Kitobni o'qish: «Узы Крови. Начало»
Глава 1. Дорога в Багрецовку
Торт он купил на последней заправке, потому что к сестре с пустыми руками не ездят, а других тортов там не было. «Птичье молоко», в картонной коробке с целлофановым окошком. Коробка ехала на соседнем сиденье, поверх карты, и на каждой кочке подпрыгивала.
«Нива» ползла по колее, которую на карте называли дорогой. Вадим держал руль обеими руками и морщился не столько от тряски, сколько от левой ноги. В сырость она ныла всегда, с последней командировки, а сырость в Тверской области стояла уже неделю.
Он ехал второй день. Два дня перелесков, голых полей и редких, полузаброшенных деревушек. Два дня наедине с мыслями, которые все время возвращались к ней. К Алене.
Сестра. Близнец. Десять лет прошло с их последней короткой встречи на перроне. Она, врач с дипломом, уезжала по распределению — как говорила мама, в эту самую глушь. Сначала от нее приходили письма, редкие и все более сухие, потом прекратились и они. Телефон молчал. Он звонил, писал. Ответа не было.
Свой телефон лежал рядом с тортом, экраном вверх. Связи не было с утра, ни одной палочки, одно и то же «нет сети», и он перестал на него смотреть еще до поворота сюда.
В нагрудном кармане куртки лежала открытка — последнее, что от нее пришло, лет восемь назад. Три слова на обороте. Он знал их наизусть.
А служба шла своим чередом: учения, командировки, госпиталь, снова служба. Он говорил себе, что у нее своя жизнь и она просто не хочет общаться. И сам себе не верил.
В тридцать шесть его отпустили по выслуге, и выяснилось, что на гражданке ему нечего делать руками. И мысль об Алене, которую он столько лет откладывал, стало некуда отложить. Он поехал по единственному адресу, оставшемуся в старой записной книжке: Тверская область, деревня Багрецовка.
Дорога становилась хуже с каждым километром. Колея углубилась, «Нива» протестующе взвыла и пошла боком. Вадим сбросил газ, дал колесам зацепиться, выровнял машину и снова пополз вперед. Лес по обе стороны подступил к самой колее. Ветка хлестнула по стеклу. У обочины то и дело темнели низкие кусты с черными листьями, каких он не знал, хотя за жизнь насмотрелся на любой лес.
Он опустил стекло. Воздух был густым и влажным, пах мокрой землей, прелой листвой, грибной сыростью. К лесным запахам примешивался слабый дымок — не печной, от старого кострища. И что-то сладкое, как от яблок, которые долго пролежали на чердаке. Яблонь вокруг не было.
Вадим поймал себя на том, что уже полминуты едет, глядя не на дорогу, а в лес. От этого чувства — что-то не так, а что, еще не видно, — бывалые солдаты учатся не отмахиваться. Дальше он смотрел в лес уже нарочно, по обе стороны, как смотрят из головной машины колонны.
Он посмотрел на часы. Скоро начнет темнеть. Судя по карте, оставалось совсем немного, и успеть нужно было засветло. Он сильнее вдавил педаль газа, и машина заревела и поползла вперед.
Деревья расступились, когда уже начало смеркаться.
Багрецовка.
Она возникла сразу, без всякого перехода: десятка три домов в низине у изгиба черной торфяной речки. Над ними, на холме, стоял большой кирпичный особняк, выше и крепче всего, что было внизу, и вся деревня лежала у него перед окнами. Чуть поодаль белел остов полуразрушенной церкви с провалившейся крышей. Ни полей, ни огородов за околицей, только лес, подступающий вплотную.
Название звучало насмешкой. Багрец — это красное, праздничное, а в низине не было ни одного цвета, кроме серого и черного. Алена, которая с восьмого класса собиралась в Москву, а оттуда — смотреть мир, — и эта глухомань? Что могло заставить ее остаться здесь? Оборвать все нити?
Вадим медленно повел «Ниву» по единственной улице, размытой и глубоко прорезанной колеями. Он ехал и смотрел. Избы крепкие, бревенчатые, срубленные на совесть, но многие покосились, стояли с заколоченными окнами или с выбитыми стеклами. Резные наличники, когда-то гордость хозяев, облупились и почернели. Палисадники заросли бурьяном вперемешку с теми же темными кустами, что росли у обочины в лесу. Но у каждого дома, даже у самых заброшенных на вид, были сложены аккуратные поленницы дров.
Для кого дрова у дома с заколоченными окнами?
Он проехал пол-улицы, и ни одна собака не выскочила к колесам. В деревне собака лает на чужую машину всегда, даже на ту, что просто проезжает. Здесь было слышно только мотор и дождь, который снова начал накрапывать.
Люди были. Он видел их фигуры в темных окнах, на крыльцах, под навесами сараев. Они смотрели на его машину. Неподвижно. Без любопытства. Никто не кивнул, не отвернулся, не задернул занавеску. Он уже считал: двое на крыльце, один под навесом, трое в окнах слева. И прикидывал, где здесь можно развернуть машину.
Он притормозил у одного из дворов, где пожилой, сухой мужичок колол дрова. Топор поднимался и падал мерно, без передышки. Мужичок не поднял головы, пока Вадим не окликнул его через опущенное стекло.
— Добрый день. Подскажите, пожалуйста…
Мужичок замер с поднятым топором. Медленно повернул голову. Лицо морщинистое, обветренное, глаза выцветшие и очень внимательные. Он смотрел на Вадима долго и молчал.
— Ищу сестру, — Вадим постарался говорить спокойно и дружелюбно. — Алену Разумовскую. По адресу она здесь, в Багрецовке.
При имени Алены взгляд старика на мгновение изменился: мелькнуло что-то похожее на удивление. Или на узнавание. И тут же погасло. Он опустил топор, воткнул его в колоду.
— А, Алена… — он потер подбородок. — Есть такая. Живет. Вон там, — он махнул рукой в сторону холма, где виднелся особняк. — В доме на горке. С мужем.
«Живет». Вадим выдохнул и только тогда понял, что не дышал.
— А как проехать?
— Прямо по улице поезжай, — старик говорил ровно, без выражения, глядя куда-то мимо Вадима. — Церковь увидишь, белую, разрушенную. Покровская наша. Сразу за ней дорога направо, в горку пойдет. Туда тебе. Дом ихний там один такой, кирпичный, не промахнешься.
— Спасибо, — сказал Вадим и попробовал поймать его взгляд, но старик уже отвернулся к своим дровам.
— Удачно доехать, — буркнул старик, не оборачиваясь.
Вадим тронул машину. Объяснил старик толково, а откуда он и надолго ли — ни слова. В деревне, куда чужая машина заезжает раз в год, об этом спрашивают первым делом. Вадиму это не понравилось.
Живет. С мужем.
Он ведь знал, что она жива. Был уверен — почти уверен. С самого детства у них все было на двоих. Лет в семь он упал с велосипеда и ударился головой, до звезд в глазах. А через полчаса прибежала Алена, бледная, испуганная, и сказала, что у нее вдруг так заболела голова, что она не могла дышать. Она всегда чувствовала его боль, его страх, его радость. И он чувствовал ее. Даже на расстоянии. Такая нить не могла просто так порваться. Объяснить это он бы никому не взялся, но все эти годы оно его и держало.
Он доехал до церкви. Облупившиеся стены, пустые окна, провалившийся купол, сквозь который виднелось серое небо. Рядом — заросшее крапивой кладбище с покосившимися крестами. Сразу за церковью и правда начинался подъем на холм: дорога была круче и ухабистее, чем улица внизу. «Нива» натужно взревела и полезла вверх.
Вот и дом. Двухэтажный, из темного кирпича, с верандой, увитой диким виноградом. Внизу у всех заборы покосились и наличники облупились, а здесь калитка висела ровно, дорожка к крыльцу была подметена, и на ступенях не лежало ни листа, хотя виноград облетал. В саду вокруг дома старые яблони и сливы роняли последние сморщенные плоды на мокрую траву. Отсюда, с холма, была видна вся деревня в осенних сумерках. Ни одного огня внизу еще не зажгли.
Вадим заглушил мотор, взял с сиденья коробку с тортом и вышел из машины. Ботинки сразу ушли в грязь по шнуровку. Приехали. Нога, затекшая за день, отозвалась болью, и он постоял, перенося на нее вес. Потом застегнул куртку до горла и привычно тронул локтем нож на поясе под ней. На месте. Провел ладонью по стриженому затылку, по колючей щеке, небритой за два дня дороги. Влажный ветер ударил в лицо, принес запах прелых листьев и дыма.
Дождь перестал еще на подъеме. В доме, где жила его сестра, следили за всем.
Он прошел через калитку — она не скрипнула — к тяжелой дубовой двери с медным кольцом вместо ручки. Поднял руку и постучал.
Внизу, в деревне, перестали колоть дрова.
Глава 2. Сестра
Вадим замер на крыльце, вслушиваясь. Ни звука. Только ветер шелестел остатками багряной листвы на стенах и доносил из сада запах дыма и прелых яблок.
Всю дорогу он складывал первую фразу. «Здравствуй, Алена». «Не ждала?» «Прости, что так долго». Сейчас, на крыльце, не осталось ни одной. Готовился, называется. Он вытер ладонь о куртку и снова поднял руку, но тут внутри послышались шаги, легкие, почти невесомые, — он едва расслышал их за дубовой дверью.
Дверь отворилась сразу, без звука. Заперта она не была.
На пороге стояла Алена. В темном платье до щиколоток и шерстяной кофте, застегнутой до самого горла, будто в доме было холоднее, чем на крыльце.
Она почти не изменилась. Та же точеная фигурка, те же густые темные волосы вокруг бледного лица, те же огромные, глубокие глаза. Такой он видел ее на перроне десять лет назад. Он помнил ее подростком — нескладной, угловатой девчонкой с вечно разбитыми коленками, потом расцветающей девушкой, его Аленой, его отражением. Ему тридцать шесть. Ей тоже. А женщине на пороге было столько же, сколько тогда, на перроне.
И было в ней что-то еще, застывшее, законченное, чего он у нее не помнил.
Она смотрела на него несколько долгих секунд, и на ее лице медленно проступило узнавание, изумление, а за ним — да, радость. Та самая теплая вспышка в глубине глаз, которую он так хорошо помнил, которая всегда была только для него. На мгновение он уловил привычный отклик их старой, глубинной связи — волну ее удивления и счастья.
Она подалась вперед, губы дрогнули в улыбке, она уже готова была броситься ему на шею, как делала всегда, с разбегу, сшибая с ног.
Вадим шагнул ей навстречу.
«Алена…»
И она остановилась. Вдруг, на полдороге, будто вспомнила, что на плите что-то стоит. Улыбка застыла и исчезла.
Отклик оборвался на полуслове, и Вадима качнуло назад.
Руки, уже поднятые, чтобы поймать ее, он опустил пустыми.
Алена отступила на шаг, в тень прихожей, вся как-то сжалась и спрятала дрожащие руки в рукава кофты. Она быстро прошлась глазами по его лицу, по одежде, посмотрела на «Ниву» у ворот — и мельком кивнула кому-то за его спиной.
Вадим обернулся. Калитка, машина, пустая дорога вниз. Никого.
«Что с тобой, Алена?»
Это была не сдержанность и не обида за долгое молчание, обиду он бы узнал. Что-то другое, чужое, и он отказывался верить, что годы и расстояние могли так ее изменить.
— Вадим… неужели это ты? — голос ее прозвучал глухо, через силу. — Я… я не могу в это поверить. И почему… почему ты приехал так поздно?
Последние слова она произнесла с такой тоской, что у него перехватило горло. Она отступила еще на шаг, пропуская его в дом.
— Проходи, — торопливо добавила она, понизив голос, и снова бросила быстрый взгляд за его спину. — Тебе нельзя оставаться на улице. Тебя и так уже достаточно видели.
«Видели?» Кто? Зачем? Вадим шагнул через порог, и дверь за ним тут же захлопнулась. Тяжелый ключ повернулся в замке.
Он оказался в просторной, сумрачной и прохладной прихожей. Куртку снять она не предложила, и он остался в ней. В доме было холоднее, чем на крыльце. Не сыро, как в нетопленом доме, а ровно холодно, как в погребе летом, и холод шел не от стен, а стоял везде одинаково. Пахло старым деревом, воском и пылью, и под этими запахами угадывался еще один, слабый, чуть сладковатый, тот же, что на дороге. Лампа под высоким потолком едва освещала темные панели на стенах и потускневшее зеркало в тяжелой раме.
Неправильность. Он ожидал чего угодно, упреков, слез, расспросов, только не запертой за спиной двери.
Алена, не глядя на него, провела его по коридору в большую комнату с темной, массивной мебелью — явно старинной, возможно, оставшейся от прежних хозяев. Высокие книжные шкафы, тяжелые бархатные портьеры на окнах, большой круглый стол под зеленой лампой, два кресла у камина, в котором догорали дрова. На стенах — картины, все темные: лес, вода, низкое небо. Ни одного лица. Всё это плохо вязалось с его сестрой, мечтавшей о современной, легкой жизни. Вадим отметил про себя два окна за портьерами, дверь, в которую они вошли, и еще одну дверь напротив.
Торт он поставил на край стола. Алена посмотрела на коробку и ничего не сказала. Молча указала ему на стул.
— Садись. Я сейчас… приготовлю что-нибудь поесть. Ты, наверное, голоден с дороги.
Голос был бесцветный и ровный. Она так и не подняла на него глаз и, не дожидаясь ответа, скрылась за второй дверью. За ней звякнула посуда. Значит, кухня.
Вадим остался один в гулкой, неуютной комнате. В углу мерно тикали старинные напольные часы. Он сверил их со своими. Минута в минуту.
Он вытянул под столом левую ногу, переждал, пока отпустит, встал и прошел вдоль шкафов. Темные корешки за стеклом, ни пылинки. И ни одной фотографии — ни на стенах между пейзажами, ни на полках. Десять лет жизни, муж, дом — и ни одного снимка. Только тут он понял, что ищет на этих полках себя.
Он вернулся на жесткий стул. Аля. Так он звал ее с трех лет, когда «Алена» целиком не выговаривалось, и при подругах она за это сердилась. Что с ней случилось? Кто этот муж, о котором первым сказал чужой старик с топором, а не она? И кого она высматривала у него за спиной? Выходило одно из двух: Алена в беде — или сама стала частью этой беды. Он не мог выбрать и то и дело перекладывал одно на другое.
О тихой, мирной жизни, которой он хотел после отставки, можно было забыть. Внутри поднялось старое, еще детское — то, что когда-то бросило его между ней и гадюкой, не дав подумать.
«Нет, — решил он. — Я не уеду отсюда, пока не узнаю правду. Пока не пойму, что с ней происходит. И если ей нужна помощь — помогу». Отпуск у него теперь был бессрочный.
Вадим переставил стул. Сел так, чтобы видеть обе двери.
Глава 3. Ночные голоса
Алена вернулась из кухни минут через десять. Поставила на стол тарелку с простой едой: жареная картошка, пара соленых огурцов, хлеб. Торт она отодвинула к краю, не открыв. Выглядела она собранной, хотя глаза по-прежнему уходили от его взгляда, а руки, пока она ходила на кухню, перестали дрожать. Она тоже что-то решила.
— Вадим… есть одно обстоятельство, — начала она тихо, сев напротив. На этот раз она заставила себя посмотреть на него, и он увидел в ее глазах застарелую боль. — Очень важное. Я расскажу тебе всё завтра утром, обещаю. Всё объясню. А сейчас… — она запнулась, подбирая слова, — сейчас тебе надо уйти вот в ту комнатку и просто лечь спать. И что бы ни было за стеной — не выходи. Утром всё скажу. Пожалуйста.
Она говорила торопливо, сбиваясь, и все время поглядывала на дверь.
— Алена, да что происходит? — Вадим наклонился к ней через стол. — Я ведь тот же Вадим. Скажи как есть. Разберемся.
Он попытался поймать ее руку, но она едва заметно отстранилась.
— Я знаю, — сказала она и помолчала. — Я знаю, Вадик. Но сейчас… сейчас придет мой муж. Ренат. Сделай то, что я прошу. Вадим, я очень прошу, — голос ее сорвался. Она вдруг подалась вперед, обхватила его за плечи, уткнулась лбом ему в грудь.
Она дрожала. Мелко, как на остановке зимой. Так дрожат не от волнения — от страха.
— Алена, успокойся. Хорошо, — он осторожно обнял ее, погладил по волосам, ощущая знакомый с детства шелк. — Я подожду до завтра, если ты так просишь.
Он старался говорить спокойно и уверенно, хотя внутри всё сжималось. Но ее отчаяние было таким неподдельным, что он не мог ей отказать. Пока.
Алена подняла на него мокрые глаза. Быстро вытерла их и вдруг, разом ожив, вскочила.
— Пойдем, я всё покажу. Ты поешь сначала, поешь.
Он поел. Быстро, не разбирая вкуса, как ел всегда, когда не знал, что будет через час. Картошка была пересолена. Он съел всё.
Она легко порхала по дому, показывая небольшую комнату в конце коридора, ванную, объясняя, где что лежит, и говорила скороговоркой, одно за другим, не давая ему вставить слово. Вадим слушал ее вполуха и считал: от его двери до входной — двадцать два шага по коридору, один поворот. В эти минуты, когда она двигалась, говорила о бытовых мелочах, перед ним была та же Алена, его сестричка, и с ней всё было в порядке. Только взгляд, которым она посмотрела на часы в коридоре, говорил другое.
— Вот здесь твоя комната, — она открыла дверь в небольшое, просто обставленное помещение: кровать, шкаф, стул. — Ложись, отдыхай. И… — она снова понизила голос, — когда войдешь, закрой дверь на крючок изнутри. Я закрою снаружи. Так надо. Пожалуйста, Вадим.
— Спокойной ночи, — она почти невесомо поцеловала его в щеку и выскользнула за дверь.
Щелкнул крючок с той стороны. Вадим постоял мгновение, прислушиваясь. Тишина. Он обещал сестре следовать ее указаниям, хотя и не видел в этих замках никакого смысла. Тяжело вздохнув, он накинул свой крючок.
Потом сделал то, что делал в любой чужой комнате. Окно одно, во двор, к воротам. За ним темно, рама старая, шпингалет держит. Дверь открывается наружу, в коридор. Он провел ногтем по щели между дверью и косяком. Узкая, нож в нее не просунуть, чужой крючок снаружи не поднять. Запирать здесь умели. Или просто дом старый и дверь пригнана на совесть. Он выбрал второе. Сестра просила не искать смысла.
Телефон он по привычке поставил заряжаться — розетка у кровати нашлась. Сети не было и здесь, кто бы сомневался. Он положил его экраном вниз.
Разделся, лег. Постель была чистой, но какой-то неуютной. Сон не шел. Алена, ее страх, муж по имени Ренат, которого она ждет и все смотрит на часы, деревня, взгляды из окон. Что здесь творится? Он заставил себя дышать, как учили: четыре счета вдох, четыре выдох. Усталость победила, и он провалился в тяжелый сон.
Проснулся он среди ночи от приглушенных, но напряженных голосов за стеной. Видимо, вернулся муж Алены. Вадим замер, задержав дыхание, и сна как не бывало. Голоса звучали тихо, почти шепотом, но в ночной тишине дома каждое слово было различимо, и тон этого разговора ему сразу не понравился.
— Зачем он приехал? — низкий мужской голос звучал властно, даже шепотом. Ренат. В нем слышалось плохо скрытое раздражение.
— Это мой брат, Ренат. Мы не виделись десять лет, — голос Алены был тихим, сдавленным, в нем слышались слезы и… страх?
— Его не должно было здесь быть. Раз приехал — останется. Пока я не решу.
— Нет! — неожиданно твердо ответила Алена. — Он уедет. Завтра же утром. Он ничего не знает, он просто приехал навестить меня!
— Его видела вся улица, — сказал мужской голос. — С машиной, с номером. Уедет, а дальше?
— Он мой брат! Я не позволю тебе… что-то с ним сделать!
— Не позволишь, — повторил он ровно, без нажима, будто записывал. — Хорошо. Запомню.
— Я не боюсь тебя, Ренат! Вадим уедет завтра, и это не обсуждается!
— Не боишься, — сказал он. Без вопроса.
Ренат заговорил тише, и дальнейшие слова потонули в невнятном бормотании. Вадим не разобрал ни слова, но от этого тона у него самого сжались кулаки. Затем послышался глухой звук — что-то упало или кого-то толкнули, — и короткий, сдавленный вскрик Алены.
Вадиму больше ничего не нужно было слышать. Картина сложилась мгновенно: муж-тиран вернулся домой, может быть, нетрезвый, недоволен приездом брата жены, угрожает, распускает руки. А она, его сестра, заперта там с ним, пока он, Вадим, лежит здесь за дверью!
Его взяла злость. Он обещал Алене не вмешиваться и ждать до утра. Обещание продержалось до ее вскрика. Он никогда не был сторонним наблюдателем, особенно когда обижали близких, а ближе Алены у него никого не было. Что будет потом, он подумает потом. Он должен ее защитить. Прямо сейчас.
Он рывком сел на кровати. Сердце колотилось. Двадцать два шага до входной двери — и чужой крючок, который изнутри не поднять. Он должен выломать эту чертову дверь.
Глава 4. Крючок на двери
Вадим был на ногах раньше, чем подумал. Он рванулся к двери. Свой крючок он сбросил одним движением. Чужой, снаружи, держал. Вадим ударил плечом раз, другой, вкладывая весь вес. Дерево треснуло, щепки полетели в стороны. Чужой крючок вырвало с мясом, и дверь подалась с громким треском, слетая с верхней петли. Коридор, три шага, дверь гостиной — он рванул ее на себя и ворвался в комнату.
И застыл на пороге.
Открывшаяся сцена не имела ничего общего с той, что он нарисовал себе за стеной. Никакого пьяного мужа, никакой забившейся в угол жены. В комнате было светло, хотя зеленая лампа не горела, и откуда шел свет, он не нашел. Посередине, примерно в полуметре над полом, в воздухе висели две фигуры: мужчина и женщина. Алена и тот, кого она называла Ренатом. Они не дрались. Они… сражались? Руки у обоих были подняты ладонями друг к другу, и между ладонями что-то глухо ударялось, будто в стекло, которого там не было. Воздух сухо трещал, и у Вадима на руках поднялись волоски.
Мужчина был спокоен. Большой, неподвижный, лицо без выражения. А Алена была в ярости, и волосы у нее стояли дыбом.
В тот момент, когда Вадим ворвался в комнату, обе фигуры замерли. Схватка прервалась. Ренат медленно опустил руки, и треск оборвался. Он спокойно развернулся в воздухе и плавно сел в стоявшее рядом высокое кресло, словно делал так каждый день.
Алена же, поняв, кто нарушил их поединок, повернулась к Вадиму. Ярость в ее глазах сменилась удивлением, потом усталостью, а потом укором, от которого Вадим опустил руки. Он вломился туда, куда его не звали. Стоял босой, с ободранным плечом, и спасать тут было некого.
— Эх, Вадим! Зачем? — голос ее прозвучал тихо. Она долго смотрела на него — с жалостью и с чем-то уже решенным. — Ну что ж… тогда спи.
Последнее слово она произнесла почти безразлично, тихо, и оно легло на Вадима тяжелее любого удара. И он уснул стоя, как засыпают в карауле на третьи сутки, — не успев понять, что засыпает.
Проснулся он разом. Голова свежая, тело отдохнувшее — хоть сейчас на марш-бросок. В комнате было светло, утреннее солнце било в окно. Дверь, та самая, была распахнута настежь. Из кухни доносился знакомый запах готовящейся еды и тихое мурлыканье. Алена что-то напевала себе под нос.
Вадим сел на кровати, потер виски. Голова была ясная, а мысли путались. Приснится же, подумал он. Летающие люди, треск, слова сестры. Плечо с ним не соглашалось. Сна он не помнил. Помнил другое: уснул он не сам. Так засыпают не от усталости, а от укола, и он знал эту разницу. Он покрутил рукой. Под лопаткой ныло тупо и честно: такой синяк во сне не набьешь.
Он подошел к окну. Деревня просыпалась, по улице лениво брела коза, где-то вдалеке кукарекал петух. Обычная деревенская жизнь.
Он посмотрел на то место, где вчера оставил свою «Ниву»… Машины не было.
Он еще раз внимательно осмотрел двор, улицу. Пусто.
Обернулся к двери своей комнаты. Вырванные щепки вокруг косяка, чужой крючок, болтающийся снаружи на одном шурупе, свой — цел, верхняя петля вывернута из дерева.
Он вышел в коридор босиком, как был. Двадцать два шага. Входная дверь была заперта на ключ, ключа в замке не было. Он вернулся к окну и теперь смотрел на грязь у ворот. Колея от его колес, вчерашняя, вела к воротам и дальше вниз, к деревне. Поверх нее лежала вторая, свежая. Кто-то отогнал машину ночью, и дождь не успел смыть след. Значит, ключи. Ключи были у него в куртке, куртка висела на стуле. Он проверил карман. Ключей не было. Паспорта и прав тоже не было, они остались в бардачке, куда он сам положил их вчера на подъезде, чтобы не мялись. Позаботился. Карта — на сиденье.
Он прошел в гостиную. При дневном свете комната была самая обычная. Стол под зеленой лампой, на краю — коробка с тортом, целлофан на окошке не тронут. Шкафы, портьеры, два кресла у камина. То, высокое, в которое ночью опустился из воздуха человек, стояло там же, где стояло, и на сиденье осталась вмятина от того, кто сидел в нем долго и часто. В камине — холодная зола. Пол чистый: ни щепки, ни царапины, ничего под тем местом, где ночью висели двое. Он присел и провел ладонью по доскам. Доски как доски. Часы в углу шли.
Что-то в этой утренней обстановке было фальшивым. Комната была слишком спокойной для того, что в ней творилось ночью, и этому спокойствию он не верил.
Он быстро умылся ледяной водой из рукомойника, пытаясь привести мысли в порядок. Из кухни вышла Алена. Она была свежая, веселая и беззаботная.
— О, уже проснулся? — она подошла и легко чмокнула его в щеку. О ночи — ни слова. — Завтрак почти готов, сейчас я покормлю тебя.
Она улыбалась своей лучшей улыбкой, но Вадим смотрел на нее и не мог улыбнуться в ответ.
Где машина? Что произошло ночью? Кто она, его сестра?
Она перехватила его взгляд, и улыбка ее чуть померкла.
— Ты поешь, Вадим. Со мной всё в порядке, не беспокойся, — дружелюбно проговорила она, но тон был слишком уж бодрым.
— Где ключи от машины, Алена?
Она повернулась и ушла на кухню, и он услышал, как она ставит на стол две чашки.
