она говорила, её остренький носик чуть поднимался вверх.

– Катя, я вам всем второй год уже твержу одно и то же,– вступила в разговор голубоглазая девушка на высоких тонких каблуках, крепко держа сзади за талию, возмутившуюся сероглазую подругу,– что Владик в нашем доме живёт и ездит в школу с математическим уклоном.

– И что, Лид, что ездит? – не преминула воспользоваться минутной паузой смугловатая девушка с выразительными чёрными глазами и короткими пышными тёмными волосами, назвавшая ранее его «пациентом», – между прочим, в школу к нам Дина тоже с центра на трамвае ездила. А потом ещё квартал пешочком топала. Кать,– обратилась она к девушке с тонким носиком,– помнишь, как Иван Иванович её с Лидой перепутал? Та на урок опоздала, а мы знали, что она в двух шагах от школы живёт. Все засмеялись, а Иван Иванович рассердился. «Как, – говорит,– вам не стыдно! Сами бы поездили на трамвае…». Пришлось всем рот закрыть, – не выдавать же подругу. Всё, девчонки, трамвай. Тина, смотри за мальчишкой.

В это время, окончательно разбуженное гомоном птиц и городским шумом, выспавшееся за ночь солнце взошло на ясном голубом небосводе.

К трамвайной остановке, поскрипывая и поохивая, подошёл трамвай красно – жёлтого цвета с двумя вагонами и замер. С громким скрежетом стали открываться его двери. Заднюю дверь в первом вагоне, куда и направились студентки, заклинило. Ожидавшие его на остановке люди, торопясь: кто на работу, кто на учёбу, толпой, толкаясь и наступая друг другу на ноги, ринулись к дверям. Под напором жаждущих попасть во внутрь, заклинившая дверь с грохотом открылась.

Кто не ездил в семидесятые – восьмидесятые годы двадцатого столетия на утреннем трамвае, – тот не знает жизни. И не понять им, как «приятно» стоять на одной ноге, уткнувшись головой в чей- то урчащий живот; пытаться куда- нибудь спрятать нос от резкого запаха пота, смешанного с запахом женской пудры и духов; вытащить ногу из-под чужого каблука и вежливо попросить перестать толкаться. Блаженно улыбаться, если посчастливиться занять сидячее место, и тут же обратить взор в большое трамвайное окно. А на своей остановке, подобно тореадору, работая локтями и пробиваясь вперёд головой, продвинуться к выходу.

…На этот раз успела сесть у окна и Тина – девушка с яркими зелёными глазищами и длинными светлыми с оттенком в желтизну волосами. И не выпуская из своей руки руку Влада, она усадила его радом с собой, сама же, подвинувшись, впечаталась в стенку трамвая. Подруги, пропустившие их вперёд, подобно орлицам, вылетевшим на охоту за добычей, следили: не освободится ли где место. Девушка с серыми глазами и острым носиком заранее повернулась к одному из сидений спиной, так как мужчина, что там сидел, привставая, постоянно лихорадочно поглядывал на часы. Наблюдая за ним боковым зрением, девушка вдруг увидела, что пассажир исчез, и теперь его место было свободно; и ей подумалось, что она отвлеклась и не заметила, как он вышел. Поэтому, более не раздумывая, она потихоньку опустилась на сиденье. Правда, оно ей показалось несколько высоковатым, но покосившись на высокого мужчину, сидящего рядом, успокоилась – они были вровень.

Владислав еле вытерпел, чтобы не фыркнуть от еле сдерживаемого смеха: девушка села на толстую коричневую папку, которая лежала на коленях беспокойного мужчины.

Неожиданно весёлое щебетание, не нашедших себе место девушек, прервалось звонким восклицанием одной из них: «Зина, ты, куда с нами – то? Мединститут же в другую сторону». И тут же растерянный голосок ответил: «Мама моя! Опять? Да что же это за напасть?». По вагону пробежал весёлый смешок и вслед за ним недовольное: «Девушка, можно осторожнее пробираться? Вы же мне все ноги отдавили». За ворчанием тут же последовал ответ, произнесённый озорным юношеским голосом: «Не переживайте – она будущий врач, – починит!».

Влад внутренне рассмеялся и скосил глаза на примостившуюся рядом с ним и Тиной толстую тётку с виноградом. «Ишь ты, – обратилась она к Тине, – с братиком- то вы не очень-то похожи. Видимо, кто-то из вас – на папу, а кто- то – на маму». Девушка собралась было ответить, но в это время громыхающий трамвай остановился на остановке. Глядя в окно, она удивлённо приподняла брови: на неё, не отрываясь, смотрел незнакомый юноша и громко спрашивал: «Куда едешь?». Будучи хорошо воспитанной девушкой, она, не задумываясь, ответила: «На экзамен». И тут же юношеский голос, где-то над их головой, прокричал: « В институт». Тоня повернула голову – рядом стоял молодой человек и приветливо кивал тому, что был на остановке. Смутившись, она отчаянно покраснела и опустила глаза.

У Влада сжалась сердце. Так хотелось обнять её, успокоить и всё превратить в весёлую шутку. Но мужчина понимал, что сейчас он совсем не тот Владислав, что был до Афганистана, и даже не тот безрукий инвалид, живущий в лесу, а мальчишка из далёкого детства, уже два года как ездивший в школу с девушками – студентками. Тот самый Владик, что по – мальчишески серьёзно был влюблён в зеленоглазую стройную девушку с очень красивым лицом и нежным добрым взглядом. И все эти два года, мучаясь, ревнует её к парням, ждущим её то у дома, то на остановке. Но не их, а его она крепко держала за руку каждый будничный день.

Вдруг трамвай резко дёрнулся и остановился, и нежный Тинин голосок сказал ему: «Владик, твоя остановка. Будешь переходить дорогу, – смотри по сторонам. Ну, пока. До завтра».

Он кивнул головой и, покинув трамвай, оказался на том же самом тротуаре, где недавно простился с бывшей учительницей тётей Клавой и где вновь превратился в седеющего калеку Владислава.

… Несмотря на конец сентября, было жарко. Влад совсем забыл, что Астрахань – не Москва, и осень здесь совсем другая. Мимо него проходили люди в лёгкой летней одежде. На нём же был толстый свитер, связанный пожилой женщиной из деревни, у которой он брал молоко и, по её прось- бе, платил свежим мясом дичи. Недовольно поморщившись и поправив на плече рюкзак, он направился на поиски кафе бывшего одноклассника. Заглянув в мобильный телефон, определил короткий путь.

Войдя в кафе, разместившиеся на первом этаже одного из жилых домов, он был встречен ожидавшим его персоналом в одинаковой одежде: в серых брюках, белых рубашках с голубой отделкой и с коротким рукавом. Владислав усмехнулся, так как под свитером на нём была надета голубая рубашка с белой отделкой и длинным рукавом и брюки тёмно – синего цвета.

Познакомившись с сотрудниками, он, сняв свитер и удобно устроившись в кресле за столом, принялся за изучение документов. Пока управляющий знакомил его с нюансами работы кафе, в фойе раздались оживлённые женские голоса. Странно, но голоса женщин показались Владу знакомыми. А один, едва не сорвал его с кресла. Усилием воли он заставил себя остаться на месте. При этом лицо его заалело, а губы плотно сжались.

Стремительно вышедший из кабинета официант, вскоре вернулся.

– Кто там? – спросил у него кто-то из коллег.

–Да бабки семидесятилетние опять пришли. Каждый год осенью собираются. Сейчас начнут: «Девочки, а вы помните…». А из каждой «девочки» давно уже песок сыпется. Такие вот к нам «девчушки» приходят,– договорил он, обращаясь к Владиславу.

Крепко сжав кулаки, чтобы не наговорить того, за что ему потом будет стыдно, Влад, не поднимая глаз от документа, спросил сквозь зубы:

– Маму свою ты тоже «бабкой» называешь?

–Да нет,– растерянно оглядываясь по коллег, будто ища у них помощи, ответил он, – она ещё молодая.

– А когда постареет?

– Да я…

– А ты,– не дослушав, сквозь зубы процедил Владислав, – возьми бутылку самого лучшего вина и отнеси девочкам в качестве комплемента от заведения.

– Но у нас не…

–Не принято? Тогда оплатишь её из своей зарплаты. Что стоишь? Иди… неси.

Как только официант покинул кабинет, Влад, захватив документы, поспешно вышел вслед за ним. Мысленно ругая себя за идиотский поступок, он мельком заглянул в зал. Там за длинным столом, занимающим всё помещение, сидели женщины, оживлённо обсуждающие меню. Скользнув по ним быстрым взглядом, он, с документами в руках, пристроился на стуле у открытой двери. Отвечая на изумлённый взгляд, вышедшего из зала официанта, отрезал: «Жарко у вас – в фойе куда прохладней», – и уткнулся в бумаги, лежащие у него на коленях. Сам же внимательно прислушивался к разговорам подруг.

Начали дамы с воспоминаний о школьных годах:

– Девчонки, помните, как Витьку Захарченко Вадим Фёдорович лихо приструнил на физике?

– А я что-то не припоминаю…

– Ну как же… Вадим тогда только к нам пришёл. Это… в восьмом классе. У него почерк был кошмарный. Вот он в первый день, когда знакомился с нами,– никак не мог разобрать (кстати, сам же журнал и заполнял) наши имена и фамилии. Читает: «Лили… Ляли… Что за имя- то?». А Витька с места кричит: «Лиля. Цветок ещё такой есть: лилия». «Ну, если цветок, то посмотрим, как он будет выглядеть у доски. Прошу». Лилька встаёт и показывает Витьке кулак. Тот опять выдаёт: « Я перепутал – она не цветок, а колючка». Вадим усмехнулся и так ласково произносит: «Что ж, будем считать, что и я перепутал. Итак, «цветок» – на место, «кактус» – к доске».

Мы тогда повеселились на славу. Кстати, Саша, а почему ты несколько раз к нему ходила пересдавать физику, пока Иван Иванович не вмешался?

– Да он как-то сказал,– раздался смущенный, чуть хрипловатый голос,-

что в учителя идут или энтузиасты, или дураки. А я и спросила: «А вы дурак?». Ну а дальше всё понятно.

Женщины засмеялись, удивлённо восклицая: «Ну, тихоня, кто б мог подумать?!».

–Ладно, девочки, оставьте Сашку в покое. Вы лучше посмотрите – среди нас нет ни одного нашего мальчишки. Кто знает, что с Севкой произошло? Мы с ним, кажется, лет пять назад виделись? Ещё когда летом в кафе на набережной сидели.

– Умер он, девчонки, от рака, – ответил тихий, до боли знакомый Владу голос.– Мы с ним часто перезванивались. По телефону познакомились с его женой. Она откуда-то с Украины. У него сын остался, так что есть кому поддержать вдову.

– А этот… выделка Алик, куда запропастился?

– Так за границей он. Сначала с семьёй где- то в Канаде жил, потом – в Германии, потом – во Франции. А сейчас… ей богу, не знаю. Как –то приезжал в видевшем виды костюмчике и болтал, какой у него за границей шикарный дом и как он там с семьёй счастлив.

–. Врун,– резко откликнулась одна из одноклассниц.

– Ладно вам, девочки, – вновь проговорил тот же незабываемый тихий

нежный голос, – бог с ним, пусть живёт, как полагает. Лучше скажите: – У кого ещё жив муж?

– У меня! – воскликнул бодрый женский голос. – Только мы ещё в молодости развелись. Так этот гад вчера даже сына с днём рождения не поздравил.

– Так, может, нет его, – предположила одна из одноклассниц.

– Ага… нет, живёхонек, паразит.

– Ладно, девчонки, всё понятно: собрались здесь одни вдовы.

– Зато все с высшим образованием. Кто у нас здесь? Педагоги, инженеры и врачи,– весело проговорил запомнившейся когда-то Владу голос юной сероглазой девушки с тонким носиком. Это она сидела в трамвае на коричневой папке на коленях у мужчины. ( Именно в эту давнюю поездку и перенесли его сегодня Хранители).– И все мы,– насмешливо продолжила она,– с маленькой пенсией, живущие в таких же маленьких квартирках.

–Ты эту квартирку за сколько покупала?

– Ничего я не покупала! По очереди дали.

– Вот именно: дали. Сейчас бы ты о такой только мечтала. За неё люди такие деньжищи платят! …

– Понеслось… давайте – ка я вам кое-что сейчас прочту о нашей нынешней жизни, точнее, о нашем сегодняшнем времени. Специально книгу захватила. Только тихо и без комментариев. Итак…– Влад услышал, как зашелестели страницы книги; и голос, по которому он тотчас определил черноглазую докторшу, начал читать вслух:

«Это время, когда любовь, чувства добрые и здоровые считались пошлостью и пережитком; никто не любил, но все жаждали… Девушки скрывали свою невинность, супруги – верность. Разрушение считалось хорошим вкусом, неврастения – признаком утончённости. Этому учили модные писатели»… «Отныне нет добродетели, – писали они, – семьи, общественные приличия, браки – отменяются… Половые отношения – есть достояние общественности».

– Стоп, стоп! Зина, что ты нам читаешь? – удивленно воскликнул возмущенный женский голос (узнать его Владислав не смог), – это же отрывок из книги Алексея Толстого «Хождение по мукам». Там, как вы помните, описывается время накануне революции. А знаешь, ты правильно его зачитала. Действительно очень похоже на наше время Я бы ещё добавила, что этому же учат сейчас и наши фильмы, спектакли, в общем, всё наше псевдоискусство. Где вы видели в последние годы, чтобы где- нибудь перед фильмом было написано: «Детям до шестнадцати лет смотреть фильм воспрещается». Нигде! А зачем? Надо, чтобы было всё как там, в «просвещённой» Европе. А наученные этим псевдоискусством девочки и мальчики «прыгают» из кровати в кровать, потому что так учили, так надо, так модно. Привыкшие менять партнёров, они уже не могут жить в семье: женщина с одним мужчиной, а мужчина с одной женщиной. Всё! Семьи – как нас раньше учили – «ячейки общества» – уже не являются ими. Что дальше? Выбираем американскую демократию со сменой полой, педофилией и т.д.?

– Ладно тебе, Лида, – ничуть не обидевшись на бывшую одноклассницу, так быстро раскусившую её хитрость, примирительно ответила врач на пенсии. Я так и думала, что ты сразу узнаешь текст. Куда уж нам до вас – подкованных литераторов! И ты трижды права. Я где-то читала… в какой- то старой книге, что если нет в государстве крепких семей, то скоро не станет и самого государства. Подождите, сейчас точнее вспомню. Ага, вот: «Горе тому государству, которое расшатало семью и развратило её».

После её слов в зале повисла напряжённая тишина. Её прервал низкий голос, тревожно спросивший подруг:

– А что же школа, девочки? Не представляю, как и кто их учит? Безграмотность 100%. Зачем учащимся экзамены? Лучше отгадать, – а вдруг повезёт? Чем мы хуже европейцев? Родители школьников не могут поговорить с учителем тет- а- тет. Только по интернету. Мой младший внук в волейбольную бесплатную секцию в школе ходит. Попробовала на даче с ним в волейбол поиграть, а он вообще мячом не владеет Я – в школу, а меня – заслуженного учителя – не пускают. Охрана. Не положено. У нас что: школа – концлагерь? Так давайте у школы встретимся и поговорим. Нет! Не положено. Может, тех, кто правит образованием, как-то надо подчистить? Уму непостижимо, чтобы из наших детей растили нацистов. Школьники избивают инвалидов, нападают на своих сверстников, избивают и обкрадывают стариков. А на экраны с помпой выходит фильм «Стая» о банде подростков из 90 –х. Давайте, детки, учитесь! Вам понравится. Кто они: эти режиссёры, сценаристы, так сказать, воспитатели? Кто они? Иноагенты, выполняющие приказ Запада – взорвать Россию изнутри? Давайте теперь дружно поаплодируем нашему умнейшему Министерству образования: «Гип – гип… Ура!».

– Подожди, Дина. Всё не так просто. Над Министерством образования есть и надзирающий орган… Забыла название. Так что, «кого хвалить»? Неизвестно.

– Министерство просвещения,– негромко поправила одноклассницу Тина.

– Да плевала я на название. Смысл тот же. Надо же! Видимо, не ведают наши власти, куда деньги государственные деть. Только на новых чиновников – больше некуда. У меня дочь – директор детской музыкальной школы. Знаете, как называется её управленческая организация? «Управление культуры, спорта и туризма». Всё под ним: и детские музыкальные школы, и школы искусств, и клубы, и муз училища, и театры; спортивные организации и туризм. Винегрет. Кто начальник? Да любой! Может быть: и педагог по труду, и библиотекарь, и спортсмен, и турист и т. д и т. п. Лишь бы культуру России пустить под откос. Раньше детская музыкальная школа имела статус начального музыкального образования. А теперь из Министерства образования (раньше было одно Министерство, что в столице, а теперь их развелось…) звонят в детскую музыкальную школу и спрашивают: «У вас в школе, сколько кружков и какие?». Кружки! О, до чего дошли! А ведь есть у нас институты искусств и институты культуры. Их выпускники, почему в начальники не попадают? Нужных знакомых, что ли нет?

После эмоциональной речи подруги, за столом на некоторое время воцарилась тишина.

– А я в этом году, – прервал тишину негромкий и довольно приятный женский голос, – в санатории была в Белоруссии. Думала, поменяю наши рубли на их белорусскую валюту, и будет у меня много денег. Это же вам не дорогущие доллары и евро! Россия – то, вон, какая большая, а Белоруссия маленькая. И что вы думаете? Поменяла – стало денег меньше, чем было. Вот тогда я и поняла, почему рубль называют деревянным. Он, вероятно, самый дешёвый в мире. Девочки, я – гуманитарий, поэтому ничего не понимаю: как это и почему? Может, кто объяснит? Тина, ты у нас кандидат юридических наук, что ты….

– Я, к сожалению, тоже не экономист… (Для Влада этот голос зазвучал, словно щемящая сердце мелодия, исполняемая на скрипке гениальным скрипачом), скажу, как понимаю: Центробанком взята одна модель из многих – это «плавающая» волюта. Которая, как вы понимаете, не находится (как бы это правильно выразится) под «присмотром» государства. Против этого выступают господа находящиеся во власти. Они ссылаются на то, что эта модель уже была. И, по их мнению, себя не оправдала.

– Тинка, я, кажется, поняла, что ты хочешь, сказать. Но то было другое время и строй другой. Так надо же смотреть сейчас! Вдруг всё получится? А то перед миром как-то стыдно: страна огромная, а деньги «деревянные». Вообще, по моему глубокому убеждению, в Центробанке всех давно менять пора, а то засели… Слышала, что дети у них все давно за границей живут. А рублей у этих экономистов в карманах нет. Только евро и доллары. На кой ляд им тогда наши рубли?

– Девочки,– не дал ей договорить по – девичьи звонкий резкий голос,– хватит вам нас пугать. Дайте ещё спокойно пожить! Может, как – то всё образуется?

– Не получится, Фая, – заговорила, как и всегда спокойным ровным голосом, доктор Зина, – медицина–то становится платной везде. Прости, я не со зла. Просто хочу предупредить. Ты на костылях ходишь, а пенсия у тебя – педагога по математике с огромным стажем – с гулькин хвост. А по телевизору каждый день просят прислать деньги на операции детей. И просят люди важные, государственные, мелькающие часто на ТВ. Было бы неплохо, если бы во время их просьб внизу шла бегущая строка, где написано: сколько денег отправил данному ребёнку тот, кто просит об этом нас, пенсионеров. И что вообще сделано для того, чтобы была возможность государству лечить свой народ и его будущее бесплатно. Впрочем, кто-то этого никак не хочет, поэтому просят теперь только сами дикторы, скрываясь за картинками, демонстрирующими несчастных детей. Так что, Фая, государство уже не то, чтобы о тебе заботиться и детей лечить, – все богатства нашей страны оказались в частных руках. И многие его владельцы, обворовав свою страну, припеваючи живут за границей. Сейчас другие на их месте по ТВ мелькают, а я всё боюсь, что скоро и их увижу за границей. Ты набирай себе больше учеников частным образом – хоть какие-то деньги будут на лечение. Да и вы, девочки, не ленитесь. Правду писал русский писатель Достоевский: «Зло таиться в человечестве глубже – зло внутри».

– Подожди, Зин, – вновь нежным голосом проговорила Тина,– он ещё писал, что «Божественное мерило существует» и что «Русский – это Всечеловек».

– Господи, Тина, где ты настоящих русских видишь? Только на СВО и остались. Что, намекаешь на грядущую революцию? – испуганным голосом спросила кто-то из женщин.

– Послушайте, – с едва уловимым вызовом заговорила одна из одноклассниц, – сейчас почему- то решили, что все, кто живёт в России, русские. А не согласна, потому что я татарка и родители мои татары, и все предки тоже татары. Да, я родилась в России и говорю на русском языке, но и на татарском тоже. И хожу я не в христианскую церковь, а в мечеть. Да, мой муж русский. И что? По национальности – то я татарка. Поэтому я хочу оставаться татаркой, и в тоже время и россиянкой. Россия многонацио- нальная страна. Здесь живут и казахи, и киргизы, и узбеки, и буряты и многие другие народности. И все мы россияне, но не русские. Что, я не права?

– Ты, Фатима, абсолютно права, – заговорили женщины все разом, перебивая друг – друга. Но через минуту поняв, что «хор» здесь невозможен, сразу все смолкли, предложив Вере дать ответ за всех. (Кто такая Вера, – Влад вспомнить не смог). Женщина ответила с хорошо знакомой ему со школы интонацией всё знающего педагога: «Мы, Фатимушка, с тобой полностью согласны. И все уже давно уяснили, что наша подруга татарка и в то же время россиянка. А то, что сейчас говорят… Поговорят, поговорят и передумают. В нашей Библии написано: «Нет ничего нового под солнцем – что было то и будет, и что делалось, то и будет делаться». При Ельцине мы уже все были «россиянами», так что скоро опять ими будем.

– Недавно с детьми в Крым ездила, – вступила в разговор одна из бывших одноклассниц. – Забрались мы с ними далеко в горы. Там в одной часовенке

познакомились с очень старым служителем, который показал книгу – намного старее, чем он сам. И вот что там было написано (или уже кем-то переписано): «В жизни за всеми охотится смерть. Не тратьте ни минуты жизни зря, иначе она решит, что вы устали от жизни, и вам уже пора…». Это как раз то, что нас с вами касается. Надо не ныть, а продолжать жить, и самим…

– Правильно, Таня, – взвинчено одобрил кто-то из бывших одноклассниц её незаконченную фразу, – жить- то надо спокойно, а мы все на нервах. Я вот купила внуку игрушку в магазине, а в ней оказался фенол. Дети до сих пор на меня дуются.

– А вот мне лично очень интересно,– с плохо скрываемым раздражением зазвучал громкий резкий голос, от которого у Владислава зазвенело в ушах, – почему наши министры заявляют об инфляции с одной цифрой, а придёшь в магазин, – она на все две тянет, да ещё какие! Я хочу…

– Всё, достаточно, а то мы сегодня отсюда никогда не уйдём. Я как историк вот что хочу вам сказать: то, что происходит сейчас у нас в стране, было во Франции после Отечественной войны. Так генерал де Голь, став президентом страны, начал национализацию освобождением от бремени богатств новых мультимиллионеров, новоявленных помещиков и капиталистов. И страна оправилась от войны, зажила. Может, и у нас так будет?

– Не забудь добавить,– вновь услышал Влад голос Тины,– всё это благоденствие быстро закончилось, – убили генерала.

– Может, Дума как-то…

– Не смешите, девочки! – Владислав уже не пытался отгадывать, чей голос он слышит; ему, живущему в лесу отшельником, стала интересна сама суть обсуждаемой ими современной жизни. – Наша Дума,– продолжал вещать тот же незнакомый Владу женский голос,– напоминает мне грозу без дождя: шуму много, а толку – ноль. Господи, девочки, как они радовались, когда налог слегка увеличили нашим богатеям! А вы посчитайте разницу между 13% на зарплаты наших детей и внуков и тот %, что они определили миллионерам на их несметные доходы. Обхохочешься!

– Ладно, хватит сотрясать воздух, а то вдруг кто подслушает, – совсем без пенсии оставят. А вообще… нам бы с вами в Думу! Сделали бы себе подтяжку лица, омолодились, и до 90 лет сидели бы там и руку, когда надо поднимали. А потом ещё с шиком на погост бы нас проводили. Красота!

– Перестаньте уже ёрничать! Знаете, кого я сегодня вспомнила? Мальчика, что с нами по утрам на трамвае ездил. Как хотите, но сдаётся мне, что он был влюблён в нашу Тинку.

– Глупее ничего не могла придумать?– возмутилась Тина.– Он был ребёнок, а я – по его понятиям – была взрослой тёткой.

– Тинуль, не обижайся, – вступила в разговор доктор Зина,– но я вам как врач говорю, – это вполне возможно. Иногда мальчики…

–Довольно уже ерундой заниматься, – прервала её Тина, давайте собираться. А ты, Сашка, права насчёт думских. Придумали, понимаешь, за них голосовать списком. Мне, может, не все нравятся. Почему я должна за них голосовать? Не пойду я больше на выборы. Сдался мне их список!

– Всё, «думцы», – подвёл итог встречи усталый женский голос,– прения заканчиваем. Я уже нажала на вызов официанта. Рассчитываемся и уходим,

… Владислав поспешно встал со стула, при этом обронив на пол, лежащие на коленях бумаги. Наклонившись, он натренированным жестом подхватил их правой рукой и сделал шаг, чтобы покинуть фойе. Но кто- то невидимый с силой «приклеил» его к стенному проёму между двумя выступами, грубо проговорив: «Куда рвёшься? Решил из охотника в зайца превратиться? Не выйдет! Посмотри сейчас на ту, из – за которой ты так и не женился. Может статься, что любовь всей твоей жизни сразу исчезнет и ты, наконец, станешь нормальным мужиком: семью создашь, детей народишь».

В это время, оживлённо переговариваясь между собой, из зала вышли бывшие одноклассницы. Все они были хорошо одеты и аккуратно причёсаны. Ни одно лицо не было тронуто косметической операцией. Влад был поражен их молодыми, полными жизни ясными глазами.

Тина вышла последней, удивив его всё той же причёской, что и в молодости: длинными, струящимися по спине почти чёрными волосами с подкрученными кончиками, той же доброй улыбкой и милому взгляду прекрасных ярких зелёных глаз. На вид ей было не более пятидесяти лет, а когда улыбалась, то и меньше.

Вскоре все дамы, поправив перед зеркалом, висевшим у входа, прически и подкрасив губы, стали покидать кафе. Тина, дождавшись своей очереди, подошла к зеркалу; её взгляд натолкнулся на замершего у стены Владислава. Она медленно развернулась к нему. Минут пять они молча смотрели друг на друга. Первой заговорила женщина, устремив немигающий взор на его пустой рукав.

– Простите, если я ошибаюсь… Мне право неловко, но… Вы очень похо- жи на мальчика… ваши глаза… с которым мы вместе ездили на одном и том же трамвае. Правда, это было давно, очень давно, но… Его звали Владик, и он учился в школе с математическим уклоном. Простите, а ваше имя?

– Владислав,– не в силах соврать своей детской любви, ответил Влад.– Я вас очень хорошо помню. Вы ведь Тина?

– Да, хотя уже очень давно имею отчество: Александровна. Простите, а рука у вас… это СВО?

– Нет, ещё Афганистан.

– Вы здесь работаете?

– Нет, приятель попросил на четыре дня подменить его. Я в лесу живу. Я лесник.

Во время их диалога в дверях появилась голубоглазая женщина.

– Тинка, ты, что здесь застряла? Мы же решили ещё по набережной прогуляться! Ты идёшь?

– Да; скажи, что через минуту выйду.

Согласно кивнув, женщина повернулась к выходу, но, видимо, её что- то смутило, и она вновь уточнила:

– У тебя всё в порядке?

– Да, Лида, да,– отчего – то нервничая, сердито ответила ей Тина. Когда Лида вышла, женщина внимательно глядя в лицо Влада, попросила: – Дайте мне, пожалуйста, ваш телефон.

Не задавая вопросов, Владислав молча вытащил из кармана мобильный телефон и протянул Тине.

Та, скрывая улыбку, отрицательно покачав головой, уточнила:

– Номер вашего телефона.

Влад покраснел, хотя был уверен, что давно уже разучился это делать, и продиктовал ей номер. Тина тут же забила его в свой телефон и нажала на кнопку вызова. Услышав звонок, с мягкой улыбкой на устах наклонила набок голову и негромко, чтобы слышал только он, произнесла: «Звоните, если что…». Затем, сделав прощальный кивок, чуть шевельнув губами, негромко проговорила;

– До свидания.

– До свидания, – растерянно ответил Влад и тут же услышал звенящий в голове и раздражающий его мужской голос:

«Ты недоумок! Сколько мы тебе молодых женщин подставляли. Познакомится, переночует и всё. Упёрся в свою старуху и…». Влад, нервно дёрнув шеей, прикрикнул на Хранителя: «Только попробуй её ещё раз так назвать! Не посмотрю, что ты Хранитель, или кто-то там ещё…». Ответом ему было насмешливое: «Напугал…».

…Выйдя на улицу, Тина радостно сообщила подругам о встрече с Владиком. Женщины всплёскивали руками и сокрушались, что сами не заметили его. Но не все поняли и одобрили её желание с ним встретиться ещё раз.

«Девочки, вы не понимаете… – горячо доказывала им Тина свою правоту,– у него нет руки; и он до сих пор не сделал протез – значит, нет денег, нет возможности… И вообще он какой-то грустный и неухоженный. Надо ему помочь…».

Все промолчали, и только Лида насмешливо «одобрила» её идею:

«Давай, давай, мать Тереза, дерзай! Ты же, если мне не изменяет память, ещё работаешь! Так набери больше лекций в Университете, а ночью – строчи научные статьи в разные издания. Одежда у тебя кое-какая есть; обувь опять же имеется. Давай! Отдай всё, что имеешь чужому мужику. Потом не забудь ему ещё жену найти и детишек его воспитать. А в общем, как хочешь…».

Настроение идти на набережную у подруг отчего-то пропало, и, расцеловавшись, они направились в разные стороны. Кто- то заторопился на маршрутку, кто-то пошёл пешком.

Тина, постояв немного в одиночестве, направилась на набережную. Там, присев на пустую скамейку, она в задумчивости стала смотреть на тёмные, казавшимися почти чёрными, воды Волги. В голове закрутился неожиданный вопрос: «Почему вода такая тёмная? Ведь если зачерпнуть её в ладони, – она окажется прозрачной… Кого и зачем обманывает природа?». Ответ пришёл сам собой: «Вода – это жизнь. А жизнь далеко не прозрачна. В ней есть и светлое и тёмное». Оглядевшись вокруг, женщина удивлённо привстала: на протяжении всей набережной вместо деревьев с густыми кронами, под которыми летом в жгучую астраханскую жару прятались люди от горячего солнца, стояли высокие металлические фонарные столбы с двумя уличными фонарями на них. «Кто этот градоначальник, что так не любит свой город?», – едва не вскрикнула она вслух. Пока Тина размышляла, спиной к ней на самом краю набережной, закинув в воду через ограду удочку, встал рыбак. Вскоре, вытащив довольно крупного судака, он оглянулся на Тину и, светясь счастьем, продемонстрировал ей свой улов. Она, чтобы не обидеть человека, приняла восхищённое выражение лица, и одобрительно улыбнулась. Потом ей пришлось пожалеть об этом, так как каждый раз, когда рыбак вытаскивал из воды удочку с трепыхающейся на крючке рыбой, он радостно демонстрировал её Тине в ожидании радости и на её лице. Но, видимо, где-то на небесах, поняв её желание, – посидеть в тишине, подсказали кому-то позвонить рыбаку и позвать его домой. Уходя, немного посомневавшись, он предложил ей часть улова. Женщина, собрав от удивления на лбу морщинки, смущённо улыбаясь, произвела отрицательный жест головой и рукой, и солгала, что её муж (которого у неё давно уже не было) тоже заядлый рыбак. Понимающе кивнув, мужчина вежливо попрощался с ней. Тина облегчённо вздохнула. На небе, сохраняя за собой длинный белый хвост, довольно низко шёл на посадку самолёт. Глядя ему вслед, Тина подумала, что вот так же быстро, оставляя за собой шлейф неудач и разочарований, пролетает её жизнь.

Совсем рядом заиграл аккордеон. Словно привлечённые его чистыми звуками, подкрались нежные, ещё совсем прозрачные, сумерки и незаметно стали накрывать набережную. Тина не заметила их, – под звуки танго, прикрыв глаза, она вернулась в давно минувшее прошлое.

…Вспомнился чудесный весенний день, когда повсюду разливался дурманящий запах белоснежной черёмухи, а тёплое солнце ласкало лица людей, заставляя их улыбаться. Чистота только появившейся зелени, голубое ясное небо, радостное щебетание птиц приводило их к уверенности, что вот теперь-то у них всё наладится; и никогда не будет больше ни слёз, ни разочарований. А будет всё так же светло и радостно, как сейчас.

Вот в такой удивительный, залитый солнцем яркий день мама попросила её, только что вернувшуюся из института, зайти к папе на работу и попросить его не задерживаться, так как именно сегодня им просто необходимо съездить на дачу. Войдя в Мореходное училище, где и работал папа, она обратилась к лопоухому молодому человеку в курсантской форме с красной повязкой на правом рукаве, над которой красовалась одна полоска, говорящая о том, что морячок – курсант первого курса, с просьбой, чтобы он сообщил Александру Петровичу, что к нему пришла дочь.

Но с юным курсантом случился столбняк: он во все глаза смотрел на неё, ничего не говорил и не двигался с места. Она три раза повторила свою просьбу, но результат был тот же. Выручил её, подошедший к ним старшекурсник, но сначала, стараясь это сделать незаметно, он сильно ткнул кулаком курсанта в бок. Потом, приятно улыбнувшись, пояснил, что первокурсники у них в этом году «тормознутые». И тут же попросил не беспокоиться, так как он уже позвонил её папе; и тот ждёт дочь в своём кабинете. После этого случая, она стала часто замечать лопоухого курсанта – первокурсника то возле своего дома, прячущегося в тени деревьев, то на остановке. Прошло какое – то время, и он подошёл к ней. Волнуясь и краснея, Петя – так звали молодого человека, объяснился ей в любви. Ей было уже восемнадцать лет, а ему только шестнадцать. Всё это она строго объяснила Пете и попросила больше не преследовать её. Объяснения не помогли. Минуло ещё три года – и… она вышла за него замуж. Любви к к нему она не чувствовала, была только жалость. Увы, не прошло и пяти лет (два из которых он прослужил в армии), как Тина совершенно случайно узнала, что у него есть сын, который родился, когда Виктор учился ещё в училище. Ребёнка признавать он отказался. Она тут же подала на развод. Он стоял перед ней на коленях, плакал, умолял простить, но она была непреклонна.

… Учась в Москве в аспирантуре, она совершенно случайно (и это в столице) встретила Вадима – бывшего студента того самого института, в котором училась и её подруга. В то время он настойчиво ухаживал за ней. Но что-то не получилось, – и они разбежались. После нескольких встреч в Москве, он сделал ей предложение. И опять, как говорится, она наступила на те же грабли: восхищённая его постоянством и любовью (и это несмотря на её капризы и встречи с другими парнями) она вышла за него замуж. Через год у них родилась девочка, которую Вадим боготворил. Он был прекрасным заботливым отцом и примерным любящим мужем. Казалось, что вот оно – счастье. Но одной его любви оказалось недостаточной для счастья. Теперь- то она точно знает, что нельзя верить тому, кто уверяет, что одной большой любви на двоих вполне достаточно. Любить должны оба. Постепенно муж стал раздражать её. Ей не нравилось в нём абсолютно всё: как говорит, как смеётся, как при этом обнажаются его нижние мелкие зубы, и его постоянная, как у мальчишки, дрожь, когда он обнимает её. В общем, через три года она вновь подала на развод. Здесь всё оказалось сложнее. Во- первых, муж не хотел давать ей развод, а во- вторых, у них была общая дочь. Но вскоре исхудавший и измученный Вадим понял, что жена никогда не полюбит его, – и их развели. Вадим поступил, как настоящий мужчина, оставив ей квартиру, машину, забрав лишь свои личные вещи. Прощаясь с мужем, Тина попросила простить её за нелюбовь и обняла на прощание, пожелав встретить хорошую любящую женщину. Больше она замуж не выходила, а любовь, будто мстя ей за обиженных ею мужчин, так и не пришла к ней. Но зато у неё была умница дочь – теперь уже директор одной из столичных гимназий. Увы, и здесь судьба посмеялась над ней: дочь была вылитая отец. И у неё так же, как и у отца, при разговоре открывались нижние мелкие зубы. Но ей, Тине, это очень нравилось. Вадима же она видела ещё лишь однажды, когда он женился второй раз. О его женитьбе ей сообщила дочь, которая часто виделась с отцом. Ещё дочь рассказала, что отец вернулся в родной город, где стал успешным предпринимателем.

Так получилось, что и у неё возникла необходимость приехать в отчий дом – навестить родителей. Случайно столкнувшись с ней в переулке, Вадим сильно растерялся и стал хлопать себя по карманам в поисках сигареты, которая была уже зажата у него в руке. Спросив, как у неё дела, он зачем- то сообщил ей о том, что торопится домой, где его ждёт жена с его любимым блюдом – пельменями. Тина тут же раскланялась и заспешила к родителям. Оглянувшись, она увидела, что Вадим стоит на том же месте, мнёт в руке сигарету и смотрит ей вслед. Это была их одна – единственная случайная встреча. Спустя несколько лет, он стал настойчиво просить её адрес у мамы и у дочери. Но обе держались стойко, не дав ему ни адрес, ни телефон. Сейчас, не открывая глаз, рефлекторно подрагивая от прохлады, Тина с тоской размышляла о том, что личная жизнь её так и не состоялась. Самым большим счастьем стала для неё внучка, которая почти всегда жила с ней, так как родители полностью ушли в работу. К тому же, у них ещё подрастал сын. Тина хоть и сама работала, но для Танюшки всегда находила время. Самое поразительное для Тины было то, что внучка была похожа на неё, а не на родителей. Правда, цвет глаз у девочки был голубой, как у её отца. А в остальном природа скопировала Татьяне черты лица бабушки. Эта похожесть очень пугает Тину. Она боится, как бы внучка не прошла её путь и, как и она сама, не осталась бы одинокой.

От этой покоробившей её мысли Тина, застонав, открыла глаза. Перед ней, наклонившись к её лицу, стоял мужчина небольшого роста в тёмном плаще с поясом и в тёмно-синем берете на голове.

– Очнулись! – радостно воскликнул он. А я тут стою, смотрю и не пойму: то ли вы спите, то ли вам плохо. И одеты вы, извините, совсем не по сезону – в одном лёгком платье. А сейчас, знаете ли, погода капризная: днём-то ещё лето, а вечером – осень.

Медленно приходя в себя, Тина с изумлением смотрела на словоохотливого мужчину со сладким голосом. Осмотревшись, увидела, что на набережной на столбах зажглись фонари, которые напомнили ей холодный Петербург. Вспомнилось и возмущение подруг по этому поводу: фонари были поставлены вместо вырубленных деревьев с толстыми стволами и пышной кроной, под которыми знойным летом прятались от палящих лучей яркого солнца астраханцы и гости города. Передёрнув от озноба плечами, женщина обратила внимание на идущих мимо неё людей, одетых в осенние куртки и плащи. Звуков аккордеона слышно не было. Она стремительно поднялась, чувствуя во всём теле пронизывающий холод. Поблагодарив мужчину за участие, обняла себя руками за плечи, чтобы как-то согреться, и быстро пошла по набережной в сторону гостиницы, где временно остановилась. Её модельные туфельки на тонких высоких каблуках гулко застучали по асфальту.

Четыре дня Владислав, вопреки своим личным мыслям и чувствам, сосредоточивался на работе кафе. Блестящий математик он легко подсчитал все доходы и расходы небольшого предприятия. Вскоре Влад составил совсем иной план его работы, где довольные должны были быть как посетители, так и его хозяин. Приехавший хозяин – бывший одноклассник – никак не мог понять, почему он должен вкладываться на благо гостей кафе, а не на себя. Хотя, всем уже давно известно, что главное для предпринимателя – его прибыль. Владу пришлось ему напомнить, что за посетители в кафе приходят и по какому поводу. Затем, глядя в маленькие хитрые глазёнки на плоском холёном лице, горько усмехнувшись, с грустью добавил, что человек всегда должен оставаться человеком, если он конечно человек. Отдав официанту деньги за марочное вино для женщин (к чести молодого человека, тот пытался воспротивиться этому) и не взяв ни копейки за свою работу, бывший «афганец» покинул кафе. Съездив на кладбище и поклонившись ушедшим в иной мир родителям, он, отдав всю сумму с карточки работнику кладбища, заключил с ним договор о постановке хорошего памятника на могиле матери. На следующий день, когда солнце ещё не проснулось, он покинул ставший ему чужим город на великой русской руке.

Выехав за город, Владислав решил больше никогда не вспоминать своего одноклассника – хозяина кафе. Сейчас он думал только о женщине с яркими зелёными глазами. Из приёмника, что был уже частью машины, звучал сильный голос модного молодого певца, назвавшего себя «Шаман», который во всю силу своих лёгких пел: «Я русский». Эта песня в его исполнении Владу нравилась; что же касается других его песен, то он оставался к ним равнодушен. Воспитанный на творчестве Магомаева, Кобзона, поющих душой, он бы хотел тоже слышать и в исполнении молодого певца.

Не успел Владислав ещё выехать из Астраханской области, как почувствовал, что машина стала замедлять ход и останавливаться. Едва дотащился до обочины, – и мотор совсем заглох. Выйдя из машины, он открыл капот. Вроде всё было на месте. Влад в недоумении несколько раз осмотрел и прощупал все детали, но поломки так и не нашёл. Повернувшись лицом к степи, выжженной за лето солнцем, он ощутил, как всё его тело обволакивает ещё прохладный воздух. Подняв голову вверх, залюбовался плавным полётом, кружившего над степью, ястреба. Неожиданно прервав кружение, ястреб камнем упал на землю и вновь взлетел, неся в когтях добычу – дёргающегося в конвульсиях степного тушканчика. Владислав поспешно опустил голову. Поймав взглядом, катящуюся по степи траву – колючку, названную кем-то «Перекати – поле», стал размышлять о плачевном положении, в которое он попал не по своей воле. Из всех вариантов, что ему приходили в голову, остался только один: бросить машину на обочине, взять все наличные деньги, что остались, зажать их в руке и голосовать. «Бог даст,– думал он,– кто – нибудь и остановится».

Пока он размышлял, два его Хранителя разговаривали между собой:

– Зачем ты это сделал? – спросил Хранитель с именем Николай, данным ему Владиславом.

– Увидишь,– озорно ответил юношеский голос другого Хранителя, названный Костей.

Не видя и не слыша их, Владислав, повернулся лицом к дороге и облокотился спиной на «Жигули», безжизненно замершие с открытым капотом. Он с хмурым видом наблюдал, как в ту и другую сторону несутся ещё редкие машины. На противоположной стороне остановилась иномарка, едущая в Астрахань.

«Приспичило мужику», – решил Влад и отвёл глаза в сторону. Примерно через минуту рядом с ним прозвучал приятный баритон, спросивший:

– Что – авария? Давайте я посмотрю. У моего друга раньше такая же была. Мы её часто ремонтировали. Так что, я, можно сказать, спец.

Владислав был настолько обескуражен предложенной помощью, что некоторое время никак не мог сообразить, что от него хочет мужчина лет пятидесяти с тонкими чертами лица и белыми холёными руками, которые, вряд ли, когда- либо были знакомы с физическим трудом. Глядя на него с недоумением, он предупредил, что у него с собой не так уж много денег.

В ответ мужчина, несколько смешавшись, ответил:

– У меня имеется некоторая сумма наличных. Так что, если надо, то я вам с удовольствием одолжу. Да… забыл представиться: Кирилл Сергеевич – директор школы. Простите, ради бога, дурацкая привычка – представляться по имени – отчеству. – И протянув руку Владиславу, смущенно отрекомендовался:– Кирилл.

– Владислав,– ответил Влад, пожимая руку директору.– Это вы простите; мне не нужны деньги, я просто чего-то недопонял.

– Бросьте,– махнул рукой Кирилл,– ногами пошаркали, можно и делом заняться, – с этими словами директор наклонился над мотором. И почти тут же ликующе воскликнул: – Так вот же оно! соскочило! – Сконфуженно глянув на Влада, добавил: – Что, куда, как – знаю, а вот названия деталей как- то не запомнил. Я – историк по образованию, а техника…

– Не может быть,– растеряно отреагировал Влад, не дав ему закончить фразу,– я же смотрел – всё было на месте.

– Бывает,– улыбался в ответ директор – историк,– по крайней мере, со мной такое часто случается. – Выпрямившись, он огляделся вокруг.

– Красота! Степью пахнет. Нигде больше такого запаха нет. И не верьте тем, кто говорит вам о «молчании степей». Степь живёт своей, неизвестной для многих людей жизнью. Это не мои слова. Так мой друг говорит о степи. Он сам из этих мест. И по – моему, – пристально вглядываясь в лицо случайного знакомого, добавил он,– вы с ним очень похожи. А давайте – ка я вам маленькую экскурсию по степи проведу. Мне её в юности друг Василий проводил. Идемте немного вглубь. – И заметив, что Влад с тревогой оглянулся на оставленные ими машины, стоящие на обочинах с двух сторон дороги, с хитрецой в глазах успокоил: – Не волнуйтесь. Там у меня остался верный страж – настоящая немецкая овчарка по кличке Гром. Давайте отойдём, спрячемся, и вы метнёте в свою машину палку. – Владислав, не раздумывая, выполнил все указания директора школы. Не успела ещё палка долететь до его машины, как с другой стороны дороги с громким устрашающим лаем через шоссе, заставив притормозить едущие по нему редкие машины, понеслась через дорогу молодая овчарка. Обежав Жигули вокруг, она ещё полаяла для порядку и неторопливо вернулась к иномарке Кирилла. «Видите,– улыбнулся директор, – не стоит беспокоиться. Я ему сказал, что надо сторожить две машины, – он и выполнил приказ. Хороший пес. Ему всего-то 3 года. Хозяином у него был старый преподаватель школы. Знатный охотник. Умер он, а брать пса никто не хочет. Говорят, что нет возможности прокормить такого зверя. Да в деревнях итак в каждом дворе своя шавка имеется. Вот, взял с собой. Может, удастся где-нибудь пристроить. Ладно, идёмте – я вас со степью немного познакомлю».

И хотя у Влада не было ни малейшего желания совершать подобную экскурсию, отказаться он не решился. С тоской глянув на пустынную окрашенную в жёлтый цвет степь, он послушно двинулся за историком вглубь. Прошли совсем немного, как идущий впереди Кирилл предостерегающе поднял руку.

«Смотрите,– приглушив голос, заговорил он, – длинноногие сайгаки помчались по своим делам. А вон и степная лисица… О! уже с добычей в зубах. По – моему, суслик попался.

– А может, это рыжая собака, а не лисица? Длинная морда, короткая шерсть. Тощая вся какая-то,– шёпотом выразил сомнение Влад.

– Да нет, это степная рыжая лиса. А собаку мы сейчас тоже увидим. Да вон она, как по заказу, енотовидная собака. Она не одна – целая стая. На охоту друзья-сородичи собрались. Сейчас… Замрите!– перебив себя, почти беззвучно приказал Кирилл Сергеевич, уставившись неподвижным взглядом себе под ноги. Владислав проследил за его взглядом. Рядом с их ногами, извиваясь, бесшумно проползала… коричневая шахматная доска. Когда она скрылась в стелющейся по земле жёлтой траве, директор пояснил: – Это коричневые степные гадюки. У них по всей длине спины – рисунок похожий на шахматную доску. Здесь ещё и серые гадюки есть. Всё так, как писал один из наших замечательных русских писателей: «У птицы есть гнездо, у зверя есть нора… ». Если продолжить, то и у змеи есть свой дом.

– Всё это очень познавательно…– стараясь говорить как можно тише, произнёс Владислав,– но я, знаете ли, в Афганистане…

– Это всё не то. Там чужая страна. У нас в степи нет ни скал, ни огромных камней. А жизнь здесь кипит! Да ещё какая! А вот и те, кого я хотел вам показать – погонщики верблюдов верхом на своих питомцах. Что поморщились? Вспомнили о мощных плевках «кораблей пустыни»?! Так лезть к ним не надо, когда не просят. Может, вы не в курсе, но в Отечественную войну был у нас отряд, воевавший на верблюдах. Гнали фашистов до самого Берлина. Впрочем, что рассказывать… Вы почитайте, поинтересуйтесь. Тогда не морщиться будете, а шляпу снимать перед этими животными. А сейчас… Чувствуете? Ветер! Он здесь всегда. Если прислушаетесь, то услышите его песню о степи. Что улыбаетесь? Вот всегда так… Люди восхищаются морем, лесом, а что касается степи, то слышишь одно и то же: голая, безжизненная и так далее. Чушь всё это! Вы только вглядитесь – какой простор! Нет ни конца, ни края. Степь, уходящая в небо. И ковыль – трава степей стелется по ней. О!– улыбнулся он своей шутке,– сам сочинил. Вы лучше в небо посмотрите. Вот они красавцы – степные орлы!

– Стервятники, – вновь не выдержал Влад.

– Ну, знаете, всем кушать хочется…– Ещё раз окинув степь восхищённым взглядом, Кирилл вдруг предостерегающе прошептал:– Тихо!– и чуть побледнев, присел, потянув за пустой рукав вниз Влада и, послюнявив палец, поднял его вверх. На корточках они молча просидели несколько минут. Когда директор поднялся, то сказал, напряжённо глядя куда-то вдаль: волки недалеко от нас проскочили. Повезло нам с вами, Владислав. Волки нас не учуяли, потому как ветер не от нас дул, а к нам. Да, чуть не забыл – вы в норы не очень – то заглядывайте. Там могут обитать ядовитые пауки: тарантулы, скорпионы, желтые песчаные фаланги, чёрные вдовы, каракурты и прочая гнусность. В общем, пора уходить. Живёт степь своей жизнью; и неподготовленным в ней делать нечего. Простите, что подверг вас опасности. Но уж очень хотелось похвастаться степью, подле которой жил и мужал мой друг. Это он меня водил сюда и рассказывал о том, что здесь можно услышать голос Земли. Может, он и слышал, а я не могу. Не дано мне. Идёмте.

Вернувшись к машине Владислава, Кирилл Сергеевич обратился к нему с предложением, которое смутило владельца « Жигулей»:

– А теперь прошу в мою машину – время завтрака. Меня жена на два дня (я тут недалеко в командировке в одной школе был) загрузила таким количеством продуктов, как на месяц. Привезу назад, – обидится. Я считайте уже дома, а вам ещё ехать. Номера – то Подмосковные. И кстати, я вам о своём друге расскажу. Вы с ним очень похожи. Как говорят коллеги: «У меня глаз – алмаз».

– Но меня парни в кафе тоже нагрузили…

– Я же сказал, что дорога у вас ещё вся впереди. Или не хотите послушать о моём друге? Он, кстати, сейчас на СВО, а может…

– Всё, идём, – не дав договорить Кириллу, согласился Влад.

…Они расположились рядом с недорогой иномаркой, на краю сухой степи. Расстелив на землю клеёнку и сверху накрыв её чистой старенькой скатертью, директор стал вытаскивать продукты. Владислав, глядя на обилие продуктов: домашняя еда, выпечка, овощи, фрукты,– прикинул, что всего этого хватило бы на целую роту голодных молодых парней.

Подкрепившись, мужчины перешли на фрукты. Кирилл, отложив в сторону большую сочную грушу, попросил Влада продолжить трапезу и послушать его рассказ о друге.

«Познакомились мы, – начал он с мягкой улыбкой, – ещё в раннем детстве. Нам тогда где-то лет по 6 лет было. У нас под Астраханью в деревне дача была. Конечно, совсем не такая, что сейчас строят, а маленький домик с одной комнатой и кухней – верандой. В общем, вышел я как-то утром один погулять по деревне. Мама мне на белую рубашку завязала бантиком тонкую тесёмочку чёрного цвета. В городе бантик смотрелся очень прилично, но в деревне вызвал у местных мальчишек приступ смеха. Они стали показывать на меня пальцем и обзывать девчонкой. Я обиделся и полез в драку. Их было человек пять, и были они года на два старше меня. В общем, навалились они на меня, и давай мутузить. А я уже и встать не могу. Из носа кровь хлещет, тесёмка оторвана, рубашка порвана. И вдруг слышу звонкий мальчишеский голос: « А ну прочь! я вас счас…». Мои мучители сразу разбежались, а перед моим носом замаячила грязная мальчишеская рука. Я поднял голову и увидел стоявшего надо мной мальчишку лет десяти. Пацан был крепкий и высокий. Я ухватился за его руку – и был сразу же поднят с земли.

– Ты зачем драться полез?– спросил он удивлённо, потирая грязной рукой нос,– их же пятеро, а ты один. – Я только и смог, что пожать плечами.

–А бант, зачем напялил? Ты же не девчонка,– с этими словами он сунул мне разорванную тесёмку.– Ладно, не боись, они больше не сунутся – теперь ты со мной.– И он, вновь протянув мне свою грязную ладонь, представился:

– Я Вася, а ты Кирилл – дачник, да? – Я несколько раз активно закивал головой в знак согласия. Вот так мы и познакомились. Оказалось, что Васе, как и мне, 6 лет. Просто он очень крупный. А из родных у него только одна бабушка, с которой он и живёт. О родителях он ничего не сказал, а я не стал спрашивать. Скупо рассказав о себе, Вася деловито поднял голову вверх и, глядя на поднявшееся солнце, серьёзно заявил: «Мне к бабушке пора. Я на рыбалку с дядей Митей ходил. Вот поймал,– с этими словами он, открыв небольшой платяной мешок, продемонстрировал свой улов. Потом поднял с земли удочку и, почесав затылок, принялся размышлять вслух: «Бабушка дома одна – и ей скучно. Сегодня у магазина семечками торговать будут. Пойдём, узнаем: сколько стоит. Узнав цену, мы пошли к Васиной бабушке. В доме вкусно пахло блинами. Вася представил меня бабушке, и та тут же пригласила отведать блинов. Забирая у внука улов спросила:

– Вась, ты узнал, почём семечки? Их опять сегодня в мешках привезли?

–Да;– бодро ответил мой новый знакомый, по – мужицки почёсывая затылок,– рубль стоит. Но вот что я думаю: рубль – то мы найдём, а мешок – то нам зачем?

Бабушка, глядя на внука во все глаза, на которые от подавляемого смеха набежали слёзы, пошарила рукой за спиной, нашла деревянный табурет и села на него. На невозмутимом лице моего нового знакомого появилась хитроватая довольная улыбка.

…Так получилось, – продолжал Кирилл, что мы вместе поступили в одну музыкальную школу. Я – в класс аккордеона, а он – гитары. Дело в том, что Васю в детстве научил играть на балалайке рыбак дядя Митя. А мои родители подарили ему гитару. И он стал ездить в маленьком душном автобусе на учёбу в музыкальную школу в Астрахань. Где мы опять и встретились. Потом вместе поступили в Педагогический институт. На какой факультет поступил я, – вы поняли. Он же решил стать биологом. В институте мы активно участвовали в художественной самодеятельности, уделяя приличное внимание занятиям на своих инструментах. Усердно помогали нам в этом (совершенно бесплатно) и наши бывшие педагоги из музыкальной школы. Окончив институт, мы устроились работать преподавателями в одну школу. К тому времени мои родители поменяли место жительства из-за семейных проблем старшей сестры. Так что нам с Василием пришлось снимать жильё. Будучи молодыми педагогами без стажа, мы крутились, как могли. А это означает, что нам вполне хватало денег на оплату съёмной квартиры (мы её снимали на двоих) и на кое- какую еду. Все остальные потребности мы покрывали, играя в эстрадном ансамбле в ресторане (куда нас заманили всё те же наши бывшие педагоги – музыканты).

Однажды мы решили в долгожданный летний отпуск съездить на неделю (больше материально не потянули) в Грецию, – покупаться в тёплом море. В последний день перед ночным вылетом мы метались по магазинам, экипируя Васю к отдыху в приличном месте. Наконец, ещё раз убедившись, что беготня по магазинам – не мужское дело, мы, еле волоча ноги, возвращались домой. Я нервничал, хмурился – боялся, что можем опоздать на рейс. Неожиданно Василий остановился и замер, уставившись себе под ноги. Заволновавшись, я напомнил ему, что с таким темпами мы можем опоздать в аэропорт. Пропустив мимо ушей мою реплику, он молча поставил возле моих ног пакеты с покупками и направился к видневшимся неподалёку гаражам, Вернулся он минуты через три с банкой из-под краски, поковырял на дне палочкой, и вымазав её в остатках, наклонился и что- то быстро стал писать. Лицо его при этом расплывалось в довольной улыбке. Я попробовал заглянуть ему через плечо, но широкая спина друга с мощными бицепсами – он ещё и борьбой в спортивной секции занимался – не позволили мне этого сделать. Закончив работу, Вася, не скрывая смешинки в больших карих глазах, с удовлетворением произнёс: «Вот так бы сказал Задорнов!». Совсем забыл… – юморист Михаил Задорнов был для Василия кумиром и примером для подражания. Я наклонил голову. На асфальте белой краской была начертана реклама: «Уничтожаем тараканов и клопов. Срок гарантии один год». Далее Васиным неровным почерком было подписано: «Через год опять подбросим». Такой вот Васька шутник. А настроение мое от его шутки как-то само – собой улучшилось.

Несмотря на мои переживания, мы вовремя приехали в аэропорт, вовремя вылетели (что не всегда случается с чартерными рейсами) и прилетели в расчётное время. Расположившись в номере пятизвёздочного отеля, мы отправились на завтрак. В этот день у меня болела голова, и настроение было отвратительное. Войдя в ресторан, я заговорил с менеджером, чтобы узнать о здешних правилах посещения ресторана. Пока я разговаривал, Вася прошёл в зал. Буквально через минуту я почувствовал тревогу и посмотрел туда, куда направился мой друг. Возле неубранного столика на двоих стоял Василий с красным взволнованным лицом. Рядом, проворно убирая грязную посуду, суетилась официантка. При этом оба что- то говорили. Их оживлённый разговор меня смутил. На русском языке они говорить не могли, так как официантка была гречанка, и вряд ли знала русский, а Вася проходил (это слово наиболее подходит к его знанию языка) французский язык, а английский он вообще не знал. Тем не менее, рот ни у неё, ни у него не закрывался. Тут я понял, что дело может быть плохо. Сразу же вспомнился случай из нашей далёкой юности. Будучи студентами Пединститута, мы возвращались с учёбы на трамвае в дурном настроении, -нам перенесли зачёт. Трамвай был полупустой. Для подобного транспорта в нём было необычно тихо. То ли люди собрались там уставшие, то ли у всех у них случились неразрешимые проблемы и неприятности. Устроившись на сиденье, мы, забыв о билетах, продолжали тихонько переговариваться. К нам подошла кондуктор (на вид ей было лет семьдесят с хвостиком) и положила руку на плечо Василия. Тот, увидев старушку, вскочил, уступая ей место. Кондуктор замотала головой, отказываясь садиться. Но Вася, будучи джентльменом, силой стал усаживать упирающуюся и сильно побледневшую бабулю, которая от страха потеряла дар речи. Я попробовал вмешаться, однако Василий, обуреваемый желанием совершить хороший поступок, отмахнулся от меня. Понимая, что ещё минута, и мы можем навсегда потерять кондуктора, я стукнул Васю гитарой по голове. Когда, потирая затылок, он пришёл в себя, я увидел в его глазах весёлые искорки. Люди в трамвае развеселились. Подхихикивая, и стараясь говорить негромко, чтобы не обидеть кондуктора, все весело обсуждали случившееся. И как это ни дико звучит, но и мое настроение резко улучшилось. Вот почему и в ресторане отеля, глядя на взмыленного Василия, я решил, что история повторяется, и заторопился к другу. Подойдя, я услышал как официантка, быстро работая руками, повторяла:

– One minuets, one minuets.

Вася же, набычившись, упрямо твердил:

– Ничего я не менял! Здесь всё так и было.

Увидев меня, он с обидой, сделавшей его лицо пунцовым, а уши красными, горячо заговорил:

– Когда я пришёл, стол был грязный, а эта подбежала и давай позорить меня перед людьми. Во, слышишь, бормочет: «Иван менял, Иван менял…». Ничего я не делал, и вообще я не Иван!

Я скользнул взглядом по отдыхающим, сидевшим за соседними столиками. Их лица были освещены весёлыми улыбками, а некоторые вытирали слёзы, выступившие на глазах от смеха. Я вздохнул с облегчением – иностранцев среди них не было.

Усадив друга уже за чистый стол, я поблагодарил официантку и принялся обучать Васю нескольким необходимым в обиходе английским словам. Но он меня не слышал – его внимание полностью поглотил «шведский» стол. Спорить не было смысла и, заставив свой столик многочисленными тарелками, мы наконец – то принялись за трапезу. Глядя на всё ещё обиженное лицо друга, я вдруг подметил в его глазах смешинку.

«Неужели,– подумал я,– он это делает, чтобы людям не было скучно. Ведь точно так же он поступал и с бабушкой». Увы, эта мысль не утвердилась у меня в мозгу.

После обильного завтрака, мы поспешили на пляж. Подивившись его пустынности, бросили полотенца на лежаки и шагнули в воду. Как только моих ног коснулась вода, я вспомнил слова автобусного гида о том, что он, будучи итальянцем, при температуре воды плюс двадцать градусов не купается, я почувствовал себя итальянцем и включил задний ход. Но не тут – то было! С криком: «Вперёд, славяне!», обдав меня холодными брызгами, мимо пролетел двухметровый Василий и, нырнув в прохладные морские воды, легко погрёб к буйкам. Словно повинуясь его призыву, следом за ним, оставив солнечные ванны, ринулись в воду и немцы. Настроение моё упало. Но деваться мне было некуда: уж если немцы почувствовали себя славянами, то мне сам бог велел начать закаливание. В воде я пробыл недолго. Немного побарахтавшись на мелководье, тем не менее, освежившись по полной программе, я вышел на берег и тотчас услышал прозвучавшее на английском и русском языках предупреждение о нешуточном шторме на море. Немцы и дисциплинированный Василий сразу же покинули зашумевшие воды. Вася протянул руку к полотенцу и, выпрямившись, с восхищением стал наблюдать за разыгравшейся стихией. Что случилось после, я поначалу даже и не понял: он уронил полотенце на песок, в два прыжка достиг моря и бросился навстречу огромной волне. Вслед за ним заспешили спасатели. Люди на пляже что-то кричали, показывая куда-то в море. Только тут, напрягшись, я заметил тонущего человека – и… закрыл глаза. Когда открыл, то увидел своего Ваську лежащего ничком на песке. А неподалёку ещё какого-то человека, над которым наклонились врачи. Мне подумалось, что друг мой уже неживой. Я бросился к нему, а он вдруг зашевелился и встал на ноги. Все, кто был на пляже, подбежали – и я с ними тоже – стали пожимать ему руку, благодарить. А он стоит растерянный и никак понять не может – за что его благодарят». Кирилл Сергеевич умолк, отведя в сторону взгляд; в его глазах застыла боль, страдание и бичевание себя за трусость.

Владислав решил во чтобы – то ни стало успокоить директора и снять с него чувство вины, которое, как он понял, давило на него долгие годы.

– Хорошо, что вы тогда в воду не прыгнули, а то вашему другу совсем бы туго пришлось, – безразличным тоном, откусывая от очередной сочной груши кусок, обронил Влад, – могли бы оба утонуть.

– Вы так думаете? А мне это никогда в голову не приходило… – всё ещё недоверчиво, но в то же время радостно,– проговорил Кирилл, нервно дотронувшись до лба и проведя рукой по волосам.

– А расскажите мне о нём ещё, но… что-нибудь более позитивное, – попросил математик, не давая историку сосредоточиться на мучивших его воспоминаниях.

Кирилл, всё ещё прокручивая в уме его ответ, рассеянно согласился:

– Хорошо. Тогда опять вернёмся к нашему отдыху за границей:

«… Знаете, я не очень люблю долго отдыхать. День, два – нормально, а дальше уже скучно. В один из таких одинаковых скучных дней, я, как и всегда, устроился на лежаке под тёплым утренним солнышком, и даже успел задремать, когда меня разбудил, только вышедший из воды Василий. Он тяжело дышал, лицо его было бледно. Даже его яркие веснушки, обосновавшиеся на крупном носе и щеках, померкли.

– Кира, Кира,– срывающимся голосом заговорил он со мной,– надо что – то делать! Здесь эти, скелеты по пляжу разгуливают с двумя тряпками на костях.

– Много?– спросил я зачем-то спросонья.

– Не знаю! Пока вижу только одного. Смотри, тёмные очки напялил, чтобы не увидели, что глаз- то у него нет, – проговорил Вася со скрытой угрозой в голосе.

Я проследил за его сумасшедшим взглядом и увидел того, точнее ту, что так возмутила моего друга. Женщина действительно похожая на скелет в раздельном розовом купальнике (Вася назвал его тряпками) стояла на берегу моря с поднятыми вверх руками.

– Кому сдаётся? – грозным шёпотом спросил Вася, больно вцепившись пальцами мне в голую руку. В это время женщина – скелет, заметив наше внимание, кокетливо улыбнулась, поприветствовав нас слабым голосом на английском языке: «Hello!». В тот же момент я почувствовал, что Васина рука напряглась, а пальцы, отпустив мою руку, сжались в кулак. Это был плохой знак – так Вася вёл себя перед дракой на свадьбах. Поясняю, мы с моим другом ещё подрабатывали на деревенских свадьбах, развлекая людей игрой на аккордеоне и пением под гитару. Это дело особенно любил Василий. Сам он парень деревенский – высокий, крепкий, косая сажень в плечах. Так что… где, спрашивается, ему отыскать ещё возможность размяться, как не на весёлой, пахнущей самогоном и оливье, русской свадьбе?!

Итак, мои опасения насчёт Васиного намерения тут же оправдались. Скрипнув зубами, Василий предложил: «Давай я его на косточки разложу, пока он детей не напугал». Теперь пришла очередь испугаться мне, и я поспешил, как мог, объяснить Василию, что перед нами не оживший скелет, а женщина больная анорексией. Когда Вася пришёл в себя, он, вспомнив, что истощённая дама что-то сказала на английском языке, уверенно заявил: «Прав Михаил Николаевич: все американцы ту – пы – е!» Когда я попробовал возразить, что она, возможно, англичанка, Вася в ответ только махнул рукой, пробормотав себе под нос что-то вроде: «Один…» (в смысле – одно и то же), и пошёл в раздевалку менять плавки, – пора было идти на первый сеанс массажа. Я же, воспользовавшись временным отсутствием друга, с наслаждением прикрыл глаза. Вернувшийся Василий выглядел возбуждённым и возмущённым. Не дойдя до меня несколько шагов, он начал делиться своим возмущением: «Что я тебе говорил? Прав Задорнов: тупые эти американцы! Представляешь, я зашёл в кабинку, только начал переодеваться, слышу, какой- то придурок стал закрывать и открывать защёлку на внешней стороне двери. Подёргает дверь и опять закрывает, и опять открывает. Ума же нет сообразить, что если не открывается, то закрыто изнутри. Потом что- то по-английски пробормотал и отошёл. Слава богу, что хоть на защёлку не закрыл.– Вася сделал паузу, растянул губы до ушей и уже умиротворённым голосом продолжил:– Потом наш подошёл. Подёргал – не открывается, так он, как дёрнет со всей дури… Крючок оторвался, и я голый перед ним стою. И ничего… парень извинился. Сказал, что «не понял». Вот что значит наш, русский: не понял – так проверил! Что, скажешь: не прав Задорнов, когда говорит, что мы, славяне, самые смекалистые, самые сильные и в то же время добрые люди?!».

Я не посмел ничего возразить, так как знал, что авторитет писателя – сатирика Михаила Николаевича Задорного у Василия Аристарховича был непререкаем.

Но в это время друг мой опять резко остановился и, задыхаясь от смеха, показал рукой на длинную очередь перед кабинкой, на двери которой висели чьи – то мокрые мужские плавки. «Нет,– заговорил он,– ты только посмотри на этих америкосов. Вот придурки! Они ждут, когда обладатель этих плавок покинет кабинку. У них видимо все мозги высохли от жары. Понятно же, что он уже давно ушёл, а плавки просто забыл». Высказав столь дельную мысль, Василий вновь приостановился, потерев ладошкой лоб. И, что – то решив для себя, внезапно метнулся к кабинке, снял с двери плавки и настежь распахнул дверь. Иностранцы встретили его геройский поступок аплодисментами. Вернувшись ко мне, Аристархович неопределённо пожал плечами и продолжил движение. Скажу по секрету: это были его плавки.

Подходя к зданию отеля, мы оказались у бассейна. Не увидев ни одного свободного шезлонга, Вася в недоумении стал притормаживать. В это время со стороны бассейна донеслась английская речь, которая подействовала на моего друга, что красная тряпка на быка. Заслышав её, Василий дёрнулся и остановился как вкопанный.

«Что за люди! – громко воскликнул он, брезгливо скривив губы.– Приехать на море, чтобы плавать в луже с хлоркой?! До этого могли додуматься только…». – Я испугавшись, что Вася вновь произнесёт крамолу в известный адрес (а среди находящихся там иностранцев наверняка кто-то понимает или даже знает русский язык), я двумя руками обхватил его руку и потащил прочь от бассейна.

Весь путь до массажного кабинета Вася возмущался поведением американцев, хотя по моим ощущением, там были только англичане. Успокоился он лишь тогда, когда мы очутились перед милой улыбающейся девушкой, пригласившей нас на массаж.

Нарядившись в белые махровые халаты, мы вошли в небольшую комнату, где рядом стояли два массажных стола. Вскоре появились стройные молодые массажистки с грустными глазами, и сразу же в комнате воцарился полумрак, и заиграла тихая музыка. Умелые руки принялись колдовать над нашими телами. Пришло приятное расслабление. Даже ритмичное потрескивание суставов одной из массажисток совсем не мешало.

Но, не прошло и десяти минут, как в комнате раздался богатырский храп. Руки моей массажистки поднялись вверх и там замерли. Прекратилось потрескивание суставов и у Васиной массажистки. Наклонившись над ним, она тихим дрожащим голосом спросила: «You o key? В ответ Вася храпнул ещё сильнее – видно звук английской речи был ему неприятен. Зная, что шёпотом друга не разбудить, я громко свистнул. Натренированный на ночной свист Василий тут же выполнил команду и, повернувшись на бок, свернулся калачиком.

Растерянная девушка, наклонившись над моим другом, что-то быстро залепетала, путая английские слова с греческими. Я встал и, напрягшись, перевернул спящего друга на спину. Снова воцарилась благостная тишина, и вернулось приятное расслабление. Через пять минут, как гром среди ясного неба вновь грянул мощный храп Василия.

Ойкнув от неожиданности, моя массажистка села мне на ноги, а Васина – резво отпрыгнула от стола к двери. Мне ничего не оставалось, как опять подняться и чувствительно потрепать друга по плечу. Василий открыл глаза, быстро оценив обстановку, заявил, что устал, и, взяв у меня ключ от номера, покинул массажный кабинет.

Когда он ушёл, я никак не мог остановить рвущийся из груди смех. А две молоденькие массажистки, переглядываясь, ещё долго тихонько хихикали.

В оставшиеся дни на массаж ходил я один. Вася наотрез отказался посещать кабинет, процитировав при этом (выдуманное им тут же) высказывание Задорнова, что массаж придуман для слабого женского пола и больных мужиков. На моё несмелое возражение, что вряд ли так говорил известный писатель, услышал уверенное: «Не говорил – так думал!».

… Через пять дней, загоревшие и отдохнувшие, мы покинули уютный отель, сказав «до свидания» прекрасному греческому острову «Родос».

В самолёте я спросил засыпающего друга:

– Как думаешь, бабье лето будет?

На что, находясь в полудрёме, он ответил:

– Не знаю, но, как бы сказал Михаил Николаевич: бабы точно будут!

Увидев, что я засмеялся, Василий Аристархович вновь закрыл глаза. Вот так и закончился тогда наш пляжный отдых за границей. Началась обычная трудовая жизнь. Когда мы сдали Васины «Жигули», подаренные ему председателем колхоза за игру на свадьбе дочери, мы, не дойдя до пешеходного перехода, стали переходить дорогу. Расстроенный Василий шёл молча, глядя себе под ноги. Неожиданно он остановился на середине дороги и громко воскликнул: «Чёрт! Я же сплошную линию пересёк!». Через секунду, разобравшись, он с горькой иронией произнёс: «Как бы сказал Михаил Николаевич: «И среди русских встречаются придурки!».

Закончив рассказывать, директор школы задумался. Молчал и Владислав. Если бы директор не ушёл так глубоко в свои воспоминания, то заметил бы по выражению его лица, что тот сосредоточенно размышляет. В это время ещё ,прохладный ветер со степи, добравшись до мужчин, уже стоявших на обочине у дороги, охладил им лица, потрепал волосы и бесцеремонно забрался под одежду.

– Простите,– передёрнув от лёгкого озноба плечами, заговорил, очнувшийся от своих размышлений, бывший «афганец», – вы сказали, что ваш друг сейчас на СВО. Как это могло случиться? Он же педагог, а насколько я знаю…

– Вы всё правильно понимаете,– не дав ему договорить, продолжил Кирилл, – хотя нет, чтобы его понять, нужно очень хорошо его знать. Ему, как и мне, 55 лет. Никто его не призывал. Сам пошёл. Я препятствовал этому как мог, но… В общем, я не хотел его оставлять и ринулся за ним. Ничего у меня не получилось. Вмешалось Управление образования… Тогда я стал волонтёром (во время отпуска, плюс школьные каникулы за свой счёт). Долго искал и нашёл. Случилось это прошлым летом, точнее, в августе месяце. С погодой тогда не повезло: шёл мелкий дождь, а потом всё накрыл туман. Привез нас майор в лесопосадку. Шли молча, стараясь не шуметь. Вдруг он остановился. Мы замерли рядом. Потом стали спускаться куда-то вниз. Встали; слышим откуда-то из – под земли взрыв весёлого смеха. Вслед за ним зазвучала гитара и полилась знакомая песня. Сначала запел один голос, потом к нему присоединились остальные. «Если б знали вы, как мне дороги подмосковные вечера…», – задушевно пели мужчины. Иногда молодые голоса смолкали и, спустя какое-то время, вновь подхватывали песню. Майор, сокрушённо покачав головой, ответил на мой немой вопрос: «А что вы хотите? Откуда им слова-то знать? Мы воспитывались на песнях, имеющих смысл, содержание. А молодёжь – на песенках не о чём, на этих… «ягодках – малинках». Ничего… и петь научаться, и слушать, и в музыке разбираться». – …Так вот, – продолжил Кирилл Сергеевич,– спросил я тогда у майора: «Позывной музыканта «Гитарист?». На что он мне с улыбкой ответил: «Позывной у него «Брат»»; и продолжил с уважением: «Удивительный человек! Везде успевает. Судите сами: в бою убивают водителя танка (снайпер сработал). Только начали думать – как быть. А на месте водителя уже «Брат» сидит. Всё – работа дальше пошла. Ранили бойца, а подойти к нему никак, – укрофашисты стреляют без перерыва. Смотрим, а «Брат» ползком тащит его на спине с поля боя. Старший сын «Брата» тоже здесь воюет. Только училище окончил – сразу на СВО. Отличный командир. Только вот с отцом никак справиться не может. Тот и команды выполняет и воюет как все, но по- своему». Тогда, слушая майора, я понял: как мне с другом повезло!

– Простите, – с недоумением вглядываясь в мягкие черты лица директора школы, заговорил Владислав, – то, что ваш друг – смелый, сильный, отважный человек, – это я понял. А вот, что общего между нами… – никак сообразить не могу. Я не пою, не играю, не смешу; по-моему, и шутить- то не умею, а спасать, тем более. Я обычный сухой математик.

– Э, нет! Вы себя недооцениваете, – не согласился с ним Кирилл,– Я поведал много разных людей. У вас трепетная душа. Вы всегда, несмотря ни на что, поможете человеку, оказавшемуся в беде. А если надо, то ради жизни другого человека, пожертвуете своей. И даже не думайте возражать,– запротестовал он, замахав руками, видя, что Владислав пытается что-то ему сказать. Задумавшись, поднял голову к небу и тотчас зажмурился от брызнувшего ему в глаза яркого света поднявшегося солнца. Достав из кармана брюк белоснежный носовой платок, вытер им набежавшие на глаза слёзы. – Ну вот,– произнёс он с усмешкой, разведя руками,– на войне не был, а чуть не ослеп. – И легко поднявшись с земли, бросил Владу: – Что- то мы с вами заотдыхались, а вам ещё ехать и ехать. Жаль, конечно, но надо прощаться.

Владислав с чувством протянул ему руку, но Кирилл крепко обнял так понравившегося ему случайного знакомого. Выехав на шоссе, бывший «афганец» набрал скорость. Глядя в зеркало заднего вида, он с непонятной радостью увидел директора школы, глядевшего ему вслед. И тут же вспомнил о записке с адресом и телефоном, что дал ему новый друг.

Возвращаясь домой по уже знакомой дороге, он издалека заметил передвигающегося на костылях по обочине худого мужчину выше среднего роста в военной форме. Время от времени он останавливался и, тяжело опираясь на костыли, поднимал руку. Влад притормозил рядом с ним и пригласил садиться. Мужчина оказался молодым парнем. Владислав навскидку дал ему двадцать шесть лет. У него было матовое, худое и хмурое лицо c широкими скулами, на котором недобрым светом горели чёрные глаза. Вероятно, когда-то тёмные волосы сейчас были совсем седыми. По всему было видно, что они давно уже забыли, что такое расчёска, и теперь, спутавшись, напоминали птичье гнездо. Стоя у приоткрытой дверцы машины, парень запальчиво буркнул:

– У меня денег нет.

– А я ничего и не продаю, – прищурился в ответ Владислав,– садись уже.

Некоторое время ехали молча. Но это быстро наскучило водителю.

– Далеко направляешься? – спросил он, глядя в зеркало на измученное лицо парня, расположившегося на заднем сидении.

– Не знаю,– еле слышно, зло ответил он,– подальше отсюда.

– В таком случае, ты выбрал правильную машину,– нам явно по пути.

В это время ветер ворвался в открытые окна «Жигулей» и поднял копну волос на голове у случайного пассажира. Тот, словно не заметив его проказ, подставил навстречу ветру своё грустное загоревшее лицо с разбросанными по нему веснушками, чуть растянув в улыбке потрескавшиеся губы. Почувствовав, что надо объяснить водителю грубые ответы, смущенно проговорил:

– Вы мне один и остановили. Остальные мимо проезжали или называли цифру стоимости проезда.

– Понятно. Звать – то тебя, как?

– Андрей.

– А по батюшке?

– Владиславович.

– Очень интересно, – с весёлым удивлением отметил Влад, на мгновенье развернувшись лицом к парню. – Ну а я Владислав Андреевич.– И, не выдержав, пошутил: – А ни сын ли ты мой, Андрюша? – Увидев, что тот неприязненно насупился, перевёл разговор:

– Рядом с тобой на сиденье – пакеты. Там еда. Есть вода, кофе… Я только недавно наелся до отвала. Меня друг накормил.

– Только я…– начал Андрей.

– Дебаты не принимаются. Жуй.

Увидев, с какой жадностью попутчик стал набивать рот съестным, Владислав заволновался. Боясь, что парню станет плохо, он, остановив машину, протянул руку:

– Пакеты подай. Давно не ел?

Андрей, ощетинившись, протянул ему пакеты, цыкнув в ответ сквозь зубы:

– Давно. – Решив, что водитель пожалел продукты, чувствуя себя оскорблённым, он стал открывать дверцу машины, которую Влад машинально заблокировал заранее.

– Не дуйся,– по–отечески, заговорил Владислав,– сам должен понимать, что такое количество еды на голодный желудок может для тебя очень плохо кончиться. Вот тебе минеральная вода и небольшой бутерброд. Пока это всё.

Всё время пути молодой человек, назвавшийся Андреем, проспал, не увидев остановок машины по дороге. На следующий день, переночевав в гостинице, они добрались до места.

Подъехав к своему дому, Владислав заглушил мотор и легонько потрепал попутчика по плечу. Парень дрогнул и молниеносным движением заломил ему здоровую руку за спину и пригнул голову. Владу пришлось громко крикнуть:

– Сдаюсь!

Но парень хватку не ослабил. Его огнём горящие глаза с ненавистью уставились в лицо Владислава. Ещё полминуты… и он вернулся в действительность. Медленно ослабив хватку, прошептал: «Простите».

– Ладно, забыли. Ох уж эта мне десантура, – с довольной улыбкой проворчал Влад,– чистые бандиты. Выходи уже, – приехали, – пригласил он, намереваясь помочь выйти бойцу, но тот возмущённо отстранил его руку. В это время лежащая всю дорогу рядом с парнем меховая куртка серо- коричневого цвета недовольно зарычала. Андрей застыл, а рука сама собой потянулась к острому ножу за поясом.

– Стоп,– остановил его Владислав, – это моя собака. Кличка Гром. Сиди спокойно. Я его сейчас выпущу.– Открыв заднюю дверцу с другой стороны, он посторонился. Пёс тотчас выскочил из машины. Подойдя к Владу, овчарка сначала обнюхала его, а потом, встав на задние лапы, лизнула в нос.

Вслед за псом покинул машину и Андрей. Увидев перед собой красивый двухэтажный дом из брёвен, он напрягся, а глаза наполнились ненавистью.

– А вы… что… из этих… бандитов 90 –х? Вы же говорили, что обычный лесник. Шутили, что ли? А я – то… безногий вам зачем? За жратву работать руками, сидя в инвалидном кресле? Да я лучше сдохну. Утоплюсь вон в том озере, что блестит. Зачем врать – то было: афганец, плен, побег? А я-то, дурак, уши развесил. Думал, наконец- то человека встретил, а не упыря.– Во

время его возмущённой тирады к нему, осклабившись и угрожающе рыча, бросился Гром; но остановленный громким приказом хозяина: «Назад! Фу!», окаменел у ног Андрея и, подняв ногу, обмочил ему ботинок.

– Всё сказал? – сделавшись белым, сквозь зубы процедил Влад. – А сейчас бери рюкзак, – я туда всю оставшуюся еду сложил,– и в дом. Здесь не город, а лес. Конец сентября. Видишь тучу? Сначала Громовержец громыхнёт, а потом такой дождина польёт, что нам всем станет не лучше, чем в том озере, что блестит.

Сбитый с толку парень в замешательстве глянул на небо. Подгоняемые ветром наполненные влагой свинцовые тяжелые дождевые облака закрыли весь небосвод. Осветив ярким светом всё вокруг, сверкнула молния, а за ней раздался такой грохот, что парень инстинктивно присел, вновь почувствовав себя на войне. От сильного ветра закачались деревья, и зашумел лес. Незнакомый устрашающий шум леса, гнущиеся под порывами ветра деревья, разбушевавшееся озеро, бьющее водами о берег, на несколько секунд оглушили и приковали парня к земле. Взяв себя в руки и оценив обстановку, Андрей обратил внимание на одноэтажное деревянное сооружение с одним окошком – очень похожее на сарай – и поспешил к нему, но Гром потянул его за штанину в другую сторону. Десантник погладил овчарку и, подняв с земли рюкзак, опираясь на костыли, чувствуя на лице первые капли дождя, заспешил в дом, где на крыльце уже стоял хозяин и открывал дверь.

… Рано утром умытое ночным дождём солнце протянуло ещё не яркие лучи в комнату, где постанывая и вздрагивая, спал боец. Поиграв на его худом лице, лучи пощекотали ему нос и остановились на закрытых веками глазах. Андрей потянулся и открыл глаза. Минуту он лежал неподвижно, с изумлением разглядывая большую светлую комнату. Выглядела она как обычный номер в гостинице: кровать, встроенный в стену платяной шкаф, два простеньких кресла и тумбочка, на которой стоял графин с водой и два стакана. Встав с кровати, юноша опять сладко потянулся, сделал несколько упражнений для тела и открыл ещё одну дверь. За ней оказался душ с умывальником и унитазом. Над умывальником висело зеркало, а на полке лежало нераспечатанное мыло, безопасная бритва, новая зубная щетка и паста. Тут же висели два полотенца, халат (непонятно – зачем) и свежее нижнее бельё. Бельё было явно великовато. Всё это он заметил лишь сегодня. Вчера же только и смог, что сбросить с себя одежду и упасть на кровать. «Номер» Андрею понравился. Приняв душ и приведя себя в порядок, он не увидел на стуле форму, хотя точно помнил, что повесил её на стул. В поисках одежды, открыл дверцу шкафа и обнаружил там гражданский костюм. Едва успел надеть его на себя, как раздался стук в дверь. «Заходите, открыто», – крикнул он.

Аккуратно прикрыв за собой дверь, вошёл Владислав.

– Доб… – на этом слоге он осёкся, уставившись на гостя, который в костюме 54 размера был похож на клоуна. Сделав вид, что ему что- то попало в глаза, хозяин дома кулаком потёр их. Усилием воли придал лицу серьёзное выражение и объявил:

– Значит так, костюмы мы пока надевать не будем. Надень пока что… халат. Он немного великоват, но там пояс есть. Твою форму я уже постирал в стиральной машинке, но она ещё не высохла. У нас тут с тобой работа намечается: буду знакомить тебя с премудростями охоты. Надеюсь, что это тебе когда- нибудь понадобится. Так что, пока без костюмов. Кстати, у тебя какой размер? – Не дожидаясь ответа, ответил сам: 48. – Андрею ничего не оставалось, как только утвердительно кивнуть. – Отлично. А у меня – 54. И… – Влад осёкся, с недоумением глядя на парня. И проведя рукой по своим тёмным волосам, заметил: – Я думал, что у тебя чёрные волосы, но только сильно поседевшие, а они у тебя белокурые. А вчера ты мне показался очень смуглым, а теперь вижу, что нет. Насчёт цвета глаз я не ошибся: – чёрные, как ночь без луны.

Андрей поднял руку, зачем – то потрогал свои чистые, блестящие от хорошей шампуни волосы, пожал плечами, и с усмешкой на губах пояснил:

– Так один из этих, что меня мутузили, сначала мне на голову мешок с остатками сухих белил надел, вот волосы и побелели. А глаза чёрные… Мама говорила, что у нас в роду, когда- то очень давно, татары были. У мамы глаза голубые, и она белокожая, как и отец. А я чуть смугловатый – так мама говорила. Просто вчера был очень грязный – в песке весь.

– Понятно – у каждого своя тропа. После расскажешь: кто бил и за что, а сейчас будем завтракать, – я уже всё приготовил. Потом я тебе всё здесь покажу. И мне в лес, а ты… тебе тоже работа будет. Сам понимаешь, – овес к лошади не ходит. Да, рядом с твоей комнатой ещё комната, но побольше. Там что-то вроде небольшого спортзала. Подкачаешься, по канату полазишь, по груше постучишь, на перекладине покрутишься. В общем, найдёшь то, что тебе нужно. Ну и… начнём в институт готовиться.

– Да я… – потеряно забормотал парень, – у меня десять классов сельской школы, в которой толком и учителей-то не было. Никто ехать туда не хотел. Какие там у меня знания?!

– Будут,– твёрдо возразил Владислав,– у меня МГУ за плечами. Так что, всё будет как надо. Сначала выберем вуз. В интернете глянем, что там требуется.

– Да у меня…

– Что – «у тебя»? – строгим тоном резко оборвал его Владислав,– ты сейчас у меня. А у меня всё есть: и компьютеры, и интернет, и телевизор, и телефон.

Знаешь, какие чины сюда на охоту приезжают? – И заметив, как на него неприязненно посмотрел десантник, сердито продолжил: – Запомни – я всё делаю по закону. И никогда об этом не забывай. И дом этот не я строил. Мой дом – вон тот,– кивнул он на небольшой домик, который Андрей принял за сарай.– А этот в 90-е бандиты, что сюда на охоту приезжали, построили. Не сами, конечно, а строители – по их заказу. Сделали себе, что-то вроде гостиницы со всеми удобствами. А в начале 2000 года они все куда-то исчезли. Ну а председатель сельсовета предложил мне записать дом на себя, и включил его в реестр домов своего посёлка (у нас здесь недалеко, хотя вру, далековато, есть посёлок городского типа). Позже я узнал, что официально назначен лесником. – Высказавшись, Влад развернулся, чтобы уйти, но, передумав, остановился, сердито повторив: – Я никогда не нарушал и не нарушаю законы своей страны.– Немного помолчал. И чтобы разрядить обстановку, шутливо обратился к парню:

– Пошли за стол, сынок.

Андрей с хитроватой улыбкой на лице, не замедлил ответить ему в тон:

– Хорошо, батя, идём.

Ни Владислав, ни Андрей даже предположить тогда не могли, что эти обращения друг к другу, сказанные в шутку, останутся с ними навсегда и приобретут самый серьёзный смысл в их отношениях.

После завтрака хозяин покинул дом, сославшись на неотложные дела. Уходя, предложил парню: пока его нет – посмотреть телевизор и развлечься за компьютером.

…Вечером того же дня, сидя в плетёном кресле на закрытой террасе второго этажа, десантник, одетый уже в новый спортивный костюм, купленный Владиславом, без утайки поведал ему всё о своей жизни. Эту историю слушал помытый, причёсанный и накормленный Гром. Лёжа у ног нового хозяина, он, казалось, внимательно прислушивался к интонации рассказчика, и изредка поднимая голову, проводил лапой по уху.

«Родился я в Астраханской области, – повествовал Андрей,– недалеко от того места, где вы меня встретили. Деревушка у нас была небольшая: одна улица, где по краям дороги стоят дома. Мама говорила, что во времена Советского Союза деревня была большая. Почти все жители работали в колхозе. Выращивали бахчевые, овощи, много было фруктовых деревьев. Даже рис и тот сажали. В общем, статусный колхоз – миллионер. А вот школа была сначала семилетка, но потом сделали её десятилеткой. Всё это было до моего рождения. Я родился в 2000 году.

– Я правильно понимаю – тебе сейчас 24 года? – поинтересовался Владислав, воспользовавшись паузой. Про себя же подумал, что при первой их встрече, он с возрастом парня не угадал, дав ему года на два больше. – Нет ещё. 29 декабря исполнится. Ну вот,– продолжил Андрей,– мама говорила, что колхоз в 90 – е стал понемногу разваливаться. Мужчины потянулись в город на заработки. Поехал и мой отец; сначала приезжал домой, а потом так и не вернулся. С мамой развёлся, женился в городе на продавщице. Да я его никогда и не видел – родился после их развода. Я не в курсе – знал он обо мне или нет, но денег не присылал. Местных в деревне осталось мало, зато понаехали те, кто не ощущал проблем с деньгами. Дачи, загородные дома росли, что грибы. Почти все деревенские женщины нанялись в прислуги к новым хозяевам жизни. Мужики, что остались, сначала ездили на работу в город, а потом многие тоже стали работать на хозяев. И мама бы пошла, да меня не с кем было оставить. Мы с ней выживали благодаря личному хозяйству. Куры, яички, овощи, фрукты – всё своё. А я ещё, когда подрос, и рыбу ловил. Дом – то наш стоял на самом краю берега реки. Потом армия. Да, забыл сказать: недалеко от деревни какой-то «денежный мешок» аэродром для любителей попрыгать с парашютом открыл. И школу платную для всех желающих. А я туда уборщиком нанялся. Денег не брал, зато бесплатно учился прыгать. Сначала с вышки, а потом и с самолёта. Когда в армию забрали, то отправили проходить службу в десантную часть. Когда демобилизовался и пришёл домой… маму еле узнал. Постарела очень. Помогал, как мог. Строители взяли в свою бригаду – бригадиром был дядька знакомый из нашей деревни. Я с ними богатеям загородные дома у нас строил. В общем, достало всё. Потом на СВО забрали, а позже подписал контракт. Стыдно признаться, но поначалу никакого патриотизма я не испытывал. Было одно желание: помочь маме, чтобы она могла поехать в город и купить себе новую одежду, еду, какую захочет. По годам-то она не старая была, а выглядела как старуха. Деньги…– вот что было поначалу. Если честно, то и не у меня одного. А потом, когда я и такие же ребята, как я, увидели, как укропы-фашисты убивают детей, женщин, стариков… Вот тут всё изменилось. – Андрей умолк, уставившись в одну точку. Помолчав, продолжил:– Мы поняли головой, сердцем: зачем, почему и для чего мы там. От меня и моих боевых товарищей зависела жизнь всех мирных людей и на Украине, и в России. – Он говорил, а глаза его наливались ненавистью к воинствующим фашистам. Видимо, это чувство настолько завладело им, что он замолчал, не в силах продолжать дальше. На террасе повисла гнетущая тишина. Владиславу даже показалось, что и лес, всегда наполненный звуками, застыл в ней. Гром, тихо поскуливая, подполз к Андрею и положил голову ему на колени. Парень, видимо, отвыкший от ласки, не только погладил собаку, но и поцеловал её. Тотчас стушевался и, бросив на Влада быстрый смущенный взгляд, продолжил: – Когда меня ранило – во время штурма на мине подорвался – попал в госпиталь. Оттуда несколько раз писал маме, но ответа не получал. Написал Люсе – знакомой девчонке из деревни. Мы с ней вместе в школе учились, встречались, целовались. Она приехала сама. Рассказала, что мама вышла замуж за богатого мужика. Сначала ходила по деревне вся разряженная и пьяная, а потом вообще из богатого дома мужа выходить перестала. Когда прощались, Люся добавила, что мы с ней дружить будем, но не женихаться. Потому что она из деревни никуда уезжать не собирается, а там нужны здоровые мужики, а не инвалиды. В общем, честная девчонка оказалась. (Когда он сказал о честности девушки, Владислав закашлялся, едва не подавившись собственной слюной). Я, когда подлечился, поехал домой. Ищу наш дом, а его нет. На его месте за высоченным забором стоит другой дом из трёх этажей. Оттуда слышен крик павлинов, видны зелёные тополя и фруктовые деревья. Я стал стучать в дверь рядом с воротами. Вышел здоровый мужик в униформе, спросил, что надо. Я объяснил. Он с ухмылкой глянул на меня и сказал, что моя мать спилась, и теперь на кладбище лежит. Развернулся и ушёл. А моя мама на дух спиртное не переносила. Тогда я понял, что этот, так называемый муж, её споил. Я стал стучать. Теперь их вышло трое; все одинаково одеты и с битами в руках. Обозвали меня нищебродом, калекой, а после стали насмехаться над орденом, что был у меня на груди. (Все медали я ещё раньше снял и спрятал в мешочек под формой, чтобы не подумали односельчане, что хвастаюсь). Тут я не выдержал – одного уложил костылём, другого чуть не отправил к праотцам, – вовремя остановился; третий успел несколько раз пройтись по моей спине битой, но я и его быстро успокоил. Со стороны смотреть, наверно, было смешно – скакал на одной ноге, как подбитый ворон. В это время к воротам подъехала серая иномарка. Из неё вышел ухоженный мужик (я его про себя барином назвал) а за ним два бугая в штатском. Некоторое время он молча разглядывал меня, потом сказал: «Рад познакомиться с сыном моей жены Машеньки. Господи, упокой её душу. Жаль, Андрей, что не дождалась она тебя. Очень ждала и…». Меня от его елейного голоса чуть не стошнило. Я его перебил и спросил, что случилось с мамой. Он начал нести околесицу о её пошатнувшемся здоровье и прочую чушь. При этом на лице его было написано полное безразличие, хотя он пытался изобразить что-то вроде скорби. Я не стал слушать и спросил, где наш с мамой дом. Он протянул руку к одному из своих сопровождающих, – тот вложил в неё какую- то бумагу. Это была копия «Дарственной» (на второго мужа) на наш дом и землю под ним, написанная рукой моей мамы. Я сразу всё понял. У меня в глазах потемнело, и я бросился на барина – убийцу моей мамы. Очнулся под утро в какой-то канаве, рядом валялись костыли, а в карманах пусто. Думаю, что деньги и карточка, куда шли деньги за СВО были украдены его слугами. Ну и… – запнувшись, помолчал несколько секунд и добавил недобро и в то же время растеряно: – ещё пропали документы, орден и медали. А нож – чтобы никого не убить – я заранее в овраге, под камнем спрятал».

Хозяин дома, внимательно слушавший своего гостя, только и смог, что пробормотать себе под нос: «Человек не орех, сразу не раскусишь»

Рассказав о себе, Андрей, багровея, с душевным надрывом обратился к Владиславу с мучившим его вопросом:

– Скажи, может мы все там, на войне, ошибаемся? Неужели мы умираем и становимся калеками, чтобы барствовали эти… «бизнесмены», сумевшие обокрасть страну в 90 –е и сейчас продолжающие обкрадывать и травить простых людей? – с исступлением спрашивал он, не заметив, что вместо обращения: «вы», использовал привычное: «ты». – Крик души бойца сопровождался красными пятнами на щеках, нервно двигающимися желваками и срывающимся голосом. Скажи, как получилось, что все богатства Земли нашей оказались в частных руках – у монополистов? Это разве можно? Нельзя!

Владислав, боясь нервного срыва своего гостя, решил немного разрядить напряженную обстановку, обратившись к истории:

– Надо же, – начал он с полуулыбкой,– ты мыслишь, как российская императрица Екатерина II. Знаешь, что она говорила:

«Любая частная монополия народу противна»; «Нельзя промыслы государственные отдавать в откуп единоличный»; «С одного монополиста и прибытков казна возьмёт немного»; «Монополии на природные богатства вредны для государства».

Я, конечно, не ручаюсь за точность именно этих высказываний императрицы, – продолжил математик,– но то, что подобные высказывания имели место быть засвидетельствовано архивными документами. В подтверждение могу ещё привести факты из тех же документов: Екатерина отняла у графа Александра Шувалова уральские заводы и вернула их в казну. Не позволила монополистам собирать таможенные сборы и сняла монополию на главные продукты питания. И очень сердилась, когда хоть на копейку повышалась цена на хлеб, мясо, треску и ещё на дрова. Если это происходило, то провинившегося нещадно штрафовали.

– Так почему же…– вновь взорвался Андрей, – никому сейчас неинтересны уроки истории? Или… или все те, кто решает эти вопросы, сами монополисты? – Пытаясь успокоиться, он умолк. Но, не выдержав, продолжил: – Я как-то, в самом начале прихода на СВО, случайно услышал, как командир при разговоре с московским журналистом удивлялся: почему нам помогают простые люди, а не государство? Почему при царствовании Елизаветы – дочери Петра I –русские заводы полностью обеспечивали всем необходимым армию и флот. И я не понимаю! Что же случилось с Россией теперь? Я тут, когда ты ушёл, в интернете посидел и изумился! Сколько праздников по выдуманным поводам устраивает мэр или пэр (точно не знаю) Москвы! А за ним тянутся мэры – пэры других городов и городишек. Я тут полюбовался праздником «Красные паруса» в Петербурге. Я понимаю – красиво. И денег потрачены миллионы. Но ни я, ни мои боевые товарищи никогда не видели и не участвовали в таком празднике. Да и во всей России – он единственный; и только для петроградцев. Но почему сейчас? Почему везде такое веселье, когда идёт СВО? Я в курсе, что в Отечественную войну людям в тылу тоже устраивали праздники, но не такие же. Всё было очень скромно. Создаётся впечатление, что мы там сами по себе, а все здесь – сами по себе. И видимо людям кажется, что война идёт где – то за границей, а в России всё обычно: работа, отдых, праздники. Знаешь, что я думаю: те люди живут спокойно, у которых ни дети, ни внуки не находятся на СВО. Ни одного отпрыска господ из власти разных уровней я там не видел, как и родственников разбогатевших предпринимателей. На экране телевизора мы все весёлые и бравые. И никогда не показывают ни те ужасы, что происходят с нами там, на фронте, ни наших матерей, которые теряют сознание, хороня своих детей. Хочешь спросить, почему мы попадаем в плен, а не подрываем себя гранатой, чтобы взять с собой фашистов, как делали наши деды а Отечественную войну. Да потому что тогда воевала и страдала вся страна. Почему только мы должны умирать, а остальные – наслаждаться жизнью и тратить миллионы на выдуманные развлечения? За что она так с нами поступает – страна наша, которой мы всегда так гордились? – В его глазах блеснули слёзы.– Или она откупается от нас деньгами, чтобы мы смогли на них протезы сделать? Только не хватит их на пересадку кожи от химических ожогов, – едким шёпотом договорил он и добавил с надрывом: – А зрение ослепшим парням, кто вернёт? – Андрей замолчал, отвернувшись лицом к окну, чтобы батя не увидел слёз, застлавших его чёрные глаза прозрачной пеленой.

Хозяин дома хмуро сидел, крепко сжав зубы. Он пытался скрыть от названного сына боль и смятение, застывшие на его лице. Медленно встал, кивнул на быстро темнеющее небо и предложил вернуться в дом, пообещав бойцу ранний подъём и уйму запланированных дел на завтра. Вопросы Андрея повисли в воздухе. Владислав, не желая признаваться в этом самому себе, не знал на них ответа. Но бывший десантник сделал вид, что не расслышал или не понял его предложения. Видимо, желание высказаться заставило его продолжить:

– Там ко мне книга попала (волонтёры привезли) со стихами Александра Блока, – нарочито спокойным голосом заговорил он. – Одно из стихотворений вошло в мой мозг и утвердилось как набат и призыв к действию. Вот сделаю протез и тогда… – не договорив, он снова оборвал свою эмоциональную речь.

Владислав, внимательно слушавший его, узнавал в нём себя. Именно так он себя чувствовал, когда через два года после войны, избитым и искалеченным вернулся из Афганистана домой. Тогда он готов был разорвать всех, когда слышал от чиновников ходячую в то время фразу: «Как, где и на что вам жить… – это ваши проблемы. Мы вас туда не посылали». Он хорошо помнил: сколько молодых «афганцев» без жилья, без работы покончили жизнь самоубийством. Вот почему ему необходимо было услышать стихотворение Блока, которое звало парня к отмщению. Поэтому, как бы, между прочим, попросил его:

– Я сам в молодости увлекался поэзией, так что рад буду послушать. Прочти, если помнишь. Если – нет, то передай суть.

Парень не сразу откликнулся на его просьбу, – помолчал, наблюдая в окно, как разбушевавшийся осенний ветер безжалостно гнёт деревья, стремясь вырвать их с корнем, чтоб лишить их жизни. Не отрывая взгляда от окна, сжав кулаки, боец начал читать звонким злым голосом:

… Кто хочет за деньги лишить меня дня,

Собачью покорность купить у меня…

За то, что я слаб и смириться готов,

Что предки мои – поколенье рабов,

И двойственно нам приказанье судьбы:

Мы вольные души! Мы злые рабы!

Отмстить малодушным, кто жил

без огня,

Кто так унижал мой народ и меня.

Кто кличет? Кто плачет? Куда мы идём?

Воскреснем? Погибнем? Умрём?

Когда Андрей читал стихотворение, у Владислава от удивления вытягивалось лицо, поднимались брови, разрезая лоб на длинные горизонтальные морщины; на щеках выступал румянец непонимания, а в глазах – страх от осознания того, какие страшные мысли сейчас в голове у обиженного и оскорблённого парня. Некоторое время он молчал, не в силах справиться с тревогой, связанной с дальнейшей судьбой Андрея. Взяв себя в руки, очень осторожно, подбирая нужные слова, с интонацией, поначалу обманувшей бойца, решившего, что бывший «афганец» полностью с ним согласен, начал говорить:

– Хорошо прочитал. Молодец! Только я не понял: у тебя что-то с памятью или ты специально выбросил из текста половину строк? Если их вернуть, то и смысл будет иной, нежели тот, что ты в него вложил. К сожалению, я не помню наизусть всего стиха, Но память у меня хорошая. Я даже помню название: «Ангел – Хранитель». Что ощетинился? Капитализм в России не по сердцу? Я тоже не в восторге. Одинаковый строй во всех странах мира – неинтересно. Когда был социализм и стремление построить коммунизм, – наша страна привлекала народы других стран. Со дня сотворения мира люди мечтали и мечтают о равенстве и братстве. Увы, не хватило мудрости у наших правителей достичь поставленной цели. Так что – берёмся за оружие – и вперёд – мочить всех буржуев. Их жён, детей туда же… или как? Не навоевался ещё? Что молчишь? – Андрей сидел насупившись. В глазах, минуту назад горевших решительностью и ненавистью, появилась растерянность. Владислав встал с кресла и, подойдя к нему, положил руку на плечо. – Есть ещё и другое решение; и озвучил его ни кто – нибудь, а президент нашей страны. Не оружие надо брать в руки, а книги. Как говорил Владимир Ильич Ленин: «Учиться, учиться и ещё раз учиться». Заменять надо не строки в стихотворениях, а этих самых монополистов: и на ТВ, и в школах, и в гимназиях, и в институтах, и во власти». Но всё это с одним условием: самим не превратиться в них. А это, знаешь ли, сложно сделать – соблазнов много будет. Ну а институт… – Он на секунду задумался, в упор глядя на десантника, и уверенно провозгласил: сначала Юридический окончишь, а потом и экономикой займёшься.

Андрей промолчал, глубоко уйдя в мучавшие его последнее время мысли, так запросто разбитые бывшим «афганцам». И уставившись в одну точку, он стал машинально гладить Грома, иногда задевая рукой ему по носу и проводя по глазам. Пёс терпел, встряхивая головой и пытаясь лапой отвести его руку. Наконец, фыркнув, вернулся к хозяину. Хозяин дома, дабы вывести Андрея из состояния стопора, с нотками возмущения в голосе спросил:

– Слушай, а что вы там, на СВО придумали: как попугаи повторять: «Слава России». Может, мощнее было бы: «Да здравствует Россия!» или вспомним слово, первую букву которого мы пишем везде: «V». Так что: «Виват, Россия!». – Сказав, что хотел, Владислав поднялся и, подойдя к бойцу со словами: – Всё, давай отдыхать – поздно уже, – ласково похлопал его по плечу.

– Хорошо, батя, иду, – задумчиво ответил Андрей.

Направляясь к двери, хозяин дома неожиданно остановился и, внимательно глядя на своего непростого жильца, заинтересованно спросил:

– Какой позывной у тебя был?

– «Рысь»      .

– Я так и думал,– довольно кивнул он головой.– Мы его поменяем. Будешь просто: сын.

В ответ Андрей сначала удивлённо округлил глаза, потом сменил удивление на радость и улыбнулся:

– Согласен, батя.

– Ну а документы и награды мы найдём. А пока – отдыхать.

Владислав, наученный горьким опытом, не решаясь оказывать парню помощь, подождал, пока Андрей поднимется сам. Когда тот встал, приобнял его за плечи правой рукой, и вместе с ним направился на первый этаж.

Гром постоял, глядя на хозяев, и зевнув, двинулся следом. Там, на первом этаже, возле входной двери было его место с тёплой подстилкой и двумя мисками: одна – для пищи, а другая – с чистой водой. Встав на задние лапы, он толкнул дверь на улицу, которая никогда не запиралась. Сделав свои дела, пёс настороженно огляделся вокруг, прислушиваясь к ещё не привычным для его слуха звукам, и просунув лапу под дверь, открыл её и вернулся в дом. Дверь, тихонько скрипнув, закрылась за ним.

А вокруг шумел тёмный осенний лес, откуда доносились устрашающие звуки: крики птиц, треск хвороста под ногами бурого медведя и бегущих диких животных. Неугомонный ветер срывал с деревьев уже побуревшие и жёлтые листья, устилая землю желтовато – бурым ковром. Природа, несмотря на ещё тёплую погоду и зелёные листья на некоторых ветвях желтеющих деревьев, не желавших падать на холодную землю, готовилась к встрече зимы.

… Вернувшись с работы, Тина стряхнула в подъезде зонт мокрый от дождя; зайдя в квартиру, в прихожей скинула с себя замшевое коричневое пальто и, опустившись на резной табурет, стоявший возле зеркального шкафа, предназначенного для верхней одежды, стянула с ног промокшие кожаные сапоги на высоком каблуке и, держа их в руках, задумалась. Дело в том, что совсем недавно она с ужасом почувствовала, что её первый муж Вадим очень несчастен; и постоянно зовёт её. Этот кошмар продолжался неделю. Она позвонила дочери. Та грустным голосом рассказала ей, что у отца умерла жена. Ему очень плохо; и он мечтает вернуть свою первую любовь и жену. Она тогда ответила дочери, что не желает его видеть ни при каких обстоятельствах, так как точка в их отношениях поставлена давным-давно. Но отчего-то сама стала постоянно думать о нём. Ей даже пришло в голову, что было бы хорошо жить вместе. Будет с кем поговорить на старости, погулять, сходить в кино, на концерт. Постоянно мучаясь от этих нелепых размышлений, она вдруг осознала, что Вадим силой мысли на расстоянии (скорее всего, сам не осознавая того) воздействует на неё, – ведь она уже готова была вновь сойтись с бывшим мужем. Слава богу, такое состояние длилось всего несколько дней, но страх от этого воздействия остался. В голову постоянно стали приходить мысли о быстротечности жизни. «Вроде, только было утро,– думала она,– а уже вечер. Завтра опять всё повторится: утро – вечер. А день? Его совсем не видно – одно мгновение. Раньше дни были длинные. Что же случилось?». Старые часы, принадлежав- шие когда-то её родителям, пробили семь ударов. Не успела она ещё убрать мокрую обувь, как дверь открылась и вошла её молодая копия с ярко – го- лубыми глазами.

–Так, всё понятно… – начала девушка с порога,– наша Тина (внучка никогда не называла Тину бабушкой) вопреки моде и здравому смыслу продолжает убивать свои ноги. Все нормальные люди давно уже носят обувь на сплошной подошве, о чём, кстати, советуют и врачи. А…

– Всё, Танюшка, достаточно, я итак еле держусь на ногах, – устала,– нехотя отмахнулась она от внучки, засовывая ноги в удобные домашние тапочки.

– А я о чём? И я о том же. Хватит уже балбесов учить. Они учатся только законы в пользу своих будущих хозяев трактовать, чтобы тем ещё и на личный самолёт хватило. По телевизору каждый день рассказывают, как обычных людей обманывают: отбирают квартиры, землю и т.д. и т.п. А ты, вон, с ног валишься! Для чего? Я – что мало зарабатываю? Нам не хватает? Хотя, если честно, то те деньги за операции, что выставляет наше руководство, меня с ума сводят. Пациенты своё последнее жильё продают, а дальше – куда? – Всё это Татьяна говорила быстро и возбуждённо, снимая обувь – короткие коричневые полуботинки на высокой сплошной подошве – и вместе с бабушкиными сапогами, убирая в тумбочку для обуви. Верхнюю одежду – элегантную бордовую кожаную куртку – она аккуратно повесила на вешалку в шкафу в прихожей. – Ещё эта погода дурацкая: то снег, то дождь, то осень, то зима. …Давай уже ужинать. Потом пойдем, телевизор посмотрим. Хотя и смотреть там нечего. Всё одно и то же: хорошие полицейские, не моргнув глазом, как в тире, стреляют в бандитов; дружат с богатыми уголовниками и служат с другими уголовниками, но только в полицейской форме,– продолжая ворчать, она покинула прихожую. Далее её усталый голосок зазвучал из комнаты, а потом и из кухни: – А посему я предпочитаю фильмы твоей молодости, где рассказывают о настоящей чистой любви, дружбе и чистоте в отношениях между мужчиной и женщиной. О нормальных людях: рабочих, ткачихах, учителях, врачах и так далее. А в современных везде только бизнесмены, деньги, деньги, подлость и убийства. Никак не пойму: кого эти фильмы могут воспитать? Задала глупый вопрос. Кому нужно кого-то воспитывать? Вот поболтать о воспитании подрастающего поколения на всех уровнях власти – это милое дело. А здесь главное – быстренько создать и заработать. – Всё это Татьяна вещала уже одетая в домашнее платье и накрывая на стол. – Тина, ты, где застряла? – вновь не выдержав, крикнула она, уже сидя за столом. Когда Тина появилась, девушка взяла в руки вилку и нож, и убедившись, что бабушка принялась за еду, наколола на вилку кусочек рыбы и продолжила говорить: – Сегодня ещё коллега не смог выйти на работу, – пришлось мне его больного оперировать. Так мамаша этого больного скандал устроила. Я, видите ли, слишком молода, чтобы делать операцию её отпрыску. А сыночку, на минуточку, сорок пять лет. Совсем кроха! Пьяный за рулём в аварию попал. Но свою закорючку на бумаге, где он согласен, чтобы я оперировала, поставил. Жить–то хочется! А ещё…– Таня оборвала фразу и обратила пристальное внимание на бабушку. – У тебя что-то болит? Рассказывай. Я тебя осмотрю. Ты, что такая бледная? – спрашивала она, с тревогой вглядываясь в лицо родному человеку. Её глаза, только что возбуждённо блестевшие от удачно проведённой операции, стали гаснуть; и в них прочно поселилась тревога. Понимая, что внучка не отстанет, Тине пришлось рассказать ей о воздействии на неё мыслей Таниного деда, которого та видела один раз в раннем детстве, и совсем его не помнила. Поделившись с внучкой, Тина вскоре пожалела о своей откровенности, так как ей пришлось выслушать из уст Татьяны две длинные лекции: одну – по психологии, другую – о строении и возможностях мозга человека.

…После ужина, устроившись в удобном кресле в большой комнате (Тина до сих пор не могла понять, кто назвал комнату в 18 квадратных метров большой), она вперила взгляд в экран телевизора, где, как и всегда, шёл очередной детектив. Без труда разгадав, как будут разворачиваться события и чем закончится фильм, Тина решила выяснить: есть ли у внучки молодой человек, и в каких они сейчас отношениях. Но перед этим переключила телевизор на другую программу, где шёл анонс передачи о светской жизни. Татьяна неприязненно поморщилась. Тина же не преминула возмутиться вслух:

– Тоже мне «Свет»! Интересно, когда это обнаглевшие от количества денег и безнаказанности певцы и певицы, – в большинстве своём безголосые – позволяющие себе выходить на сцену полуголыми, пьяными и петь под фонограмму – стали «Светом» да ещё и «звёздами»? Для меня «Свет», «звёзды» – это люди науки, педагоги, врачи, инженеры, военнослужащие и представители других профессий, без которых страна не может жить и развиваться. И этот список весьма обширный. Среди них и талантливые певцы, композиторы, музыканты. Но только не те, которых пиарщики (думаю, что за хорошие деньги) относят к «свету» и называют «звёздами». И вообще мне непонятно – зачем проводить конкурсы певцов: «Голос», «Ну – ка, все вместе» и так далее, если на экране ТВ всё те же да ещё новые безголосые «звёзды». Правда, они не участвовали в этих конкурсах – не допустили бы. Но по протекции «доброжелателей» стали «звёздами» и засветились в так называемом «Свете». Есть певцы, которые хороши были в молодости, но сейчас… А их, будто специально (чтобы люди вообще уже на них смотреть не могли) снимают в рекламе, да ещё и фильмы с их участием создают. Нарочно, что ли?

– Тина, не нервничай. Что ты так разбушевалась? – попыталась успокоить бабушку внучка, обратившая внимания на её нездоровый вид.– Это шоу – бизнес: кто платит, тот и заказывает музыку.

– Так кричать об этом надо! Из–за этих распиаренных певцов и певичек с их песенками, но не песнями, дети растут без понимания, что такое хорошая песня с содержанием и музыкой. А ещё «умные» взрослые заставляют детей петь взрослые песни, одевая их соответствующим образом, и при этом очень радуются. Дайте вы им побыть детьми; и петь свои, детские песни. А взрослыми они ещё будут. Противно смотреть на всё это, особенно, когда в этом бесовстве принимают участие уважаемые композиторы. Просто стыдно за них. – Тина, сильно разволновавшись, умолкла, отвернув лицо к темнеющему окну. А там обиженное кем- то тёмное небо беспрерывно плакало, поливая землю грустными слезами осени и барабаня в светящиеся окна засыпающих домов.

Татьяна, умеющая легко выходить из самого неудобного положения, растерялась, удивлённая столь эмоциональным выпадом всегда спокойной и уравновешенной бабушки, ставшей ей с годами ближе, чем родная мать. Чтобы как-то успокоить Тину, она протянула ей большую коробку шоколадных конфет, подаренных выздоровевшим пациентом.

– Конфеты будешь?

– Нет. – Тина легонько отвела коробку рукой, но заметив, что от конфет осталась лишь четвёртая часть, возмутилась: – Ты же врач, Таня! А конфеты поглощаешь, как школьница. Сама же твердишь, что большое количество сладкого – это путь к диабету и лишним килограммам. А ты уже… – не договорив, Тина махнула рукой и страдальчески, почти без голоса, закончила: – это уже вторая коробка.

Быстро поморгав длинными густыми ресницами, Татьяна с невинным удивлением протянула:

– Вторая? Какой кошмар! А я и не заметила. – И со вздохом притворного раскаяния отложила в сторону коробку, отчего-то забыв её закрыть. – Так о чём мы? А … про СВО. Знаешь, что меня напрягает? Никак понять не могу: почему у нас все Министры обороны – гражданские? Ведь есть же военные с опытом войны в Афганистане и вообще…

– Ну да,– тут же поддержала Тина, не заметив хитрого маневра Татьяны, так легко сменившей расстроившую её тему разговора,– что бы было в Отечественную войну, если бы вместо Жукова был бы какой- нибудь управляющий производством или краснодеревщик, или вообще кто-то ещё. Нет, я понимаю – по телевизору объяснили необходимость именно этого человека, чтобы армия вовремя получала всё необходимое для фронта. Ну так сделайте его первым замом Министра обороны по данному фронту работ, а это… Что делать мальчишкам, которые, поступая в военные училища, мечтают стать Министром обороны, когда это место всегда будет занято гражданским лицом? А каково самим военным?

– Между прочим, у него ещё и заместитель – дама. Так что… А тебе не кажется, что мы рассуждаем о том, что вообще не в нашей компетенции?– заметила внучка, пожалев о теме выбранной ею так неосмотрительно. – Давай оставим это военным и тем, кто принимает данные решения. Если подумать, то у европейцев тоже все главнокомандующие – гражданские. Зачем же нам отставать от них? Ты же сама рассказывала, что в Союзе был лозунг: «Догоним и перегоним Америку». Ну, вот и догнали! Всё, Тина, переключи на детектив. Уж там мы с тобой «асы».

Пока бабушка переключала телевизор на другую программу, внучка успела положить в рот ещё одну конфету. Тина повернулась к ней чуть позже, чем это произошло.

– Кстати, – не заметив проступка Татьяны, Тина, зелёные глаза которой от жёлтого света настольной лампы, напомнили внучке глаза мурлычущего кота Тишки (которого не так давно забрал младший брат Тани, заявив, что коту одному скучно), с нарочито располагающей доброй улыбкой, спросила: – как у тебя с Борисом? Что- то он совсем приходить перестал. А парень, по – моему, очень даже неплохой. И смотрит на тебя влюблёнными глазами. Вы поссорились?

Татьяна ответила не сразу, делая вид, что прислушивается к шуму дождя за окном. Но, как бы ей не хотелось отвечать на этот вопрос, ответить было надо.

–Что ты, Тина?– с ехидным сарказмом в голосе, со сладким и в тоже время ядовитым выражением лица, нарочито удивилась Татьяна,– как можно? Такой прекрасный человек… Он мне предложение сделал.

–Да? – начала обрадованно Тина, но неприятная интонация внучки и её слегка померкшие глаза сказали ей, что здесь что- то не так, но она, уже по инерции, непроизвольно напрягшись, договорила: – Это хорошо, что сделал предложение. А то, как наши фильмы посмотришь, – оторопь берёт. Знаешь, мы с девочками решили, что всё это делается неспроста. Иноагенты не только за границу уехали, но и здесь остались. Им не нравится, что наша страна гордилась взаимопомощью; законами, стоявшими на стороне правды, а не на стороне денежных мешков; высокой нравственностью, которую они уничтожают от зависти. Или… уже уничтожили?

– Да… – протянула в ответ её любимица, глядя на неё большими, немного раскосыми глазами; их голубизне и яркости могло позавидовать само небо, которое так прекрасно в ясный солнечный день. – Вижу – насмотрелась наша Тина любовных полуфабрикатов на «Домашнем» канале.

– Почему только на «Домашнем»? На всех. Везде одно и то же. И ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать,– тотчас без стеснения перебила её Татьяна. Её голубые глаза стали ярко синими и дерзко сверкнули в свете голубого экрана, – прежде чем мне задавать вопросы, вспомни: кто меня воспитывал… С детских лет я слышу наставления касающиеся девичьей части и эти строки из стихотворения Александра Пушкина: «Мой совет: до обрученья – не целуй его». Вот так я и живу, как учила Тина, и советовал великий русский поэт. Но об этом никто не должен знать, иначе назовут «белой вороной» или «больной на всю голову». Тебе, что больше нравится? В общем, милый Борюсик предложил мне пожить у него, чтобы посмотреть насколько мы подходим друг к другу. Ну а если всё будет идеально, то можно и в ЗАГС. А если… как ты понимаешь, будет не идеально, то мы расстанемся. Что дальше? Поживу с другим парнем, с третьим и так далее. А я так не хочу. Мне нужен один любимый и на всю жизнь. Потому что я человек, а не кошка и не собака. Я не животное! У меня есть разум, а не только инстинкты. Прости, если останусь старой девой, но иначе никак. И не вздумай себя за это корить. Я горжусь своей девичьей чистотой, и искренне говорю тебе: спасибо! Когда же пойму, что уже не встречу героя своего романа, то выберу какого- нибудь умного, здорового, симпатичного парня и рожу от него ребёнка. Воспитаем, да, Тина?

– Подожди, – заволновалась Тина, в глазах которой зажглась надежда, – а этот… парень в очках, что тебя частенько домой подвозит. По-моему, он в тебя влюблён.

– Ради бога! О чём ты говоришь? Ну да, он за мной ещё с института волочится. Но это отнюдь не мешает ему переспать со всеми нашими медсёстрами.

Тина с тяжёлым сердцем молча смотрела на внучку. Она не могла не залюбоваться её тонкими чертами белоснежного лица: прямым аккуратным носиком, чистым «мраморным» лбом, крупными ярко – голубыми, слегка раскосыми глазами. Она знала, что прекрасные глаза Тани; аккуратно нарисованные самой природой тёмные высокие брови; длинные густые ресницы, достающие до бровей; по-девичьи упругие розовые щёки и пухлый маленький рот заставляют мужчин приостанавливаться и провожать её долгим восхищённым взглядом. И никому из них даже в голову не приходила мысль, что красавица одинока.

Татьяна не видела обеспокоенного взгляда бабушки. Она думала о том, как сказать дорогому человеку, что она сегодня уволилась с работы. Наконец решившись, девушка с самым беззаботным видом проинформировала Тину, что с завтрашнего дня она работает в госпитале, где оперируют (главным образом) участников СВО. И что она теперь не всегда сможет ночевать дома. По крайней мере, так ей сказали в госпитале.

Тина, бросив на Татьяну быстрый острый взгляд, молча поднялась с кресла и, подойдя к внучке, обняла сзади за плечи, прильнув губами к её длинным, волнистым от природы, тёмным, как и у неё, волосам. Татьяна наклонила голову и прижалась щекой к тёплой руке бабушки; совершенно забыв, что она переходит на другую работу, тихо проговорила: «Заберу машину из ремонта и буду тебя возить. Хватит уже по метро скакать».

В их светящееся тёплым светом окно, желая попасть внутрь, по-прежнему настойчиво стучал холодный дождь. Должно быть, каждой, даже самой маленькой капельке, тоже очень хотелось тепла.

Дни пролетали незаметно, складываясь в недели, месяцы. Быстро закончился почти летний сентябрь. За ним, радуя людей непривычным в эту пору года теплом, пронёсся октябрь, накрывший землю плотным настилом из опавших листьев. Батя и сын в эти месяца виделись нечасто. Владислав постоянно выезжал в город, пытаясь найти возможность восстановить документы Андрея. Да и заботу о появившейся семье также никто с него не снимал. Поэтому, возвращаясь из города, он уходил в лес. А парень в это время корпел над учебниками, постоянно вспоминая любимые поговорки бати: «Сам не научишься – никто не научит», «Мир освещается солнцем, а человек – знанием». Тем не менее, он находил время немного «посидеть» в интернете, а вечером – посмотреть телевизор. На нём был и уход за псом: мыть, кормить, гулять. Но это случалось только тогда, когда батя уезжал по делам. Приготовление еды (в отсутствии хозяина) тоже поручалось ему. В лес ходить воспрещалось. Но, где-то в начале ноября, он отважился нарушить запрет. Продавливая костылями слегка промёрзший верхний пласт земли, покрытый тонким слоем снега, Андрей в сопровождении пса вошёл в лес. Сначала он миновал густой потемневший от капризов погоды кустарник. Войдя в лес, остановил взгляд на лиственницах. Особенно хороши были пожелтевшие белоствольные стройные берёзы. Старые великаны дубы с мощными стволами, словно переместились в этот лес из русских сказок, что читала ему мама в детстве. Высокие сосны и ели, за которыми не видно было солнце, отбрасывали серые тени на снег, меняя его белый цвет на серо – голубой. На макушках великанов, покачиваясь вместе с ними на ветру, устроились вороны. Внезапно одна из них громко каркнула и взвилась вверх. За ней взметнулась ввысь вся стая, закрыв чёрными крыльями серое безоблачное небо. В это же время в кустарниках затрещал валежник; и парень увидел между деревьями, идущее в его сторону, стадо оленей. Он вмиг спрятался за толстое дерево. И, стоя на одной ноге, прижал к груди костыли. Его сердце билось так громко, что ему вдруг показалось, что этот стук сейчас услышат лесные животные с ветвистыми рогами. Но стая прошла мимо. Лишь идущий последним старый олень остановился и повернул голову к дереву, за которым он стоял. Андрей ещё сильнее вжался в его ствол. Когда стая скрылась где-то в лесу, десантник огляделся в поисках собаки, но Грома нигде не было. Его взгляд несколько раз обшарил землю поблизости, но кроме темнеющей муравьиной кучи с опавшими листьями на ней, никого не нашёл. Вдруг куча зашевелилась – и перед ним появился Гром. Восхищенный хитростью собаки, Андрей радостно потрепал его по холке. Но пёс, не желая более задерживаться в чаще леса, повернул в сторону дома. Не думая возражать, за ним заковылял, опираясь на костыли, и бывший десантник. Вдруг Гром резко остановился и замер, настороженно глядя в сторону редких смешанных деревьев. Сделав несколько прыжков в сторону, он скрылся в густом кустарнике. За ним, опираясь на костыли, запрыгал и Андрей, совершая, подобно спортсмену, прыжки в длину (но, одной ногой).

В это время среди деревьев показались дикие кабаны. Они шли не торопясь, объедая кору лиственниц. Глядя на них, Андрей думал о том, что батя был прав, когда говорил, что лес не любит чужаков. Парень с тоской вспомнил пахнущий полынью простор степей, где всё как на ладони. Когда кабаны скрылись из вида, Гром вновь потянул его домой. Но ему не нужно было приглашение собаки. Обуреваемый нехорошими предчувствиями, что были связаны с лесными обитателями чужого мира, он сам торопился покинуть лес, сулящий ему страшную беду.

…Владислав вернулся только к ужину; он был мрачен и неразговорчив. Не прикоснувшись к отварной картошке с мясом, попив лишь сладкий чай с бутербродом, он ушёл к себе. Там, не переодеваясь, долго стоял у окна, наблюдая как редкие снежинки, кружась, падают на едва промёрзшую землю.

– Что молчите Хранители? Давненько вас не слышал,– наконец проговорил он в пустоту комнаты.

– Спрашивай,– ответил юношеский голос.

– Посоветуй, Костя, как быть… Я тут покрутился, но с восстановлением документов сына ничего не получается. Говорят, что он сам должен ехать в Астрахань. Даже если я с ним поеду – не услежу.

– Он тебе кто – родной сын? – тотчас раздался насмешливый мужской грубый голос.– И ему не пять лет. Взрослый уже. А ты ему не нянька. Своего роди, тогда и …

– Я не к тебе обратился, Николай, а к Косте.

– Ну тогда сам и нянчись с чужим сыном. Не твоя кровь. Поверь мне, – этот псих тебя когда- нибудь прирежет.

– Почему- то мне кажется, что ты совсем не мой Ангел-Хранитель. Да и вообще не Ангел, – сквозь зубы, еле сдерживаясь, чтобы не наговорить лишнего, ответил Влад.

– Если ты такой умный, то …

Не дослушав, Влад вновь задал свой вопрос, но уже мысленно:

– Что скажешь, Ангел – Хранитель?

– У тебя номер телефона на бумаге. Посмотри.

Владислав, стукнув себя ладошкой по лбу, взял в руки телефон и вытащил из кармана костюма листок бумаги с адресом и номером. Некоторое время он стоял без движения, беспокойно покусывая нижнюю губу. И видимо что- то решив, тряхнул головой и впервые набрал неизвестный ему ранее номер. Почти сразу в трубке зазвучал знакомый голос:

– Приветствую вас, Владислав,– радостно ответил Кирилл.– Рад, что позвонили. У вас что- то случилось или просто вспомнили?

– Мне очень неловко, – ответил Влад, чувствуя себя просителем, но вы, к сожалению, правы – случилось. – Он вкратце начал описывать всё, что произошло с Андреем, но директор буквально через несколько фраз оборвал его:

– Это не ко мне, Владислав. Подождите, тут у меня друг в гостях – у него отпуск. Вот ему-то всё и объясните, тем более что я его с вами заочно познакомил.

Владислав, ощутив неловкость, хотел было отказаться, но в трубке уже звучал уверенный голос Василия. Он заставил Влада рассказать всё до мелочей. Уточнив имя, отчество, фамилию и бывший адрес Андрея в Астраханской области, он пожелал Владиславу и его сыну всего самого наилучшего, убеждённо заявив, что в ближайшие дни вопрос будет решён.

…После этого разговора прошла неделя тревожного ожидания – телефон Влада молчал. Но он не удивлялся этому, понимая, что решить данный вопрос без присутствия Андрея в принципе невозможно. Он даже стал чувствовать угрызение совести, что отвлёк бойца, приехавшего в отпуск к семье, от так необходимого ему отдыха. Обо всём этом Владислав с болью в сердце продолжал размышлять, проснувшись ранним утром, когда за окном только стало светать. Неожиданно в его терзания ворвался оглушительный крик и громкое несвязное бормотание из комнаты на первом этаже, где расположился Андрей. Отвечая на его вопль, залаял Гром. Владислав скатился с кровати и, не одеваясь, выскочил из комнаты. Перепрыгивая через ступеньки, он оказался на первом этаже. Дёрнув на себя дверь комнаты, он увидел мечущегося на кровати парня. Рядом с ним лежал обоюдоострый нож. Он понял, что если сейчас подойдёт к Андрею, то может расстаться с жизнью. В это время в комнату вбежал Гром и залаял так, что у Влада заложило уши. Парень резко поднялся и сел на кровати. В руках у него блеснуло лезвие ножа. Гром смолк так же внезапно, как и залаял. Опустившись на пол, он подполз к кровати, где сидел Андрей, и ничего не понимающим взглядом оглядывал комнату. Пёс встал на задние лапы, а передние положил на кровать. У Владислава сжалось сердце – он боялся, что со сна парень может ударить ножом собаку. Не успел он так подумать, как Андрей поднял руку с оружием, но тут же опустил. Взгляд его стал осмысленным и, отбросив нож в сторону, он погладил Грома, который не преминул лизнуть его в нос.

«Одевайся», бросив спортивный костюм на кровать, отрывисто приказал

Владислав, и молча вышел вон. Вернувшись в свою комнату, он схватился за голову, вспомнив слова того, кого сам назвал Николаем, что когда-нибудь названный сын его убьёт. В эту минуту предупреждение Николая уже не казались ему несусветной чушью.

В этот раз завтрак прошёл в тягостном молчании. Молчал Андрей, молчал и Владислав. Когда, переодевшись и захватив необходимое для охоты снаряжение, Влад спустился на первый этаж, Андрей уже ждал его там. Стоя у входной двери, он, судорожно глотая слюну и глядя ему прямо в глаза, заговорил: «Прости, батя, напугал я всех. Обещаю: нож держать на тумбочке, как ты и говорил. Сон приснился. Он мне часто стал сниться…». Владислав, внимательно слушая названного сына, указал ему на два стула, стоявшие у двери. Сам занял один из них. На второй стул сел Андрей. Гром устроился на пол между ними.

«Во сне,– мрачно начал пересказывать парень дурной сон,– я лечу непонятно на чём. Я не вижу, что это, но чувствую, что оно меня держит и несёт куда-то, почти касаясь земли. Я понимаю, что подо мной тёмная страшная бездна. Но то, что несёт меня, опускает меня туда. Внизу я вижу взрывы, слышу свист пуль; а дальше – дорогие машины, которым подобострастно отдают честь постовые. И вновь свист пуль, но это стреляют уже бандиты в людей, а за ними бегут полицейские и стреляют во всех, кто попадается им на пути. Потом… вижу суд, который приговаривает ни в чём не повинных людей. Чьи- то старые бабушки, считающие у магазина свои копейки. Дворцы, дворцы и многочисленные слуги в них. Чей- то лес, чья-то степь, чьи- то горы, чьи – то моря и реки. А мне и таким как я ничего не принадлежит. Я вижу себя, или похожего на меня парня – такого же безногого. Над ним смеются, избивают и не пускают в кафе. Вижу девушек, девочек, продающих себя за деньги. Учителей, которых бьют ученики, уверенные в том, что им за это ничего не будет, потому что папы заплатят за их фокусы и полицейскому, и учителю, и судье. Я вижу людей, которые за деньги готовы навредить своей стране: взорвать, убить, уничтожить. Кто их воспитывал? Кто научил их ценить в этой жизни только деньги и плевать на Родину? Может, они не знают, что это такое? Может, фильмы, передачи по ТВ и так далее, где воспевают не преданную дружбу, не чистую любовь, а желание быть богатым? Я кричу, чтобы то, что меня несёт, не опускало меня в эту пропасть. И тут до меня доходит, что это моя жизнь несёт меня над ней, где сама и обитает. Я ей кричу, чтобы она не опускала меня туда, а унесла бы в другой мир, где все люди равны и имеют одинаковые права. Но жизнь продолжает лететь, опускаясь всё ниже и ниже. Я вижу людей, которые с умным видом врут о том, что красный флаг, с которым воевал мой прадед в Отечественную войну, как и красная звезда – атрибуты дьявола. А как же я и мои товарищи? Мы тоже водружаем красный флаг, когда отвоёвываем у фашистов наши земли, потому что точно знаем, что он – флаг Победы. Я кричу от ненависти к тем выродкам, что сидя за границей, придумали эту «грязь», и к тем предателям, что, живя в нашей стране, это враньё повторяют. Я кричу, что не хочу жить в этой пропасти, что даже готов лететь над ней всегда. Но всё напрасно – я уже там… и мне страшно».

Выслушав названного сына, Владислав стал отвечать резко, сердито глядя прямо ему в глаза:

– Ты хозяин своей жизни, а никак не она твоей. Ты своим умом, волей, знаниями, поведением должен направлять её туда, куда сам захочешь. Где-то ты проявил слабость, и разрешил ей управлять собой. Отсюда и сны. Запомни – ты главный, а не плохая жизнь. Живи так, чтобы помочь ей измениться. Этим ты протянешь руку помощи многим людям, потерявшим себя. И никто тогда больше не будет лететь над пропастью, и падать туда. Я всё сказал. Дальше думай сам. – Владислав порывисто встал, притушив в глазах бушевавший там огонь, подошёл к двери, и остановился. Постояв так минуту, он обернулся к Андрею с благодушным выражением лица. – Я ещё вот что тебе хотел сказать, – начал он сдавленным голосом,– ты умный, честный хороший человек. Я уверен, что ты всё сделаешь правильно.– И заставив себя улыбнуться, уже весело продолжил: – Нога у тебя будет – обещаю. И бегать снова научишься. А потом ещё и женишься.

– Нет,– отвернув в сторону, лицо неожиданно грубо ответил Андрей, – я никогда не женюсь, – терпеть не могу проституток.

– Приехали, – потрясённо пробормотал Владислав и, отойдя от двери, плюхнулся на стул, Уставившись в порозовевшее хмурое лицо названного сына, насмешливо попросил: – Будь так любезен, друг мой, объясни, пожалуйста, о чём это ты глаголешь? Сам понимаешь, – с наигранной скорбью добавил он, – лесные люди – глупые люди.

Андрей поначалу стушевался, но потом быстро взял себя в руки.

– Да я тут фильмы разные посмотрел, – заговорил он мрачно,– и понял, что нормальных девчонок нет. Замуж они выходят, если их возьмут, пожив сначала с одним парнем, потом с другим и так дальше. Такая жена мне и даром не нужна. А пожить с кем-то… может быть.

– А ребёнок, если… – едва не заикаясь, тусклым голосом задал вопрос ошарашенный рассуждениями парня Владислав.

–Заберу себе и воспитаю, как положено. А матери его заплачу. Этим шлюхам только деньги нужны да побольше.

Хозяин дома, словно с гирями на ногах и тяжестью во всём теле, встав со стула, скорбным и в тоже время жалостливым взглядом посмотрел на Андрея, мысленно обругав ту «дрянь», что показывают по телевизору и выдают в интернете. Потрепал Грома по холке и двинулся к двери. Пёс в ответ на ласку хозяина помахал хвостом и, прежде чем последовать за ним, оглянулся на Андрея и недовольно тявкнул. В это время, нарушая повисшую тишину, раздался громкий звонок телефона. Владислав удивлённо пожал плечами, но сразу же ответил. Голос Василия поприветствовал Влада и, ничего толком не объясняя, объявил, что они (кто такие – они, он не сказал) будут у него через 30 минут. Влад растеряно оглянулся на сына, пожал плечами и удивлённо произнёс: «Андрюха, через 30 минут у нас гости». Андрей, не выказав никакого удивления, молча поднялся и торопливо заковылял на кухню. Влад спешно последовал за ним. Спустя двадцать пять минут стол был накрыт. В это же время беспокойно залаял Гром и, поднявшись с подстилки, подскочил к двери. За ним последовали хозяева. Уже на крыльце, обдуваемые осенним холодным ветром, они услышали звук подъезжающих машин. Первым подъехал высокий чёрный пикап, за ним подрулила к крыльцу серая иномарка. Андрею сразу подумалось, что точно такую же машину он видел у «барина». Из пикапа, улыбаясь широкой радостной улыбкой, вышел Василий. Владислав узнал его сразу по описанию Кирилла: высокий, широкоплечий, с добродушной улыбкой. Влад тотчас двинулся к нему навстречу. Мужчины обнялись как старые друзья. Вслед за Василием из пикапа вышли ещё трое. Все, включая Василия, были одеты в военную форму. Парни поочереди обнимали Владислава и Андрея, обращаясь к обоим не иначе как: друг. Вышедший из серой иномарки молодой парень неожиданно радостно воскликнул:

–«Рысь»… друг…Андрюха, ты?

–«Барс»! Вовка… ты как здесь? – придушенно крикнул Андрей, успевший спуститься лестницы. Теперь он стоял на одной ноге, уронив на землю костыли, а боец с позывным «Барс» крепко держал в объятиях боевого товарища.

После приветствий и объятий, Владислав пригласил бойцов в дом. Василий, глянув на часы, предупредил хозяина: «У нас ровно полчаса».

Гром, обнюхав каждого гостя, по их просьбе протягивал им свою крепкую лапу. За столом Василий вернул Андрею его документы, зарплатную карточку, боевые награды. «Держи, друг, и больше не теряй»,– дружески похлопывая его по плечу, проговорил он. Опешивший парень ошеломлённо смотрел то на документы, то на Василия, то на бойцов. На лицах парней была написана искренняя радость. «Рассказываю», – объявил Василий и начал говорить весёлым насмешливым голосом: «Итак, прибыли мы, Андрей, с ребятами на твою родину. Познакомились с не очень хорошим человеком, объяснили ему, что его охрана неправа. Он всё понял, но не сразу, – пришлось несколько раз объяснять. И «господин» не только всё вернул, но ещё в качестве морального ущерба подарил тебе машинку. Вот ключи – пользуйся». Он протянул парню ключи от машины. Видя, как по лицу Андрея пробежала тень и он, нахмурившись, опустил голову, Василий договорил: «Понял – нужен хороший протез». Переведя взгляд на Влада, протянул ему исписанный ровным почерком листок. «Это тебе, друг, список, что нужно твоему сыну взять с собой. Всё, время пошло. Мы выдвигаемся через десять минут. Нам ещё Андрюху надо в Москву, в реабилитационный центр забросить, а потом тронемся в Астрахань. У меня тут ребята из СВО, как и я, отпускники. Есть демобилизованные. Все астраханцы. Да… Андрей поедет в форме», – последние слова он крикнул уже вслед Владиславу, который молча выскочил из кухни – столовой со списком в руках. Вскоре все гости и хозяева расселись по машинам. В опустевшем жилище остался один Гром. Стоя рядом с домом, он то грозно лаял, то уныло выл.

…Прощаясь с сыном у госпиталя, Владислав, кивая на учебники, просил его находить время для занятий. Андрей, стараясь спрятать от него заблестевшие от слёз глаза, обнял названного отца, спрятав на его плече расстроенное лицо. «Ты, батя, береги себя, – прошептал он ему в плечо: – Помни, – кроме тебя у меня нет никого в этой жизни. На охоте осторожней. Бери, пожалуйста, всегда с собой Грома».

Подошёл Василий с парнями и обнял Влада, шепнув: « С сыном всё будет хорошо, так что подумай, друг, и о себе. И ещё… мы тут сделали тебе от имени сына «доверенность» на автомобиль. Он уже там расписался. Поэтому я тебя и просил взять с собой паспорт и водительские права. Сейчас давай прощаться. Мы поехали. А ты садись в машину, и тоже – домой, а то Гром совсем соскучится». Мужчины обнялись и разошлись в разные стороны. Уходя, Владислав вновь услышал, что бойцы обращаются к Василию знакомым словом: «Брат».

…Шёл четвёртый месяц, как Татьяна работала на новом месте. В больнице она привыкла к размеренному распорядку дня, где редко приводились внеплановые срочные операции. В госпитале всё случалось ровно наоборот. К тому же, ей было больно видеть молодых бойцов (порой совсем мальчишек) покалеченных войной. Тем не менее, она находила время раз в неделю заскочить в реабилитационный центр, где работала её институтская подруга, чтобы поболтать и вспомнить студенческие годы. Сегодня был тот самый день. Но она торопилась не только пообщаться с подругой, но и узнать, как идут дела у тех бойцов, кому она делала операции. Ей уже сказали, что троим из них недавно поставили протезы. Ещё ей не терпелось заглянуть в тренажёрный зал, где работал её Ростислав. Подумав о своём парне, она вспомнила их первую встречу:

…Однажды после очередной операции, сильно устав, она, задумавшись, шла по коридору с одним единственным желанием: выпить чашечку ароматного кофе, что приготовила для неё Тина по рецепту, который записала, находясь на каком- то форуме за границей. Татьяна представляла, как откроет термос, и божественный запах кофе заполнит всё помещение. Она даже зажмурилась от ожидаемого удовольствия. И тут же, натолкнувшись на кого-то, открыла глаза. Перед ней, лукаво улыбаясь, стоял высокий статный красивый мужчина лет тридцати с серыми глазами, высоким лбом, с полными губами и с довольно длинными волосами, зачесанными назад.

– Спите на ходу? устали? А давайте я вас донесу, ещё и покачаю,– сказал он, продолжая улыбаться; при этом взгляд его, смущая Татьяну, не просто оглядывал её с ног до головы, а раздевал (как ей казалось) догола.

Лицо Татьяны залила краска смущения. Но, быстро взяв себя в руки, ответила с вызовом:

– Благодарю вас, но качать меня есть кому. А вот вам бы я посоветовала уступать женщинам дорогу, как это принято в приличном обществе. Но, сдаётся мне, что вы о таком обществе даже не слыхивали. – Высказавшись, недовольная девушка сделала попытку продолжить путь. Мужчина преградил ей дорогу.

– Простите! Я не хотел вас обидеть. Вообще- то я специально зашёл в госпиталь, чтобы с вами познакомиться. Я видел вас у нас в «Центре». Я там работаю. Вы приходили к своей подруге – доктору Надежде Павловой. Она мне и сказала, где вас можно найти. Ещё раз – простите.

– Отпущение грехов не по моей части. Вам к батюшке надо в церковь, – с вызовом ответила Татьяна. Но заметив на лице красивого мужчины растерянность, смилостивилась и, протянув ему руку, представилась: – Таня… Татьяна Юрьевна – хирург.

Взяв её руку сразу двумя руками, мужчина радостно ответил:

– Ростислав… Ростислав Эдуардович – врач-протезист.

С тех пор они стали встречаться. Всё было бы хорошо, но Ростика, как ранее Бориса, бесило, что она не хочет к нему переехать.

…Подъехав к «Реабилитационному Центру протезирования», Татьяна припарковала машину, накинула на плечи короткую беличью шубку и вошла в помещение.

– Татьяна Юрьевна, – окликнул её сзади знакомый голос. Татьяна сразу оглянулась с улыбкой на устах. К ней спешила тоже незамужняя и весьма симпатичная институтская подруга. Надежда была небольшого роста, несколько полновата (от обилия сладкого). Она обладала выразительными карими глазами; всегда розовыми пухлыми щёчками; тонким носиком и прямыми тёмными бровями. Её милое личико обрамляли крашеные рыжие кудряшки. – Хорошо, что я тебя догнала,– торопливо заговорила она,– меня начальство к себе вызывает. Я сначала обрадовалась,– подумала, что может, какую премию хочет выписать. А сейчас решила, что, скорее всего, опять к чему-нибудь будет придираться. Помнишь, – я тебе рассказывала – как в прошлый раз…– девушка оборвала речь и зашептала, наклонившись ближе к Тане: – Навстречу нам идёт парень. Очень странный: на женщин вообще не смотрит. А если глянет, то как-то насквозь, словно все прозрачные. Сама посмотри: идёт и никого не видит. А до чего хорош! Глаза… вообще! никогда такие не встречала: чёрные – чёрные, а белки, что первый снег на ярком солнце. Его только недавно протезировали, а он уже с палочкой ходит, когда другие… – врач замолчала, так как до описываемого ею бойца оставался один шаг. Заинтересовавшись, Татьяна машинально стала идти медленнее. Он прошёл мимо женщин, даже не скосив на них глаз, как это делали обычно пациенты мужского пола. Подруги, не сговариваясь, дружно оглянулись ему вслед.

– Как тебе? – поинтересовалась Надежда, когда парень скрылся за дверью тренажёрного зала. Не дожидаясь, что скажет Таня, ответила сама: – По – моему, хорош! – И тут же стала копировать молодого человека, при этом приговаривая: – Спина прямая, голова гордо посажена; глаза – чёрные угли на фоне белой полной луны; брови дугами, ресницы черные и длинные; густые волосы с косым пробором – песок в пустыне. Взгляд спокойный и безразличный; тело упругое, кожа гладкая, полированная, будто покрытая красивым лёгким загаром.

– Похож, – смеясь, похвалила Татьяна. В душе удивляясь тому, что юноша не взглянул на неё. Это с ней случилось впервые. Обычно ни один мужчина не пропускал её взглядом.

– Но его не сравнить, – продолжила подруга Татьяны с лёгким придыханием, – с Ростиславом Эдуардовичем – мечтой всех женщин нашего «Центра». Но говорят, что его сердце уже занято. Ты случайно не знаешь – кем? – Последний вопрос был задан с хитрым прищуром карих глаз и явной подковыркой.

Не ответив, Татьяна холодно проговорила:

– Я – в тренажёрный зал, посмотрю, как там дела у моих парней. Потом к тебе зайду.– И быстрым лёгким шагом пошла по длинному коридору, скинув с плеч меховую шубку. Через несколько шагов оглянулась и, увидев, что подруги нет, вновь оделась. Выйдя на улицу, села в машину и поехала домой.

…После этого Татьяна Юрьевна стала часто заходить в «Центр», точнее, в его тренажёрный зал. Раньше, где-то раз в неделю, она тоже появлялась там, чтобы поинтересоваться, как восстанавливаются её бывшие пациенты, поболтать с подругой и увидеть Ростислава. Но теперь её посещения стали более частыми. Однажды, как и всегда, она зашла в тренажёрный зал. Поздоровавшись с протезированными бойцами, она остановила взгляд на черноглазом парне, который никогда не смотрел на неё, а на её общее приветствие, не глядя, отвечал шевелением губ, наклонив голову. Татьяна не могла понять, в чём она провинилась перед ним. Она старалась никак не выделять его среди других парней, но желание видеть его становилось для неё всё сильнее. Пытаясь понять своё отношение к Андрею (имя юноши она узнала, когда услышала обращение к нему других пациентов), Татьяна пришла к выводу, что это всего лишь жалость, так как у парня нет родных – только приёмный отец. Об этом ей поведала её подруга. Убеждая в этом саму себя, она никак не хотела верить, что пришло и её время любить. Тем не менее, женское самолюбие красавицы было оскорблено. С расспросами о черноглазом пациенте она обратилась к Ростиславу. Тот, глядя на неё «масляными» глазами, начал с того, как парень попал к ним, когда не было ни одного свободного места:

«Я по своим каналам узнал, что какой- то пятидесятилетний мужик в военной форме пришёл к начальнику «Центра» с просьбой – принять парня -бывшего бойца СВО. Тот ему объясняет, что он пока не сможет этого сделать, так как нет мест; попросил подойти через месяц, – тогда места будут. Даже предложил ему другие «центры». А этот упёрся – и ни в какую. Сейчас – и всё. Наш тоже упёрся; и давай названивать наверх. Там спросили, кто именно за парня хлопочет. Наш назвал имя того мужика. И что ты думаешь? Ему отвечают: «Надо, так надо. Брат знает, что делает». Такое вот у нас кумовство. В общем, взяли мы того вояку. Знаешь, никто из нас не пожалел, что взяли. Парень спокойный, скромный. Пристроили его временно на раскладушке (а у нас «временно»– это до конца лечения), а он только «спасибо» сказал. Ещё он очень упёртый. Работает без устали. Приходится немного притормаживать. Но двигается вперёд семимильными шагами. А зачем тебе он? А! догадался. Он не здоровается и даже не смотрит на самую красивую девушку столицы. Бывает. Не расстраивайся, он единственный, кто этого не делает. Кстати, насколько я осведомлён, он вообще игнорирует всех женщин. Видимо, есть причина. Что же касается остальных молодцов, то все поголовно в тебя влюблены. И я не исключение. Сегодня встретимся?

Таня улыбнулась своей обворожительной улыбкой и ласково ответила:

– Так уже встретились.– И, ещё раз обратив внимательный взгляд на Андрея, у которого по лицу стекали капли пота, а взгляд был направлен на противоположную стену, направилась к двери. Вслед за ней последовал и доктор Ростислав Эдуардович.

Во время присутствия Татьяны в зале, у Андрея напряглось всё тело, он увеличил темп, а лицо его сильно покраснело и увлажнилось. Как только за врачами закрылась дверь, один из проходящих реабилитацию бойцов с восхищением произнёс:

– Каких, всё- таки, красавиц рождает земля русская! И что она в доктора – то подалась? В актрисы надо было!

– Это, друг, ты напрасно! Хирург она от Бога.

– Не знаю, не она меня оперировала, но наслышан. А когда увидел, чуть не умер от восхищения.

– Не дразни смерть! Услышит «костлявая» – и всё! – поддержал его весёлый юношеский голос.– А вы заметили, как наш Ростислав её глазами поедает? Если у них срастётся, то красивая пара получится.

– Тут не всё так однозначно,– вступил в диалог боец лет пятидесяти с седыми висками, – сдаётся мне, что её заинтересовал наш Андрюха. Парень! – перебив себя, вскричал говоривший, обращаясь к Андрею, – сбавь темп сейчас же! Хочешь ещё и сердце загнать? Дурень стоеросовый, что творишь? – Когда Андрей выполнил его приказ, он спокойно продолжил: – Ты сам-то, как думаешь? Только мы тут с друзьями не поняли… Ты, друг, почему с ней никогда не здороваешься, да ещё и нос воротишь? Такая умная, красивая… Да любой бы из парней душу за неё отдал, а ты?

– Мой батя часто говорит поговорками и пословицами,– не прекращая тренировку, лишь сбавив темп, угрюмо ответил Андрей, – попробую и я. Первая: «Гусь свинье – не товарищ». Объясняю: свинья – это я, а гусь – она. «Руби дерево по плечу». Объясняю: я – калека с сельской средней школой за плечами, живущий в лесу, в доме, в котором не прописан. Я даже адреса не имею, а она… Так что: «У каждого своя тропа» и так дальше. И вообще, парни, вам всё показалось. Смотрит она на меня с жалостью, а мне это не нравится. И я не хочу, чтобы в сердце вошла,– мучиться не хочу, поэтому и не смотрю на неё. Так что: «Есть сердце, да закрыто дверцей». Получается смешно: «чудовище и красавица». Прошу, больше не возвращаться к этой теме. Да и … кому нужны калеки?

– Это ты, друг, зря сказал,– зашумели бойца с разных сторон. Подождав, пока умолкнет шум, в разговор вновь вступил боец с седыми висками. Здесь все, как ты говоришь, калеки. И ни от одного из них, включая меня, не отказалась ни жена, ни невеста. Ну а что касается Татьяны, то поверь моему мужскому опыту, не просто так она зачастила к нам. Раньше приходила один – два раза в неделю, а теперь каждый день заходит.

– Есть к кому, – буркнул в ответ Андрей.

Ответить пожилой боец не успел,– в зал вернулся доктор.

Владислав ежедневно звонил сыну, желая навестить его, но Андрей всегда возражал, – хотел встретить батю на двух ногах. Наконец настал день, когда, подъехав к реабилитационному центру, Влад увидел сына, идущего к нему без палки (её он приметил лежащей сверху на его сумке с вещами). После объятий с названным отцом, Андрей повернулся лицом к «Центу», где, подойдя к окнам, ему махали руками его новые друзья. Хотя с ними он попрощался, будучи в помещении.

У дома к нему с радостным лаем, чуть не повалив его на мокрую землю, бросился Гром. Жизнь вернулась в своё привычное русло. Счастливый возвращением Андрея, Владислав и представить не мог, что его непростой сын записал его на протезирование, оплатив со своей карточки всё, что полагается. Осталось ждать, когда освободится место в реабилитационном центре. Андрей настойчиво продолжал готовиться к приёмным испытаниям в институт, несмотря на то, что батя сообщил ему, что вроде как бывшие бойцы СВО могут поступать в институты без экзаменов. Радуясь упорству сына, Влад ругал капризную зиму, неустойчивая погода которой мешала его охоте.

Однажды, когда выпало достаточное количество снега, обрадованный охотник рано утром встал на лыжи и, свистнув Грома, отправился в лес. Сначала пес, радуясь снегу, валялся в нём, прыгал вокруг хозяина, но вдруг замер, ощетинившись. Потом бросился вперёд и, грозно скаля зубы, преградил хозяину дорогу.

Сидя за учебниками, Андрей с тревогой поглядывал на часы. По его подсчётом батя должен был быть уже дома. На его звонки он не отвечал. На душе было неспокойно, душило неприятное предчувствие. Бросив на стол, оказавшийся совсем не нужный телефон, он быстро оделся, схватил собранную на всякий случай хозяином медицинскую сумку, которую тот отчего-то забыл взять с собой. Заглянув в сумку, Андрей пополнил её, взяв из аптечки всё, что обычно было у медиков на СВО. Захватив свой боевой нож, поспешил в лес. Температура воздуха поползла вверх. Сильный ветер – предвестник смены погоды – закачал деревья. И мешая парню идти вперёд, нешуточно толкал его в грудь, заставляя повернуть назад. Где- то впереди послышался захлёбывающийся лай Грома. Андрей, для скорости опираясь на палку, как мог быстро, заспешил на лай собаки.

Вскоре среди деревьев он увидел лежащего на белом снегу в ярко – красной крови своего батю. Рядом, не подпуская к нему медведя, нападал на зверя и тут же отскакивал назад разъярённый Гром. Не зная как, но Андрей в один прыжок очутился рядом с медведем и ударил его острой финкой, вошедшей в тело зверя по рукоятку. Ужасающий рёв разнёсся по лесу. Раненый медведь, продолжая реветь, ринулся в чащу. Раздавшийся вслед за ним душераздирающий вопль сына: «Отец!» заставил убежать подальше в лес потревоженных криком зверей.

… Как перевязывал отца, как волочил его, привязав к лыжам, как тащил по ступенькам дома, как, обливаясь потом, затащил на свою кровать, Андрей не помнил. Не помнил он и когда вытащил из брюк отца телефон. В Скорую помощь звонить не стал, решив, что пока будут разбираться с адресом, пока приедут, пока отвезут в больницу… Найдя в телефоне, подчёркнутое отцом имя Тина, он нажал на кнопку вызова.

Ему ответил приятный голос, как ему показалось, очень доброй женщины.

– Здравствуйте, Владислав. Рада вас слышать.

– Я не Владислав, я его сын. На отца напал медведь. Помогите, он умирает.

Голос на том конце резко изменился. Теперь с ним говорила строгая учительница (по крайней мере, у Андрея была такая ассоциация):

– Скиньте точный адрес. Скоро будем с врачом – хирургом. Если что, то найдём вас по геолокации. Врач вам скоро позвонит и скажет, что делать до нашего приезда. Держитесь.

В комнате повисла такая тишина, что вдруг вновь зазвонивший телефон заставил Андрея вздрогнуть. Молодой женский голос говорил четко и отрывисто, будто отдавал команды. Андрей не мог поверить своим ушам. Этот голос слишком глубоко запал ему в сердце, чтобы он не смог узнать его. Но, решив, что он сейчас не в себе, стал отвечать спокойно и обстоятельно. По звуку едущей машины, услышанной им в телефоне, решил, что врач уже в пути. Стало немного спокойнее за отца.

…Первой, под оглушительный лай Грома, из машины, почти на ходу, выскочила красивая зеленоглазая женщина. Андрей на мгновение оцепенел: женщина (если поменять цвет глаз и возраст) была копией врача Татьяны.

Не обращая внимания на грозно лающего пса, она отодвинула его рукой в сторону и быстро вошла, скорее, вбежала, в дом. От такой наглости незнакомого человека, Гром обиженно тявкнул и отряхнулся так, как отряхиваются собаки после дождя или купания. Покинувшую место водителя девушку, Гром встретил, лёжа на полу и обиженно поскуливая. Татьяна, которую Андрей узнал ещё издалека, стремительно вбежала по ступенькам, на ходу ласково потрепала собаку по холке и, не взглянув на парня, приказала: «Показывайте». Войдя в дом, она бесцеремонно прогнала зеленоглазую женщину, что – то шептавшую пострадавшему и гладившую его руку. Открыла медицинскую сумку, достала одноразовые шприцы, лекарства для инъекций. Наклонившись над Владиславом и, не глядя на его сына, стала задавать вопросы:

– Кто обрабатывал раны?

– Я,– смущённо ответил Андрей, соображая, что он не так сделал. Вроде, всё, как учили медики на СВО.

– Вы медик?

– Нет

– Странно. Всё сделано грамотно. Не стойте столбом. Помогайте. Руки не забудьте обработать спиртом. – Продолжая колдовать над пострадавшим, она недовольно заметила своей спутнице:

– Тина, что замерла? Тоже помогай. Увижу ещё раз слёзы, – пойдёшь гулять с собакой. Слышишь, воет,– ей одной скучно. Вместе и повоете.– Не гладя на Андрея, также строго обратилась к нему:

– Хорошо, что на кровать положили. – Скосив глаза в сторону парня, она подметила протез под его задравшейся левой штаниной. Печально вздохнула и добавила: – Не представляю, как вы это смогли сделать один?! Хотя… главное здесь – это сильные руки. В общем… будем надеяться, что завтра ваш отец попросить накормить его.

Закончив с пострадавшим, Татьяна, взявшись за руку, протянутую ей Андреем, поднялась на ноги. Парень, отпустив её руку, стал помогать подняться с колен женщине, приехавшей с врачом. В это время, глядя на него широко открытыми глазами, Татьяна находилась в состоянии прострации. Она никак не могла поверить, что черноглазый парень, стоящий теперь к ней боком, это тот, из–за кого она рассталась с Ростиславом; тот, кого она видела в своих снах. Тот, кого она сама, переступив через гордость, искала, но не смогла найти, теперь стоит рядом, но опять, как и раньше, не смотрит на неё.

– Танюшка, что с тобой? устала? – как ей показалось, откуда-то издалека прозвучал тревожный голос Тины, – что молчишь? тебе нехорошо? может, воды?

Не отвечая, Татьяна продолжала в упор смотреть на Андрея. Почувствовав взгляд, он повернул голову. То, что она увидела в его чёрных глазах, сначала её испугало своей неправдоподобностью. А потом накрыло неизведанным ею счастьем: её любит тот, кого любит она. То же самое в эту минуту, боясь поверить, почувствовал и Андрей.

Почти двое суток, молодые люди просидели у кровати Владислава. Сначала они оба молчали, упорно глядя на пострадавшего. Тину они постоянно отправляли отдыхать на второй этаж. Она сопротивлялась, но под натиском внучки на какое-то время покидала Влада. В конце вторых суток, отправив Тину на второй этаж, не поднимая на парня глаз, первой заговорила Татьяна:

– Я искала тебя. – Не услышав ответа, посмотрела на него в упор.

– Зачем? – глядя на неё исподлобья, уподобившись маленькому обиженному ребёнку, сердито задал он вопрос. – Хотите доказать себе и всем, что никто не имеет права устоять перед вашими чарами. Ладно, сдаюсь. Вы правы: я – деревенский инвалид, как и все парни, влюбился в вас с первого взгляда. Для этого вы меня искали? чтобы услышать очередное признание в любви?

– Нет! Я тебя искала, чтобы сказать, что ты дурак. А я ещё большая дура, потому что позволила себе в тебя влюбиться.

Андрей встал, потом сел и опять встал.

– Шу – ти –те? – по слогам спросил он, почувствовав испарину на лбу.

Таня молча поднялась, встала на цыпочки и поцеловала парня в губы. Андрей обмер и, затаив дыхание, нежно прижал девушку к груди.

…Спустившись со второго этажа, Тина удивлённо застыла на месте, увидев внучку и сына Владика спящими, сидя на маленьком диванчике, примостившемся у стены. Андрей сидел, откинувшись на спинку дивана, а Таня безмятежно посапывала у него на груди, спрятавшись под его рукой.

Ничего не понимая, Тина присела на краешек кровати Владика, не отрывая взгляда от спящей парочки. Почувствовав горячую руку на своей руке, она дернулась от неожиданности и тотчас поймала весёлый взгляд пострадавшего хозяина дома.

– Как ты, Владик?– взяв его руку в свою, шёпотом спросила Тина.

Влад улыбнулся краешком потрескавшихся губ; и ещё тяжело дыша, ответил вопросом:

– Тина, ты за инвалида выйдешь замуж?

– А тебя не смущает, что я…

Не дав ей договорить, он повторил вопрос:

– Так выйдешь?

– Если только твой сын…

– Сдаётся мне, что он будет рад,– ответил Владислав, показав глазами на крепко спящих и улыбающихся во сне молодых людей; и чуть усмехнувшись, добавил: – У нас с тобой целомудренные дети.

– Тогда, – не слушая Влада, Тина стала планировать их будущую семейную жизнь,– я уйду с работы и останусь здесь с тобой. А ты найдёшь себе работу на «удалёнке» – ты же математик. Не хочу, чтобы ты в лес ходил. Ребятам отдадим мою квартиру в Москве, а в отпуск они будут приезжать к нам. И ребёнку здесь будет хорошо. Разве это не счастье – сидеть всем вместе у камина и вдыхать запах древесины.

– К ..ак..ому ребёнку?,– чуть не заикаясь, решил уточнить Владислав.

– Смешно! Конечно, их.

– Я что – то не заметил…

– Моя сказала, что «пастель» только после свадьбы.

– Не поверишь, и мой туда же.

– И ещё… – строго добавила Тина,– первое, что мы сделаем – займёмся твоим протезированием. И… не возражай. Просто возьми меня за руку. – Владислав с трудом взял её руку, и, лёжа на поднятых Тиной подушках, потрескавшимися губами прильнул к её ладошке. Тина поцеловала его в волосы и невинно добавила:– К нам ещё будет приезжать моя дочь (Танюшка – моя внучка) с мужем и младшим сыном. Ты не будешь возражать?– Владислав в ответ вновь поцеловал её руку и медленно, с остановкам, тяжело дыша, заговорил совсем о другом:

– Знаешь, в чём я уверен: «Жизнь – мудрая штука. Иногда, пугая людей, она долго летит над пропастью. И порой падает в эту пропасть, вызывая страх и ужас. Плохо, когда люди не понимают, что надо делать, чтобы жизнь, где бы она ни находилась в то или иное время, стала другой. Той, в которой они хотят жить. А нужен всего лишь пустяк: – построить или перестроить её так, чтобы стать счастливыми». Устав говорить, Владислав умолк, поглаживая тёплой рукой мягкие длинные волосы любимой женщины, прильнувшей щекой к его руке.

…Глядя на них, приблудившаяся к Ангелу – Хранителю Владислава душа, вздохнув, насмешливо произнесла: «Правду сказал мой сосед по мирской жизни поэт Тютчев: «Чему бы жизнь нас не учила, но мы всё верим в чудеса»».

В это время за окном усиливающиеся порывы ветра, со свистом промчавшись по верхушкам деревьев, принялись трепать молодую сосну, выросшую рядом с домом. Она стала заглядывать в окно, постукивая ветками по стеклу. Удивлённо разглядывая людей за окном, сосна никак не могла понять: как могут существовать эти двуногие существа, не имеющие корней в земле, которая питает и даёт жизнь. Как было понять дереву, что люди эти крепко стоят на своей родной земле. Что их родина – великая святая Русь, названная Россией. Это она питает и даёт им силы не только жить, но и самим строить свою жизнь.

Дай нам Бог…

I

Москва, как и любой крупный город, просыпается рано. Даже в воскресные летние дни, когда наступает пора отпусков, и столица могла бы приутихнуть и отдохнуть, она продолжает бурлить. С раннего утра, да что там с утра, уже с ночи во дворах беспокойных москвичей начинают урчать машины – люди торопятся уехать из душного города, закованного в асфальт, за город: на дачу, на реку, на пруд или в лес. В аэропортах, на вокзалах, на причалах толпятся отъезжающие. В такое вот замечательное летнее, но уже весьма жаркое утро, неторопливым шагом среди спешащих куда-то людей подходила к причалу речного вокзала невысокая красивая стройная светловолосая женщина с ясными голубыми глазами. Когда ей оставалось всего несколько шагов до решётки, закрывающей пустой причал, раздался радостно звенящий молодой голос. Его эхо прокатилось по пустующему причалу, оттолкнулось от здания вокзала и догнало голубоглазую женщину. Услышав своё имя, она неторопливо оглянулась. Увидев спешащую к ней и светящуюся от счастья круглолицую кареглазую девушку небольшого роста с короткой модной стрижкой густых темных волос, она радостно улыбнулась. Подойдя к женщине, девушка быстро заговорила:

–Лариса Валентиновна, куда вы пропали? Я вам звонила! Вы номер поменяли? А здесь – то вы как в такую рань?! Вы на пароход? Можете меня поздравить – я развожусь! Помните, вы говорили, что мой муж – настоящий, достойный человек?! Так вот, вчера утром этот достойный человек сказал мне, что я не жена, а бабочка, которая целыми днями порхает на работе, вечером прилетает домой сонной мухой, а на все выходные упархивает в область, к родителям. Как вам? А я, между прочим, менеджер по продажам с высшим экономическим образованием! И на работе все мной довольны! Что касается родителей…, то он не хочет понять, что я у них одна – и они обо мне скучают! В общем, я ему посоветовала найти жену из детдома. Так он так хлопнул дверью, когда выскакивал из квартиры, что даже люстра на потолке закачалась. Я приняла решение подать на развод. Зачем мне муж, который меня совсем не хочет понимать?! Да, ладно, сейчас не об этом. Вы – то, почему уволились? Ваш коллектив до сих пор в шоке! Я вас четыре года не видела! И сразу узнала – вы ни капельки не изменились! Так вы на пароход? Я тоже за билетами пришла. Может, вместе в Мышин? Почему вы молчите?

– Я не молчу,– с улыбкой ответила женщина, любуясь хорошеньким оживлённым личиком своей бывшей ученицы, – я жду, когда ты предоставишь мне возможность ответить.

– Вот, Лариса Валентиновна, хоть вы и ушли из школы, а по вашим словам сразу угадаешь, что вы учительница, да ещё и директор, хоть и не настоящей школы, а музыкальной.

– Вера! – укоризненно воскликнула бывшая директор.

–Ладно, сказала глупость, – покорно согласилась Вера и тут же уточнила:

– Так что, поплывём?

–Ничего, Верочка, не получится, потому как, по этому маршруту я уже совершала экскурсионную прогулку.

– На пароходе? Расскажите, как всё было?

– Рассказать?– неожиданно растеряно переспросила Лариса Валентиновна, и по её лицу пробежала тень. – Для чего? Зачем это? – вновь спросила она, странным взглядом глядя на Веру, и вдруг согласилась:

– Хорошо, расскажу.

Не сговариваясь, они направились в небольшой сквер, и, когда устроились на лавочке под раскидистым деревом, женщина начала свой рассказ.

II

«Июль в том году выдался таким же жарким, как и в этом. Мы с мужем давно мечтали совершить прогулку по реке. Вот я и решила сама реализовать нашу мечту. Когда наш пароход под бравурную музыку стал отходить от причала, я спустилась в каюту. Шёл третий год после трагедии, отнявшей у меня мужа. Для себя я решила, что никому не буду говорить о своём горе и, чтобы не стать предметом пересудов, постараюсь вести себя как абсолютно счастливый человек. Втайне я надеялась, что от этой игры, пусть ненадолго, боль утраты перестанет терзать меня. Итак, через какое-то время после отплытия, пассажиров пригласили на обед. Ресторан располагался на второй палубе, там же, где и моя каюта. Места на корме оказалось не так уж много, поэтому расстояние между столами было минимальное. За столом со мной сидели ещё три человека: муж с женой и женщина лет шестидесяти. Мы познакомились. На вопрос соседей о моём одиночестве, я ответила, что мой муж неожиданно был отправлен в командировку. На протяжении всего обеда я чувствовала, что меня бесцеремонно разглядывают. Эти взгляды не были похожи на праздно – любопытные. В них я почувствовала искреннюю заинтересованность моей персоной. Чтобы увидеть тех, кто сверлил меня глазами, нужно было оглянуться. Что я и сделала. И сразу же натолкнулась на весёлый искрящийся взгляд молодого человека лет тридцати, может немного больше, внешне очень похожего на артиста Домогарова. Около него сидела ничем не примечательная девушка и тоже разглядывала меня. Теперь я точно знала, что это были за взгляды. Я бы назвала их оценивающими. Такими взглядами оценивают вещь, предмет, решая, подходит она или нет. Рядом с ними был ещё мужчина, приблизительно их возраста, но я не решилась взглянуть на него, так как отчётливо ощутила вязкое, тягучее горе, окутавшее его плотным коконом. Его состояние, так похожее на то, что я испытывала два последних года, усилило мою боль. -

Лариса Валентиновна неожиданно замолчала, но после небольшой паузы, вновь заговорила:

– Тогда я жила…, хотя, назвать жизнью моё существование в те годы, значит, погрешить против истины. Но показывать свою боль, я тоже не имела права, поэтому…

–Я помню,– перебила её Вера,– вы улыбались, а глаза были грустными-грустными.

– Ну, если ты всё помнишь…, только помнишь ты то, что было на виду, а то, что творилось у меня внутри… ни видеть, ни знать ты не могла. А там было темно, холодно и очень страшно.

По мере того как она говорила, её голос тускнел, утрачивая привычное интонационное многообразие, а глаза, только недавно полные жизни, меркли.

– На работе я ещё как-то держалась, когда же возвращалась домой, силы покидали меня, и вновь перед глазами возникало лицо любимого; я словно слышала его голос, чувствовала его руки. И опять тонула в слезах. В тексте одной из песен Стаса Михайлова есть такие слова: «Дай нам, Бог, не хоронить любимых!». Лучше не скажешь. Дай бог и тебе, девочка, никогда не знать этого мучительного ада!

Женщина тяжело вздохнула и уже бесцветным уставшим голосом продолжила:

– Думаю, сейчас ты поняла, почему чужая боль с такой лёгкостью проникла в моё сердце.

III

– Тогда в ресторане мне стало нехорошо, и я поторопилась покинуть его.

Шли дни, наш пароход двигался к заданной цели – городу Мышин. По пути мы делали запланированные данным маршрутом остановки. На берегу нас обычно ждали экскурсоводы, и мы, разделившись на несколько групп, шли осматривать достопримечательности прибрежных городов. Всё это время я жила словно в тумане: что – то говорила, что-то спрашивала, о чём-то спорила. Но, о чём говорила, что видела, где была… – ничего не помню. Я с головой проваливалась в прошлое, не замечая настоящего. Хотя, нет. Я, по-прежнему, ловила на себе всё те же взгляды и тут же забывала о них. Да и какое мне было дело до их хозяев?! Я стремилась к свету и бежала от своего несчастья. Зачем же мне нужно было ещё обжигаться о чужое?! Увы, как я ни обходила незнакомца, утонувшего в страданиях, наша встреча состоялась. Произошла она неожиданно, как для него, так и для меня. Спустившись вместе с соседями по столу на первую палубу, чтобы посмотреть расписание остановок парохода, я столкнулась с двумя друзьями, смотревшими на меня в упор. Меня, как магнитом, притянули подёрнутые скорбью печальные глаза темноволосого мужчины с тонкими чертами довольно красивого лица. Странно, но я, не замечавшая за собой ранее экстрасенсорных способностей, прочла в его глазах рвущую сердце трагичную историю. Я славно увидела непоправимую драму молодой счастливой семьи: рождение ребёнка, смерть его матери и безутешное горе молодого отца, оставшегося на руках с младенцем. Не знаю, насколько я была права, но интуиция истерзанного горем человека говорила, что права. Мне стала понятна и причина пристального внимания ко мне его друзей: они искали мать для ребёнка друга. В своей догадке я убеждалась каждый раз при мимолётной встрече с ним. Краем уха я часто слышала, как друзья уговаривают его подойти ко мне. Видела, как он мечется, желая и не желая подходить. Ища мать ребёнку, он, видимо, понимал, что она должна будет стать и его женой. Но всё существо его сопротивлялось: любовь к другой женщине жила в его сердце. Плакала и моя душа.

IV

Ещё одна встреча, такая же неожиданная, как и первая, произошла на экскурсии, хотя и носила визуальный характер. На одной из остановок всех пассажиров нашего небольшого двухпалубного парохода пригласили посетить картинную галерею. Прежде чем попасть в здание, где она размещалась, мы должны были взобраться вверх по высокому холму. Было жарко, и подъём, несмотря на первозданную красоту окрестностей, не для всех оказался лёгким. На этот раз пассажиров не поделили на группы, и мы все оказались в небольшом зале. Было очень тесно, но мне удалось боком протиснуться вперёд. Но здесь мне уже стало не до картин. Лицом к посетителям, на низкой скамейке, под картинами, сидел он. Вид у него был совершенно потерянный: рубашка на груди расстёгнута, лицо бледное с серым нездоровым оттенком; пустые потухшие глаза. Мне подумалось, что у него от жары и сложного пешего подъёма стало плохо с сердцем. Его блуждающий взгляд остановился на мне и замер. С напряжением глядя в мою сторону, он жестом рук, совершенно не осознанно, просил тех, кто загораживал мне видимость, расступиться. Страшно и больно было видеть молодого мужчину в состоянии прострации и отрешённости. Я почувствовала, как спазм сдавил мне горло, стало нечем дышать. С трудом выбравшись из толпы плотно стоящих людей, я выбежала на улицу, и дала волю слезам. Теперь уже жалость не к себе, а к потерявшему себя человеку, наполнила моё сердце.

Лариса Валентиновна умолкла, невидящим взглядом посмотрела куда-то вдаль и опять заговорила:

– После посещения города Мышин… нет, нет, не спрашивай – я ничего не помню! Ходила, смотрела – и не помню! Я лучше продолжу. На обратном пути в Москву мужчина лишь один раз подошёл ко мне на палубе, точнее, к нам, – я была со своими соседями. Он стоял молча, а я несла какую- то чушь, – очень хотелось ему не понравиться. Через какое-то время наше путешествие завершилось, и пароход причалил к знакомому причалу. Все заторопились к выходу. Поспешила и я. Подойдя к трапу, я увидела его. На лице – растерянность, отчаяние. Вероятно, понимание того, что он напрасно потратил время, привело его в такое состояние. Его глаза скользили по выходящим пассажирам в надежде всё исправить. Я натянула на голову бейсболку с большим козырьком, скрывающим лицо, и благополучно покинула пароход».

Y

Закончив рассказ, Лариса Валентиновна окинула взглядом окружающие деревья с блестящими на солнце листочками, задержала взгляд на клумбе с яркими цветами и чему-то улыбнулась.

– Скажите, сколько лет прошло с той прогулки на пароходе? – растеряно спросила Вера.

– Кажется, пятнадцать.

–Ого! А вы всё такая же красивая! Мне бы такую талию! А то, как платье шить, мама её у меня полчаса ищет. Найдёт и кричит: «Верка, держи талию, я за сантиметром сбегаю». А вы… вон какая! И одна?! – говорила Вера удивлённо.– Почему же было не протянуть руку тому мужчине? Вы сказали, что он был красивый и, как я поняла, хороший человек, но и вы, ведь, тоже красивая, талантливая и, к тому же, добрая. Вас все ученики любили, хоть, вы и были директором. Помните, у вас мальчик один учился, у него ещё мама умерла. Как он хотел, чтобы вы его мамой были! Я так думаю: вышли бы вы замуж за того вдовца, и сейчас рядом с вами был бы любящий мужчина. А то, что он бы влюбился в вас – это вне всяких сомнений! И вообще…, нормальные люди, вроде артистов, по десять раз женятся и замуж выходят. А вы… вы, может, от счастья своего убежали!? Ну что опять молчите? Неужели не жалеете?

–Нет, хорошая моя, не жалею. После встречи с ним, я утвердилась в очень простой истине: только настоящая любовь между супругами может сделать их жизнь и жизнь их детей счастливой. Я очень надеюсь, что понял это и тот мужчина.

–Ладно,– не унималась девушка,– с тем парнем всё понятно, но вы – то… как? Дочь ваша уже имеет свою семью, а вы?

– Я?… Я семнадцать лет после ухода мужа жила работой и стенаниями о нём, пока не поняла, что он рядом со мной, но только в другом мире. И ещё я поняла, что жизнь, подаренная нам Вселенной – это огромное счастье. Её надо ценить! Ценить каждый миг! Беречь любовь! Любовь – это чудо, которое не всем дано испытать. Надо жить, радуясь каждому дню, солнцу, дождю, снегу, слякоти, каждой травинке; не гнаться за богатством, а вершить добро и не делать зла другим! Что так напряглась? Высокопарно?

–Не знаю… как – то неожиданно, – растеряно промямлила Вера и, пробормотав: – Простите,– схватилась за телефон.

«Андрюшенька,– зазвенел её надтреснутый голос,– ты сегодня на работе не задерживайся. Я взяла отгул, приготовлю что-нибудь вкусненькое. Знаешь, а ты прав: нам нужен ребёнок! Плевать мне на карьеру! Главное, что мы вместе! А в выходные я к родителям не поеду – по скайпу пообщаемся. Да здорова я! …И я люблю тебя, очень – очень люблю!».

Убрав телефон в сумочку, молодая женщина с радостным смущением повернулась к бывшей учительнице. Лариса Валентиновна сидела со светлой улыбкой на устах; её взор был обращен к ясному голубому небу; её губы едва заметно шевелились, и Вере казалось, что она слышит: « Дай нам, Бог…».

Трудно сказать, была ли в том заслуга школы, скорее, нужно восславить его пытливый ум, немыслимую для его возраста трудоспособность, а ещё, старенького деревенского библиотекаря, выпрашивающего для него научную литературу в городских и областных библиотеках.

Если ты сейчас подойдёшь к зеркалу, то увидишь, что осталась без своего милого лица. Кто же тебя так напугал, что заставил его потерять?

Ты что, как тот глупый осёл, который постоянно сбрасывает поклажу со спины, в которой для него приготовлены еда и вода.

– Действительно, Николай, что ты, в самом деле, – примиряюще вступил в разговор парень с выпирающими под рубашкой бицепсами, два года назад окончивший институт, – делает, и ладно, он у нас сам – компьютер.

– Не, робот,– не согласился с говорившим тучный мужчина со вторым подбородком.– Я его только так и воспринимаю. Подойду к нему, вставлю флэшку в компьютер, ткну пальцем в то место, где сам застрял мозгами, и ухожу. Через минут пятнадцать забираю готовый материал со стола.

Головкова Маргарита Николаевна

Телефон 8 905 545 20 74

Охота за душой.

I

Странное явление произошло однажды в помещении под номером 66 на шестом этаже одного высотного здания, сверкающего на солнце

зеркальными окнами. Именно в нём разместился престижный концерн – мечта многих юношей и девушек. Герман Азаров – красивый, высокий, спортивного телосложения молодой человек, лет двадцати восьми, в этот день первым пришёл на работу. Остановившись у закрытой двери, за которой разместился отдел, где он трудился, Азаров скучно усмехнулся, увидев, что на двери к цифре 66 каким – то шутником добавлена ещё одна шестёрка. Войдя в помещение, теперь уже под номером 666, он нехотя опустился на своё рабочее место. Молодой человек находился в подавленном состоянии, и у него нестерпимо болела голова. Последнее время в его жизни всё складывалось совсем не так, как когда-то мечталось. Отравленной каплей в череде его жизненных неудач стал уход от жены Вики, с которой они прожили вместе почти десять лет. Виктория- бывшая однокурсница, первая красавица университета, сама выбрала его, лишив надежды мужской половины студентов. Она ворвалась в его жизнь нежданно – нагадана, разорвав хрупкие, только начавшиеся отношения с другой девушкой. Герман был уверен, что именно у них с Викой случилась та единственная, настоящая любовь, о которой слагают стихи и пишут песни. Но то, что произошло месяц назад, до сих пор не укладывалось у него в голове.

Придя с работы, он увидел в коридоре собранный чемодан. Решив, что Вика собралась в командировку, спросил:

– Надолго?

– Навсегда,– спокойно ответила она и продолжила: – Чтобы нам не играть в игру «Что, где, когда», объясню всё сразу:– Я ухожу от тебя. Врать не буду,– я не потеряла голову от любви. Мне просто надоела эта «студенческая жизнь» в съёмной квартире, с макаронами на обед и пирожками из киоска на углу – на ужин. Надоело слышать о мифическом долге, и не иметь возможности пользоваться твоей зарплатой. Мне надоело донашивать платья, что я носила в университете. Я ухожу к человеку, который сможет меня обеспечить так, как я этого заслуживаю, – выговорившись, девушка замолчала, гордо вскинув голову. Подойдя к двери, она по привычке потянулась к нему для поцелуя, но он резко отстранился. Нервно усмехнувшись, Вика бросила на тумбочку ключи от квартиры.

Когда за ней захлопнулась дверь, он на «деревянных» ногах подошёл к окну. Внизу, стоя рядом с машиной класса «люкс», его возлюбленную поджидал мужчина невысокого роста. Поцеловав девушку, он погрузил в автомобиль её чемодан, и галантно открыл перед ней дверцу. Азарову показалась, что он знает этого кавалера. «Впрочем, – подумалось ему,– слишком темно, чтобы можно было разглядеть человека с десятого этажа». Ещё раз, тяжело вздохнув, Герман протянул руку, чтобы включить компьютер. Но, и его рука, и компьютер, и вообще всё, что находилось в помещении, исчезло в густом розоватом тумане, отвратительно попахивающим серой. Первая мысль Германа была: пожар. Он стремительно бросился к двери, на ходу натыкаясь на столы и опрокидывая стулья, но, не ориентируясь в непроницаемом мареве, дверь так и не нашёл.

Почувствовав полное безразличие ко всему происходящему, он стал бездумно смотреть в непроглядную густоту тумана. Оттуда, будто в дурном замедленном сне, стала появляться фигура мужчины лет тридцати с небольшим, одетым в тюремную робу. Его лицо и фигура показались Герману до боли знакомыми.

– Что, мой мальчик, – заговорил незнакомец хрипловатым голосом, растянув губы в сладкой улыбке,– не признал родного отца? Разве ты не видишь, как мы похожи? Считай, одно лицо. Ты такой же красавец, каким был и я.

– Бабушка говорила, что тебя убили в тюрьме, – на автомате, не понимая, что происходит, ответил обескураженный сын.

– Твоя бабка была права. Эта дрянь ненавидела меня, и твоей матери запрещала со мной встречаться. Но у нас была любовь, от неё и появился ты. Если бы ни твоя бабка- злыдня, – мы были бы всегда вместе. Она тебе даже фамилию и отчество записала твоего деда, – проговорил, свирепея, пришелец, сверкая красноватыми глазами.

– Неправда,– горячо заступился Герман за бабушку, которая воспитала его, заменив после смерти мамы, умершей при родах, родителей, – она была доброй, знала лечебные травы и лечила людей. И ты врёшь про любовь. Ты взял маму силой, а ей было всего четырнадцать лет, и сбежал, испугавшись расплаты. Я всё про тебя знаю. Мне бабуля рассказала. Ты шантажировал и убивал людей, потом продал душу дьяволу и разбогател. Но опять кого-то убил и сел в тюрьму, а там тебя и убили. Зачем ты явился сюда?

– Я вижу, бабка тебе хорошо прочистила мозги. Скажи, чему нужному научила она тебя? Честности, любви к ближнему, состраданию и прочей чуши? Любимая девушка, и та сбежала от твоей благородной нищеты. В кого ты превратился? Ты – лучший из лучших студентов университета! В замкнутого, обиженного на весь белый свет бирюка! Ты – часть меня, и должен наслаждаться жизнью, а не быть рабом проходимца, и не делать за других сотрудников их работу! Хорошо, не морщись! Часть работы, в которой им лень, или не хватает знаний разобраться самим. И что? Они, как обходили тебя стороной, так и обходят. Зачем им нужен блаженный полунищий друг? Хотя то, что у тебя нет друзей – хорошо. От них лишь проблемы: одним – помоги, другим – займи, третьих – научи. Тебе самому надо учиться использовать этих глупых людишек. Я тебе в этом помогу. Ладно, – неожиданно прервал он себя,– мне пора уходить. Ты прибери здесь. Я ещё приду и подскажу, что нужно сделать, чтобы иметь всё, что только пожелаешь. Прощай, мой мальчик, пора мне.

Мужчина исчез, вместе с ним пропал туман, унеся с собой тошнотворный запах серы.

II

Азаров спешно стал приводить помещение в порядок. Вскоре за дверью раздались знакомые голоса коллег,– рабочий день начался. Герман включил компьютер и задумался. Ему вдруг пришло в голову, что его папаша прав. Действительно, бабушка ему всегда твердила, что нужно помогать тем, кто нуждается в помощи, и что нет стыда в бедности, бесстыдно быть лживым, жадным и бесчестным. Мысль о бабушке возвратила его память в годы детства и отрочества. Сколько он себя помнил, он никогда не имел друзей. И не потому, что родился таким нелюдимым, ему просто было некогда. Нужно было бабушке помогать ухаживать за коровой Машкой и возиться с курами. Да и огород с ранней весны до поздней осени требовал ухода. Родных у них не было, и помощи ждать им было неоткуда. Да и в деревне они считались зажиточными людьми. Когда же здоровье бабушки, у которой поздно выявили рак, пошатнулось, он взял большую часть забот на себя. Теперь ему приходилось ездить и на рынок, в районный центр, – продавать молоко, яички, овощи. За что одноклассники прозвали его «торгашом». Бабушка, превозмогая боль, помогала ему, постоянно повторяя: «Главное, внучек, учись. Без знаний – никуда». И Гера учился. С первого класса он был отличником, призёром (всегда первое место) олимпиад и конкурсов (по точным наукам) различного уровня, включая областные и мировые. Его любили учителя, но терпеть не могли одноклассники. Этого он понять не мог. Да и где было понять мальчишке, что люди могут простить всё, кроме таланта. Поэтому, в отрочестве, вглядываясь в разлитую по небу синеву, он хотел очутиться там, где нет ненависти, зависти, где царствует тёплое ласковое солнце, и блуждают невесомые белые облака. Он был уверен, что в том мирном безмолвии никто не покажет на него пальцем и не крикнет вслед: «торгаш». Наблюдая за внуком, бабушка по- своему поняла его тоскующий взгляд, обращённый к небу. В восьмом классе она записала его в секцию, где подростков обучали прыжкам с парашютом. Тренером там оказался молодой человек, родом из их деревни, которого в детстве она вылечила от воспаления лёгких. С каждым годом здоровье знахарки ухудшалось и, почувствовав скорый конец, она продала всю живность, купив внуку, взамен списанного старенького компьютера (подаренного когда-то ему сельской школой как лучшему ученику), новый современный, да ещё и костюм прикупила на выпускной вечер. Оставшиеся деньги припрятала на «чёрный день», о чём и написала ему в письме, что положила до времени в комод. Чёрный день настал, когда он, счастливый, прижимая к груди аттестат зрелости, спешил к бабушке. Возле дома, ещё издалека, увидел женщин в чёрных косынках, и всё понял. Он повернул к реке, и там, окаменев, неподвижно просидел до утра, не проронив ни единой слезы. После похорон, забив окна и дверь дома досками, он уехал в Москву. Воспоминания об уходе родного человека вызвали у Германа слезу, которую он постарался незаметно смахнуть и переключить память на «дружбу» с начальником, закончившуюся так плачевно.

III

Всё началось в университете, где он учился на бюджетном отделении, а Пашка Городецкий (нынешний его начальник)– на платном. В конце третьего курса этот богатый юноша небольшого роста, с нагловатыми, слегка навыкате, глазами, длинным носом и кривой улыбкой, приезжающий в институт на элитной иномарке, предложил ему свою дружбу. Он принял её, не раздумывая. Павел брал его с собой в клубы, водил по ресторанам; на дни рождения дарил дорогие подарки, «забывая» при этом снимать ценники с нулями. Когда Герман, смущаясь, пытался отказываться от столь щедрых даров, Паша делал обиженное лицо. Тогда Азаров пообещал, что возместит ему все расходы, как только начнёт работать. Друг в ответ только улыбнулся своей фирменной улыбкой, более похожей на язвительную усмешку. Вскоре, ссылаясь на занятость, Павел стал просить Германа делать за него курсовые работы и выполнять прочие институтские задания. Азаров исполнял все его просьбы, не находя в этом ничего предрассудительного,– ведь они же друзья. Но встречи с «другом» становились всё реже, а заданий всё больше. Наконец, поняв, что его нагло используют, Герман взбунтовался, отказав «другу» в помощи. Это случилось на выпускном курсе. Его отказ совпал с трагедией в семье Павла. За коррупцию в крупных размерах посадили отца Городецкого. Жалея почерневшего от переживаний сына коррупционера, Азаров вновь продолжил «учиться» за него. После окончания университета Павел уговорил Германа устроиться на работу в этот концерн, хотя его уже ждали в другом месте, не менее престижном, где он проходил стажировку. Позже он узнал, что у отца Городецкого сохранился в концерне блат. Став через какое-то время начальником, Павел без тени смущения напомнил «другу» о долге, и Азаров вновь попал к нему в кабалу. «Может, действительно,– думал Герман,– отец прав, и мои взгляды на жизнь, мораль, дружбу устарели. Если, даже, Вика, когда-то первая признавшаяся мне в любви, ушла к другому. Значит, всё, во что я верил – мираж? Не существует настоящей дружбы, любви, а есть только деньги, за которые всё это покупается?!». Раздумья молодого человека, замешенные на обиде, не давали ему сосредоточиться, и до конца рабочего дня он был рассеян.

Когда стрелки часов доползли до заветной цифры, в дверях появился сам Павел Игоревич Городецкий. Начальник был в прекрасном расположении духа. Окинув всех высокомерным взглядом, он криво улыбнулся. Сотрудники, уже собирающиеся покинуть свои рабочие места, настороженно смотрели на него. За спиной Герман услышал насмешливый девичий голос, знакомый ему ещё с университета, шёпотом процитировавший строчки из детской сказки поэта Ершова «Конёк – Горбунок»:

«Только начало зорниться,

Спальник начал шевелиться».

Её тут же поправил мужской голос, прошептавший в ответ со специфическим грузинским акцентом: в данном случае,– «стало вечериться». Появление начальника в отделе было редким явлением. Он приходил, лишь, когда ему нужно было забрать у Азарова папку или флэшку со «своей» работой или, когда необходимо было довести до сотрудников указание свыше. «Итак, господа, – привычно скривив губы в неприятную усмешку, начал он,– в эти выходные уикенд отменяется. Наш отдел, как и всегда, будет принимать участие в парашютных соревнованиях между отделами концерна. Так что, Азаров, твой звёздный час настал. Ты же у нас – звезда парашютного спорта, как – никак, 800 прыжков совершил. Завтра, то есть в субботу, забирай своих пятерых молодцов – и на тренировку. А в воскресенье прошу всех остальных – на аэродром – «болеть» за наших. Да, Герман, не перепутай даму – парашютистку с графиней. Скажу по секрету, что она не знает трёх заветных карт. Так что, ни прибей её ненароком». Пошутив, Городецкий скользнул весёлым взглядом по сотрудникам, ожидая реакции. Несколько человек, дабы угодить начальнику, зажато хихикнули. Остальные промолчали. Поняв, что шутка не прошла, Городецкий стёр с лица улыбку и грубо бросил Герману: «Азаров, не забудь, в понедельник моя папка должна быть готова».

Когда он вышел, к побледневшему Герману стремительно подошёл высокий, смуглый, черноволосый, черноглазый, с крупным носом и грузинским акцентом молодой человек.

– Ты что творишь, да? Ты такой добрый или глупый? Зачем работаешь за него? С твоими мозгами, да?! Ты должен быть начальником, а не этот…! – с негодованием проговорил Гоги Абашидзе.

–Я ему задолжал крупную сумму,– невозмутимо ответил Азаров.

– Вах! Ты что, занимал у него на спортивный комплекс «Лужники», да? – изумленно протянул грузин. – А то, что он у тебя увёл твою женщину, в сумму погашения долга не входит, да?

После последних слов коллеги, Азаров померк, но нашёл в себе силы с достоинством ответить:

– Увести можно козу со двора, а человек сам принимает решение, как ему поступить. Прошу прощения, – добавил он, недружелюбным взглядом обведя коллег,– но мне пора, – работы, как вы слышали, предстоит сделать ещё много. До свидания.– Кивнув на прощание, он покинул помещение. За ним потянулись к выходу и все сотрудники, но Гоги преградил им дорогу.

«Куда, геноцвале, давайте поговорим. Совесть есть, да? Он к нам как друг: в работе помогает, подменяет, когда заболеем. А когда нас, пятерых, прыжкам с парашютом учил, то возился, как с детьми малыми, иная мать так со своим дитём не возится. А мы?

– Что мы? – со смешком отозвался круглолицый молодой мужчина с плутоватыми серыми глазами.– Ну, помогает он нам, но как?! К нему подходишь, он даже не глянет на тебя, словно ты – никто. Сидит, уткнувшись в компьютер, руку протянет и ждёт, когда ты ему флэшку положишь. Работу сделает, флэшку на стол положит. Всё! Просто робот какой-то, а не человек.

– А ты хотел, чтобы он тебе ещё спасибо сказал за свой труд? – возмутилась хорошенькая голубоглазая девушка.

– Все согласны с Серёгой? – резко спросил Гоги с необычным для него жёстким выражением лица.

Ответом ему было полное молчание.

– Молодцы, геноцвале! Значит так, я тут подсчитал, сколько стоит помощь «робота» каждому из нас. Так что? Платить будем сейчас или ещё подождём?

Недоумённая тишина повила в воздухе после слов всегда весёлого балагура Абашидзе. Всех удивило не столько то, что сказал их товарищ, а то, как он это сделал.

– Что притихли? – продолжал говорить Гоги. Его черные, как угли глаза, потемнели, а лицо побелело, не оставив на нём ни кровинки. – Роботу, по – вашему, платить не надо! Он – машина! А мы – люди, да? Нет, мы – дикие звери, что собрались из разных стай, и нам наплевать друг на друга, лишь бы свой кусок урвать. Для этого можно и загрызть того, кто рядом. Так, да?– возмущённо прокричал последний вопрос Абашидзе, перейдя на фальцет, и едва не сорвав голос.

IV

Азаров возвращался домой с тяжёлым сердцем. Встреча с существом из

потустороннего мира, назвавшимся его отцом, взбудоражила молодого мужчину. На улице стояла непроглядная темень, словно за время, что он находился в офисе, лето сменилось поздней осенью. Небо заволокло тучами, моросил неприятный мелкий дождь. Подходя к дому, на окраине города, где он снимал квартиру, Герман услышал грязную ругань и увидел дерущихся пьяных мужчин. Из открытого окна, откуда-то сверху, визгливо кричал женский голос, обвинявший какого- то Ваську во всех смертных грехах. В голову пришла мысль: «Зачем жить, если так бездарно тратить жизнь?». Войдя в квартиру, он, рухнув в кресло, прикрыл глаза. Полная луна, разорвав ярким светом тучи, заполнила комнату. Послышался необычной красоты нежный перезвон колокольчиков. Это не был обычный звук инструментов. Герману казалось, что сами живые цветы устроили волшебный концерт. Он с трудом поднял отяжелевшие веки. Перед собой, в ореоле сверкающего серебристого света, он увидел очень красивую девочку – подростка с прекрасными карими глазами в сияющем белом одеянии. Он ещё не успел осмыслить происходящего, как его губы произнесли: «мама». Её улыбка и глаза сказали ему, что он не ошибся.

– Ты ангел?– еле двигая языком, спросил он

– Да, сынок,– ласково заговорила ангел мелодичным голосом, – Я пришла сказать: «Береги душу. Не страшись потерять тело. Оно тленно. Всё равно наступит час, и оно начнёт стареть и разрушаться. Душа вечна, она…»,– ангел умолкла и испуганно встрепенулась. Кинув на сына прощальный взгляд, полный материнской любви, она исчезла. И, сквозь замирающий перезвон колокольчиков до него донеслись её слова: «Береги душу, сынок!». В комнате вновь потемнело, и вместе с запахом серы её стал заполнять удушливый желтоватый туман. Появившийся из него тот, кто назвал Германа своим сыном, молча застыл посреди комнаты. Подобно собаке, он стал обнюхивать воздух. «Неужели, – бормотал он себе под нос,– сама спустилась на землю? Не сидится ей в своих гущах! Жаль, сбежать успела». Поймав взгляд сына, он придал лицу радостное выражение.

–А я, как и обещал, к тебе, мальчик мой,– произнёс он радушно.– Признаюсь, скучал. Жажду нагнать упущенные дни и годы нашей разлуки. И, как отец, многому тебя научить. Сам ты, с бабкиным воспитанием, никогда не сможешь продвинуться по служебной лестнице, стать богатым и счастливым. Итак, что нужно для этого? Пустяк! Чуть- чуть подправить твою душу. Ты добровольно мне её отдаёшь, её слегка подчистят, и тут же тебе вернут. Всё. Ты в шоколаде: богатый и счастливый.

– Как же тело будет без души, умрёт? – поинтересовался Герман.

–Мальчик мой, мир, где я нахожусь, живёт по иному времени. Ты даже моргнуть не успеешь, как всё случится. Решай, я жду.

–Я подумаю, и дам тебе ответ в воскресенье. Скорее всего, я приму твоё предложение,– устало ответил Герман.

–Я понимаю тебя, мой мальчик, отдыхай, – прохрипел в ответ радостный голос.– В воскресенье я у тебя. Прощай.

Не успел развеяться туман, как в дверь позвонили. На пороге с белозубой улыбкой во весь рот стоял Гоги, а за ним, смущённо переминаясь с ноги на ногу, толпились коллеги. У каждого под мышкой торчал ноутбук, а в руках они держали целлофановые пакеты с едой. Никогда ещё маленькая однокомнатная квартира не принимала столь шумных и весёлых гостей. Женщины, их было в отделе всего трое, забрав у мужчин пакеты, отправились на кухню. Среди них была стройная девушка с большими голубыми глазами, устроившаяся на работу в концерн несколько месяцев назад. Это была Лена Уварова, та сама девушка, с которой начал встречаться в институте Герман. На работе Лена сторонилась его, никогда не обращаясь за помощью. Азаров тоже избегал её. Вид девушки вызывал у него непонятное стеснение в груди и тоску по минувшим счастливым и беззаботным студенческим годам. Пока мужчины, разделив между собой по темам доклад для Городецкого, уткнулись в свои ноутбуки, женщины готовили ужин. Потом все пили чай с «Шарлоткой», много шутили и смеялись. Наконец, от усталости свалились там, где сон сморил их. В эту ночь Азаров исполнил мечту всех домашних собак,– он лег на коврике, перед входной дверью. Ему приснился сон, будто он, десятилетний мальчишка, тяжело заболел. Бабушка, как это и было всегда, сама лечит его. Когда он начал стонать, она положила его голову себе на колени и, ласково гладя по волосам, стала рассказывать о высоких сильных людях, живших в стародавние времена на Руси. Но внезапно, словно рассказы о богатырях, отстоявших от иноземцев землю русскую, закончились, бабушка заговорила совсем о другом. «Когда ты вырастишь,– говорила она,– никогда не злобись, как бы тебе трудно не было. Живи в радости и неси эту радость людям. Не мсти, а умей прощать и любить. Жизнь – это великое благо, и дана она тебе для счастья. Находи его в самой мелочи: в пении птиц, в расцветающем бутоне полевого цветка, в красоте просыпающегося утра. Не ищи его в богатстве – этот путь приведёт тебя к пламени, что горит под землёй. Ищи в друзьях и в благородных поступках. Помни, жизнь – дар божий. Береги её!». Проснувшись раньше всех, Герман, не имея сил открыть глаза, на ощупь направился в ванную комнату, но споткнулся обо что- то мягкое. Открыв глаза, увидел коллег, спящих на полу, на его одежде, снятой с вешалки. Проведя взглядом по комнате, он еле сдержался, чтобы не рассмеяться от открывшейся перед ним картины: Гоги спал на подоконнике, сложив руки на груди и подняв длинные ноги на откос окна; лёжа поперёк кровати, дружно похрапывали четверо парашютистов – любителей; у стены, на подушках, с размазанным по лицам макияжем, посапывали две сотрудницы. В кресле, свернувшись калачиком, тихо, словно не дыша, спала Леночка Уварова. Азаров несмело задержался возле неё, любуясь миловидным личиком, не тронутым яркой косметикой. Боясь разбудить девушку, он снял тапки и отправился дальше. Лена чувствовала, когда Гера смотрел на неё, но, будучи скованной страхом, продолжала претворяться. Когда же он отошёл, она встала и на цыпочках, чтобы никого не потревожить, подошла к тумбочке, где в нарядной рамке стояла фотография молодой женщины. Лена поняла, что не ошиблась,– эта женщина, только много старше, разговаривала с ней ночью. Ужас овладел девушкой. Только вчера на её вопрос, кто изображён на фото, Герман ответил, что это его бабушка, и что её давно нет в живых. Стараясь утихомирить сильно бьющиеся сердце и собрать воедино, разлетающиеся мысли, Лена направилась вслед за Азаровым. Она нашла его в ванной комнате, задумчиво глядящего на тучного коллегу, храпящего в самой ванной. Если бы девушка умела читать чужие мысли, то поняла бы, что Герман в данный момент корит себя за то, что не знает имени спящего человека, как до сего дня не знал имён и многих других сотрудников, пришедших к нему. Увидев возникшую в дверях Елену, он с неловким смущением улыбнулся ей. Ничего не говоря, девушка молча потащила его к тумбочке.

– Кто это?– шёпотом спросила она, указывая на фотографию.

–Моя бабушка Мария Ильинична, – тоже тихо ответил Азаров, не понимая её волнения, и удивлённо добавил:– Я же вчера тебе рассказывал о ней.

– А где она сейчас живёт?

– Она умерла. Я тебе и это говорил. Да что случилось, Лена? – с тревогой спросил он.

Но в ответ испуганная девушка, кивая на фотографию, лишь прошептала совершенно белыми губами:

– Она…

– Пошли в прихожую,– шёпотом предложил Герман, взяв девушку за руку. В коридоре он усадил дрожащую Лену на низкую тумбочку для обуви и приказал: – Рассказывай.

– Не могу. Ты решишь, что я ненормальная, и никогда больше ко мне не подойдёшь, а я хочу всегда быть с тобой, – совершенно не осознавая, что говорит, пролепетала она.

От столь неожиданного признания, глаза Германа оставили орбиты, а губы расплылись в счастливой улыбке.

– Говори, хорошая моя,– сказал он, прижимая её руки к своей груди.– Обещаю, что всё пойму правильно и почту за честь всегда быть рядом с самой умной и очаровательной девушкой на свете.

Сконфуженно проглотив комок, застрявший в горле. Лена поведала ему, что когда спала, почувствовала холод, пошарила рукой и, не найдя чем укрыться, решила поискать с открытыми глазами. И тут же увидела его бабушку, только много старше, чем на фотографии. Сначала бабушка просто смотрела на неё, будто изучала, потом сказала…, то есть исчезла.

– Не хитри, милая, говори всё до конца,– попросил Герман.

–В общем…, она… сказала…,– продолжая мяться, выдавливала из себя слова Елена. И, вздохнув, выпалила на одном дыхании:– Она сказала, что о такой жене для своего внука она и мечтала, и чтобы я берегла тебя.

-Это я тебя буду беречь, – сказал он, пряча улыбку и целуя ей руки.

– Подожди, Гера! – Вновь заволновалась Лена. – Скажи, бабушка мне приснилась?! На самом же деле такого не может быть, да? – дрожащим голосом спросила она. Но, взглянув на Азарова, сникла. Выражение его лица не требовало ответа. Озноб прошёлся по телу девушки, и она, слегка подрагивая, еле слышно озвучила то, что не понимала и боялась: – Значит, то был не сон. Но…, как?

–Ты же, умная девочка, ты много читаешь, смотришь телевизор, иногда сидишь в интернете, и понимаешь, что человек-это не только материальное тело. Оно умирает, но остаются мысли, переживания, поступки и память о прошедшем. Они никуда не исчезают, а остаются в энергетическом теле, что люди именуют фантомом, который иногда возникает перед нами. Это случается очень редко. Подавляющее большинство людей никогда их не видят. Думаю, что там тоже есть свои законы, Чаще они приходят к нам во сне. Я, например, вижу свою бабушку только во сне. Кстати, сегодня она мне опять снилась. Знаешь, она говорила о том, что надо беречь жизнь, данную нам для счастья, – говорил Герман, тщетно пытаясь вспомнить, что ещё говорила ему бабушка, но из его рта, помимо его воли, продолжали вылетать необычные для него изречения:– Думать надо только о себе, о своём благополучии. Нельзя жертвовать своей жизнью ради других, каждый…

Слушая Германа с непонимающими, широко распахнутыми глазами, Лена вдруг сморщила носик, и перебила его вопросом:

–Ты не находишь, что пахнет серой?

Споткнувшись на полуслове, он потянул носом воздух, но ничего не почувствовал, о чём и сообщил Елене.

– Сейчас – нет, – поражённо ответила девушка, – запах пропал сразу, как только я о нём спросила. Впрочем, может, показалось,– неуверенно добавила она.

– Скорее всего,– сразу же согласился Азаров и, глянув на часы, заспешил,-

нужно было встретить автобус, заказанный на аэродром. На ходу попросив Лену разбудить, накормить и поторопить остальных парашютистов, он скрылся за дверью.

VI

На следующий день, ранним воскресным солнечным утром, Азаров ждал у автобуса пятерых парашютистов. Вскоре молодые люди стали подтягиваться. Настроение у всех было приподнятое. Во время прыжков у одного из парашютистов закрутились стропы. Герман, прыгнувший вслед за ним, стал пытаться помочь товарищу освободиться, и сразу же в его ушах захрипел знакомый голос, уговаривающий его не подвергать свою жизнь опасности. Вновь вспомнились слова бабушки из сна: « Береги жизнь!». Всё, что она говорила ему вместе с этими словами, стёрлось из памяти. Сейчас только одна мысль настойчиво крутилась у него в голове: «Отец прав,– у каждого своя жизнь, и я не обязан жертвовать своей жизнью ради чужой!». Но его руки, не услышав приказа, продолжили начатое дело. Сам же он, освободив коллегу, и, вновь услышав хриплый голос, произнёсший одно слово: «Глупец!», попал в воздушный поток, понёсший его прямо на темнеющий внизу лес. Покрутив и помотав парашютиста из стороны в сторону, ветер бросил его на высокое сухое дерево. Под тяжестью ветка, за которую зацепился парашют, затрещала и обломилась. Упав с приличной высоты на землю, по ощущениям похожую на огромный плоский камень и, больно ударившись пятой точкой, Герман некоторое время лежал без движения. С трудом встав на ноги, освободился от парашюта, огляделся и присвистнул от удивления, – его окружал безжизненный лес, над которым висело тяжёлое хмурое небо. Нигде не видно было следов животных и не слышно пения птиц. «Ага, я, кажется, попал в ведьмин лес?! Ну и где хозяйка, отчего никто не встречает гостя?». Бодрясь, вслух задал вопрос Герман. Лес ответил мёртвой тишиной. Постепенно его охватило чувство неведомого ранее страха. Хотелось бежать, спрятаться, исчезнуть. И ноги, повинуясь этому чувству, понесли его прочь. Он бежал, спотыкаясь о вылезшие из-под земли корни деревьев, пробирался сквозь колючие сухие ветви, причудливо сросшиеся между собой, рвавшие на нём одежду и царапающие лицо. Неожиданно прямо перед собой он увидел поляну, залитую солнцем. Её окружали зелёные деревьям, росшие на такой же зелёной траве, а в середине, на чудесной поляне, искрясь и переливаясь изумрудно – янтарным цветом, манила к себе мягкая шелковистая трава. Азаров сделал несколько шагов по ней и… стал погружаться в трясину. Он попробовал развернуться, но лишь усугубил положение, уйдя в топь по пояс. «Ну что, дитя ангела и слуги сатаны, соберись, – мысленно обратился он к самому себе. Как там нас учили: «парашютист, как и лётчик, психологически всегда должен быть готов к любым неожиданностям, и уметь действовать в необычных критических ситуациях». Что ж, мастер прыжков, давай, действуй! Сначала разберёмся в ситуации. Итак, я струсил и побежал. Почему? На меня было произведено сильное психотропное воздействие. Кем? Вопрос не ко времени и не к месту. Главный вопрос: как отсюда выкарабкаться? А теперь думай, спортсмен липовый!». Он стал внимательно осматриваться, пытаясь увидеть хоть одну твёрдую кочку, или толстую палку. Увы, его взгляду не за что было зацепиться. Размышляя, как выбраться, Герман, пытаясь спрятаться от гнетущей тишины, окутавшей поляну – ловушку, заговорил в голос: «Эй, хозяин болота, давай поговорим! Кажется, тебя Водяной зовут?! Может, отпустишь? Только вот взамен ничего не могу тебе предложить. Хотя… душу хочешь?». После этих слов болото ослабило хватку. Герману стало легче дышать. Над трясиной тотчас повисло облако из густого тумана, запахло серой, и раздался знакомый хрипловатый голос:

–Мальчик мой, что ты творишь? Мы же с тобой обо всём уже договорились. Я, твой отец, я спасу тебя! Скажи только пять слов: «Я отдаю тебе свою душу». И ты спасён, богат и счастлив.

– Заманчивое предложение, – глухо ответил сын, подняв глаза к небу. Его непостижимая красота пробудила в нём нестерпимое желание жить. Жить, во что бы то ни стало. Слова бабушки о ценности жизни, повторяющимся рефреном зазвучали у него в голове. Он уже открыл рот, чтобы произнести страшные слова, сулившие ему жизнь, как в небесной синеве, залитой солнцем, ему вдруг почудился Христос, глядевший куда-то ввысь. Рядом с ним – люди с просветлёнными лицами, простирающие вверх руки. От благоговения на глазах у Германа выступили слёзы. Отчего – то вспомнился визит сотрудников отдела, оставшихся на ночь, чтобы помочь ему завершить работу для Городецкого. Их общее веселье за столом и ласкающий взгляд распахнутых голубых глаз Леночки. «Как же было с ними хорошо и тепло! – подумал он.– Неужели мысли о работе, о деньгах, недовольство собой, обиды, злость, ненужная болтовня в интернете с неизвестными собеседниками, затмили мне живых людей?». Воспоминания согрели Германа, озарив изнутри необычным светом счастья.

–– Говори, мальчик мой, говори! Я знаю, ты очень хочешь жить. Говори!– словно из преисподней донёсся до него хриплый голос. – Всего несколько слов – и ты спасён. Богатство, самые красивые женщины, статус хозяина концерна ждут тебя!

–А знаешь, слуга сатаны, я благодарен тебе! – воскликнул вдруг Герман.– Я понял: нет истины без любви – они едины! В их слиянии есть высшее благо!

– Тогда ты сдохнешь здесь!– сверкая красными злыми глазами, беснуясь, прорычала сущность, приняв омерзительный облик,

– Значит, так тому и быть, – хладнокровно ответил Герман. – Зато, я спасу свою душу. А тело… пусть простит меня. Оно у меня временно, а душа – вечна.

Небо потемнело, грянул гром. Сущность исчезла, и болотная жижа, противно зачавкав, вновь потащила парашютиста вниз. Обводя прощальным взором зелёные деревья, окружающие топь, Уваров натолкнулся взглядом на седого мужчину с небольшой круглой аккуратной бородкой, крупным выпуклым лбом и очень добрыми глазами. Его лик он видел на бабушкиной иконе. Сейчас святой стоял на середине болота, освящённый, словно прожектором, лучами солнца, прорвавшимися сквозь плотные тучи. Глядя на молодого человека ясным взглядом, он произнёс ласковым голосом: «Ты понял сущность бытия и заслужил жизнь!». Внезапно налетел ветер, его сильный порыв нагнул берёзу, и Герман ухватился за его верхушку. Доля секунды – и он вновь оказался на твёрдой земле, но, уже по другую сторону болота. Тотчас ветер стих, успев очистить небо. Азаров посмотрел туда, где стоял мужчина, но там уже никого не было. Он обратил взор на высокую берёзу, в зелёных листьях которой заиграли яркие лучи, и, поклонившись низко до земли, произнёс: «Благодарю тебя, святой Николай – чудотворец, за подаренную жизнь». Повернувшись спиной к болоту, он вошёл в лес, где пели птицы, стучал по стволу дятел, пахло хвоей и горьковатым запахом зелёных трав. Он шёл туда, где призывно журчал ручей, а в небе слышался звук работающих лопастей приближающегося вертолёта. Подняв голову вверх, Герман радостно улыбнулся, произнеся вслух: «Нашли – таки!».

VII

В понедельник, придя на работу, Азаров первым делом стёр с номера двери отдела лишнюю цифру шесть. Входящие в помещение сотрудники, подходили к Азарову, выражая благодарность за спасение товарища. Пожимая ему руку, они осторожно расспрашивали о том, что с ним вчера приключилось. Герман , кротко улыбаясь, разводил руками и повторял, что он просто плутал в том лесу, куда приземлился. И, с облегчением выдохнул, когда к ним в отдел вбежала раскрасневшаяся секретарь управляющего концерном.

–Что у вас тут происходит? Никто трубку не берёт! – прокричала она с порога.– Где ваш Городецкий? Его срочно требует шеф. Уже все инвесторы собрались. Он должен перед ними с докладом выступать, а его нигде нет.

– А он у нас, девушка, редкий гость, – ответил за всех Гоги с приятным акцентом. Да не волнуйтесь вы так! Доклад есть у того, кто его писал, и кто лучше знает суть дела. Он и доложит. Правда, Герман Андреевич?– обратился он к сконфузившемуся коллеге.

Девушка, с недоверием уставившись на Азарова, торопливо схватилась за мобильный телефон. Она быстро, почти скороговоркой, объяснила начальнику суть дела. Затем, приглашающе мотнув головой Герману, застучала высокими каблучками впереди растерянного мужчины. Войдя в кабинет управляющего, Герман понял, что перед ним иностранцы. Услышав несколько слов, что были сказаны ими между собой, догадался, – французы. Хозяин кабинета нервно шепнул ему: «Придётся обождать,– переводчик опаздывает». Азаров кивнул и, поздоровавшись по-французски с инвесторами, начал доклад. Он прекрасно ориентировался в материале, так как все темы, подготовленные коллегами, были им обработаны и сведены в одно целое. Когда он подвёл итог своему выступлению, французы дружно зааплодировали. Ответив на их вопросы, Герман вышел в приёмную. «Ну, вы даёте!» – встретила его удивлённо – восхищённым возгласом секретарь и подала напечатанный приказ о назначении его начальником отдела. Ни она, ни Азаров не заметили, как в дверях со злой гримасой на лице застыл запыхавшийся Городецкий. Бесясь, он прошипел бывшему подчинённому: «Рано радуешься, скоро вылетишь отсюда вмести со своим кавказским дружком!» «Это вряд ли,– насмешливо произнесла секретарь и, наклонившись над столом, обнажив при этом в глубоком вырезе платья пышную грудь, протянула ему уведомление о его увольнении.

Кипя от ненависти к бывшим сотрудникам, Пётр вернулся домой. Навстречу ему вышла жена – красавица Виктория. Подставив мужу щёку для поцелуя, она капризно надула пухлые губки. Вика нигде не работала и, как и все жёны богатых мужей, занималась исключительно собой . Быстро моргая длинными ресницами, она приняла оскорблённый вид и притворно – обиженно произнесла:

– Ты меня совсем не любишь. Я вчера была у Зойки. Ей муж купил бриллиантовое ожерелье. Она говорит, что оно когда-то принадлежала самой царице Елизавете. Теперь его будет носить эта кривоногая дурочка.

А как же я? Неужели я недостойна такого подарка?

– Видишь ли,– с трудом подбирая слова, начал Городецкий,– временно мы не сможем делать такие покупки.

– Что, значит, не сможем?– вскипела Виктория.– Один, как ты знаешь, не смог, и я ушла к тебе. Ну, если не сможешь ты, то не обессудь. Знаешь поговорку: «дорогой бриллиант требует дорогой оправы». Так что, постарайся, как можно быстрее, решить свои проблемы. Иначе….

Не досказав, Вика повернулась к нему спиной и пошла к себе в комнату, на второй этаж.

Эпилог.

Прошло несколько лет. Герман, живя по тем незыблемым законам человеческой природы, которым когда-то его учила бабушка, обзавёлся друзьями, самым близким из них стал Гоги Абашидзе. Он счастливо женился на Елене Уваровой, у них подрастал сын. Теперь он занимал должность заместителя управляющего концерном, и перед ним открывались новые перспективы. Однажды в Петербурге, на экономическом форуме, к нему подошёл, изрядно располневший, бывший сокурсник и бывший начальник Павел Игоревич Городецкий. «Рад видеть,– приветствовал он Азарова, протягивая ему руку.– Ты думаешь, что я на тебя в обиде за увольнение? Ничуть! Ты даже не представляешь, как я сейчас высоко «летаю»! Я богат, я…». Слушая его, Герман почувствовал, как на него пахнуло серой, и сразу же из уст Павла зазвучал хриплый голос служителя ада: «Завидуешь, мальчик мой? На его месте мог быть ты. Глупец ты, глупец!». Запах растаял. Продолжая смотреть на Павла, Азаров вздрогнул, увидев перед собой несчастного страдающего человека. «Береги, душу, Герка! Без неё ты – не ты», – с горечью проговорил он. Герман ещё не успел прийти в себя, как перед ним вновь стоял довольный жизнью Городецкий. «Что смотришь?– смеялся он ему в лицо.– Запомни: такие парни, как я, правят миром. У нас – деньги, у нас – власть! Все вы будете жить по нашим правилам. Из-за денег вы будете уничтожать друг друга. Сидя в интернете, вы навсегда забудете глупые слова: родина дружба, любовь, преданность. Под флагом демократии в мире воцарится безнравственность и хаос!». Закончив говорить, он криво усмехнулся и, свысока кивнув на прощание, удалился. Азаров ошеломлённо смотрел ему вслед, но, видя светлые оживлённые лица проходящих мимо людей, успокоился. Он стал вслушаться в отрывки разговоров, которые долетали до него. В них речь шла о проектах, направленных на процветание страны: о постройке новых дорог, увеличение доходов населения, заботе о подрастающем поколении и пожилых людях. Возникший, было, страх от осознания того, что слова бездушного Городецкого могут стать правдой, растаял. Согрелось сердце, заставив улыбнуться его чистую душу.