Kitobni o'qish: «Прощальная повесть»
Нет реальности, кроме той, которую мы носим в себе.
Герман Гессе1, “Демиан”
Недомогание от знойной жары не давало сделать полный вдох и полный шаг по дороге, которой я намеревался пройти до злосчастной автобусной остановки. Пора уже было домой, это понимали даже бумаги, которые склеились от пота в моих руках. Еще утром я и не надеялся, что так скоро – уже в этот вечер – испытаю самые странные эмоции, но об этом позднее. Утром мне пришлось пробираться сквозь духоту толпы в одном государственном учреждении, и при подходе к его дверям мне уже грезилось благополучное окончание этого дня. Просидев внутри помещения без кондиционера в июльскую жару, я выбираюсь оттуда под палящее солнце. Дорога, которая уже дышала расплавленным асфальтом, показалась мне болезненной. Я мечтал о сигарете, которая опасным образом приведет к повышению кровяного давления, но меня это не особо останавливало, поэтому я отошел в тень и закурил. Стоя в тени и перебирая бумаги, я вспоминал, не случилось ли мне допустить бестактность в разговоре с ожидающими в очереди злыми должностными лицами (если не сказать “мордами”). Я вспомнил, что где-то в разговоре явно пережал. Но неожиданно страх бестактности пропал от одной мысли о том, что все мои бумаги вернулись ко мне после месяца ругани с государственными служащими. Духота стояла в этот день невыносимая, поэтому оставив бумажки и свою нервную систему в покое, я продолжил идти к остановке, проклиная солнце, как настоящий северянин.
В этот момент мне позвонили. Я нехотя ответил на звонок и понял, что вечером меня ждала встреча. На ней предполагались известные мне люди – многоуважаемый гр-н Н. со своей сестрой. Это будет поэтический вечер в уже знакомом мне доме. Вопреки отсутствию свободного времени, я поспешил домой по улицам Петербурга.
Прошло уже достаточно времени, чтобы начать жить. Но жизнь так и не хотела сейчас меня тревожить. Отсутствие времени и головы, когда речь заходит о чувствах, порождают подобные необдуманные и импульсивные поступки. Я знал, что мне не так-то интересен вечер, но там будет она. Поддавшись подобной импульсивности, я однажды присутствовал на совершенно неинтересной и ненужной мне лекции, на которую она иногда приходила. В то самое время, когда люди в черных волосах и скучных одеждах слушали важную информацию, в мою же голову невольно лезли очередные фантастические картины случайных встреч со своей пассией. Даже не предполагаю, какого рода епитимья2 полагается за подобный грех.
КОФЕ
Еще было утро. Выпить кофе не было бы лишним, поэтому я забежал в кафе. В следующие минуты я сидел и наблюдал за парой рядом со мной, пьющей кофе. Может они друг друга обманывают? Или ненавидят друг друга? Надеюсь, что эта мысль – не признак неизлечимой болезни головного мозга. Хотя в таком случае я бы мог оправдывать себя:
“Я не сумасшедший, я просто пью успокоительное”.
Транквилизаторы.
Что может испортить день, если уже подали холодный кофе? Скорее только тёплый эль. Теперь на меня смотрит злосчастная чашка. Кто первым меня застрелит, тому скидка на следующую чашку кофе! Не забудьте кремировать. Я бы выпил кофе со своим близким другом В., но ему не позволят обстоятельства и собственный насморк. Мёртвым же позволяется всё. У них полная свобода во всем, что, в свою очередь, убивает живых не меньше. Замкнутый круг свободы и смерти. Разве не смертельно, что случается с человеком, обладающим полной свободой действий. Но если бы меня убили, скорее всего, я исключил бы любую надежду на альтернативную форму сверхъестественного спасения.
Гиперболизм.
Очевидно, что эта мысль будет в моей голове до второй утренней чашки кофе. Что может быть сахарнее моей головы сегодня? Аллюзии на бодрость и длинные пенные волны в чашке – плохое начало дня. И как объяснить чашке, что ты уже устал и тебе этой жизни не надо? А чашка и сама устала от моих бесконечных разговоров. Пора уходить.
ВЕЧЕР У ГР-НА Н.
Итак, в тот вечер мне казалось, что даже архитектура осудила меня, хотя самый близкий друг, тот самый В., был всегда рядом. Мы с ним оказались в помещении, которое еще и дышало отрадой для усталых глаз – картинами моих современников. Меня, как реставратора, радовало подобное стечение вымышленного мира на стенах этого дома. Сегодня мы подарили свои зрительные способности этому помещению, правда, иногда отвлекались на звон стоящих на одном подносе бокалов в соседнем зале. Ее я так и не встретил, поэтому смысла оставаться тут (кроме картин) не было. Но ничего так не будоражит дух, как дорогой друг по правую руку. Голос В. помогал мне дышать в тот вечер без ингаляции холодных и в то же время разжигающих сердце воспоминаний.
Только воспоминания могут похвастаться умением никогда не умирать. Воспоминания могут прожить не только в голове, но и на фреске, или превратиться в негорящие рукописи3.
Мне предстояло провести вечер в компании знакомых, которые (скорее всего) уже начали оспаривать субъективность нашего с В. видения. Они нас ненавидели. Утомить меня успело всё. Один из гостей был родом из Москвы, что уже достаточно утомительно. Начал рассказывать о кубизме. Когда я сталкиваюсь с задачей провести разговор, начинаю отвлекаться от бокала, в котором отражались часы на его руке. Уже почти полночь. Стакан их искажал – уже почти кубизм.
И что будет дальше?
Со мной.
Я делаю глоток. Вино, кажется, помогает. Теперь жалким для меня казалось всё. Сверкание туфель на паркете и дорогие костюмы гостей – мне представлялось, что я во дворце с мраморными полами, и через минуту везде воцарится пламя. Мои инфернальные пристрастия появляются даже в мечтах о светлом. Аромат вина уносил меня за собой. Вернемся назад.
Это был дом нашего многоуважаемого гр-на Н., нашего общего знакомого. Многие молодые люди полностью отдавали себя этим поэтическим вечерам, что он ждал и от меня. Многие так отдаются любимому делу или стране. В этом доме мысли были новые, а взгляд старый, и я все еще не нашел то, что искал. Может быть, в это время года у меня включается защитная реакция организма. Я выпил еще немного вина, все мои чувства обострились. Иногда многое кажется оскорбительным в поле моего острого глаза и обостренного нюха в подобные моменты. Я увидел гражданина Н. в дверях. Чувство ненависти к людям возникает у меня крайне редко, однако этот человек вызывал ненависть и отвращение в моей груди в полной мере. Он был причиной, из-за которой она не могла жить нормально, почему она страдала, а главное – не могла быть рядом со мной. Один лишь ее взгляд способен изменить жизнь. Никогда не виделось мне столько поэзии в одном человеке. Однако Н. контролировал каждый ее взгляд и каждое движение. Он никого к ней не подпускал, кроме только своего представления о мужчинах в устной форме. Он был по большей части эгоистом, хотя воображал себя продюсером или чем-то вроде того. Гр-н Н. собирал вокруг себя гостей, творческих особ разного сорта, пытался их всех знакомить, помогать им, чтобы они в ответ развлекали его. Мне казалось, он просто мечтал, что когда кто-то из нас прославится и будет стоять на пьедестале, то не забудет упомянуть о многоуважаемом Н. и не забудет поставить его рядом с собой. Мне сообщили, что гр-н Н. хотел меня видеть, ведь я был лучшим реставратором в компании его знакомых. Когда Н. заметил меня с другом, он тут же бросился к нам, чтобы объяснить свои намерения относительно моего профессионализма. Оказалось, на этот раз ему нужен был мой глаз в отношении красок. Он задумал изобразить очередную картину (чего совершенно не умел, но пытался приобщиться к своему кругу), в связи с этим он закупил себе масляные краски и хотел посоветоваться по поводу совместимости их в смесях. Мы договорились о встрече у него дома, когда он будет работать один, без раздражителей. Пересекался я с ним, что называется, нехотя, только лишь с крайней мыслью о пересечении взглядом с его сестрой, которая жила в другом крыле дома. На этом разговоре с Н. моё желание и необходимость нахождения здесь улетучились и я решил направиться домой. Друг меня всегда понимал и задержал лишь на последний бокал вина. Я направился к выходу и увидел остальных собравшихся. Многих я знал давно. Дама слева от стола была с моим знакомым исключительно из-за денег, потому что убеждена в неверности всех мужчин на земле, а материальная составляющая хоть как-то сможет оправдать их в ее глазах. Другой молодой человек у двери давно растерял чувства и нашел женщину со спокойным характером, только потому что устал от знакомств, а главной его целью теперь было продолжение рода. Третья дама, бесконечно пьющая виски, ненавидела своего мужа, а когда выходила за него замуж, на мой вопрос о любви ответила, что ей с ним удобно и комфортно. Муж этот тоже искал своего рода комфорт и, как я заметил позднее, счастлив он никогда не был. Я поскорее вышел из дома гр-на Н.
Единственный момент, который отделял меня от других людей, пришел мне в озарение только потом. Я вдруг заметил, что почти каждый проживает жизнь, выбирая удобство и отсутствие обременительных мыслей взамен любви. Хороший жизненный план взамен чувств, скорость и практичность вместо ярких красок. Здесь существование заменяет жизнь. Видимость удобными глазами подобного рода порождает серость, здесь мое сердце ничего не улавливает. Я иду дальше.
ГОРОД И ДРУГ В.
Этот вечер следующего дня стремился показать ужас моего выбора. Я ведь выбрал отразиться на улицах вместо того, чтобы сидеть дома. День выдался скучный, поэтому я решил навестить своего друга В. Движение лета никто не чувствует, кроме воды. Если предположить, что вода – это символ времени, то пространство спорит со временем именно здесь, в этом городе. Я смотрел на воды большого канала и отблески фонарей в ночной воде – здесь я чувствовал себя живым. В глаза мне врезались тысячи колонн, стен, домов, окутанных огненным свечением, внутри меня дух сливался с белизной стен, с тусклым блеском на плитах и сладко-жгучим запахом вечера. Я называл это дыханием города, которое рождает особое состояние сосредоточенности. Даже едкая, сгибающая взгляд желтизна фасадов кажется здесь исцеляющей. Время останавливается и повисает в воздухе. Для того, чтобы не заметить это дыхание, нужен истерический психоз, или особая форма эгоизма, или безразличие (или всё сразу). Если вы не имеете эти составляющие в своем организме, значит вас непременно настигнет сосредоточенность фасадов. Иностранцы и туристы в моем родном городе никогда не будут родными для него. Причина проста: только мы, уроженцы города, остаемся с ним не только в летнее тёплое время, когда город дышит свежестью и солнцем, но и в те трудные времена, когда город замерзает в снегах декабря, мы преданно держимся у его холодных стен, согревая потоками своей горячей крови.
Я не заметил, как подъезжаю к нужной мне точке. Думалось, что по пути будет еще пару минут, которые можно потратить на табачный дым, поэтому я остановился в укромном месте. Я стоял и чувствовал тяжелый вдох вечера. Выдыхал он летний воздух, по которому плыли облака…Меня отвлекли. Какая-то проходящая мимо женщина остановилась рядом и заговорила со мной, перечислила все свои дела, которые нужно было сделать за этот вечер, спросила обо мне (я, конечно, ничего не выдал). Она поняла, что я не настроен, и ушла. Зачем она со мной заговорила? Я выполнил функцию надгробного камня, над которым плачет бедная вдова, зная, что ее никто не услышит и ответа не будет.
Чёрт знает что!
Итак, время возобновилось, я раздраженными руками потушил сигарету и продолжил путь к дому В. Я знал, что в этот вечер он искал причину для следующего дня. Все мы её ищем, но у меня не было особого дара, который стал бы причиной. Я не был писателем или художником, не был музыкантом и ничего не создавал. Но я мог прочитать и понять эти творения, мог увидеть то, что скрыто от других глаз, услышать вечер, и, по крайней мере, почувствовать его слёзы.
Мне нужно было найти квартиру моего друга. Сегодня я намеревался взять у В. пару книг, а заодно и поджечь у него пару сигарет. Когда я вышел во двор, то затерялся среди подъездов, корчащиеся скамейки с такими же постояльцами отпугивали меня своей первобытностью. Нужно было ускориться, мокрый асфальт бросился мне под ноги, отчего шаги мои стали медленнее. Духота снова настигла меня, зато нужный подъезд чудом показался мне после десяти минут поисков и впустил меня без особых требований. Я поспешил наверх, дверь на этаже уже была открыта, и я зашел. Пирролический красный свет стоял в прихожей, меня там встретило зеркало. Вместо моего отражения в нем виделся мне чёрт, ведь человек явно не мог выглядеть так ужасно в пять часов вечера.
Мой друг В. любил эти странные метаморфозы со светом, которые сам выстраивал своими прожекторами – в его комнате горел синий спектральный, в коридорах он менялся на красный. Его предпочтения шли вразрез с его мягким характером. Еще я всегда был неразборчив в людях, наверное, у меня просто плохое зрение. Но я часто могу мгновенно распознать чье-то разбитое сердце, стоило лишь заглянуть в глаза. В его глазах я видел этот недуг. Я решил осмотреться в сине-красном свете, квартира дышала ветхозаветной темнотой – такой первый бессознательный взгляд я успел поймать. На такой первый чистый взгляд даётся нам почти секунда (или две), это первое впечатление самое искреннее и правдивое. Я увидел наконец своего друга на диване с гитарой. Он говорил, что музыкой он убивает время, но оне не понимал, что время выращивало его самого, чтобы потом убить. Как только В. меня увидел, он резко вскочил и кинулся ко мне навстречу, однако, заметив, что я плохо выгляжу, остановился. В эту минуту мне захотелось уйти, ведь плохо выглядел я часто, но никогда не слышал этой правды от друга. Но я пришел по делу. Его страсть к сплетням преобладала в его социальной жизни, поэтому В. сразу заговорил о скандале с неким П., где его жена ушла от П. сразу после того, как … Я сдержался, чтобы не зевнуть, а дальше уже не слушал. В. любил унестись в своих рассказах далеко в другие темы. Метаморфозы его ассоциаций были достоянием человечества: от соседского черного кота он мог перейти к черной курительной трубке, которую вчера увидел в нашей табачной лавке. В этот раз он остановился на мысли о своих синих обоях: он хотел изменить их цвет. Я предложил купить краску и всё перекрасить, тут В. кое-что вспомнил. Его знакомый, чья работа была связана с производством пигментов для красок, стал сам делать свинцовые белила для художников – редкая вещь в наше время по причине токсичности (я про белила). Меня зацепила эта новость, ведь для реставрации мне не помешают такие краски. Пока он рассказывал сплетни, передвигая ход мыслей по дороге меркантильности к его потребительским причудам (после рассказа о П. он поведал о своей страсти купить такие же обои в комнату, какие купила себе жена П.), я все еще рассматривал стены и обдумывал мысль закупиться красками. Не помню, чем закончился наш вечер, но помню, как уходил домой уже сонный.
ВИЗИТ К ГР-НУ Н.
Сегодня был день визита к гр-ну Н., о котором мы договорились на поэтическом вечере. Он рассчитывал на мою помощь, или ему просто было одиноко. Я уже почти пристрастился к тому, чтобы доставать свою сигарету и закуривать в тишине. Я очень волновался, мысли путались. Сигарета в руках дрожала и дыхание сбивалось. Я нес пакетик с масляными красками, которые купил для Н. на днях: сиены, берлинская лазурь, ультрамарин, белила. Следующую минуту я уже вступал на порог дома с большими пуфами. Они меня забавляли, но сегодня я был напряжен. Я не очень-то любил встречи с Н., который вышел ко мне и принес еще один пуф и бокал. Последний я поставил на столик, он отражался теперь в зеркалах дома. Лучшего бессознательного присоединения еще не придумали. Разноцветный пиджак гр-на Н. привлек мое внимание своим тотальным утверждением безвкусицы. Как и его пуфы. Он отвел меня в комнату, которую намеревался переделать под мастерскую. Он много курил там, поэтому все дышало табачным дымом, если им вообще возможно дышать. Иногда мне казалось, что моя сигарета – это амулет от злых духов. А кто тогда спасет сигарету? Она ведь не бросает нас в трудные минуты.
Мне стало дурно, я был в напряжении. Волнение мое усиливалось, когда г-н Н. подходил ко мне; на каждый его вопрос я вздрагивал и отвечал отрывисто. Он много смеялся, спрашивал о смесях, о цветах, я же смотреть на него не хотел и оглядывал комнату. Светлые обои и яркий свет ламп действовал на мою нервную систему, я отвернулся к холсту. Гр-н Н. показывал наброски на бумаге, примерял их на холст, говорил, что сюжет один и тот же – все как раньше. Ему казались достаточными его простые сюжеты работ в голове, поверхностный смысл которых должен “очаровать” реципиента.
Ничего не будет как раньше. Можно и при жизни быть мертвым, а можно и после смерти оставаться живым.
Я разложил краски у мольберта рядом с его старыми тюбиками, потом посоветовал, какие нужно выбросить… я снова сбился с мысли. Гр-н Н. сообщил, что сестра его не выйдет сегодня по причине болезни. Я ему не верил Сознание мое помутилось еще больше, свет стал для меня болезненным. Он не пустил меня к ней. Надежда моя резко сменилась грустью. Я знал, что если даже попытаюсь попасть к ней насильственным образом, охрана Н. меня вышвырнет. Мысль о том, что я не увижу ее, вонзилась иглами в мое сердце. Я знал, что время долго будет меня мучить. Уже поздно. Пуфики в зале залились красным и изменили мою оптику. Я отвел взгляд, скомкано попрощался и выбежал на свежий воздух. Была ночь. Сердце рассыпалось звёздами о ночное небо, в моих слезах остывал воздух. Я не помню как добрался домой.
УТРО
Двое суток я провел в алкогольном беспамятстве, меня разбудил звонок. Проснулся я уже в своей комнате с низкими потолками и диваном, смотрящим на дверь. Мне что-то бормотали в трубку, я решил даже не пытаться включить телевизор.
– Вы должны подойти… Посмотрите…вы его знали..
В комнате висело огромное зеркало. Когда я смотрюсь в него, я вижу возраст страха.
– Приходите сейчас
Я бросил трубку, и начал натягивать штаны. В мозгах гудели звуки музыки, которую я слушал накануне. Я пробрался сквозь свой напольный бардак, нашел свою куртку, сигареты. Больной свет врезался в мои глаза. Скомканная ночь бросила в меня это тяжелое утро. Я направился в дом гр-на Н.
Мои двери всегда для вас открыты. Выходите.
По дороге я пытался вспомнить. Нависающая надо мной неизбежность меня настигла. Верстовая кладка дома, куда я шел, яростно зарябила в глазах и я отвел взгляд. Я зашел в пустынный дом, голоса слышались вдали, я оглядел покрытую тенями комнату.
Чёрт знает что! Комнаты не дали мне припомнить подробности. Ощущение смерти приближалось. Создалось некое внутреннее внушение, что мне стоит заглянуть за следующую дверь, там окажется пышный оркестр. Оттуда вышел мой друг В., подошел и прошептал что-то, что (как ему казалось) никогда не смогут понять остальные гости. Меня внезапно окружило большое количество людей – местные, в костюмах, с желтизной на лице и остальных, кого я не мог и не хотел различать. Всеобщее обсуждение охватило комнаты, я приблизился к комнате Н., где я был накануне. Тишина впустила меня, и я увидел мертвое тело многоуважаемого гр-на Н., лежащее на диване в одеялах. Рядом стоял мольберт, столик с красками, разбросанные кисти. Картина не было готова. Большая работа предстоит судмедэксперту. Трепещущие лучи от света люстры упали на разлитые темно-красные трупные пятна, которые теперь отливали вишней. Я подумал, какой же великолепной может быть минута жестокости. Я вышел из душной комнаты и ушел незаметно.
Набережная была залита тусклым чувством сомнения. Потом случилась узкая дорожка, кровь ради спасения казалась единственным путем.
Заключение эксперта
При экспертизе трупа телесных повреждений не обнаружено.
Морфологически выраженных признаков каких-либо болезней, которые могли бы привести к смерти, не обнаружено.
Я начинал вспоминать. Отголоски ушедших дней всплывали в памяти.
Смерть наступила от отравления…
Я внезапно вспомнил, что все построил. Я запутался в днях, но этот день точно дышал смертью. Смутное сознание выдало мне картины, как я собирал краски для гр-на Н. Я знал, что карбонат свинца токсичен, я намеренно заменил титановые белила в его палитре на свинцовые. Тюбики с краской было легко поменять, он были без этикеток и у меня, и у Н., так как все в нашем небольшом художественном кругу друзей по большей части покупали краски у того самого знакомого химика, который продавал их вполцены без посредников – и без наклеек. Он делал их для себя, ведь его знания давали возможность делать краски по рецептам старых мастеров. Он знал меня давно как реставратора, и, когда я пришел к нему за белилами, на его вопрос о надобности краски ответил просто: мне нужно было восстановить картину, написанную с использованием свинцовых белил. Он много пил и не особенно меня слышал, поэтому отдал тюбик без особых вопросов и вряд ли помнил мой визит в тот день.
На вскрытии в первую очередь обнаруживается грубая острая белковая дистрофия, некробиоз и некроз гепатоцитов, эпителия клубочковых капсул…
Я знал, что судебно-медицинские исследования покажут отравление свинцом, но ведь многие художники так умирали раньше. Может быть, гр-н Н. не знал о вреде белил, не знал о токсичности и о том, что обращаться с ними нужно осторожно, в проветриваемом помещении (в его комнате не было окон), не облизывать кисти, не есть и не пить его любимое вино в мастерской. Может, он был просто художником, решившим попробовать писать картины, как это делали до конца 18 века.
Я всё вспомнил. Краска с ядом попала прямо ему в руки.
Я подумал о ней. Мой друг В. сообщил мне, что ее не нашли. Она исчезла. Может, она уехала, освободившись от брата, а может, испугалась, что ее обвинят. Может, ее убили. Кровь текла по моему сердцу, в каждом его ударе жила она. Я теперь не знал, где она. Мне было тяжело собраться. Иногда я собираюсь не сам. Я понимал, что не было ни одной вещи, которая бы значила для меня больше, чем просто увидеть ее улыбку. Как только часы превратились в дни, я вскоре потерялся в тумане. Предельную отчужденность от мира теперь можно измерить. Вокруг дела с Н. носились люди, мирские дела опутывали эту смерть. Отчуждение – катастрофический процесс, при котором мне все открылось.
Они. У них есть продолжение, может, они умрут не одни. Но главный вопрос: были ли они живы вообще до этого? Жили или существовали?
Родные гр-на Н. носились с бумагами, собирали деньги, готовились похоронить усопшего. Знакомые ужинали дома с семьей и радовались, что сидели в теплых комнатах и могли еще дышать. Сейчас дистанция по отношению к другим была моей формой существования. Все уйдут, разойдутся по домам, а я останусь с этим чувством. Так я останусь в вечности. Я останусь на тех берегах, где красное солнце поднимается над синей водой, где мои следы озаряются лучами полуденного солнца, где облака собираются и поднимают меня вверх. Только меня сможет уловить эта вечность, как радиоволну, пока другие ходят среди столов и стульев, новогодних салатов, ходят среди друг друга, среди семейной суеты и мирских дел. Это не для меня. Это мимо меня. Меня нет в этих комнатах и никогда не было.
Notes
[
←1
]
Ге́рман Ге́ссе (нем. Hermann Hesse; 1877 – 1962) – немецкий писатель и художник, лауреат Нобелевской премии (1946).
[
←2
]
Епитимья́, или епитимия́ – церковное наказание (прещение), налагаемое на мирян в христианской Церкви; имеет значение нравственно-исправительной меры.
[
←3
]
Отсылка к афоризму «Рукописи не горят» – крылатое выражение, означающее, что настоящее произведение искусства нетленно, его нельзя уничтожить и запретить, оно рано или поздно будет принято и оценено публикой. Афоризм является цитатой из романа русского писателя Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» (1928—1940)
