Kitobni o'qish: «Отношения Эго и Самости в клинической практике: Путь к индивидуации»

Margaret Clark

UNDERSTANDING THE SELF-EGO RELATIONSHIP IN CLINICAL PRACTICE

TOWARDS INDIVIDUATION

Перевод И. Бранис, Л. Высоцкий, И. Гальфанович

Под редакцией К. Мелик-Ахназаровой

Published by Karnac Books Ltd, represented by Cathy Miller Foreign Rights Agency, London, England

На обложке изображена картина Владимира Яковлева «Цветы» (начало 1960-х годов)

© Margaret Clark, 2006 © Когито-Центр, 2013

Предисловие

Отношения между Эго и Самостью – одна из самых сложных и захватывающе интересных тем, разрабатываемых аналитической психологией, и поле для поисков и открытий.

Небольшая книжка, написанная Маргарет Кларк, – хорошее введение в эту обширную тему, позволяющее определить позиции аналитической психологии в широком контексте и значительно облегчающее сравнение психоаналитической и юнгианской мысли (большое количество материала, почерпнутого из собственной практики автора – практики аналитика с большим опытом, принадлежащего к обществу, в котором психоаналитический и юнгианский подходы плодотворно взаимодействуют, обогащая друг друга, дает возможность соприкоснуться с разными аспектами темы).

Диалог между Эго и Самостью представляется юнгианцам необходимым элементом психического развития человека, и уметь стимулировать и поддерживать такой диалог в анализе – одна из краеугольных задач. Этим определяется особенность аналитической работы в юнгианском контексте, и именно клиническим аспектам и посвящена, прежде всего, книга Маргарет Кларк, изобилующая примерами и дающая читателю импульс к последующему самостоятельному размышлению. Автор придерживается точки зрения теории развития, на страницах книги последовательно разворачивается картина появления Эго в младенчестве, его укрепления в дальнейшем, спектр возможных способов взаимодействия Эго и Самости, описывается диалог между Эго и Самостью у пациентов, Эго которых слабо, и у пациентов, чье Эго достаточно развито и укреплено, перечисляются задачи, стоящие перед анализом одних и других; внимание уделено и тому, как аналитик развивает отношения между собственным Эго и Самостью – в умелой огранке Маргарет Кларк драгоценный камень этой темы начинает сверкать множеством оттенков.

Если Эго К. Г. Юнг определял как «комплекс идей, представлений, составляющий центр поля сознания… который… в высокой степени обладает непрерывностью и тождественностью с самим собой», и писал, что «этот комплекс есть настолько же содержание сознания, насколько и условие сознания», то Самость для него – «субъект всей психики, включающей также и ее бессознательное. В этом смысле Самость была бы идеальной величиной, включающей в себя Эго»¹.

Таким образом, в понимании Юнга Самость – это трансцендентальная концепция, которую интеллект не в состоянии постичь полностью и которая, в то же время предоставляет собой архетипическую основу личности, в том числе и способность концептуализировать. Как единица психической тотальности подобная целостность, разумеется, включает в себя и сознательные, и бессознательные компоненты личности. Образы, ассоциирующиеся с Самостью (например, в сновидениях), отражают эту тотальность: появление кругов, квадратов, крестов и т. д. или изображения единства противоположностей, королевские браки или появление сверхординарной личности. Восприятие таких образов обычно сильно аффективно заряжено. Проявления Самости частично совпадают с идентификацией с imago Dei.

В современной постъюнгианской литературе юнговская концепция Самости осмысливается с точки зрения последних исследований нейрологии и теории о «проявлении», описывающей возникновение принципиально новых феноменов на границе упорядоченности и хаоса (особое внимание этим темам уделено в работах Д. Нокс и Д. Кэмпбрея); во времена появления новых парадигм провидческая интуиция Юнга помогает нам ориентироваться в мире, исполненном разнонаправленных тревог и волнений, давая возможность взглянуть на полицентрическую сеть явлений с точки зрения живой, пульсирующей целостности.

Книга Маргарет Кларк, надеюсь, станет и для начинающих специалистов и для более опытных аналитиков хорошим проводником в мир сложных идей К. Г. Юнга и в тонкости применения этих идей в современной разнообразной практике.

К. Мелик-Ахназарова

Введение

Как можно договориться с бессознательным на практике?

(Jung, 1957, p. 67)

С клинической точки зрения, благодаря размышлениям об отношениях между Эго и Самостью мы начинаем воспринимать Самость всерьез, изменяется ракурс видения и в нашу работу с пациентом привносится постоянное осознание присутствия Самости. Некоторые психотерапевтические школы полностью ориентированы на развитие Эго; психодинамические и психоаналитические терапевты, стараясь помочь людям более свободно и адекватно функционировать во внешнем мире, на отдельных этапах работы с некоторыми пациентами испытывают потребность сосредоточиться на возможностях Эго. Иногда это лишь первая стадия, предваряющая более основательную работу по налаживанию диалога между недавно окрепшим Эго и угрожающим, чрезмерным бессознательным. Но даже если эта работа выполняется с такой ограниченной целью, в ее основе все равно лежит способность терапевта быть посредником в переговорах между Эго пациента и его Самостью.

Основная задача этого направления психотерапии – не снабдить пациента готовыми решениями, исходящими от Эго, а всеми силами искать ответ на вопрос «Как практически человек может договориться с бессознательным?» (Jung, 1957, p. 67). Задача такой терапии – способствовать глубоким и стабильным изменениям в психике, основанным на новых взаимоотношениях между Эго и Самостью пациента. Эти изменения, скорее всего, сами по себе подтолкнут Эго к новым решениям; в таком случае эти решения будут более обоснованными, поскольку возникнут благодаря вновь приобретенным внутренним структурам в психике пациента, а не как результат научения или воздействия, навязанного извне. В этом и заключается основное различие между психодинамической и психоаналитической психотерапией, с одной стороны, и когнитивно-поведенческой, с другой.

Когнитивно-поведенческая работа в некоторых случаях может быть чрезвычайно успешной: многим пациентам анализ и психодинамика не подходят, чаще всего потому, что их Эго не является достаточно сильным, чтобы выдержать растущее осознание их собственной Самости. Однако, если удается содействовать диалогу между Эго и Самостью вместо возведения между ними непреодолимой стены для защиты Эго от Самости, тогда наша работа имеет значительный и длительно сохраняющийся потенциал. Это потенциал не только исцеления, но и того, что Юнг называл индивидуацией, то есть процесса, при котором значительная часть бессознательного включается в сознание и реализуется бо́льшая часть Я. Один пациент так сформулировал причину, побудившую его начать терапию: «Я хочу больше понимать». Спустя несколько сессий он добавил: «Если я стану больше понимать, то мне будет легче выбирать». Это высказывание точно определяет укрепление Эго как возросшую способность делать выбор, как прямое следствие лучшего понимания своего бессознательного. Последние исследования ученых в области неврологии также подтверждают, что длительная, интенсивная аналитическая психотерапия приводит к изменениям в структуре мозга пациента; эти изменения устойчивы и не только затрагивают психику, но и отражаются на телесном уровне (Tresan, 1996, p. 416; Beebe, Lachman, 2002, p. 228).

Краткое содержание книги

Задача этой книги – обсудить и продемонстрировать на клинических примерах, как по-разному могут строиться отношения между Эго и Самостью. Материал изложен с позиции теории развития. Рассматриваются различия в подходах разных авторов. В последних главах основной акцент сделан на взглядах Юнга и его последователей, так как именно здесь можно обнаружить наиболее серьезное теоретическое обоснование того взгляда на диалог между Эго и Самостью, в котором этот диалог видится необходимым элементом психического развития человека.

Глава первая содержит обзор моделей бессознательной психики, во второй главе разбираются сложности в определении понятий Эго и Самости.

В третьей главе мы обсуждаем различные подходы к содержанию бессознательного, в особенности различия, которые могут возникать в клинической практике в зависимости от того, с чем мы имеем дело: с «внутренними объектами» или с «субличностями».

В главе четвертой приводятся взгляды разных авторов на развитие Эго в младенчестве: как вновь появившееся Эго вступает в отношения с Самостью ребенка и какой смысл имеет этот процесс в клинической работе со взрослыми людьми. В главе пятой мы размышляем о тех пациентах, которые, став взрослыми, все еще нуждаются в завершении этих задач детства, клиническая работа с ними, прежде всего, должна быть направлена на укрепление развивающегося Эго. На клинических примерах продемонстрированы ситуации, в которых Эго не способно принимать и интегрировать в себя послания Самости.

В главе шестой показано, каким образом психотерапевт может использовать в своей работе осознание отношений между собственным Эго и Самостью.

Главы седьмая и восьмая посвящены более поздним стадиям процесса индивидуации. В главе седьмой рассматривается внутрипсихическое развитие на примере терапии людей, обладающих достаточно сильным Эго, способным конструктивно взаимодействовать с бессознательным, то есть тех, для кого диалог между Эго и Самостью может стать благотворным. Сила и направленность вновь найденного при этом символа рассматриваются в качестве центрального звена этого процесса. В главе восьмой основное внимание уделяется индивидуации, осуществляемой посредством отношений, то есть в диалоге с другими людьми. В этой главе мы прослеживаем, как возвращение себе проекций, ранее направленных на других людей, одновременно приводит к лучшему пониманию как себя самого, так и другого, в результате становятся возможны отношения с неподдельным «другим». Обсуждается тема этической ответственности человека перед самим собой и перед другими людьми и обществом в целом.

Весь клинический материал представляет собой обобщение опыта нашей работы с разными людьми и не является точным описанием случая конкретного человека.

Глава 1
Бессознательная психика

Я могу позволить себе лишь один-единственный критерий оценки результатов моего труда: действительно ли это работает?

(Jung, 1929а, p. 43)

Приверженцы разных школ по-разному описывают одни и те же наблюдаемые всеми явления, но наши теоретические установки неуловимо, порой даже без нашего ведома влияют на то, как мы видим, и на то, как мы объясняем себе увиденное. Эти бессознательные теоретические предпочтения приводят к разночтениям даже в том, что именно следует считать патологией, они влияют на выбор клинических средств и методик лечения.

Само существование бессознательного признается не всеми учеными-психологами. Юнг пишет: «Я рассматриваю психику как нечто реальное» (Jung, 1952a, p. 464), и с этим положением согласны все глубинные психологи, все специалисты, практикующие психоанализ или психодинамическую психотерапию. Но даже им бывает достаточно трудно с полным доверием отнестись к тому, что фантастические истории, рассказываемые нашими пациентами, столь же реальны, как и внешняя действительность. Они равноценны реальности по своему воздействию на психику, потому что любая информация проходит одну и ту же процедуру обработки: мозг получает ощущения из внешнего мира или же стимулы из внутреннего мира фантазий, образов и снов, а затем интерпретирует сформировавшиеся паттерны и придает им смысл. Мы можем считать, что это происходит благодаря нашему сознанию (или психике), а не мозгу как таковому. Но наше тело служит областью взаимодействия внешней и внутренней реальности; оба мира равно объективны по отношению к тому, что мы называем Эго, и тот и другой познается с помощью одного и того же инструмента. Применение такого подхода к психике может удивлять и шокировать: отсюда, к примеру, следует, что обдумать утром свои сны или помолиться может быть столь же важно и значимо, как поздороваться с близкими.

В клинической практике такой взгляд может помочь психотерапевту увидеть связь между замечанием пациентки о тяжелых сумках с покупками и последующим пересказом сна, в котором она убивает мужа. Тот факт, что она излагает эти два «объективных» переживания последовательно, одно за другим, позволяет предположить, что она как субъект связывает свою внешнюю реальность с внутренней и позднее эта взаимосвязь может быть исследована в процессе совместной работы.

Обоснование существования бессознательного

Фрейд и Юнг считали себя продолжателями дела других ученых, занимавшихся в конце XIX века исследованием проявлений бессознательного, – Жане, Фореля, Флурнуа, Принса, Блейера. И для Фрейда, и для Юнга главная проблема заключалась в том, что само существование бессознательной сферы психики не было признано. Фрейд поставил под угрозу свою репутацию, публикуя работу «Толкование сновидений» (1900а). Он откладывал эту публикацию в течение четырех лет, поскольку хорошо представлял себе шквал возражений, которые обрушатся на его теорию, утверждавшую, что психологический механизм вытеснения создает бессознательный материал, который затем может вторгнуться в сознание. (На самом же деле его книга почти не была замечена: в течение первых шести лет после опубликования был продан всего 351 экземпляр.) И Фрейд, и Юнг беспокоились, что в научных кругах их могут счесть несостоятельными с академической точки зрения из-за их убежденности в существовании бессознательного.

В 1900 году, когда Юнг стал работать в больнице для душевнобольных в Бургхольцли, большинство ученых-психологов и врачей считали, что «нет никакой психики вне Эго», хотя поэтам и философам издавна было известно о неосознанных мотивах человеческих поступков (Jung, 1944, p. 480). В Бургхольцли Юнг был единственным, кто, работая с пациентами-психотиками, задавался вопросом о том,

почему у этого пациента – такая фантазия, а у другого – совершенно иная; что это значит, если, например, одному пациенту кажется, будто его преследуют иезуиты, другой воображает, что его хотят отравить евреи, а третий убежден, что за ним гонится полиция. Такие вопросы совершенно не интересовали врачей того времени (Jung, 1962, p. 149).

На самом деле эти вопросы не интересуют многих врачей и в наши дни.

Юнг пишет, что именно тогда он «понял, что параноидальные идеи и галлюцинации содержат зародыш смысла». Выслушивая годами пациентов, считавшихся безнадежными, он предположил, что их фантастические истории отражают психическую реальность. Одна молодая женщина, подвергшаяся сексуальному насилию со стороны брата, ушла из этой невыносимой для нее реальности в другую – она воображала, что живет на Луне. В больнице она слышала «голоса», отказывалась от еды и вела себя как немая. Много недель спустя после начала лечения она поведала Юнгу о жизни на Луне и о своей героической миссии – убить правителя-вампира, избавив женщин от его гнета. Юнг истолковал эту фантазию как неосознанное повышение статуса до королевского (ведь исторически инцест являлся прерогативой лиц королевской крови и божественных особ), придание ее жизни высочайшего смысла и значения как своего рода компенсации за унижение со стороны насильника. Применение Юнгом такого подхода позволило пациентке после долгого сопротивления и нескольких рецидивов болезни покинуть больницу и возвратиться к жизни на земле (Jung, 1962, p. 148–152).

Помимо работы с пациентами в Бургхольцли, Юнг в этот период занимался исследованием деятельности бессознательного с помощью теста словесных ассоциаций (1904). Тест заключался в том, что человека просили, не раздумывая, реагировать словом-ассоциацией в ответ на каждое слово из заранее составленного списка; время, предшествующее реакции, фиксировалось. Юнг обнаружил, что длительное промедление возникало, если слово-стимул оказывалось эмоционально значимым для данного человека. В научном смысле это служило доказательством: что-то мешает сознанию дать немедленный ответ на предложенное слово, следовательно, в психике есть еще нечто, помимо сознания. Юнг торжествовал: он сумел представить научное обоснование – в отличие от предлагаемого Фрейдом описания случаев из практики – гипотезы Фрейда о существовании бессознательного аспекта психики. Правда, позднее Юнг признавался, что был не в восторге, оказавшись в одной упряжке с персоной нон грата, каковой был Фрейд в академических кругах того времени (Jung, 1962, p. 170).

Однако и в 1947 году Юнг все еще вынужден пространно и детально доказывать сам факт существования бессознательного аспекта психики, считая, что его признание имеет «абсолютно революционное значение и может радикально изменить наш взгляд на мир» (Jung, 1962, p. 193). И гораздо позже, в 1962 году, ему приходится констатировать, что «принятие всеми того фундаментального открытия (инсайта), что психическая жизнь имеет два полюса, все еще остается задачей будущего» (Jung, 1962, p. 193).

Эта задача до сих пор не решена полностью. В наше время психотерапевты когнитивно-бихевиористского направления и авторы книг из серии «Помоги себе сам» привычно обращаются с бессознательным как авторитарные родители с непослушным ребенком: игнорируют его, велят замолчать, отсылают в другую комнату. Не больше уважения проявляют к бессознательному и приверженцы биологического детерминизма из среды психиатров: по их мнению, душевные болезни вызываются химическим дисбалансом и единственным подходящим лечением являются лекарственные препараты. Многие врачи общей практики и другие медицинские работники недостаточно осведомлены о психологической компоненте соматических болезней. Воздействие бессознательного на телесные функции, на возможности адаптироваться к внешним условиям, на взаимоотношения людей, их способность учиться, работать и вести жизнь добропорядочных граждан признают далеко не все. С этой силой не считаются ни в органах здравоохранения, ни в системе образования, ни в социальной сфере, юстиции или политической жизни. Даже представители основных господствующих религий не знают, как подойти к этому вопросу, хотя внутри них, как и в некоторых менее распространенных религиозных учениях, наблюдается растущий интерес к нему.

Все теории, обсуждаемые во второй главе, принадлежат глубинным психологам, которые на практике знакомы с бессознательным и хорошо осведомлены о его возможностях. Концепции и понятия необходимы в качестве надежного инструмента мышления, но основное их назначение в клинической работе – помочь понять, что происходит во время сессии в сознании терапевта, пациента и в процессе их взаимодействия. Главный критерий качества теории таков: работает ли она? То есть соответствует ли теория тому, что мы видим и чувствуем? Полезна ли для пациента интерпретация, согласно данной теоретической модели? Удобна ли она для нас?

Модели бессознательного

Фрейд говорил о «системе бессознательного»; наименование «подсознание» не используется в психоаналитической литературе как термин. «Система бессознательного», позднее названная Фрейдом Ид (Оно), является обиталищем наших инстинктов. Кроме того, к бессознательному относится предсознательный опыт, который вполне может стать вновь доступным для Эго, и вытесненные переживания, неприемлемые для Эго; все они когда-то были осознаны. Ид Фрейда сродни юнговскому индивидуальному бессознательному, которое он отличает от коллективного бессознательного.

Юнг иногда определяет бессознательную психику как «объективную психику», поскольку она переживается сознательным Эго, Я, мыслящим субъектом как нечто отдельное, как объект мышления Я, а не как часть его субъектности. Она автономна. Фрейд также понимал, что содержания бессознательного действуют независимо от Эго, но приписывал целеустремленность Ид в его слепых поисках инстинктивного удовлетворения. В противном случае инициатива исходит от Эго, использующего бессознательное психическое как хранилище переживаний, от которых оно стремится очистить разум.

Юнг (1928а, p. 123), возможно, преувеличивал оригинальность своей мысли, когда говорил: «Идея независимости бессознательного, радикально отличающая мою теорию от взглядов Фрейда, пришла ко мне еще в 1902 году» (в результате экспериментов со словесными ассоциациями). В 1912 году, после разрыва с Фрейдом, эта идея окрепла на фоне бесед с Филемоном и другими фантазийными персонажами. Юнг обнаружил, что бессознательное живет собственной, независимой и целенаправленной жизнью:

Филемон представлял силу, которая не принадлежала мне самому… Он говорил: «Если ты увидишь в комнате людей, то ведь не станешь думать, что это ты сотворил их и что ты отвечаешь за их действия». Именно он внушил мне мысль об объективности психического, его реальности (Jung, 1962, p. 207f).

Не забудем, однако, что за много столетий до этого св. Августин сказал: «Слава Богу, я не отвечаю за свои сны» (ср.: Jung, 1916, p. 245) – с этим более ранним признанием автономии бессознательной психики, сказанным с явным облегчением, согласился бы и Фрейд.

Центральным звеном в учении Юнга является концепция коллективного бессознательного. Он рассматривает его как «унаследованное» (Jung, 1941, p. 155), автономное, содержащее наше общее психическое наследство и не ограниченное тем, что вносит в него каждый отдельный человек, теоретически бесконечное. Никто из нас не является его обладателем; все мы участвуем в его создании. Юнг пишет:

Жизнь всегда представлялась мне растением, существующим за счет своего корневища. Его подлинная жизнь протекает в корнях, скрытая от глаз. Та часть, которая видна над землей, живет всего лишь одно лето, а затем увядает, она мимолетна. Когда думаешь о бесконечной смене роста и угасания нашей жизни и цивилизации, невольно создается впечатление ее абсолютной ничтожности. Но меня никогда не покидало ощущение, что за этим вечным потоком кроется нечто не погибающее и продолжающее жить. Мы видим цветение, которое проходит. Но корни остаются (Jung, 1962, p. 18).

Фрейд также описывает бессознательную психику (1915е, p. 190) как «полную жизни и развивающуюся». Однако чаще он подчеркивает наш «унаследованный дар, филогенетическое наследие» (1918b, p. 97), главным образом унаследованную память об опыте наших предков. И разумеется, особый интерес представляли для него сексуальные составляющие этого опыта.

Размышляя о коллективном бессознательном, Юнг часто использует лексику, связанную с темой Бога. Эта аналогия встречается не только у Юнга и юнгианцев. Бомфорд, священник англиканской церкви, сравнивая логику Матте Бланко² с теориями Фрейда, проводит параллели с нашим пониманием Бога и бессознательных психических процессов (Bomford, 1999). И то, и другое представляется нам беспредельным и вечным, то есть не может быть определено в присущих Эго категориях пространства и времени. И все же поскольку осознанные психические процессы – единственное, что доступно нашему пониманию, нам приходится определять бессознательное как приложение к эго-сознанию. Чтобы избежать негативных ассоциаций, которые, по мнению Юнга, может вызвать приставка «бес-»³, он предлагает другие возможные термины: «транссознательная психика», «не-сознательная психика» и «вне-сознательная психика». Эти альтернативные варианты помогают сохранять живость ума и предотвращают от закосневшего восприятия бессознательного в виде некоего конкретного (овеществленного) статичного объекта.

В трактовке бессознательной психики Фрейд более осторожен, Юнг в большей степени исполнен энтузиазма. Юнг наслаждается, упиваясь потенциальным богатством бессознательного и полагается на его питающую животворную силу, хотя и предупреждает, что бессознательное может переполнить Эго. В противоположность ему М. Кляйн акцентирует внимание на деструктивности бессознательного: она больше рассуждает о младенческих фантазиях орального садизма, нежели о фантазиях младенцев о любви; в частности, она пишет, что любовь, потенциально заложенная в человеке от рождения, «подрывается в своей основе деструктивными импульсами» и затем «развивается в связке с агрессивными импульсами и вопреки им» (Klein, 1937, p. 306, 308). Какой акцент мы предпочтем, в значительной степени зависит от нашего темперамента и опыта.

Любая теория верна лишь отчасти

Ни одна теория, касающаяся психики, не является «абсолютной истиной». Все они ограничены способами, с помощью которых сама психика воспринимает бессознательные содержания своим сознанием. Все теории представляют собой лишь гипотезы и обусловлены личностью автора, семейными корнями, его историко-культурными и гендерными характеристиками. Мы знаем, например, что Фрейд был старшим и любимым сыном своей матери, что он проводил анализ своей младшей дочери Анны и отмечаем, что в его теориях придается большое значение эдипову комплексу. Мы можем предположить, что эти факты связаны между собой. Когда Винникотту задавали вопрос о матери, он лаконично отвечал, что «она у него была»; несмотря на такой ответ (возможно, в качестве компенсации), в его работах подчеркивается важность отношений между матерью и младенцем. Юнг в 1962 году писал, что и его мать, и он сам обладали «личностью № 1 и личностью № 2». Здесь обращает на себя внимание скорее диссоциация, чем диалог, и можно предполагать, что его модель Эго и Самости берет начало в раннем опыте «разобщения» с самим собой. В детстве, понимая, что он всего лишь школьник из бедной семьи, Юнг компенсировал это фантазиями о собственном величии и всемогуществе. У него была сокровенная тайна: он сделал и спрятал на чердаке маленького человечка, который стал ассоциироваться у него с Богом (Jung, 1962, p. 36, 42f, 109). Кроме того, стремление Юнга опираться скорее на внутренний диалог, чем на диалог с другим человеком, возможно, связано с тем, что его мать время от времени находилась в больнице и мальчик оставался на попечении служанки. Мы можем увидеть в этом истоки как привлекательности, так и опасности его теоретизирования о «всеохватывающей» Самости.

Глава 2
Эго и самость: их определение и различие

Исследователь должен хотя бы попытаться придать своим концепциям некоторую определенность и точность.

(Jung, 1921, p. 409)

В этой главе рассматриваются некоторые затруднения, возникающие в связи с употреблением терминов «Эго» и «Самость», а также предпринята попытка ответить на вопрос: «Почему это важно?»

Эго

Приверженцы разных школ едины в своем стремлении обосновать существование в психике некоего гипотетического «органа», подобного органу физическому, который они могли бы называть Эго. Определение, данное в «Критическом словаре юнгианского анализа» (Samuels, Shotter, Plaut, 1986), вполне подошло бы и «Критическому словарю психоанализа» Райкрофта (1968), равно как и «Словарю кляйнианского психоанализа» Хиншелвуда (1989). Это определение устроило бы и Фэрбэрна с Винникоттом, и многих других современных ученых, и звучит оно так: «Понятие „Эго“ связано с такими вопросами, как личностная идентичность, сохранность личности, неизменность во времени, посредничество между сферами сознания и бессознательного, с процессами познания и проверкой реальности» (Samuels, Shotter, Plaut, 1986, p. 50).

Лишь последующее уточнение этого определения может вызвать расхождение между юнгианскими и другими теориями: «Оно (то есть Эго) мыслится как нечто, откликающееся на требования некой высшей инстанции, Самости, упорядочивающего принципа всей личности». Эта часть определения уточняет положение Эго в иерархии структур психики. В 1907 году, когда Юнгу было 32 года, он, как и другие ученые, считал, что Эго – король замка (Jung, 1907, p. 40). Однако позже Юнг пришел к заключению, что Эго – узурпатор, а законный король – Самость.

Существует единое мнение, что понятие Эго связано с восприятием человеком себя и своего тела. Но даже и это положение не однозначно. Большинство людей, считая так, подразумевают лишь ограниченную область осознанного переживания человеком своих телесных ощущений. Например, мы определяем форму своего тела и имеем представление о коже как его границе, знаем о пространстве, которое можем охватить руками, узнаем о своем весе, когда сидим или двигаемся. Мы осознаем возрастные изменения в собственном теле. Некоторые телесные функции – ходьба, хватание, мочеиспускание, дефекация, выделение слюны или слез осознаются и частично поддаются нашему контролю.

Однако, помимо механизма осознания телесного опыта, у нас имеется основанное на Эго отношение к внешней и внутренней реальности. В состоянии психического здоровья мы помним об ограничениях, налагаемых на нас временем и пространством, то есть о своих физических и психических возможностях. Мы способны более или менее верно судить о том, что является для нас реально достижимым в материальном или эмоциональном отношении, а от чего можно без ущерба для себя отказаться в области материального (остатки пищи, одежда, которая стала мала) или эмоционального. Если же кто-либо уверен, что он может летать как птица или разрушить мир одним своим чихом, то это означает, что он не обладает Эго, способным реалистически оценивать собственные телесные функции; люди, не умеющие избавляться от излишнего материального балласта (старых газет, стаканчиков из-под йогурта, мебели, денег и прочих накоплений), как правило, имеют аналогичные проблемы с освобождением от физических и эмоциональных излишков.

Телесные функции, которые в определенной степени могут контролироваться, например, дыхание или работа сердца, но в основном являются непроизвольными и не подаются осознанному восприятию, относятся к области бессознательного и частично связаны с Эго, которое Юнг вслед за Фрейдом порой считал не полностью осознаваемым. Находясь на стыке сознания и бессознательного, эти функции организма часто становятся местом проявления психосоматических симптомов, если какой-либо неосознанный материал стремится проникнуть в сознание через телесные функции.

Юнг пошел дальше Фрейда и рассмотрел психические отображения тех телесных функций, которые мы не осознаем и не можем контролировать: поток крови, рост и разрушение клеток, химические процессы органов пищеварения, почек и печени, деятельность мозга. Он считал, что эти функции представляет та часть бессознательного, которую он называет «коллективным бессознательным» (Jung, 1941, p. 172f; см. главу 1).

Взгляды на функции Эго у большинства крупных ученых, за исключением Лакана, в основном совпадают. Лакан – единственный, кому Эго представляется совершенно иначе, в качестве психической инстанции, назначение которой – искажать правдивую информацию, поступающую из внутренних и внешних источников; по мнению Лакана, Эго по самой своей сути склонно к нарциссизму и искажению (Benvenuto, Kennedy, 1986, p. 60). Другие авторы рассматривают Эго как посредника в переговорах с внешней и с внутренней реальностью.

Наблюдается большой разброс мнений относительно того, есть ли в сознании нечто большее, чем Эго. Продолжаются и споры о том, существует ли Эго уже в момент рождения человека или нет, развивается ли оно постепенно из Ид или первичной Самости, первично ли Эго, тогда как Я (имеется в виду осознанное Я) развивается позже, вслед за развитием Эго.

Различные подходы к клиническому понятию Самости

Большинство авторов сходятся во мнении, что человек обладает психическим опытом, который следует считать опытом переживания Я. Таким образом, Я, или Самость, – это название еще одного предполагаемого объекта психики. Однако нет единства в представлении о том, является ли Самость наряду с Эго действующим психическим органом-посредником или же это более пассивная сущность. С употреблением термина «Самость» связано гораздо больше сложностей, и его использование гораздо менее последовательно, чем в случае с «Эго». Непоследовательность встречается не только в работах разных теоретиков, но нередко и в трудах одного и того же автора. Особой сложностью и неоднозначностью толкования понятия «Самость» отличаются труды Юнга при том, что теория Самости для него играет важнейшую роль. Весьма поучительно проведенное Редферном всестороннее исследование той, по его словам, «настоящей неразберихи», что царит нынче в использовании обоих терминов (Readfearn, 1985, p. 1–18).

Хиншелвуд сетует, что Кляйн «нередко подменяет друг другом термины „Эго“ и „Самость“» (Hinshelwood, 1989, p. 284).

Кохут под Самостью подразумевает нечто вроде «чувства собственной идентичности». Однако он также включает в это понятие многое из того, что другие авторы приписывают Эго, в том числе посредническую деятельность и целенаправленность (и в этом он солидарен с Юнгом). Самость представляется ему «сердцевиной личности» (Kohut, 1984, p. 4–7).

Винникотт упоминает «процесс созревания», предполагающий «эволюцию Эго и Самости» (Winnicott, 1963, p. 85). В его трактовке «Самость» имеет отношение к «Истинному Я» – «спонтанной, развивающейся самопроизвольно» составляющей личности; если «истинной Самости не позволяют проявлять себя открыто, то ее защищает податливая «ложная Самость, ложное Я» (Winnicott, 1960а, p. 145). Калшед ссылается на эти представления Винникотта, когда упоминает «личностный дух» и его архетипические защиты (Kalched, 1996, p. 3).

Стерн (подходя к вопросу с точки зрения теории развития) говорит о четырех видах восприятия своей Самости, проявляющихся, в частности, у младенца и маленького ребенка (Stern, 1985).

Фонаги с коллегами соотносят теорию привязанности с развитием у ребенка способности к рефлексии и возникающего восприятия себя. Они прослеживают также, каким образом Самость участвует в развитии ребенка (Fonagy, Gergely, Jurist, Target, 2002, p. 24).

Райкрофт определяет место Самости в теории психоанализа следующим образом: «Самость субъекта – это то, каким он воспринимает самого себя, в то время как Эго – это его личность как структура, о которой может быть вынесено безличное обобщающее суждение» (Rycroft, 1968, p. 149). Такое специфическое толкование Самости в психоанализе исключает какие-либо бессознательные составляющие психики. Это распространенное определение, не используемое в качестве специального.

Милрод обобщает различные значения термина «Самость», встречающиеся в новейшей психоаналитической литературе: этот термин может относиться к человеку, его личности, к его Эго как психической структуре, к психическому отображению индивидуальности, к некоему надпорядку, четвертой психической составляющей, существующей наряду с Ид, Эго и Супер-Эго или к фантазии. Согласно собственной точке зрения Милрода, психическая репрезентация Я (Самости) представляет собой подструктуру Эго (Milrod, 2002, p. 8f).

Юнг, со своей стороны, употребляет термин «Самость» особым образом, он включает в это понятие бессознательную часть психики, в его системе Самость определенно не заключена внутри Эго. По Юнгу, Самость наблюдает за Эго и противостоит ему или на других стадиях психологического развития включает его в себя. Таково наиболее существенное различие между психоанализом и аналитической психологией, которое сказывается и на клинической работе. Юнг разрабатывал свою концепцию долго и не всегда был последователен в попытках определить и понять коллективное бессознательное. Впервые он использует термин «Самость» еще в 1916 году, однако в словаре терминов его книги «Психологические типы», изданной в 1921 году, понятие «Самость» отсутствует. Лишь спустя 40 лет, в 1960 году, издавая свои «Избранные труды», Юнг включает этот термин в глоссарий. Там он определяет Самость: «Единство личности как целого», «психическая целостность, состоящая из сознательных и бессознательных содержаний»; таким образом, она – «лишь рабочая гипотеза», поскольку бессознательное не может быть познано (Jung, 1921, p. 460f). В других работах, будучи еще в поисках данного определения, Юнг обозначает этим термином то бессознательную психику, то совокупность сознательного и бессознательного, которая не есть Эго. В любом случае здесь предполагается возможность диалога между Эго и Самостью, в котором Самости отводится роль «короля».

Структура Самости – различные гипотезы: Ид, бессознательная фантазия, архетип

И Фрейд, и Кляйн считают Эго основной организованной частью психики. Оба пишут и о структуре Супер-Эго, а также ищут ответ на вопрос, обладает ли Ид также какой-либо внутренней структурой и способно ли оно способствовать структуризации наших переживаний, помимо физических, инстинктивных реакций. Разумеется, в рассуждениях такого рода они не находят места для Самости.

Фрейд полагал, что Ид не имеет ни внутренней организации, ни иной задачи, кроме удовлетворения инстинктивных потребностей и поиска удовольствия. Вместе с тем, начиная с 1916–1917 годов и до самой смерти в 1939 году он пишет о «следах воспоминаний в нашем архаическом наследии», следах, которые побуждают человека реагировать на определенные стимулы определенным образом. Эти следы, по-видимому, включают в себя не только субъективные содержания, но и предрасположенности и могут активизироваться как альтернатива воспоминаниям о личном опыте, когда личная память подводит (Freud, 1916–1917, p. 199; 1939a, p. 98ff; ср. также: 1918, p. 97).

М. Кляйн считала, что бессознательные фантазии существуют у человека с рождения и предназначены структурировать инстинктивные импульсы в ментальные репрезентации (формирование внутренних объектов). (Кляйн пишет слово «фантазия» в греческом варианте «phantasy», а не «fantasy», как обычно, это позволяет отличать бессознательные образы от фантазирования, которое является осознанным процессом.) По мнению Кляйн, импульсы, эмоции и фантазии младенца являются «врожденными»; они встречаются с внешней реальностью через проекции. Затем они вновь интроецируются в преобразованном виде и формируют ядро внутреннего объекта, представляя собой сплав врожденной пред-существующей фантазии и внешнего мира (Klein, 1952, 1955, p. 141). В последнее время психологи, придерживающиеся теории развития, и ученые-неврологи оспаривают это мнение, полагая, что такая способность психики может проявляться у ребенка не раньше шестимесячного возраста (Knox, 2003, p. 75f).

Бион, посещавший некоторые семинары Юнга, описывает процесс достижения младенцем удовлетворения примерно так же, как Кляйн:

Младенец обладает некой врожденной предрасположенностью – ожиданием груди… Когда младенец входит в контакт с реальной грудью, его предзнание, врожденное ожидание груди, априорное знание груди, «пустая мысль» о ней, соединяется с узнаванием реальности и одновременно с этим развивается понимание⁴ (Bion, 1962, p. 111).

Таким образом, и Кляйн, и Бион считали, что новорожденный ребенок уже в момент рождения обладает неким структурным элементом, не относящимся к Эго; это психическая, а не просто инстинктивная структура, и она является посредником при встрече младенца с внешним миром.

Архетип в концепции Юнга подобен этой не относящейся к Эго, врожденной психической структуре, которая определяет, каким образом мы будем воспринимать внешнее и внутреннее окружение и реагировать на него. Идея архетипа стала центральной в его представлении об устройстве всей психики в целом, о ее потенциальных возможностях и развитии. Юнг разрабатывал свою теорию в течение долгого периода, начиная с 1912 года, постепенно преодолевая препятствия и противоречия. Согласно этой теории, подобно тому как человек рождается с определенным строением тела, приспособленным к «совершенно определенному миру, где есть вода, свет, воздух, соли, углеводы», точно так же он обладает и врожденной психической структурой, приспособленной к его психической окружающей среде (Jung, 1928a, p. 190). Эта структура – архетипы. Они обеспечивают возможность нашего развития как человеческих существ, объединяют каждого из нас со всем человечеством, поскольку одни и те же у всех людей – и ныне живущих, и умерших тысячелетия назад – так же как строение костей, органов и нервов. Юнг в отличие от Фрейда не считает их «следовой памятью», поскольку в архетипах передается не субъективное содержание, а структура. Сначала Юнг ввел не вполне удачный термин «первичный образ», который вроде бы выражал наличие определенных содержаний, затем он стал настаивать на том, что архетипы есть незаполненные формы, пригодные для наполнения универсальным общечеловеческим опытом в любое время и в любом месте, будь то рождение, сексуальность, смерть; любовь и утрата, рост и увядание, радость и отчаяние. Каждый архетип содержит в себе полярности как инстинктивных телесно-физических, так и не связанных с телом психических реакций на холод и тепло, на черное и белое, на любые жизненные события.

Утверждают, что всеобъемлющее учение Юнга об архетипах соответствует современным представлениям нейронаук (Knox, 2003). Архетипы являются психическими эквивалентами так называемых нейронных связей головного мозга: мы рождаемся на свет с этими структурами, но, активизируются они или нет, зависит от нашего жизненного опыта (Pally, 2000, p. 1). Если человек испытывает какое-либо конкретное переживание (например, боится рассерженной матери), то этот опыт регистрируется в определенной нейронной связи, уже готовой к активации. Подобно этому конкретный опыт должен быть зарегистрирован психикой в соответствующей архетипической структуре (в данном случае внутри архетипа Ужасной Матери). Таким образом, архетип является одним из способов размышления о «разуме» в связи с «мозгом», но без отождествления. Глубокие взаимные связи между физическим и психическим лежат в основе как теории архетипов, так и нейронауки. После интенсивной психотерапии регистрируются изменения в нейронных связях – именно интенсивность аффекта вызывает физические изменения (Tresan, 1996, p. 416). Теория архетипов и нейронаука открывают прямой путь к постижению психосоматических симптомов в единстве телесного и психического.