Kitobni o'qish: «Мечтатели Бродвея. Том 2. Танец с Фредом Астером»

Shrift:

Спасибо «Отель-де-Пляж» в Оссегоре, Кароль, горничным и официантам. Спасибо за вашу заботу и хорошее настроение. Спасибо виду на океан, штормам, серферам за то, что были на волне с рассвета исключительно для вдохновения автора.



Посвящается Франсуазе, Жану, Агли


Действующие лица

В пансионе «Джибуле», Западная 78-я улица, Нью-Йорк

Сестры, хозяйки пансиона

Миссис Селеста Мерл

Артемисия

Горничные

Истер Уитти

Черити

Силас, он же Дриззл, сын Истер Уитти, виртуоз укулеле

Их жильцы

Джослин Бруйяр, студент, пианист, лифтер

Фелисити Пендергаст по прозвищу Шик, модель, записная «золотоискательница»1

Пейдж Гиббс, актриса на распутье

Эчика Джонс, неунывающая комедиантка

Хэдли Джонсон, танцовщица, такси-гёрл2, продавщица пончиков

Манхэттен (Венди Балестреро), смятенная танцовщица

Урсула Келлер, отважная певица

Огден, двух с половиной лет от роду, пока еще зритель

Бетти Грейбл и Мэй Уэст, домашние питомцы (кошки)

№ 5, душистый песик

Дидо, соседка с активной жизненной позицией

Просперо Беззеридес, ее папа

В дансинге «Кьюпи Долл»

Лили, усталая такси-гёрл

Людвиг, бармен американского класса

Бенито Акавива, их патрон

Лизелот, девяти лет, запойная читательница

В театре

Уиллоуби, костюмерша-философ

Рубен Олсон, секретарь звезды

Ули Стайнер, звезда

Юдора Флейм, стихийное бедствие, исполнительница экзотических танцев

Сесил Ле Рой, адвокат-янки

В актерской студии

Лестер Лэнг, двуликий преподаватель

Уэйн, ветреный герой-любовник

Бобби, жадная до ролей и не только

Рон, отличительный признак – жаккардовый свитер в шерсти

Фрэнки, статистка-умница

Виктор Вальдес, или просто Вик, фанат «Куба либре» во всех смыслах

Далее в Нью-Йорке

Фергюс Форд, любопытный литератор

Дина, фигуристка и пиратка в Центральном парке

Миджет, продавщица фиалок где придется

Купер, или просто Куп, продавец кренделей

Миссис Чандлер, поэтически настроенная библиотекарша

Мадам Люси-Джейн, няня из сказки

Бетти и Терри, гардеробщицы в клубе «Сторк»

Возлюбленные, воздыхатели и прочие верные рыцари

Эддисон Де Витт, критик в «Бродвей Спот»; Гэвин Эшли, пловец в мутных водах; Аллан Конигсберг, начинающий гений; Арлан Бернстайн, солдат (и многое другое); Космо Браун, фланирующий «золотой мальчик»; Эрни Калкин, он же Пробка, бездарный, но пылкий танцор; Джей Джеймсон Тайлер Тейлор, юноша из хорошей семьи; Нельсон Джулиус Маколей, воздыхатель из былых времен; Скотт Плимптон, скорая помощь; Уайти, осветитель на телевидении; Слоан Кросетти, вечный рассыльный; рассеянный в очках, падкий до такси

Приглашенные звезды

Вуди Аллен, Марлон Брандо, Энн Бэнкрофт, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Джон Гарфилд, Билли Холидей, Грейс Келли, Элиа Казан, Джеймс Мэйсон, Зеро Мостел и Сид Сизар, Пол Ньюман, Ли Страсберг, Лестер Янг… и Фред Астер!

В первом томе «Мечтателей Бродвея. Ужин с Кэри Грантом»

Всегда можно договориться: Джослину, 17 лет, французу, пришлось нелегко, но он всё же остался в «Джибуле», респектабельном нью-йоркском пансионе, где принимают только девушек. Здесь он попадает в круговерть жизни юных созданий, все они без гроша за душой, но богаты мечтами, страстями, тайнами…

Манхэттен, танцовщица, выдает себя за костюмершу, чтобы быть рядом со звездой Бродвея Ули Стайнером, которого преследуют «охотники на ведьм» из Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности3… Актер не знает, что Манхэттен – его дочь, которую он бросил, когда та была еще ребенком.

Шик, дорогая куколка, снималась в рекламе… и искала богатого жениха, пока однажды подросток по имени Аллан Конигсберг – будущий Вуди Аллен – не познакомил ее с Уайти, меланхоличным и замкнутым юношей, простым осветителем на Си-би-эс… Но кто он такой на самом деле?

Хэдли растит двухлетнего сынишку Огдена, выдавая его за своего племянника. Ее жизнь пошла под откос снежной ночью в поезде «Бродвей Лимитед». После многообещающего дебюта со знаменитым танцором Фредом Астером ей пришлось бросить всё. Поставив крест на карьере и личной жизни, она ищет Арлана, своего красавца-солдата, которого потеряла в результате нелепой ошибки. Теперь она не живет, а выживает. Это нелегко, хотя Джей Джей, кажется, не прочь ей помочь…

Есть еще Эчика, острая на язычок, но хороший товарищ. И оригиналка Урсула, которая поет и крутит любовь, взаимную, но запретную, с джазовым музыкантом Силасом.

Наконец, Дидо, соседка, бобби-соксер4, противница предрассудков и ярая поборница свободы, митингующая против ФБР и охотников на ведьм, в которую Джослин сразу влюбляется.

Пансионом «Джибуле» управляют миссис Мерл и ее сестра Артемисия, чье бурное прошлое незримой нитью связывает эту даму с горячими юными сердцами 1948 года, полными решимости покончить с войной, такой еще близкой, в мире, где столько всего надо изменить.

1949. Что промокло в январе, заржавеет в феврале

1. One more time5

Дверь молодому человеку открыла девушка. Облачко тумана бесцеремонным призраком проникло в дом, где тут же рассеялось и растаяло – как обещание сенатора или клятва влюбленного.

Молодой человек щелчком сдвинул шляпу назад, открыв медно-рыжие, почти оранжевые кудри, смеющиеся глаза и пару симпатичной формы ушей. В руке у него был чемодан; к левой ноге жалась, оскалившись в улыбке, маленькая собачонка.

Девушка поспешно отбросила свисавший на щеку каштановый вихор и заслонила ладонями бедра, будто хотела скрыть повязанный на них грубый серый передник.

Молодой человек услышал, как что-то невнятно прошелестело, – возможно, это было «да?». Щелкнув пальцами, он совсем сдвинул шляпу на затылок, показав глаза, уши и кудри во всей красе.

– Добрый день! – весело поздоровался он, кошачьим прыжком преодолел последние ступеньки, буквально пролетев над ними, поставил в дверях чемодан и выпрямился с акробатической гибкостью.

Девушке волей-неволей пришлось поднять голову.

– Это пансион «Джибуле»?

Она кивнула, отгоняя упрямый локон.

– Вы здесь хозяйка? Положа руку на сердце, таких красивых глаз ни у одной хозяйки я еще не видел.

Девушка моргнула раз, другой, щеки ее залились краской, как будто она вдохнула сок розового плода.

– Нет… нет, – пробормотала она.

– О, не спорьте. Уверяю вас, таких красивых глаз…

– Нет, я здесь не хозяйка. Хозяйки – миссис Мерл и ее сестра Артемисия.

Он сунул руку в карман и небрежно прислонился плечом к лиловой каменной стене у самой таблички с выгравированными буквами «Пансион Джибуле». Еще выше подняв голову – пришлось, – она хотела вновь отбросить непослушную прядь – которая, однако, смирно лежала там, куда ее убрали, за левым ухом, – и, не найдя ее, просто погладила щеку.

– Уютный пансион, процветающий и, держу пари, с хорошим столом? – продолжал он шутливо. – Это я удачно попал.

Собачонка принюхивалась к складкам серого передника. У нее было пятнышко под глазом, как в кино, где все собаки игривы и добры. Девушка еще сильнее вытянула шею. Молодой человек был очень высокого роста.

– Здесь жилье предоставляется только женщинам. Мужчины не допускаются.

– О, я живу в Нью-Йорке! – весело отозвался он. – И вовсе не ищу комнату. Зато…

Он положил чемодан плашмя и, щелкнув замками, поднял крышку. Внутри лежали в ряд ножи – острые и закругленные, короткие и длинные, все до блеска начищенные.

– Так как вас зовут, красавица? – поспешно спросил он, упреждая предсказуемый отказ.

– Черити, но…

– Черити?.. Не может быть! У меня есть сестренка в Милуоки, ее зовут как вас, Черити.

Собачонка завертелась на месте, тоже радуясь такому совпадению.

– Милуоки?.. – Лицо Черити просияло. – Я ведь оттуда. Там живут мои родители. Слушайте, это правда? Вы из Милуоки?

– А как же! Вы наверняка знали миссис Трампас, воспитательницу в детском саду. Она еще носила красную шляпку.

Девушка задумалась, вопрошая взглядом туман, окутавший голубоватым шарфом лысые клены на 78-й улице. Брови ее нахмурились так сильно, что сошлись на переносице.

– …Миссис Трампас, вы сказали?

– Она переехала в Амарилло, когда я пошел в школу. Вы, наверно, ходили в сад много позже, вы такая молоденькая… Сколько вам лет, Черити?

В его золотистых глазах плясали шаловливые искорки. Завиток на лбу весело подпрыгивал от смеха. А уши у него были маленькие, вправду прелесть. И молодой, лет двадцати, не старше.

– Скоро восемнадцать, – сказала она и еще дважды моргнула.

Она немного преувеличила. Ей только что исполнилось семнадцать.

– А, ну вот, понятно! Красивая она была, миссис Трампас, но вы гораздо красивее, Черити.

Он повторял ее имя, как будто щекотал живот котенка, ласково и лукаво.

– Вы всё это продаете? – спросила она чуть дрогнувшим голосом, указав на приоткрытый чемодан.

– Туго, – вздохнул он с веселым фатализмом. – Моя бедная матушка одна растит маленькую Черити, я учился на бухгалтера, но пришлось бросить и стать коммивояжером. О, я не отчаиваюсь, когда-нибудь обязательно закончу учебу. А пока…

– Вы мужественный человек, сэр…

– Гэвин Эшли. Эшли, как в «Унесенных ветром». Таким красивым девушкам, как вы, – добавил он, облокотившись о стену, так близко, что рукав его куртки коснулся ее руки, – разрешается звать меня просто Гэвином.

Кончиком указательного пальца он дотронулся до ее подбородка и отстранился, как будто нехотя, чтобы взгромоздить открытый чемодан на стойку перил.

– Эта сталь выдерживает самые сильные моющие средства, ножи не тупятся с пожизненной гарантией. На всю жизнь, представляете? А этими лезвиями можно резать даже густейший немецкий акцент.

Девушка рассмеялась.

– Или такой туман, как сегодня? – поддержала она шутку.

Он тоже рассмеялся журчащим, теплым смехом.

– А вы еще и с юмором, Черити. Да уж, туман так туман. А ведь еще вчера был чудесный денек для конца января.

Она потерла руки о бедра, повернула, снова потерла тыльной стороной.

– Мне очень жаль, честное слово. Я бы с удовольствием купила у вас несколько ножей… Но я же вам сказала, я не хозяйка пансиона, не я решаю, что здесь делать и что покупать.

– Что ж, – весело отозвался он, – зато мы с вами познакомились, значит, день не пропал зря. Может быть, с вашими соседями мне повезет больше… Вы их знаете?

Он закрыл чемодан. Черити не хотелось, чтобы он уходил, не так скоро.

– Отлично знаю. Здесь живет мистер Беззеридес с дочерью Дидо. Их только двое, имейте в виду, вряд ли им нужно так много приборов.

– Надо полагать, – улыбнулся молодой человек. – Ваш пансион, конечно, был бы для меня прибыльнее. Их двое, говорите?..

Его пальцы поглаживали замки чемодана и всё медлили их закрыть. Кажется, ему тоже хотелось здесь задержаться.

– Минутку, – решилась девушка. – Я позову миссис Мерл. Как знать?

Она скрылась за дверью.

Молодой человек сделал знак собачонке, и та послушно села. Оставив чемодан открытым, Гэвин Эшли спрыгнул со ступенек крыльца и пропал в тумане, стелившемся по улице надменными клубами целого конгресса банкиров в Гаване.

Сквозь ограду он быстрым взглядом окинул соседний садик, всмотрелся в эркерное окно. После чего в новом пируэте кошачьим прыжком взлетел на крыльцо, как раз когда появилась Черити вместе с дамой преклонных лет.

– Гэвин Эшли, – представился он, как будто так и ждал их не сходя с места, и шутливым жестом приподнял шляпу.

– Селеста Мерл, – ответила дама, оценив безупречный костюм и учтивые манеры. – Боюсь, нам, к сожалению, не нужны столовые приборы, ни сейчас, ни в обозримом будущем. Все наши в прекрасном состоянии.

– Ничего не поделаешь! – сказал молодой человек, приняв удар с улыбкой – в ней, правда, чуть сквозила грусть, но улыбка эта не собиралась сдаваться, сколько бы ни осталось еще дверей, в которые придется постучать. – Две приятные встречи – это тоже кое-что.

– Вы очень любезны. Удачи вам, – сказала миссис Мерл, скрываясь в доме.

Скорбно поджав губки и еле передвигая ноги, Черити с неохотой последовала за хозяйкой.

Стоя перед закрытой дверью, молодой человек погладил по голове собачонку и засвистел мотив, похожий отчасти на Lulu’s Back in Town, отчасти на Easy to Love. Он закрыл чемодан – очень медленно, – окинул взглядом задыхавшуюся в тумане улицу и спустился – еще медленнее – с семи ступенек крыльца.

Прислушался к тихому скрипу открывающейся двери. Сосчитал до пяти и только тогда повернулся на сто восемьдесят градусов.

Она смотрела на него. В два прыжка он взлетел на крыльцо, оставив чемодан на тротуаре, и оказался вплотную к ней.

Черити заколола волосы, но сделала это в спешке, и новый вихор торчал, круто завиваясь, сбоку. Она сняла передник, под которым оказалась юбка с набивным рисунком из гортензий. Придерживая за спиной почти закрытую дверь, чтобы изнутри ничего не было слышно, она проговорила быстро и очень тихо:

– Ничего не вышло. А ведь я сказала ей, что у многих наших ножей погнулись ручки, но…

– Красота, чувство юмора… и доброе сердце, – прошептал он. – Вам очень идет эта юбка… эти цветы.

– Я… я хожу на курсы кройки и шитья, по четвергам. Уже много чему научилась. Я ведь как вы… Когда-нибудь я стану частной портнихой, буду шить на заказ. Никакой больше хозяйки, никакого начальства, и я куплю у вас целую кучу ножей, – заключила она с дерзким смешком, которого сама испугалась.

– Мир будет наш, надо только продержаться, верно? Чудесная, мужественная Черити. Я вас не забуду.

Он в последний раз приложил пальцы к полям шляпы, казалось, с нежностью. И прошептал:

– Прощайте.

– Как его зовут? – поспешно спросила она, чтобы не дать ему уйти.

Он молча коснулся большим пальцем ее невольно вздернутого подбородка.

– Вашего песика, – пояснила она с видом человека, пытающегося догнать автобус, который вот-вот скроется за углом. – Как вы его зовете?

– А, Топпер. Как призрака Топпера в том фильме с Кэри Грантом.

Он спустился с крыльца всё так же плавно и бесшумно, манерой напоминая туман. Туман, в котором, подхватив чемодан, молодой человек вскоре скрылся вместе с собачонкой, носившей имя призрака.

* * *

В кухне Черити заступила на свой пост у раковины, полной грязной посуды. Полшага в сторону… Она наклонилась, чтобы рассмотреть свое отражение в застекленной двери в сад. Увидела она себя под углом 30 градусов и не очень четко, но всё же достаточно, чтобы с ужасом обнаружить торчащий клок волос. Что он мог подумать о ней, он, этот красавец, продавец ножей? О боже мой, ему было над чем посмеяться.

Но он не смеялся.

Нет, и не думал даже. Его золотистые глаза смотрели на нее тепло, с симпатией и, может быть, даже чем-то вроде… Разум Черити не допускал слово «нежность» в ее мысли, хотя именно его подсказывало ей сердце.

Девушка жалела, что не смогла у него что-нибудь купить. С грохотом, нарочно чтобы досадить хозяйке, она швырнула в раковину ворох вилок.

В дверях появилась Эчика.

– Мне бы чистый нож, – сказала она, извлекая из вазы с фруктами лимон.

Яростным движением локтя горничная указала на сушилку. Эчика поблагодарила, разрезала лимон, взяла себе половину, оставив вторую вместе с ножом среди фруктов, и мимоходом отметила про себя, что Черити с этой прической похожа на обиженную скво.

Когда она ушла, Черити забрала нож и вымыла его под краном.

Четыре минуты спустя вошла миссис Мерл с намерением взять банку чатни из шкафчика с консервами.

– Черити, – прошелестела она, с печальной миной рассматривая этикетки. – Вы не находите, что в этом доме отчаянно не хватает… чего-то?

Черити, вытиравшая вилки, издала горлом неопределенный звук, полусердито, полувопросительно, что могло относиться как к словам миссис Мерл, так и к потускневшему металлу приборов, который упорно не желал блестеть, как она их ни терла.

– Мистер Макконахи тут расхваливал мне одну передачу по телевизору. Про коал в окрестностях Мельбурна. Мельбурн – это в Австралии, вы сами знаете, Черити. Они, оказывается, носят своих детенышей в сумках, как кенгуру. Вот ведь удивительная страна, где детки растут в сумках.

– Эти ножи никуда не годятся! – фыркнула Черити и принялась их оттирать, вымещая обиду на предмете своего негодования. – Ручки растрескались, что пятки бродяги, а тупые-то, тупые, ими уже и масло не разрежешь.

Рассеянно взглянув на нее, миссис Мерл взяла с полки банку.

– Мистер Макконахи, – продолжала она, – сравнил телевизор с агентством Кука. Можно совершить кругосветное путешествие за час. Чудо, не правда ли? Но, – перешла она на шепот, открывая банку, – боюсь, мне придется выдержать Мидуэйское сражение6, чтобы убедить в этом мою сестру.

Уходя, она мельком обратила внимание на горничную. Боже мой! Чем эта крошка причесывалась, колом, не иначе!

Из столовой – где банка чатни заняла место на столе, после того как из нее была извлечена и облизана ложечка содержимого, – миссис Мерл слушала, как суетятся наверху ее юные жилички.

Возбужденный шепоток, нетерпеливый топот молодых кобылок, хлопки двери ванной… Одна из них, должно быть, готовится к выходу нынче вечером!

Селеста Мерл включила под сурдинку радио и, напевая вместе с Фредом Астером первый куплет Me and the Ghost Upstairs, позволила себе еще пол-ложечки чатни.

* * *

В ту секунду, когда Джослин готовился поместить буковки скрэббла – М и К – на колени Элейн Бруссетти, Пенхалигон-колледж огласил звонок.

– Гонг тебя спас! – торжествующе прошептал он.

Студенты встали с дружным вздохом, облегченно застонали стулья, шаркнув ножками по полу классной комнаты. Элейн украдкой собрала деревянные буквы в полотняный мешочек, в то время как профессор Патриция Гельмет стирала с черной доски два часа истории средневековой музыки. У нее тоже вырвался вздох, и даже очень глубокий, но никто из студентов этого не заметил.

– Я чуть-чуть не выиграл, – сердито буркнул Джослин. – Откуда ты взяла этот «дзен»? Спорим, сама выдумала?

– Это буддистская секта в Японии.

Однокашники вокруг гомонили и шумели, как взлетающая стая диких уток.

– Впервые слышу.

– Будет теперь что рассказать внукам… Когда найдешь им бабушку, – засмеялась она и, шутливо ткнув его локтем, добавила: – Хотя твоя Дидо на бабушку похожа мало.

Он дал ей в ответ шлепка. Элейн, смеясь, увернулась, и только Джослин ее и видел, пока складывал учебники и забирал из гардероба свой дафлкот.

Он нагнал ее, тепло укутанную в малиновое пальто из толстой шерсти, в затянутом туманом кампусе, где она нетерпеливо притопывала ножками среди других диких уток – стопроцентно студентов и по большей части селезней.

– Здесь закрытый клуб? – осведомился Джослин, присоединяясь к группе. – Или вход свободный?

– Welcome7, Джо. Винсент рассказывает нам о приеме у его родителей в субботу.

– Коктейли у него подают такие огромные, что льдинки в них плавают размером с буйки.

– Тебе-то откуда знать, Элейн? – осадил ее Винсент. – Ты никогда у нас не была.

– О… Я просто дважды перечитывала «Гэтсби», – бросила она в ответ и замахала руками своему возлюбленному, как раз выходившему из корпуса sophomores – так называют в американских университетах второкурсников.

Влившись в стайку селезней в теплых пальто, Рой обнял свою дульсинею и в шутку куснул ее малиновый воротник.

– Ну и погодка! – буркнул он. – Идем погреемся где-нибудь?

Появление ладно скроенного бойфренда в шикарной куртке на меху, героя недавнего межколледжного турнира по американскому футболу, спугнуло селезней, стайка стушевалась и отплыла, вновь сгруппировавшись подальше на аллее. Туман набрасывал длинные лиловые шали на плечи кленов.

– Кто выиграл сегодня в скрэббл?

– Я всего лишь невежественный француз. Твоя невеста вовсю этим пользуется и выдумывает слова.

– Неправда твоя, я ничья не невеста. Рой, милый, угостишь нас какао? Твоя очередь, вчера приглашала я.

– На 85 центов, которые у меня выцыганила.

– Я тебе их верну, когда обрастешь бородой до колена, – проворковала девушка, прижимаясь к его куртке. – Ты не идешь? – крикнула она Джослину, который пятился под шумок, зажав под мышкой учебники.

– Ты же знаешь, как я не люблю проигрывать, чего доброго, придется тебе пить какао с солью. И потом, у меня весь вечер занят: пианино для миссис Мерл. А после покер с Драконом.

Он скрылся в ватных клубах.

– Дракон? – удивился Рой.

– Самый настоящий. Который грозит скормить Джо отравленное яблоко, если он не сыграет с ним, то есть с ней, раз в месяц в покер, – мрачно пояснила Элейн.

– Бр-р-р. А ты знакома с этим Драконом?

– Вот еще, нет, конечно. Но я трижды смотрела «Белоснежку» в пятом ряду кинотеатра «Бижу» в тот день, когда у меня выпал первый молочный зуб. Так мы выпьем когда-нибудь это какао, которым ты рвешься меня угостить, Рой de mi corazón8?

* * *

Джослин Бруйяр полюбил туман. Что нелегко, когда при малейшей дымке за окном одноклассники зовут тебя Джослин Хмарь или дразнят Молочной Пенкой9. Но это было во Франции. В Нью-Йорке над его фамилией никто не смеялся.

Другое дело, если бы его звали Джослин Фог10.

Он вышел из Пенхалигона, ломая голову над вечной загадкой: как завязать узелок на бумажном платке? Изобретатель клинексов упустил два важных момента: размер маловат, а материал непрочный. Рвется в клочки или сминается в катыш. Невозможно одновременно высморкаться и о чём-то не забыть.

Он лавировал в толпе по проспекту, уже привыкнув к странностям этого города, ставшего почти родным. Еще поражавшей его всякий раз деталью были сизые мазки голубей, так отрадно похожих на парижских.

Ему захотелось навести глянец на свои ботинки. Случай представился у «Мартиз Сода Спринг» на углу 99-й улицы. Юный чернокожий чистильщик, священнодействовавший на краешке тротуара, очень удивился, когда Джослин спросил, как его зовут. Обычно, когда он трудился, согнувшись в три погибели у ног клиентов, они стояли, погруженные в «Нью-Йорк Таймс», – если были одни. Или в разговор – если компанией.

– Робинсон, – ответил он. – Как Шугар Рэй Робинсон. Знаешь его?

– Боксера? А как же.

– Он лучший в мире.

– Лучший в мире – Марсель Сердан.

Паренек так и покатился со смеху. Хорошо было зубоскалить с такими зубками, круглыми и блестящими, как капельки. Может быть, он и на них наводил лоск.

– До встречи в июне! – фыркнул он, старательно начищая ботинки Джослина. – Спорим на ужин с Бэтменом, что Джейк Ламотта сотрет его в порошок?

– По рукам. Хоть я и не знаком лично с Бэтменом.

– Я тоже. Зато хорошо знаю «Хорн и Хардарт» на 7-й улице, – серьезно сказал мальчишка. – Если проиграешь, а ты точно проиграешь, поставишь мне три тройных порции жареной картошки «Джамбо».

– До встречи в июне. Или раньше, чтобы освежить глянец?

– Я здесь каждый день, – с достоинством отозвался мальчик, кладя в карман мелочь. – Тебя как зовут?

– Джо. А тебя?

– Джамп.

– Ты умеешь завязывать узелки на клинексе?

– Это тебе зачем – узелок на клинексе?

– На память. Знаешь, когда надо что-то не забыть. Но клинекс сразу разлетается в конфетти.

– Оторви уголок, всего и делов. Посмотришь и вспомнишь. Всё равно что узелок.

Джослин просиял.

– Как я сам не подумал!

– Узелок не завязал? – хихикнул мальчишка.

Они расстались, дружески хлопнув ладонями.

– Джейка Ламотту все зовут «Бешеный Бык». А ты своего Сердана как зовешь?

– Боксер, который выиграет мне пари.

Джослин побежал к метро. В вышине туман обезглавил небоскребы.

Через двадцать минут он был на углу 78-й улицы и столкнулся с Шик, которая бежала от Коламбуса.

– Как-то ты странно говоришь, – заметил он, когда они поздоровались.

Она провела полдня на записи ролика, рекламирующего очередное лекарство от кашля. После вошедшего в историю декабрьского снегопада11 Нью-Йорк косила эпидемия гриппа.

– Сироп на основе мексиканских специй, – поделилась она голосом, который шел как будто из ушей. – Эта пакость сожгла мне голосовые связки. Уж я и горло полоскала, и горячее пила, всё без толку.

– Содовой? – предложил Джослин. – Воды с мятным сиропом?

– Не учи ученого, я сразу пошла в ближайший бар. – Она поморщилась. – Освещение там было – синие огни. Все клиенты выглядели смертельно больными. Я сбежала. В следующем заказала сандвич с индейкой.

Они уже подходили к крыльцу «Джибуле».

– И?..

– Как тебе сказать? Мне показалось, что индейка у повара кончилась и он зажарил неизвестное науке животное.

Джослин проводил ее до верхней ступеньки.

– У меня в сундуке осталась коробочка вогезских леденцов12. Положишь в рот один и вдохнешь все леса французских гор. Спустишься ко мне?

– Ты лапочка, Джо, но эта съемка вымотала меня вконец. По сравнению со мной выброшенная на камни медуза покажется атомной бомбой. Ты не зайдешь?

– Моя галантность кончается здесь, мужчине нельзя переступать этот порог.

– А ты мужчина, Джо! И даже очень красивый.

Шик нажала пальчиком на его нос, как на кнопку.

– Готово дело! Ты покраснел.

И она скрылась в доме – одна, в то время как он спускался с крыльца и по ступенькам, ведущим с тротуара в его подвал.

* * *

У окна на последнем этаже пансиона чья-то рука отдернула занавеску… Тюль замер у лица Артемисии, на котором были написаны противоречивые чувства, обуревавшие ее всякий раз, когда она наблюдала тайком за своими жильцами. Она радовалась, видя их, таких молодых, веселых, оживленных, но радость эта отзывалась такой же болью в сердце, как и неотделимая от нее тоска по безвозвратно ушедшим дням. Она погладила Мэй Уэста между ушами и согнала его с софы, на которую они поочередно предъявляли свои права, иной раз доходя до драки.

Она только что закончила краситься к предстоящему вечеру. С ее далеких восемнадцати лет, когда Артемисия бывала в обществе ежевечерне, это был ритуал, который она исполняла с пяти часов и крайне тщательно… Правда, в обществе она больше не бывала.

К тому же вынуждена была признать, что с годами процесс нанесения макияжа изрядно удлинился, и это досадно. Она поставила пластинку 78 оборотов на граммофон-виктролу. Зашуршала игла, и зазвучал сладкий голос Бинга Кросби:

 
You must have been a beautiful baby
You must have been a wonderful child…13
 

А что, если надеть?..

Из ящика японского буфета, на котором красовались английские часы с вестминстерским боем, она достала плоский футляр из кожи ящерицы. Замочек, и раньше-то непослушный, оцарапал ей пальцы. Но они были на месте. Две сверкающие птички с целехоньким муарово- черным оперением. Это украшение было давним подарком Нельсона Джулиуса Маколея, ее красавца-возлюбленного с Парк-авеню, о котором в качестве зятя мечтали все матроны нью-йоркской аристократии, в ту пору, когда она сама была девчонкой, строптивой, капризной и с ветром в голове. Он тогда не знал, что это был прощальный подарок. Артемисия вздохнула.

Оставалось выбрать наряд для покера.

* * *

Его постель была аккуратно застелена, в студии чисто и прибрано. Даже свежие цветы стояли в круглой вазе. Черити не обязана была всё это делать, но делала, потому что ей нравился Джо. И потому, наверно, что он был мужчиной.

Джослин бросил дафлкот и книги на круглый столик Фреда Астера, где они придавили плюшевого олененка Адель, и лег поверх пухового одеяла, подняв глаза к окну-полумесяцу, выходившему на улицу вровень с асфальтом.

Сновали туда-сюда ноги прохожих…

Вернулась ли Дидо? Уроки в «Тойфелл» закончились. Чтобы обуздать свое нетерпение, он взял укулеле (рождественский подарок Силаса) и принялся вяло пощипывать струны, наигрывая Monsieur, monsieur, vous oubliez votre cheval, ne laissez pas ici cet animal, il y serait vraiment trop mal…14 Песню прервало что-то мягкое, влажное, робко ткнувшееся в его локоть.

– О, привет, Номер пять. Научишь меня когда-нибудь проходить сквозь стены, как ты? – шепнул он метле, которая, судя по всему, была головой песика.

Он погладил его, продолжая высматривать за полукруглым окном пару белых носочков. № 5, верный товарищ, тоже уставился в окно. Он на диво добросовестно выполнял свои обязанности друга человека.

Джослин снова запел во всё горло, заглушая звуки укулеле: Grand-maman c’est New-York, c’est New-York, je vois les bateaux-remorques… Les mouettes me font bonjour, dans le ciel je vois les jolies mouettes, et je sens-z en moi de longs frissons d’amour…15

Он как раз начал On n’est pas des imbéciles, on a même de l’instruction, au lycée Pa-pa, au lycée Pa-pil, au lycée Papillon16, когда раздался стук в дверь, не входную, а в дальнем углу, ведущую внутрь дома. Джослин вскочил, наскоро пригладил волосы, поправил галстук. № 5 сел, как подобает воспитанному псу.

В дверном проеме заколыхалась высокая прическа Селесты Мерл.

– Вы, должно быть, проголодались после целого дня занятий? Я принесла вам кусок орехового торта и стакан молока.

– О, э-э… Спасибо. Вы очень любезны, миссис Мерл.

И в эту самую минуту за подвальным окном простучали каблучки. Джослин с ужасом увидел белые носочки… Он поспешно кинулся к миссис Мерл, рассыпаясь в благодарностях. С единственной целью загородить от нее окно.

– Вы будете в форме к нашему сегодняшнему концерту? У вас что-то усталый вид, юный Джо.

– Не беспокойтесь, миссис Мерл! – почти пропел он боевым кличем Марка Антония, призывающего толпы Капитолия на смерть Цезаря. – Я подготовил вальс из «Евгения Онегина» и «Лунную сонату» Бетховена… э-э, миссис Мерл!

Ну, если Дидо его не слышит…

– О-о! – закатила глаза хозяйка, едва не выронив поднос от восторга. – Я обожаю обе эти вещи.

Джослин взял торт и молоко и остался стоять живой ширмой, холодея от мысли, что сейчас появится Дидо в своей любимой позе, на корточках у самого окна, – так она всегда давала о себе знать. И, о боже милостивый, чего доброго, еще запоет по своему обыкновению: «Поцелуй меня, потом я тебя!»

Чтобы убить в зародыше эту устрашающую перспективу, пришлось прибегнуть к не менее устрашающему кашлю. Миссис Мерл назидательно покачала высокой прической.

– Прилягте отдохнуть минут на десять, вам это нужно. Вы ведь не забыли, правда? Сегодня вечером? Этот, гм, этот… покер?

Она выплюнула последнее слово, как будто выронила склянку с нитроглицерином.

– Нет, нет, миссис Мерл! – зычно выкрикнул Джослин, кашляя. – Положитесь на меня, миссис Мерл!

Он взялся за дверную ручку в надежде, что она поймет и ретируется. Но хозяйка не двигалась с места.

– Позволю себе дать вам совет, – продолжала она, – девочки скоро оккупируют ванную. На вашем месте я бы воспользовалась ею сейчас.

С этими словами она повернулась вполоборота к двери.

– Огромное спасибо, миссис Мерл! Сию минуту так и сделаю.

Но она еще не закончила. Ее палец указывал вниз.

– Это что такое?

Два огонька, два жалобных глаза мерцали из-под разлегшейся на полу кучки шерсти.

– О, это, э-э… Это Номер пять, миссис Мерл. Урсулин песик.

– Я вижу. Что он делает у вас?

– Он заходит иногда ко мне в гости.

– Если он вам мешает…

– Вовсе нет, миссис Мерл! Он нисколько мне не мешает!

Мешая слова с кашлем, Джослин твердой рукой потянул на себя дверную ручку и добавил, хитро блеснув глазами:

3. Happy feet (I’ve got those happy feet)24

Знала бы миссис Мерл, в который раз подумала Манхэттен, что она встречается в баре с юношей, о котором практически ничего не знает, точно погнала бы ее из своего респектабельного пансиона поганой метлой.

Через свои очки – и стекло витрины «Миднайт сан» – она разглядела упомянутого юношу. Они условились встретиться в этой кофейне, «чтобы успеть поговорить» перед работой в театре. Девушка не спеша повесила пальто и шляпку и подошла к столику, за которым он ее ждал.

– Добрый вечер, – поздоровалась она суховатым тоном, которым, повинуясь инстинкту, всегда говорила с ним. – Я не слишком опоздала?

– Я только что пришел.

Вежливая ложь: его стакан с имбирным элем был изрядно почат. Она села рядом – он очень удачно выбрал угловой столик. Рубен, как и она, носил очки. Маленькие, круглые. И за ними, как у нее, крылись черные отцовские глаза.

– Ну и туман сегодня.

Она кивнула и заказала вишневую кока-колу.

Со своей бесплотной фигурой, в неизменном черном костюме страхового агента, Рубен Олсон, если встретить его в этом тумане, запросто мог напомнить Джека-Потрошителя. От этой мысли улыбка тронула губы Манхэттен. Видимо, сочтя ее за поощрение, он сразу приступил к сути:

– Вот. Прочти.

Это была статья за подписью знаменитого хроникера Уолтера Уинчелла.

Пьеса «Доброй ночи, Бассингтон» попала в блестящую струю самых успешных бродвейских спектаклей во многом благодаря великолепному Ули Стайнеру в заглавной роли. Автор, Томас Чамберс, находится в настоящее время в Голливуде. Нам хотелось бы верить, что привела его туда одна лишь слава большого писателя, если бы он не позорил свое имя, открыто оказывая поддержку Десяти Ренегатам25, коммунистам, решение по делу которых будет вынесено в ближайшее время. Можно только удивляться, если мистер Ули Стайнер не последует за ним по этому пути! Известно ли вам, что во время войны этот гений и великий соблазнитель нью-йоркской сцены был близко (даже очень близко) знаком с некой Влаской Чергиной, русской балериной, известной не только своими антраша, но и горячей симпатией к мистеру Сталину?..

Манхэттен выронила газету.

– Это только начало, – сказал Рубен.

– Что насчет вызова Ули в комиссию?

– Сесил, его адвокат, добился отсрочки. Но когда назначат новую дату, деваться будет некуда.

– Чем он рискует? Хотя бы тюрьма ему не грозит?

– Еще как грозит. За инакомыслие или государственную измену.

– Ули вызвали как свидетеля. Он не обвиняемый.

Рубен хрюкнул – похоже, это был смех. Явление редкое и очень… готичное, на взгляд Манхэттен. Ситуация не располагала, и она скрыла вновь просившуюся улыбку.

– Для Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, – пояснил он, – свидетели делятся на две категории: дружественные и недружественные.

– Сторонники или предатели.

– Всё будет как всегда в таких случаях. Комиссия потребует от Ули список коммунистов, с которыми он знаком. Если он откажется, его запишут в недружественные, а значит… Welcome26, крах, разорение и безработица. В лучшем случае он попадет в черный список в профессии. А в худшем…

– Тюрьма? – выдохнула она.

– В худшем то и другое, darling27. Волчий билет и тюремная камера.

Принесли кока-колу, но Манхэттен этого не заметила. Она наклонилась к Рубену, и их разговор стал заметно тише.

– Невозможно представить Ули коммунистом. А та… русская, та балерина, кто она?

Он со вздохом закатил глаза.

– Родилась в Огайо. Такая же американка, как ты и я. Их связь продолжалась пять с половиной недель. Вот и весь коммунизм Ули. Никаких политических убеждений там и в помине не было. Он ходил на собрания, потому что ему «хотелось развлечься и позабавиться». Это его слова.

Она медленно глотнула и отставила стакан.

– Значит, сам нарывался.

Рубен пожал плечами, темными, острыми.

– Мы должны ему помочь. Пусть он безбашенный, так и не повзрослевший эгоист, неважно, мы всё-таки… Всё-таки мы…

– …его дети. Увы.

Манхэттен горько рассмеялась. Сняла очки и снова надела их, достала сигареты, «Фатима» без фильтра.

– Как ты снисходителен к человеку, который не желает признать тебя своим сыном и помыкает, как слугой.

– Не так уж плохо он со мной обращается. Даже делает для меня всё, что может. По-своему. Уверяю тебя, он не такое чудовище, как тебе кажется.

– Если ты так говоришь, значит, он хорошо тебе платит.

– Ты права. Так он на свой лад… проявляет чувства.

Девушка закурила сигарету, чувствуя, что закипает, и злясь на себя за это.

– А ты? – вдруг спросил он в лоб. – Зачем ты изображаешь из себя костюмершу? Почему скрываешь, кто ты на самом деле?

Она задумалась. Стекла очков запотели.

– Чтобы посмотреть на монстра Стайнера в его разных жизнях и семьях. Чтобы понять, кто уморил Джину Балестреро, мою мать, надеждой и отчаянием; кто этот человек, наплодивший детей, которые даже не знакомы между собой?

– Мы с тобой знакомы, – мягко напомнил он. – Мы знаем, кто мы друг другу. Пусть даже он об этом ни сном ни духом.

– Не вздумай ему сказать.

– Я и не собирался.

– Я буду счастлива, когда однажды выскажу ему всё это, швырну в лицо. И этот момент я хочу выбрать сама.

– Ты не будешь счастлива, это я тебе говорю.

Он откинулся на спинку стула.

– Я был настроен так же, когда приехал два года назад, чтобы открыть ему, кто я. Обида. Горечь. Злость. А потом…

Рубен махнул рукой:

– …На самом деле это большой ребенок. При всех своих замашках примадонны он до того наивен, что оторопь берет. Ну кто, кроме скверного мальчишки, вздумал бы «развлечься и позабавиться», якшаясь с комми?

– Человек без убеждений и политической сознательности. Толстокожее животное, которому плевать на всё, что не касается его персоны.

Он вдруг наклонился вперед, почти лег тощей грудью на стол и прошептал:

– Манхэттен… Ты-то хоть не коммунистка?

Она тихо засмеялась.

– Нет. Но я подумаю над этим вопросом.

Они помолчали. За соседним столиком девушка сплетничала с подругами, рассказывая, что ее начальник носит накладные волосы. Все покатывались со смеху.

– Если бы ему в самом деле было плевать на всё, он бы не заморачивался, – снова заговорил Рубен. – Всё было бы куда проще. Такое толстокожее животное сдало бы своих бывших товарищей, объявив во всеуслышание, как ненавидит коммунизм, и комиссия оставила бы его в покое. Но Ули никогда этого не сделает.

– Почему? В нем много намешано, но порядочным я бы его не назвала. Даже наоборот, он совершенно непорядочен.

– В театре трус не бывает героем. Презрению Ули предпочитает ненависть. В сущности, роль гонимого ему, по-моему, где-то даже нравится.

Манхэттен допила кока-колу.

– Ты позвал меня, чтобы вместе посочувствовать горестям великого человека?

– Не только, – признался Рубен, отпив глоток имбирного эля.

Он вытянул под столом свои длинные ноги кузнечика.

– Послушай. Мы с тобой еще ни разу не говорили с глазу на глаз. Мне кажется, что брату и сестре не мешает… узнать друг друга получше. Я никого не принуждаю! – поспешно добавил он, подняв руки, словно хотел защититься от вспышки гнева. – Давай, скажем так… подружимся.

Ей вспомнился декабрьский вечер, когда их отец (ей было трудно произносить даже про себя эти два слова, особенно их, во множественном числе) заставил их обоих изображать в «Копакабане» влюбленную пару, чтобы усыпить ревность Юдоры, его последней пассии.

В тот вечер Рубен, более искушенный или просто прозорливый, догадался о родстве, связывающем его с Манхэттен.

И в тот же самый вечер – никуда не деться от этого вечера! – случай снова свел ее со Скоттом Плимптоном, частным детективом, который отыскал следы Ульриха Бюксеншютца Стейнера, ее беглого отца, ставшего Ули Стайнером, звездой Бродвея. Шел снег. Ей было холодно. Скотт привез ее к себе домой.

Манхэттен вздрогнула, охваченная печалью, и ей захотелось выпить, чтобы продемонстрировать беспечность, которой не было и в помине. Стаканы оказались пусты. Она протерла очки, надела их, убрала в сумочку сигареты и махнула рукой официанту.

– У нас нет никаких причин… не подружиться, братишка.

Узкое лицо Авраама Линкольна просияло улыбкой.

– Тогда давай пообедаем вместе на днях, сестренка. И познакомимся наконец как следует.

Они расплатились. Манхэттен встала, похлопала его по руке.

– Почему бы нет. Если ты перестанешь одеваться как на похороны.

* * *

Хэдли сбежала по ступенькам «Кьюпи Долл», своего второго места работы, на ходу снимая перчатки и шляпку. Опоздала на двадцать минут!

Хозяин клуба сделал ей грозные глаза. Но Хэдли знала, что мистер Акавива этим и ограничится.

Как только она вышла из раздевалки, Лили, такая же такси-гёрл, как и она, кинулась к ней, поправляя распустившийся завиток на лбу.

– Явилась наконец-то! Сегодня все как с цепи сорвались.

– Извини. Ошиблась линией на пересадке, когда везла Огдена домой, у него теперь новая няня, я еще не привыкла. Приходится таскаться аж в Бронкс. Но ему там хорошо, он к ней привязался.

– А ко мне привязался оптовый торговец щетками, и мне от этого совсем не хорошо.

– Щетки?..

– Обувные, зубные, посудные, для ногтей, колтунов, париков, бород… Самой впору открывать лавку, всё уже знаю. Ради бога, избавь меня хоть на время от этого бесноватого!

Не успела Хэдли открыть рот, чтобы возразить, как Лили подтолкнула ее к подвыпившему клиенту с обширной лысиной; жилет его костюма был украшен рельефными тюльпанами.

– Элвин Боллбек, – представила она его. – За один пасодобль он расскажет тебе всю жизнь щетки для ковров от рождения до гробовой доски. Вот увидишь, это нечто.

На какую-то долю секунды мужчина был раздосадован, когда завитки Лили улетели прочь, но его мордочка мыши с усами – разумеется, щеткой – тут же расплылась в улыбке при виде Хэдли. Оркестр грянул Toot Toot Tootsie Goodbye.

– Я буду наступать вам на пятки, как вторник понедельнику! – предупредил Мыш с утробным смешком, не предвещавшим ничего хорошего.

Он ухватил ее за бедра и, лавируя, вывел на середину танцпола. В глубине зала, где был тир, одержимые стрелки словно силились перекрыть музыку громом выстрелов.

– Я впервые в Нью-Йорке! – объявил Мыш. – Живу в Западной Виргинии, выехал поездом чуть свет и…

Хэдли наклонила голову, избегая дыхания, обдававшего ее запахом «Будвайзера» и тушенки.

– Расслабьтесь! – осадила она его. – Это румба, а не заплыв кролем. Вам нравится город?

Раздухарившись, он купил шесть танцев подряд. Этого, однако, не хватило, чтобы нарисовать ей масштабное полотно во славу щетины, заполнявшей его жизнь. Когда оркестр сделал паузу, Хэдли, едва живая, дотащилась до барной стойки, где уже сидела Лили в компании Джинкс и Ура, тоже такси-гёрлс.

– Уф-ф-ф-ф-ф! – выдохнула она, забираясь на высокий табурет. – Мне требуются литры разрядки.

– Людвиг! – позвала Лили, постучав по стойке веером. – Всем как обычно. Сам знаешь.

– Вода с мятным сиропом. Гренадин. Джин. Яблочный сок, – перечислил Людвиг, первоклассный бармен заведения.

– Только не всё в один стакан.

– Нью-Йорк – сказочный город, при условии что в сумочке найдется пластырь, – простонала Джинкс.

– Мамбо превращает пальцы ног в игральные кости, – подхватила ее подруга со странным именем Ура (как гип-гип).

Усталые ножки украдкой освободились от лодочек на шпильках. Оркестр наяривал A Pretty Girl is Like a Melody. В углу гремели выстрелы.

– Что-то слишком тут тихо! – прокричала Ура. – Аж слышно, как тает лед.

Мужчина лет шестидесяти с трепещущим на шее галстуком- бабочкой подошел к ней, протягивая билетик. Ура сунула ноги в туфли и допила содовую, пряча невеселую усмешку.

– Let’s go28, юноша! – гаркнула она и потянула трепетного партнера за локоть.

Девушки проводили ее взглядом.

– A taxi-girl is like a melody-iii29, – пропела Джинкс, вторя духовым. – Эй… А это правда, Хэдли, что ты настоящая танцовщица? Профи? Не чета нам, самоучкам?

Хэдли неопределенно кивнула, глядя в стакан воды с мятным сиропом. Да, она танцевала с Фредом Астером в Голливуде, она снималась в музыкальной комедии. Но Джинкс не надо было знать, что съемки она не закончила из-за малюсенькой горошины в животе – будущего Огдена.

– Сглазили тебя, что ли, почему ты топчешь бетон «Кьюпи Долл», когда могла бы взорвать Бродвей?

Соломинка Хэдли выпустила зеленые пузыри.

– Ошиблась линией в метро.

– Так пересядь, – фыркнула Лили. – Сигарет-гёрл, такси-гёрл… На твоем месте я давно завязала бы со всеми работами с окончанием на гёрл.

– Чтобы снова стать… гёрл в кордебалете? – прыснула Хэдли в соломинку.

– А я бы не отказалась от одной работы с окончанием на гёрл, – мечтательно протянула Джинкс, – кавер-гёрл30 – это другое дело.

– Хэдли Джонсон, королева Бродвея! – провозгласила Лили и раскинула руки, изображая освещенную афишу. – Шампанское на завтрак.

– Шампанское, – пробормотала Хэдли. – Я пила его только один раз в жизни. Это было…

Это было в вагоне-ресторане поезда «Бродвей Лимитед». В 1946 году, которому шел только пятый день.

– Я должен вам кое в чём признаться… Я никогда не пил шампанского, только в кино с Кэри Грантом и Кэтрин Хепберн.

– Я тоже!

Это было с Арланом.

– …очень давно, – закончила Хэдли так тихо, что никто ее не услышал.

– Весь Нью-Йорк у твоих ног! – вздохнула Лили.

– Только не надо про ноги, – взмолилась Джинкс, потирая левой стопой о лодыжку.

– Обивать пороги театров, бегать по объявлениям, по прослушиваниям, брать уроки, мелькать, показываться, учить роли, репетировать… У меня на руках племянник, – твердо сказала Хэдли, – откуда мне взять время?

– Племянник? – переспросила Джинкс. – А я думала, что Огден…

Она закашлялась, поперхнувшись гренадином: Лили больно ткнула ее в ногу острым носком туфли.

– Огден – сын моей старшей сестры, – отчеканила Хэдли. – Лоретта в туберкулезном санатории в Северной Каролине. Выздоравливает. А он пока на мне.

Это была давно отработанная ложь. Лоретта действительно лечилась от туберкулеза пять лет назад. Сейчас сестра прекрасно себя чувствовала, и у нее никогда не было детей.

Оркестр умолк. Откуда ни возьмись появился хозяин заведения Бенито Акавива – блестящие от брильянтина волосы и бычья шея.

– Перерыв окончен. Клиенты заждались. За работу, девочки, за работу!

У хозяина были грубые манеры и луженая глотка, доставалось от него многим, но, с тех пор как в прошлом году под Рождество Хэдли обнаружила, что и у него есть тайна, спрятанная в задней комнате за его кабинетом, она знала, что он редкой души человек.

– Ступайте, красавицы мои. Покажите, на что вы способны.

– Как бы они не запросили пощады! – вздохнула Лили.

Но все повиновались. Акавива, пропустив остальных вперед, задержал Хэдли.

– Вас там кое-кто спрашивает, – шепнул он ей. – Как только у вас будет минутка?..

Она улыбнулась в знак согласия и пошла догонять товарок. Сквозь толпу пробился высокий блондин с ямочками и широченными ноздрями.

– Потанцуем? – засучил он ногами перед Лили.

– Лучше времени ты для этого не найдешь, красавчик. Но я на твоем месте всё-таки дождалась бы музыки.

4. Two sleepy people31

Манхэттен открыла дверь уборной и застыла на пороге.

Ули Стайнер ссутулился в кресле перед освещенным зеркалом, закрыв лицо руками. Он сидел к ней спиной, поэтому не увидел и не услышал, как она вошла.

Девушка быстро и бесшумно прикрыла дверь.

Ей еще не случалось видеть его таким… Она поискала слово. «Убитым» – ничего другого в голову не пришло.

При виде такого непривычного Ули Стайнера ей стало не по себе. Она не любила сантиментов и разозлилась на него за то, что вдруг ощутила нечто близкое к состраданию. В конце концов, во всех своих неприятностях он сам виноват. Связался с Влаской Чергиной, русской балериной из Оклахомы и коммунисткой… Какой непролазный дурак.

Взволнованная и недовольная собой, она отправилась на этаж, где хранились костюмы и аксессуары. Уиллоуби с полным ртом булавок подгоняла рукава. Она делала это, как и всякое другое дело, с царственным спокойствием.

– Вы видели Ули?

– Только мельком, – уклончиво ответила Манхэттен. – Что погладить?

Главная костюмерша кивнула на корзину с чистым бельем. Манхэттен разложила гладильный стол, включила утюг в розетку под потолком, наполнила водой кувшинчик, намочила тряпку.

Уиллоуби вынула изо рта последнюю булавку и воткнула ее в бархатную подушечку, привязанную к запястью.

– Как он выглядел?

– Кто?

– Ули. Которого вы видели-только-мельком.

– Не знаю. Я не успела разглядеть.

– Надеюсь, он не провалит сегодняшний спектакль.

– С какой стати? – спросила Манхэттен под шипение пара, вырвавшегося из-под алюминиевой подошвы.

– Вы сами знаете.

Уиллоуби всегда казалась незыблемой, как маяк среди ревущих волн. Ее прическа была рыжим огоньком этого маяка.

– Эти неприятности с комиссией… Ули ведь только притворяется, что ему на всё плевать, а на самом деле это грызет его, точит изнутри. Я-то знаю. На воскресном представлении он пропустил дюжину реплик, такого с ним никогда не случалось. Я не могу этого видеть.

– Никто даже не заметил.

– Публика – нет. Но партнеры-то заметили. И он сам, конечно.

– И вы.

– И я. Динозавры из этой проклятой комиссии… Они губят таланты нашей страны. Какое они имеют право подвергать такому театр? Такому нельзя подвергать никого.

Манхэттен уставилась на снующий взад-вперед утюг и ничего не ответила.

– Мне тревожно за артистов. Тревожно за Ули.

Даже в гневе Уиллоуби оставалась спокойной и хладнокровной.

– Вы давно с ним работаете? – спросила Манхэттен.

– Сто лет. Сигарета есть?

Манхэттен достала пачку «Фатимы» и спички.

– Я шила юбки всем соседкам и подругам в лицее, – продолжала костюмерша, лениво затянувшись и выпустив дым. – Меня ждала работа в ателье моей двоюродной бабушки Диандры, со временем я стала бы его хозяйкой. Такие вот у меня были планы. Но однажды… в мою жизнь вошел великолепный лицедей. «Веер леди Уиндермир»32 в театре «Колони» в Панксатони, штат Пенсильвания. Он, разумеется, играл лорда Дарлингтона. Нет, не так: он был лордом Дарлингтоном. Как только опустился занавес, я кинулась за кулисы, и… вот. Так и оказалась в балагане Ули Стайнера. Я тогда не знала, что это пожизненно.

Манхэттен не осмелилась спросить ее, были ли они любовниками. Она не была уверена, что хочет это знать. Но ответ, пусть косвенно, всё же получила.

– Вы стали ему необходимы, Уиллоуби.

Костюмерша выдохнула дым вместе с воспоминаниями.

– Да, я рядом с ним. Всегда рядом. Мне неслыханно повезло, детка. Повезло стать для него почти всем… вот только не женщиной.

Жалела ли она об этом? Голос был ровный, лицо непроницаемое.

– Ули и театр – им я обязана всем. Больными зубами, которые вечно было некогда лечить. Ишиасом каждую осень. Морковными волосами, под краской давно седыми. Тремя детьми, которых я не родила… И тем, что никогда не была в Венеции.

Манхэттен открыла было рот. Она хотела сказать, что у нее тоже был театр, только не «Колони» в Панксатони, Пенсильвания, а «Бижу» в Манхэттене, округ Форт-Райли, штат Канзас. Что на нее точно так же действовал танец. Что она умирает, оттого что не танцует уже которую неделю из-за великолепного лицедея…

Но она ничего не сказала, потому что не могла себе этого позволить. И потому что именно в эту минуту открылась дверь.

В воздухе просвистела меховая рептилия. Норковый палантин Юдоры Флейм колыхнулся, переброшенный хозяйкой с одного плеча на другое. Комната сразу сузилась до размеров шляпной картонки. Манхэттен никогда раньше не замечала, как много места занимает широкое лицо Юдоры.

– Это правда? – выпалила она, не поздоровавшись.

– Что, мисс Флейм? – спросила Уиллоуби (снова обычная Уиллоуби, флегматичная и невозмутимая).

– Эта передача по телевидению? Ули будет в ней участвовать?

– Идея его адвоката. Сесил считает, что Ули полезно показываться, чтобы… заручиться поддержкой публики.

Норка, извиваясь, соскользнула с плеча и замерла на голой ключице Юдоры. Теперь палантин свисал, почти став вновь тем, чем был, – скопищем мертвых зверьков.

– Заручиться?..

– «Звезда после занавеса» – исключительно популярная передача, – терпеливо объяснила Уиллоуби. – Сесил Ле Рой убежден, что, приняв в ней участие, Ули завоюет симпатию множества людей, которые в театр не ходят. Но Ули еще не дал согласия.

– У этого старого перечника бывают иногда дельные идеи. Я пойду с Ули на эту передачу. Ему действительно нужна… симпатия.

Юдора разгладила черную перчатку, обтягивающую левую руку до самого плеча, и добавила мечтательно, понизив голос:

– Мне тоже не помешает симпатия людей, которые отродясь не видели экзотических танцев. Ули не было в его уборной.

– Он уже там, – сказала Манхэттен. – Я его видела.

Пушистая рептилия развернулась в гибком тройном прыжке и исчезла вместе со всем остальным под хлопок двери. Уиллоуби загасила сигарету, сосчитала до двадцати…

– Идем вниз, – распорядилась она глухо.

В уборной Юдора, Рубен и адвокат суетились вокруг Ули.

– Нет, нет и нет! Ты меня не переубедишь, Сесил, стать посмешищем смерти подобно. Я не буду кривляться в телевизоре, и не проси.

Актер был прежним – гордая осанка, громовой голос, жесты дивы. Ничего общего с согбенным человеком в зеркале.

– Ладно, стать посмешищем смерти подобно. Лишиться работы – тоже.

Адвокат устало провел рукой по серебристым волнам своей «дирижерской» шевелюры.

– Этот тип, который ведет передачу, этот кретин Вэл Кросби…

– Вон. Вон Кросби.

– Консерватор! Пуританин, спартанец! Может, и мормон, если на то пошло! Любитель поучать из клики Уинчелла!

– Это и есть краеугольный камень нашей тонкой стратегии. Кросби никогда не заподозрят ни в пособничестве тебе, ни в попустительстве. Таким образом, наша защита перед комиссией…

– К чертям комиссию! – рявкнул Ули.

– Сам отправишься в ад, если не образумишься. Подумай.

– Чистое полотенце, Манхэттен. Уиллоуби? Маникюршу вызвали?

– Сейчас будет, Ули.

Актер зарылся лицом в махровое полотенце. Довольно долго были слышны только его шумные вдохи и выдохи.

– Придется пережить несколько неприятных минут, – рискнул заметить Рубен вполголоса. – Но они с лихвой окупятся в дальнейшем. Публика сохранит в памяти новый образ звезды – простой, душевной, открытой.

Простая, душевная, открытая звезда под полотенцем фыркнула от неудержимого смеха.

– Я буду рядом с тобой, сокровище, – промурлыкала Юдора. – Ты пойдешь не один, не волнуйся.

Полотенце пролетело через комнату и шлепнулось на софу в противоположном углу. Манхэттен подобрала его и аккуратно сложила.

– Niet! И еще раз niet! Не хватало еще паясничать целой компанией!

Рот Юдоры перекосился от выволочки, и лицо ее внезапно подурнело.

– Тебе хотят помочь, любимый… Niet? – повторила она тихо. – Это не по-русски ли?

В черных глазах Стайнера мелькнул лукавый огонек. Он обнял пышные бедра Юдоры, принудив ее, если можно так выразиться, к одностороннему сближению.

– Da, мое сокровище, это по-русски, – прошелестел он. – А ты знаешь, голубка моя, что случится, если ты будешь показываться в обществе Красного Негодяя, гнусного пинко33? Тебя запишут в сочувствующие. Юдора Флейм – комми! Затаскают тебя, станут копаться в твоей жизни. И в Вашингтон тоже вызовут. И будут допрашивать до посинения. Тебе ведь этого не хочется, моя прелесть?

– Нет, – выдавила она, слегка побледнев. – Конечно, не хочется. Я ненавижу этих большевиков так же, как ты. Но…

Манхэттен различила едва заметную веселость, проступившую в бесстрастных чертах Уиллоуби.

– …но ты обожаешь камеры, я знаю, ласточка, – нашептывал Ули, словно больному ребенку. – И ты так любишь телевидение! Придется, однако, выбирать. Быть или не быть в ящичке.

– А ты? – вмешался усталым голосом Сесил Ле Рой. – Ты там будешь?

Ули Стайнер глубоко, мелодраматично вдохнул.

– Вы победили! Идущие на смерть от меча и падут… Моя судьба и мое спасение в ваших руках!

– Правильное решение, – ответил адвокат, не выказав никаких чувств. – Вот это и называется образумиться.

– По мне, так это называется сдаться.

– Передача состоится…

– Отречься!

– …в 20 часов в студии номер…

– Капитулировать!

– …Десять семнадцать в Эн-уай-ви-би, – подхватил Рубен, строча в блокноте. – Спектакль в этот день отменяем. Продюсеров я предупрежу.

– Еще одно, Ули, – сказал адвокат и, запустив руку в свой портфель из кожи ящерицы, достал оттуда папку. – Прочти это… Главная роль очень сильная, очень характерная. Как для тебя написана. И это могло бы уладить наши дела.

На гримировальный столик под лампочки легла пьеса.

– «Мой близнец коммунист», – прочел Стайнер.

Все затаили дыхание. Сесил Ле Рой уткнулся в портфель, Рубен в блокнот, Уиллоуби чистила щеткой рукав костюма, Манхэттен разглаживала галстук. Одна Юдора сосредоточилась на своем занятии без притворства: она подводила тонкой кисточкой контур верхней губы.

И тут уборную сотряс громовой смех Ули Стайнера.

– Стать посмешищем не смерти подобно… Нет, убийству! «Мой близнец комм…» Глазам не верю! И роль какого из близнецов мне достанется? Сесил, скажи, что это шутка! Почему бы тогда не «Мой котелок коммунист»? Или «Мой холодильник коммунист»! «Моя модистка»! «Моя дантистка»! Вот, отлично. Очень кассовое название. «Моя дантистка коммунистка». Это… умора!

Содрогаясь от истерического хохота, он яростным движением смел пьесу со стола. Подобрать ее никто не решился.

– Название автор готов изменить, – сказал адвокат после тягостного молчания. – Ты должен прочесть эту пьесу, Ули. Она может спасти тебя от больших неприятностей. Звезды твоего масштаба уже дерутся за подобные роли, чтобы заявить о своем отношении к красным. В Голливуде. На Бродвее. Одни по убеждению, другие ради репутации. Я буквально вырвал этот экземпляр, его хотели предложить Адольфу Менжу…

– Адольф Менжу! – повторил Ули – он уже не смеялся. – Шут гороховый, показавший себя на процессах Десятки?.. Трагик!

Он отбросил назад шевелюру, зажмурился, держа правую руку под идеально прямым углом к виску. Уязвленный человек не мог подавить актера.

– Уйдите. Уйдите все, – проговорил он тихо. – Кроме вас, Уиллоуби. И вы останьтесь, Манхэттен.

Словно холодным сквозняком, всех быстро выдуло из уборной. Только Юдора сочла за благо задержаться. Она подошла к Ули и прижалась щекой к его волосам.

– Любимый… Мне так хотелось пойти туда с тобой, – вздохнула она. – Ты произвел бы фурор, я уверена. Но ты прав, будем осторожны. Может быть, лучше, чтобы нас какое-то время не видели вместе? Нет, я не говорю, что буду этому рада, но…

Он прервал поток слов, шлепнув ее пониже спины.

– Может быть, и правда так будет лучше… любимая, – закончил он после паузы, когда Юдора была уже за дверью.

Стайнер медленно отвинтил крышку с баночки кольдкрема с таким видом, словно обезвреживал гранату.

– А что вы об этом думаете, Уиллоуби? – сказал он наконец.

Костюмерша тщательно расправила широкий шелковый халат с японской вышивкой.

– «Мое либидо коммунист»? – произнесла она без всякого выражения.

Он рассмеялся устало и благодарно. Она помогла ему продеть руки в рукава.

– Но что скажете вы? – настаивал он.

– Что вы, вне всякого сомнения, величайший актер Земли и окрест- ных галактик.

– Совершенно с вами согласен. Так что нас как минимум двое против Лоренса Оливье.

– Лоренс Оливье? Пф-ф-ф. Пигмей рядом с его величеством Стайнером.

– Король голый, – сказал Ули зеркалу.

Он тепло сжал руку Уиллоуби.

– Дорогой, дорогой мой друг. Оставайтесь такой всегда.

– Я стараюсь, сэр. Вот только счета от косметички растут с каждым годом.

Уже направляясь к двери, она обернулась и бросила ему:

– Ручаюсь, вы не подумали, что это была просьба о прибавке жалованья? Напрасно. Это она и была.

Уиллоуби открыла дверь. На пороге стояла хорошенькая брюнетка с маленьким чемоданчиком в руке. Костюмерша вежливо посторонилась, пропуская ее.

– Барбара, – представилась брюнетка. – Я маникюрша.

Уиллоуби, обернувшись к Манхэттен, выразительно повела бровями и поспешила ретироваться.

– Сюда, прекрасный варвар! – тотчас преобразился неисправимый комедиант, и его волосатые пальцы вспорхнули. – Я хочу быть пленником ваших ручек. Пятнадцать минут, не больше.

Манхэттен тяжело вздохнула про себя и принялась наводить порядок в гардеробе, который, надо сказать, в этом отчаянно нуждался.

* * *

Малышка Лизелот рисовала цветными карандашами, сидя за столом. В этой изолированной комнатке в недрах «Кьюпи Долл» выстрелы из тира были едва слышны сквозь стены.

Рядом с ней стоял поднос со снедью: кувшин молока, пицца с глазуньей, шоколадный крем в чашечке, розовое яблоко.

Хэдли подошла к инвалидному креслу и накрыла колени малышки соскользнувшим одеялом. Та не подняла головы и продолжала рисовать.

– Много танцев у тебя сегодня купили? – спросила она.

– Немало. Завсегдатаи меня уже знают, я имею успех, вот так-то.

– А я тоже умею танцевать, – сказала парализованная девочка. – Я уже выучила много па. Я танцую их в уме.

Она раскрашивала оранжевым пятна на жирафе. На рисунке их было два, большой и маленький, в саванне. Маленький жираф прятался за кустом, видны были только его ноги.

– Ты не веришь мне. Честное слово, я умею танцевать.

– Я тебе верю. Все сначала учат па в уме.

Малышка наконец подняла свои черные пронзительные глаза.

– Если я долго-долго смотрю на картинку, то могу в нее войти, чувствую запахи, тепло, слышу, как шуршит трава…

– О! То есть, если ты захочешь, твой рисунок оживет.

Хэдли провела пальцем по контурам большого жирафа.

– Это же чудесный дар. Значит, сейчас ты гуляешь там, в Африке?

Девочка кивнула.

– Только я их не слышу. Жирафы немые.

– Тебе повезло, что ты можешь так путешествовать. Когда весь город тонет в тумане, вот как сегодня, хотела бы я тоже иметь этот дар. Ты бы нарисовала большой пляж, солнце и море, а я… нырнула бы в него.

С лукавой улыбкой Хэдли достала из сумочки три книги.

– А с романами ты тоже так умеешь? Войти внутрь? Почувствовать запахи?

Улыбнувшись еще хитрее, Лизелот ответила как по писаному:

– Это все могут, когда читают.

И она с жадностью впилась глазами в названия книг.

– Сказки Андерсена. «Дети капитана Гранта» Жюля Верна. «Аня… из Зеленых Мезонинов» Люси Мод Монтгомери.

– Это библиотекарша отобрала для тебя. Она сама их все читала.

Миссис Чандлер никогда не забывала приготовить для девочки стопку книг. Сегодня Хэдли задержалась из-за новой няни Огдена, и миссис Чандлер дождалась ее, закрыла библиотеку позже обычного, даже не сделав ей замечания.

– Ты не принесла «Крошку Доррит», я же просила.

– Кто-то ее взял. Миссис Чандлер просит извинить. Она обещала, что скоро мне ее даст. Надо бы вам когда-нибудь познакомиться. Она такая добрая, такая заботливая.

– Ты тоже добрая и заботливая.

– Наверно, потому что я тоже была библиотекаршей! – засмеялась Хэдли. – На каникулах. В городе, где я родилась.

– И ты могла читать все книги, какие захочешь?

– Надо читать много, иначе как же советовать людям?

Лизелот подумала немного.

– Когда-нибудь я тоже буду библиотекаршей.

Еще подумала.

– А почему же ты работаешь здесь? Тебе это больше нравится, чем быть библиотекаршей?

– Это… другое дело, – замялась Хэдли. – Мне нравится танцевать.

Девочка задумчиво потрогала обложку «Ани из Зеленых Мезонинов», рассматривая детали картинки.

– Я начну с этой, она на вид самая бриошная.

– ?..

– Это когда что-то мне очень-очень нравится.

– О! А если не нравится?

– Если не нравится, то бисквитное.

– Понятно. А моя юбка, например? Что скажешь?

– Цвет – бриошный. Длина – бисквитная.

Хэдли взъерошила темные кудряшки, скрепленные заколками с изображением Сиротки Энни34.

– Ты ничего не поела. Тебе не хочется?

– Хочется. Очень.

– В чём же дело?

Девочка вздохнула и ответила мрачно:

– Ты можешь засунуть яйцо обратно в скорлупу и закрыть?

Хэдли удивленно вытаращила глаза.

– Папа всегда заказывает пиццу с яйцом. А я ее терпеть не могу. Это так…

– …бисквитно?

– Ужасно.

– Я попрошу Людвига приготовить для тебя сандвич с курицей.

– Вот это бриошная идея.

– Нельзя ложиться спать на пустой желудок.

– Правда же? В десять лет организм еще растет.

– Хочешь молочный коктейль? Твоему организму должно понравиться.

– М-м-м-м… ням. Хэдли?..

Уже стоя у двери, Хэдли повернулась.

– Большое спасибо. Хэдли…

Хэдли придержала створку.

– Ты самая-самая бриошная из всех, кого я знаю.

5. Moonlight and shadows35

Эхо отзвучавших аплодисментов сменила пыльная тишина дерева, бархата и кулис. Театр еще не остыл от дыхания, наполнявшего его каких-то полчаса назад.

Народу в «Адмирале» осталось немного. Все актеры ушли ужинать. Уиллоуби под шумок улизнула еще до конца спектакля.

Манхэттен попрощалась с Гарреттом, заведующим постановочной частью, и юркнула за левую кулису, откуда было ближе к служебному входу. Девушка торопилась – у нее было назначено свидание.

Она прошла через сцену с неразобранными декорациями. Их не тронут до завтра. Можно хоть сейчас еще раз сыграть «Доброй ночи, Бассингтон», если кому-то придет в голову такая блажь. В пепельнице даже лежали нетронутыми окурки с ободком красной помады исполнительницы главной женской роли.

Шаги девушки гулко звучали на подмостках.

– Доброй ночи, Манхэттен! – окликнул ее Ули Стайнер, пародируя свою финальную реплику, после которой падал занавес и гремели аплодисменты.

Он полулежал, развалившись, на диване в центре сцены.

– Извините, что не аплодирую, вы меня почти напугали, – ответила она довольно сухо.

Актер поелозил и сел, прислонившись к спинке. Пьеса Сесила Ле Роя валялась тут же на диване, измятая и скатанная в трубочку.

– Я пытаюсь проникнуться шедевром века. «Мой гроб коммунист»… Снотворный эффект гарантирован.

Он похлопал по подушке рядом с собой.

– Присядьте на минутку. Не бойтесь Большого Злого Комми, я не продаю партийных билетов. Садитесь, говорю.

– У меня свидание.

– С любимым?

Манхэттен подошла ближе, но не села. Он, кажется, успел выпить, подумалось ей.

– Вам интересно, успел ли я выпить? Ответ: да. Но немного, не до положения риз. Теперь, когда я ответил на ваш незаданный вопрос, ответьте на тот, который задал вам я: вас ждет любимый?

– Я не знаю.

Он смешно захлопал ресницами.

– Вы не знаете, есть ли у вас любимый? Или не знаете, любим ли любимый и любит ли?

– Не знаю, может быть, он меня уже не ждет… я опаздываю…

– Ха! – хмыкнул Стайнер и похлопал пальцами ноздрю.

– А вы? Вы не ужинаете с вашей любимой?

Он вытаращил глаза.

– Кого вы, черт возьми, имеете в виду, девушка?

– Мисс Флейм.

– Ха! – повторил он тем же тоном и снова похлопал, но по другой ноздре.

Повисло неловкое молчание.

– Всего хорошего, Ули. Я правда опаздываю.

Она не прошла и трех шагов. Стайнер вскочил и загородил ей дорогу.

– Мне хочется побеседовать с вами, Манхэттен.

Она сглотнула.

– Почему со мной?

– А вы видите здесь кого-то еще?

Шекспировским жестом он обвел утопающий в потемках пустой зал, кулисы, едва различимые в тени колосники над головой.

– Вы должны быть польщены. Обычно женская болтовня мне скучна.

Манхэттен искала в его словах иронию. Ее не было и в помине. Ули Стайнер, записной дамский угодник, имел о женщинах представления не больше, чем желторотый школяр. И он думает таким образом разговорить ее!

– Сядьте сюда, в кресло. А я на свое место, напротив.

Стиснув пальцами замок сумочки, она повиновалась.

– Странно всё-таки, – сказал он, вновь томно откинувшись на подушки. – Я бы скорее подумал, что в этом невзрачном, застегнутом на все пуговицы пальтеце вы возвращаетесь, как пай-девочка, домой, к спящему братишке, больной тетке или старой матери. В общем, к кому угодно, только не к любимому.

– Моя мать не успела состариться.

Манхэттен прикусила изнутри щеку.

– Почему же, на ваш взгляд, женщины скучны? – сменила она тему, чтобы разговор не принял опасный оборот.

– Не знаю. А у вас есть мнение на этот счет?

– Может быть, они скучны только с вами?

Она глубоко вдохнула.

– Вам не приходило в голову, что вы… можете быть им скучны?

– Я? Ули Стайнер? Подать сюда принцессу-несмеяну, он рассмешит ее за два доллара.

– Вам нравится, когда женщины – только балованные крошки. Других вы боитесь?

Он метнул на нее острый, как бритва, взгляд.

– С другими я работаю. Вот и вы мне уже скучны.

– Я не умею смешить, даже за два доллара. К тому же этот разговор – не моя инициатива, – сказала Манхэттен и встала. – Доброй ночи, Ули.

Она поправила воротник, зажала под мышкой сумочку. Руки взлетели в новом шекспировском жесте, приказывая ей сесть. И как ей ни хотелось уйти, она покорно села. Хорошие девочки слушаются папу, с досадой подумалось ей.

– Странный вы человечек, Манхэттен. Чем вы вообще занимаетесь?

– Чем я?.. – поперхнулась она, застигнутая врасплох. Совладала с голосом, расставила ноги, чтобы не дрожали коленки. – Если вы забыли, я помощница главной костюмерши бродвейского актера.

– Величайшего бродвейского актера, – уточнил Стайнер без улыбки.

Теперь он сидел на диване из декорации очень прямо и выглядел профессором на кафедре, приступающим к изложению сложнейшего постулата высшей математики.

– Я задам вопрос иначе, девушка: когда вы не трудитесь, облегчая работу нашей дорогой Уиллоуби, и не идете на свидание с любимым, чем вы в жизни занимаетесь?

На коже сумочки была царапина, у самого замка. Манхэттен никогда раньше ее не замечала. Правда, она никогда так внимательно не всматривалась в свою сумочку.

– Я… танцую, – раскололась она.

Стайнер запрокинул голову и воздел руки к небу, вернее, к колосникам над сценой.

– Она танцует! – воскликнул он. – Мисс Балестреро танцует!

В пустом зале возглас отразился от стен гулким эхом, как в пещере.

– Если вы танцуете, если вы танцуете… – он сделал вид, будто размышляет, задействуя серые клеточки на манер Эркюля Пуаро, – это значит, что вы хотите стать… танцовщицей?

– Я и есть танцовщица.

– Простите? Какого же черта вы гнете спину на неблагодарной работе прачки?

– Вероятно, из глупого, но непреодолимого желания не умереть с голоду.

Он скрестил руки на груди. Рукава поползли вверх.

Щеголяет, как аристократ с Восточного побережья, а руки-то волосатые, что у лесоруба из Орегона, подумала она со злостью.

– Чертовски странный человечек, вот вы кто, Манхэттен, – повторил он почти ласково. – Вы очаровательны, вы даже красивы, несмотря на невзрачное пальтецо и жуткие очки. Но вы… слишком взрослая. Вы, наверно, родились тридцатилетней.

Смутившись и разозлившись еще пуще, она лихорадочно искала верную реплику, острую шпильку.

– Моя мама… – только и удалось ей сказать. – Моя мама всегда говорила, что…

Она жадно глотнула воздуха, сердце билось в висках.

– …что все мужчины – мальчишки лет семи, не старше.

Рукава Ули Стайнера медленно опустились и повисли вдоль тела, а глаза блеснули как-то по-особому.

– Я знал одного… одну особу, которая так говорила, – медленно произнес он. – Это было… целую вечность назад.

Манхэттен встала, вцепившись в сумочку.

– Боюсь, я в самом деле опаздываю. До завтра.

Девушка ощущала стреляющую боль в голове и с трудом удерживала свои ноги, которые хотели бежать быстрее ее, прочь с этой сцены, из этого театра, подальше от запретной черты, которую она едва не переступила.

Метро ее немного успокоило. Пока поезд вез ее в Вест-Сайд, она смотрела на мальчишку, который выделывал акробатические трюки на центральной перекладине вагона. Очевидно, это было его любимое занятие, судя по протертым почти до дыр штанишкам.

– Будущий олимпийский чемпион, – предсказал его матери кто-то из пассажиров.

– Есть в кого. Его отец в пятнадцать лет строил Эмпайр-стейт.

Папа. Мама. Как же повезло этому малышу. Манхэттен вышла на своей станции, подмигнув ему на прощание. Мальчик, оседлав перекладину, в ответ показал ей язык.

Утопая в тумане, она шла по проспекту к их обычному месту встречи в двух шагах от его дома – бистро под названием «Соломенная крыша», принадлежавшему француженке.

Манхэттен ни разу не была у Скотта Плимптона после той ночи в «Копакабане», безумной ночи в безумный снегопад, когда он привез ее к себе, напоил чаем, а потом отвез домой на такси36.

Чаще всего он приходил в ресторан первым и садился за столик, уже ставший их столиком. Услышав, как она открывает стеклянную дверь, он поднимал голову. И каждый раз она пыталась уловить этот свет, короткий, но такой характерный для него промельк в глубине его серых глаз. Это длилось четверть секунды, но ей хотелось верить, что он счастлив видеть ее.

Сквозь стекло витрины и туман Манхэттен увидела его, он беседовал с Розиной. Она толкнула дверь, всматриваясь в его лицо. Он обернулся… и да, ей не почудилось, она была – короткая, но яркая и счастливая вспышка в глазах Скотта.

– Добрый вечер, мисс Балестреро, – сказал он, как всегда, устало, но с теплотой. – Розина стряпает специально для нас цыпленка-кокотт. По-французски в тесте.

– Кокотт? А что это такое?

Розина Блюм, маленькая, вся из острых углов, прятала свои черные кудри под косынкой, каждый вечер – другой. Уже шесть лет она жила в Нью-Йорке с мужем Жюлем и дочерью Моникой, но ее английский оставался весьма приблизительным. Манхэттен, конечно, не могла расслышать, что Розина и по-французски говорила с акцентом.

– Это вкусно, – только и ответила Розина. – Знатно.

Она так и сказала: знатно. Из чего Скотт и Манхэттен заключили, что им предстоит познакомиться с аристократией кулинарного пантеона.

– Простите за опоздание, Скотт, – извинилась Манхэттен. – Но Стайнер…

Теплая рука накрыла ее ладонь, положив конец оправданиям. Она вспомнила, как он согревал в такси ее ледяные пальцы. Ей еще тогда понравились его руки, большие и шершавые. Это было больше месяца назад. Что произошло между ними с тех пор?

Ничего.

– Вы чем-то взволнованы. Ничего не случилось?

Не считая Рубена, он был единственным человеком, знавшим, что Ули Стайнер ее отец. Ей вообще казалось, что она для него прозрачней воды. Странное ощущение, если четырнадцать лет своей жизни приходилось держать все тайны в себе.

– Ули должен участвовать в «Звезде после занавеса», передаче Вона Кросби на телевидении. Сам он считает, что это глупо и недостойно его таланта. Он вне себя.

Поцелуй меня, думала она про себя, о, поцелуй же меня.

Может быть, сказывался разговор с Ули? Она злилась, не могла больше терпеть, чувствовала себя побирушкой. Если бы он любил меня, если бы вправду меня любил, он поцеловал бы меня уже тысячу раз.

За всё это время Скотт даже не попытался, ни разу.

– Он рвал и метал, разыграл перед нами Сида, Гамлета и Ричарда III. Бедный Ули… Мы пойдем с ним, чтобы поддержать его.

Конечно, поведение Скотта можно было бы назвать тактичностью. Но после пяти недель встреч и чинных ужинов с молодым и довольно привлекательным мужчиной этот статус-кво начинал ее раздражать. Это даже могло стать невыносимым мучением, если влюбиться. Неужели она влю…

– Хорошего винца, что радует сердца? – предложила Розина.

– Я уже пью и блаженствую, – сказал Скотт, заглянув серыми глазами в самую душу Манхэттен.

С этой своей неизменной полуулыбкой, небрежно и как будто чуть подтрунивая.

Слова.

– Детективы иногда перевоплощаются в поэтов? – вырвалось у нее, и она сама удивилась, как язвительно это прозвучало.

– Увы. Так они надеются сойти за людей.

Манхэттен не рассмеялась.

Розина открыла свое фирменное вино из Турени, потом принесла черный чугунок, исходящий паром и запахами.

– Знатный кокотт… Осторожно, горячий.

Она расставила вокруг целую колонну разноцветных розеток с соусами и корзинку с ломтями своего домашнего багета, совершенно упоительного на вкус. Они молча принялись за еду.

Через несколько минут Скотт вдруг отложил вилку. Наклонился через стол, пальцем приподнял ей подбородок.

– Что человек, который вас уважает и наслаждается вашим обществом, может сделать, чтобы вернуть вам улыбку?

Подари мне поцелуй, дурень! Всего лишь поцелуй. Человек, который вас уважает… уважает! Ей хотелось плакать.

– Я устала, – вяло ответила она.

Он взял из ее рук нож и вилку, аккуратно положил их по обе стороны от тарелки, заглянул ей в глаза.

– Каково сейчас, в эту минуту, в вашем маленьком личном аду, мисс Балестреро?

– Это… очень закрытый клуб, – сказала она, поджав губы, с непроницаемым лицом. – Допускаются только круглые дуры и неудачницы.

Она видела очень близко его глаза, добрые и печальные; таким взглядом он иногда смотрел на мир и часто – на нее. Он подлил вина.

– Вы не дура и не неудачница.

Нет, подумала она. Смешно. Ули прав, стать посмешищем смерти подобно. Не зная, куда деваться, она отгородилась от него стеной бессильного молчания.

Скотт чокнулся с ее бокалом, к которому она не притронулась, и пригубил вино.

– Питие – великая вещь, оно делает вас прелестной и такой восхитительно маленькой девочкой.

– Я еще ничего не пила.

– Нет. Но я пью.

На этот раз она не удержалась от улыбки.

– Наконец-то… – вздохнул он.

От десерта и кофе оба отказались. Когда они вышли на улицу, город по-прежнему тонул в молочно-белом тумане.

– Я провожу вас.

– Это не обязательно.

– Не обязательно, но приятно.

Они с нарочитой ленцой шли рядом, направляясь к Коламбус-серкл. Он сдвинул фетровую шляпу назад, засунул руки глубоко в карманы; ее же лица почти не было видно под шляпкой, затянутый в перчатку кулачок сжимал ручку сумочки. Время от времени, когда из тумана миражом выплывал прохожий, их рукава или плечи соприкасались.

Недалеко от ограды Центрального парка из белых клубов вдруг донеслось негромкое пение:

 
…on the Atchison, Topeka and the Santa Fe…37
Yoo hoo hoo
 

В молочной тьме на скамейке вырисовывался силуэт. Сидящая женщина с корзинкой рядом.

– Букетик? – окликнула она их, когда они поравнялись с ней.

Это была та самая продавщица фиалок, которую они встретили осенью в баре отеля «Уилбур», и ракушки на шарфе, покрывавшем ее корзинку, были всё такими же зелеными. Скотт остановился, купил букетик и приколол его, как тогда, к воротнику Манхэттен.

– Спасибо, – сказала та очень тихо.

Они еще долго слышали куплеты, когда силуэт на скамейке растаял в тумане, как сахар в стакане чая:

 
…all aboard!38 Yoo hoo hoo…
 

– Не могу припомнить ее имя. Она нам его назвала.

– Миджет, – без колебаний ответил Скотт. – Миджет, продавщица фиалок. Она пила вермут со смородиновым ликером.

Вот так и отличишь детектива от обычного человека.

– Скотт… – решилась она вдруг, когда они подходили к 75-й улице – вернее, к ее призраку, потому что разлившееся молоко затопило всё вокруг, – вы должны мне сказать…

Он поправил шляпу, снова сунул руки в карманы и посмотрел на нее, ожидая продолжения.

– Я вам… до такой степени не нравлюсь?

Она ненавидела его за то, что он вынудил ее задать такой вопрос, из тех, что часто услышишь с экрана на двойных сеансах в кинотеатрах 42-й улицы.

– Вы мне очень нравитесь, Манхэттен, – улыбнулся он.

– Мы часто видимся…

– Вот именно. Потому что вы мне нравитесь. Надеюсь, что и я вам тоже. Скажите, это только мне кажется, что я слышу диалог из какого-то фильма, что крутят в воскресные вечера на 42-й улице?

– Скотт… Я очень рада, что мы встречаемся, – выпалила она, преодолевая страх, будто разбегалась перед прыжком в пропасть. – Только…

– Вам уже надоело?

Он взял ее за руки, поцеловал одну за другой ладони. Что-то сродни отчаянию в его лице, когда оно приблизилось вплотную к ее лицу, тронуло Манхэттен и одновременно напугало.

– Скотт… Я очень рада, что вы ведете себя со мной как джентльмен. Только времени прошло так много, что это становится всё менее лестно. Это даже… обидно.

Он молча отпустил ее.

– Вы ведь понимаете, правда?

Длинные клочья тумана колыхались между ними, точно обвисшая паутина усталого паука.

– Вы очень молоды, Манхэттен.

– Вы тоже не старик, – возразила она, цепляясь за последнюю надежду. – Сколько лет разницы между нами? Шесть? Семь? И вообще, это глупая отговорка.

– У вас планы, мечты, амбиции, ваша карьера только начинается…

– Ну и?..

– Ну… я не знаю.

– Вы не знаете!

Она выкрикнула это, но тихо. Их дыхание пробивалось сквозь белизну тумана двумя серыми линиями навстречу друг другу, они стояли теперь лицом к лицу, как дуэлянты.

– Любить вас непросто, Манхэттен.

– Боже мой, да почему же? Не такая уж я сложная, поверьте.

Они смотрели друг другу в глаза. Неотрывно. Бесконечно долго.

– Я говорил о себе.

Манхэттен надеялась, что последует продолжение. Но нет.

– Моя гордость не перенесет такого положения вещей, я не должна была делать первый шаг, – сказала она обескураженно, дрожащим голосом. – Боюсь, что… так продолжаться не может, Скотт.

– Манхэттен…

– Доброй ночи.

Она высвободила руку, которую он пытался удержать, и пошла прочь.

Один, окруженный зыбкой стеной, Скотт прислонился к фонарному столбу и медленно достал сигарету. Он сломал три спички, прежде чем ему удалось сделать первую затяжку.

– Сигаретку? – прожурчал призрачный голос из тумана совсем рядом.

Он узнал шарф, зеленые ракушки на нем. Дал ей сигарету, поднес огонь. Старушка поблагодарила, качнув шляпкой, пошла своей дорогой и вскоре растаяла, как привидение, только песня еще доносилась из белых клубов:

 
In the roaring traffic’s boom,
In the silence of my room
I think of you39
 
* * *

Партия в покер закончилась.

– Кто приходит домой после полуночи, тому трудно было вырваться из чьих-то объятий.

Импровизированная максима прозвучала как сигнал: тюлевая занавеска опустилась, закрыв оконное стекло. Артемисия застыла у окна. Там, внизу, Манхэттен только что переступила порог «Джибуле» босиком, с туфлями в руках, не подозревая, что ее позднее возвращение заметили с верхнего этажа.

– Ты что-то сказала, carissima?40 – спросил Северио Эрколано, убиравший со стола сукно и карты.

– Не сейчас, – буркнула она. – Прилягу-ка я на софу и задумаю революцию.

– Когда выигрываешь, – пробормотал себе под нос Джослин, потягиваясь, – это можно себе позволить.

Артемисия нарочно улеглась так, что жемчужинки на ее платье оказались под лампой «Тиффани», чтобы полюбоваться их старинным блеском. Она тихонько погладила оперение птицы, украшавшей правое плечо.

– Я бы не отказался от пары льдинок с чем-нибудь согревающим, чтобы они не мерзли, – шепнул ей Эрколано. – А ты, cara41?

Истер Уитти поспешила достать из серванта бутылочку с «согревающим». Она налила Артемисии, итальянцу, не забыла и себя.

– Теперь мы можем быть уверены, что не вы ухажер нашей Манхэттен, юный Джо. На этот вечер у вас железное алиби. Но какая, однако, скрытница… Я говорила вам, что вы недурно играете?

– Спасибо, Артемисия. Здесь хорошие учителя.

– А вот ваш сегодняшний концерт… Фу, это пианино! Надо пустить его на растопку будущей зимой.

Джослин распустил галстук. Истер Уитти движением бровей указала ему на стаканчик для «согревающего». Поколебавшись, Джослин развел большой и указательный пальцы на скромных два сантиметра. Она налила на все четыре.

– Вы порезались? – язвительно поинтересовалась Артемисия.

Тьфу ты черт, галстук. Не надо было его развязывать. От старой лисы ничего не скроешь. Она отодвинула хохолок пернатого украшения, щекотавший ей шею, и Джослин сразу вспомнил, как эти птички достались от нее Дидо на новогоднем балу. Он до сих пор не мог думать об этом без волнения.

– Да, утром, когда брился.

– Вы брились консервным ножом?

– Нет. Я думал о вас.

По тому, как прищурились ее веки, затенив зеленые радужки, он понял, что польстил ей.

– Ваши успехи просто ошеломляют, юный Джо.

– Он же француз, – нараспев проговорил Эрколано. – È un bambino parigiano…42

Он залпом опрокинул свой стаканчик, удовлетворенно крякнул и показал в улыбке все свои золотые зубы.

– Пойду уложу малыша в его комнате, – сказала Истер Уитти, подойдя к широкому креслу, в котором уснули, перепутавшись руками и лапками, Огден и № 5. – Знала бы мисс Хэдли, что он, в его-то возрасте, бывает на партиях в покер…

Джослин осторожно поднял мальчика. № 5 проснулся, всё понял, и комок шерсти скатился на пол.

– Сегодня Огден выучил слово «джокер». Это может пригодиться ему в будущем.

Северио Эрколано облачился в свое вигоневое пальто, нахлобучил шоколадного цвета шляпу-борсалино. Перчатки надевать он медлил, ибо еще не исполнил свой неизменный ритуал целования ручек присутствующих дам. Он присел на пол подле Артемисии, раскинувшей на софе свои жемчуга и перья, чтобы исполнить столь же традиционные тремоло.

Иначе она бы на него обиделась.

– Когда мы поедем в Лас-Вегас и поженимся, Митци? – проворковал он.

– Единственный плюс брака, Эрко, это возможность стать вдовой.

– Я готов умереть от любви к тебе.

– У меня уже есть два могильщика. Мой ишиас и моя сестра Селеста.

Итальянец безропотно встал, приложился к руке Истер Уитти, которая до сих пор диву давалась, что белый мужчина может вести себя с ней до такой степени по-джентльменски, и надел перчатки жеманными движениями денди. Попрощавшись с Джослином, он покинул комнаты хозяйки, а затем и пансион. Бесшумно.

– Un vero Siciliano…43 Послушайте, у меня идея! Не пойти ли нам выпить дайкири в «Плаза»? – предложила Артемисия, уже клевавшая носом.

– Разумно ли? – усомнился Джослин.

– Уже полвека Ингерсолл, тамошний бармен, смешивает лучший в мире дайкири. Помню, в 1919 году Фифи Эшфорд его отведала. Весь следующий час она бегло говорила на суахили.

– В этом мире, возрождающемся из пепла, полезно быть полиглотом.

– Наша мисс Артемисия хорошо пожила, как говорится, жгла свечу с двух концов, – вздохнула Истер Уитти, отстегивая птичек от хозяйкиной бретельки. – Заметьте, я не знаю никого, кому удалось бы жечь ее с середки.

Она убрала украшение в атласные складки футляра и развернула плед из мягкой теплой шерсти. Заботливо укрыла им задремавшую старуху, задернула шторы, за которыми по-прежнему клубился туман, приглушила свет. Приложив палец к губам, она дала понять Джослину, что пора уходить.

– Я еще не сплю! – проворчала Артемисия, не открывая глаз. – Фифи Эшфорд была само совершенство! Хорошенькая. Белокурая. Писала только правой рукой. Никогда не рвала чулки. Но ах, прошу прощения… Она всё равно не была настоящей леди! Нет, нет, нет, потому что…

Истер Уитти, Джослин с похрапывающим ему в ухо Огденом на руках и замыкающий процессию № 5 гуськом, на цыпочках покинули хозяйские покои.

Когда щелкнул замок, старая лиса чуть приоткрыла один глаз.

– …Фифи Эшфорд снимала перчатки зубами!

6. But on the other hand, baby44

– Мисс Гиббс? – позвал вежливый и определенно мужской голос из центра зала.

Пейдж одернула юбку, прочистила горло и отделилась от толпы кандидаток, прижимая к груди свой текст. У нее была слабая надежда пройти последней. Она оказалась пятой.

– Что вы нам покажете?

Пять – несчастливое число, она была в этом уверена. Ее выступление к концу прослушивания успеют забыть. Претенденток в списке девятнадцать. Она слышала, что иногда вообще никого не брали.

– Я… я выбрала отрывок из третьего акта пьесы «Только не Мортимер» Кертиса Морроу, где… где Тельма упрекает Мортимера в неверности.

Сцена в театре «Вист» была небольшая, но ей показалось, что она шла целую вечность, километры и километры, вдобавок ее угораздило споткнуться о плохо пригнанную доску подмостков.

Зал был ярко освещен. Пейдж могла бы разглядеть все лица, но от паники у нее помутилось в глазах… и скрутило желудок.

Она дошла до авансцены и остановилась на подгибающихся ногах. В голове закружились в вальсе советы Манхэттен. Пейдж закрыла глаза, надавила ладонями на веки, лихорадочно вспоминая… Манхэттен, Манхэттен, что же ты мне говорила? Когда у тебя мандраж… Не помню… Что-то про порыв ветра…

Представь, что сильнейший порыв ветра проникает в тебя через кончики ног, поднимается по икрам, выше, раздувает твою грудь, наполняет голову, вздымает к небу волосы, отрывает тебя от земли, уносит! Ты стала легкой-легкой…

Пейдж усилием воли сосредоточилась на кончиках ног… После третьего воображаемого порыва мандраж буквально вылетел из головы, выветрился бесследно, изгнанный химерическим сквозняком. И вымышленное создание по имени Тельма завладело ее телом и душой.

– Я не понимаю тебя, Мортимер. Ты выпытываешь у меня правду с коварной надеждой, что я виновата во всём, тогда как сам…

Это продолжалось семь минут.

Повисла тишина, достаточно долгая, чтобы рассеять Тельму. Пейдж прямо-таки ощутила, как она отхлынула, развеялась, испарилась из нее и вернулась туда, где была, на отпечатанные страницы.

Ноги на подмостках сцены снова стали очень тяжелыми.

Ей зааплодировали. Но, подумала она, сегодня все аплодируют всем. Им так нужна поддержка.

Она наконец позволила себе взглянуть на двух человек, составлявших жюри. Казнить нельзя помиловать, где они поставят запятую? Она едва расслышала имена, когда их представляли.

Главным был темноволосый молодой человек лет тридцати; его ассистенткой – женщина постарше, с седой челкой, завитой по моде военных лет. Брюнет постоянно делал записи по ходу каждого выступления.

Пейдж давно закончила, а он всё продолжал что-то строчить. Потом не спеша отложил карандаш. Облокотившись о пюпитр, сложил ладони перед носом, так что Пейдж видела две половинки его лица.

У него были необычные глаза, ясные и темные одновременно.

– Зачастую, – прозвучал наконец его степенный голос, – актер забывает держать паузу. Он слишком спешит и боится бездействия. А между тем держать паузу не значит терять время впустую. Даже сидя без движения, мы не выходим из роли, мы всё равно играем. Можно ведь играть и без единого слова. Вы могли бы, мисс Гиббс, оставаться на сцене час, не произнося ни звука, но при этом выстроить суть конфликта между вашей Тельмой и Мортимером.

Пейдж ничего не поняла из того, что он сказал. Ее интересовало одно: это порицание?

– Я… я знаю, что иногда слишком тороплюсь, – сказала она. – Научиться держать паузу – моя цель, и я изо всех сил стараюсь ее достичь.

– Это вы молодец. Но вы путаете игру с возбуждением от игры. Ваши собственные эмоции с эмоциями вашей героини. Это совершенно разные вещи. Вы позволите дать вам совет, мисс Гиббс?

– Да… да, конечно, – жалко пролепетала Пейдж.

– Прежде чем выходить на сцену, займитесь стиркой, а еще лучше порубите дрова.

Голос был неизменно мягкий, но оглоушил ее, как удар молнии. Выпавшие из рук листки разлетелись по сцене. Пейдж присела на корточки, борясь с рыданиями. Ее сердце перестало биться, последние слова ее сразили. Она провалилась.

Пытаясь собрать пьесу, она чувствовала, что сама разваливается на кусочки.

Девушка не сразу услышала голос, раздавшийся за ее спиной из-за правой кулисы. Она подобрала последний листок, лежавший перед парой кожаных ботинок табачного цвета.

Взгляд Пейдж медленно переместился вверх, на их владельца. Он возвышался над ней, слегка всклокоченный, и внимательно на нее смотрел.

Лицо было приветливое и… удивительно знакомое, но Пейдж была слишком взволнована, чтобы задуматься, где могла его видеть.

– О, привет, Гэдж, – сказал брюнет за пюпитром совсем другим тоном. – Я и не знал, что ты здесь.

– Привет, Лестер. Я зашел повидать Бада, он уже здесь?.. Что касается этой девушки, ты совершенно прав. Она, судя по всему, и впрямь полна эмоций. Интересных эмоций. Но они слишком ее захлестывают.

– В точку, Гэдж. Я бы сказал, что девушка в них тонет. Отсюда и результат на сцене – невразумительный.

Всклокоченный – стало быть, его звали Гэдж – сощурился и подпер кулаком подбородок, словно хотел потеребить несуществующую бороду.

– Точно. Ты, конечно же, прав, Лестер. С таким талантом, как у нее, приходится нелегко. Он не дается в руки, чуть что – прячется, потому что у него есть вопросы к себе. Много, очень много вопросов. А между тем на его вопросы нет однозначного ответа. Все ответы верны и возможны, но…

Он замолчал, подыскивая слова. Атмосфера в зале изменилась. Этот новый человек, казалось, вбирал в себя, как большая река, бурные потоки коллективной энергии.

– У нас еще четырнадцать кандидаток на прослушивание, – сказал наконец Лестер уважительно и чуточку нетерпеливо.

– Думается мне, только одного мы можем ждать от мисс… мисс?..

– Гиббс, Пейдж Гиббс, – выдавила она из себя, ни жива ни мертва.

– …только одного и, по сути, главного…

– Чего, Гэдж?

– Чтобы мисс Гиббс доросла до своего таланта. Мы с тобой знаем, Лестер, что Актерская студия не может дать талант. Как, впрочем, и ни одна театральная школа.

Он всматривался в нее, так близко, что теперь она видела его черные брови и широкий нос крупным планом.

– Но мы можем заставить актера стать достойным таланта, который у него есть. А у этой девушки, мне кажется, есть, и большой.

Он ловко спрыгнул со сцены в зал и заговорил шепотом с двумя членами жюри.

Прижимая к груди листки, Пейдж так и стояла в нерешительности посреди сцены и чувствовала, как ее оценивают и препарируют восемнадцать недоумевающих и двусмысленных взглядов других кандидаток.

– Что ж, мисс Гиббс, – воскликнул Лестер, чуть поколебав непрошибаемую мягкость голоса, – вы слышали мнение мистера Казана45? Актерская студия готова помочь вам стать достойной таланта, который он в вас видит.

Пейдж покинула сцену на подгибающихся ногах, забыв поблагодарить. Она шла к коридору, сутулясь, придавленная вниманием всего зала к своей особе.

Забывшись, она столкнулась с какой-то девушкой. И узнала черные, полные огня глаза, являвшие великолепный контраст с белоснежными зубами.

– О Dio46, просто не верится! Я всё слышала. Ты приглянулась самому Элиа Казану!

Анна Итальяно училась вместе с Пейдж в Школе драмы в Карнеги-холле. Она поступила в Актерскую студию несколькими неделями раньше.

– Привет, Анна. Да, правда, – кивнула Пейдж, – мне… мне тоже не верится. Уколи меня, если у тебя есть булавка. Это всё не сон?

– Уверяю тебя, что это наяву. Ну не чудо ли? Мы будем вкалывать до седьмого пота, и всё у нас получится, клянусь.

– Да, поклянись, пожалуйста.

Анна цепко ухватила ее за плечи и зашептала:

– Знаешь, я решила последовать твоему примеру… Возьму сценический псевдоним.

– Итальяно – звучит красиво, – пробормотала Пейдж, раздумывая, зарыдать ей или истерически расхохотаться.

Ее приняли. Приняли! Она теперь студентка знаменитой Актерской студии!

Вдруг она подумала об Эддисоне. Надо сообщить ему эту новость, пусть узнает, что сам мистер Казан…

Но с Эддисоном всё было кончено. Да и начиналось ли вообще?

Она почувствовала, что рыдания готовы одержать верх.

– Энн Бэнкрофт, – шепнула Анна ей на ухо, как большой секрет. – Неплохо будет на афише, а? Ты только представь: Энн и Бэнкрофт. Пушистое с шероховатым. Нежное с яростным.

– Всё про тебя, Анна. Ты всё-таки оставишь за друзьями право называть тебя по-прежнему Анной?

И ее одолел неудержимый смех.

– Две красивые девушки хохочут-заливаются… Хо-хо, как же это тревожно.

У остановившегося рядом с ними молодого человека была самая ласковая на свете улыбка, самые темные глаза, самый нежный и самый загадочный взгляд. Кремовый пуловер почти не скрывал его мускулы, бугристые, по-тигриному томные.

– Тревожно… и волнующе.

– О, Бад! Что ты здесь делаешь? – воскликнула Анна.

Он фамильярно обнял ее за шею, одновременно пришпилив Пейдж острым взглядом из-под сумрачного лба.

– Мы, кажется, знакомы? – спросила Пейдж, нахмурив брови.

– Ох-ох-ох, да она нахалка, твоя прелестная подружка с косичками, вылитая вожатая скаутов! – сказал он на ухо Анне, но достаточно громко, чтобы все услышали. – Смотри, как она ко мне подкатила! Обычно этот вопрос парни задают девушкам. Так вы думаете, мы знакомы, мисс? – продолжал он, на этот раз наклонившись к самому уху Пейдж.

Он под шумок стянул у нее перчатку и с ленцой ею поигрывал.

– Допустим, – сказала Пейдж – ее и забавляли, и слегка раздражали его номера, – что твое лицо я уже где-то видела, вот и всё. Ты актер, да?

– Бад действительно актер, – хихикнула Анна, отчего-то развеселившись. – Он играет в…

– Я иду сегодня вечером в «Палладиум», – перебил он, крутя перчатку в руках, точно куклу. – Будут Тито, бонги, мамбо и mucho47 удовольствия… Приглашаю вас обеих, guapitas48.

– Мне завтра рано вставать, – нашла отговорку Анна – вот хитрюга! – Пейдж?

Пейдж процедила сквозь зубы что-то вроде «да, мне тоже». Бад отделился от стены, прислонившись к которой стоял всё это время, и вернул ей перчатку с улыбкой неотразимого соблазнителя.

– Она сказала «да». Встретимся там в полночь, Пейдж?

– Но я не…

– Да, – повторил он шепотом. – Ты придешь, конечно, придешь, и я тоже. Мы научим друг друга танцевать мамбо.

И он пошел прочь по коридору тяжелой, но гибкой походкой.

– И где он играет… этот паяц? – спросила Пейдж.

– Ты не видела «Трамвай» в постановке Казана? Автор отхватил Пулитцеровскую премию. А Бад – это надо видеть, он там творит нечто невероятное!

Девушки из «Джибуле» давно поставили крест на этой пьесе. Успех был такой оглушительный, что в продаже оставались только билеты по непомерной цене – 6 долларов. Двенадцать обедов в «Хорн и Хардарт». Юбка и свитер на распродаже. Три похода в парикмахерскую. Пейдж с Урсулой и Эчикой несколько раз пытались просочиться в антракте49, но их всегда опережали фанатки, тоже знавшие этот трюк.

– Пусть тебя пригласит мужчина, который платит шесть долларов за зубную пасту, – смеясь сказала Анна. – Пока ее играют в театре Этель Берримор. Но Бад скоро сделает ручкой. Его ждет Голливуд!

* * *

В это утро жизнь благоволила к Джослину: в университете не было занятий, а ветер разогнал туман.

Был пасмурный денек из тех, когда Крайслер-билдинг выглядит свечкой на праздничном пироге, а Нью-Йорк – акварелью Жоржа Барбье. Или платьем для пикника от Скиапарелли, как скорее определила бы Шик.

Джослин свернул с 72-й улицы на Бродвей и поплыл по течению в людском море. Он всегда держал в кармане немного мелочи, чтобы не упустить тысячи сюрпризов, которыми изобиловал этот удивительный город. Опустишь монетку и – оп-ля! – получай любой фрукт будто только что с дерева, сандвич с пастрами, бутылку лимонада, свежий номер «Нью-Йорк Таймс»…

Он шел с газетой под мышкой, грыз на ходу яблоко и вдруг остановился как вкопанный перед многообещающим магазином. «Бродвей Рекординг Стор» – гласила вывеска.

Витрина была украшена разноцветными пластинками Джо Стаффорд, Фрэнка Синатры, Эллы Фицджеральд, Перри Комо, Каунта Бейси. Если смотреть с улицы, все они улыбались вам с глянцевых конвертов, а внутри можно было услышать их голоса. Одного этого уже было достаточно, чтобы повысить настроение. Но в то утро Джослина потянуло в самую дальнюю секцию, к двум застекленным кабинкам.

Два сюрприза, да каких!

На табличке было написано, что здесь можно записать свой собственный диск. Такого юный француз никогда не видел. Одну из кабинок занимали две дамы. Он прислушался. Стенки были звуконепроницаемые.

Он подошел к прилавку, где продавец с отсутствующим видом мерно покачивал головой. Из его ноздрей вырывалось то ли мычание, то ли повизгивание – Джослин понял, что он подпевает Перри Комо, чей медовый голос разливался по всему магазину.

– So tired… really love you…50 Что вам угодно, сэр?

Десять минут спустя Джослин в наушниках, с бакелитовым микрофоном под подбородком, опутанный проводами и окруженный замысловатой техникой, сидел в кабинке на вертящемся табурете.

– Не слишком близко к микрофону, сэр, – предостерег его продавец. – Иначе фоном будет слышен конский галоп.

– Галоп?..

– Ваше дыхание, сэр. Вы хоть не жуете резинку, надеюсь?

– Н… нет.

– Этот звук в записи похож на треск пожара в прериях Среднего Запада.

– Но я хотя бы могу петь, говорить…

– …кричать, читать, декламировать, чмокать и всё, что вам вздумается. Только осторожней с вашим шарфом, сэр… На шерсти скапливается статическое электричество, оно может дать звуки, напоминающие… э-э… пищеварительный процесс.

– Понятно.

Продавец вставил в аппарат восковой диск, повозился с кнопками и розетками, вторя своим мычанием несчастной Эдит Пиаф, сменившей в динамиках Перри Комо.

– Eune clocheu sonneu sonneu…51 Запритесь на щеколду, снаружи загорится красный сигнал «on air»52, и дверь будет заблокирована. А то, если кто-то случайно войдет, запишется рев бомбардировщика B-29, пикирующего на остров в Тихом океане. Доллар семнадцать, сэр.

– А?.. Да-да, конечно. – Джослин порылся в кармане дафлкота.

– Это только за запись, сэр. Добавьте еще тридцать два цента за диск. Лучше не звените мелочью, сэр. Запишется колокол собора Святого Патрика в день Святого Патрика… Villâââjofon deu lâ vallêêê, comm’égaré. Pwresqu’inioré… Ouaci qu’en la noui étouâlêêê…53

– Вы исполняете «Три колокольчика» на несравненном французском, – польстил ему Джослин, пряча улыбку.

– Спасибо, сэр. Какой хит эти «Три колокольчика» в Америке! Вот так, снизу вверх… dong dong… C’est pour Jon-Fwronçois Nikôôô…54

Мало-мальски усвоив, как обращаться с аппаратурой, и оставшись один, Джослин дал себе минуту на размышление. Потом откашлялся, вставил вилку в розетку и дрогнувшим голосом выдохнул в микрофон:

Дорогая сестричка, дорогая моя Розетта,

голову даю на отсечение, ты отпала? Письмо на диске! Ты могла себе такое представить?

Это Америка, соринка!.. о-о, нет… Ах, черт! Черт!

Чертыхаясь, он выдернул вилку из розетки. Выпростался, обливаясь потом, из дафлкота, поправил микрофон, вставил вилку. Аппарат заурчал. Джослин еще раз хорошенько прочистил горло и изо всех сил надавил на кнопку on.

Вот. Продолжим…

Так я говорил, это Америка, сестренка.

Жаль, что я не могу вынести микрофон на 53-ю улицу, она в двух шагах, ты бы послушала удивительный концерт. Полицейские сирены, торговцы, уличные оркестры, мегафон, из которого голосит реклама мыла «Люкс»… Всё вместе, в сущности, немного похоже на мычание и звуки пищеварения нашего стада коров. Продавец предупредил меня, что диск кончится через шесть минут.

Одна из женщин в соседней кабинке сочувственно кивнула ему через стекло. Он улыбнулся и кивнул в ответ.

Надеюсь, что у тебя всё хорошо. У меня, как ты уже знаешь, закончился контракт репетиционного пианиста. Сейчас я должен идти в один отель в Мидтауне, где требуется лифтер – это по-здешнему garçon d’ascenseur55. Работа, думаю, несложная, знай нажимай кнопки, 10, если клиенту нужно на десятый этаж, 47, если он предпочитает сорок седьмой. Остается надеяться, что на такой высоте меня не одолеет горная болезнь.

Джослин задумался. Сестра удивится, если он не расскажет о Дидо. Но что рассказывать, когда они только и делают, что целуются как безумные? Он снова нажал на on.

Я помогаю Дидо писать политические воззвания. Ты же знаешь, какой она отчаянный борец за свободу убеждений. Она поминает и цитирует по поводу и без повода Всеобщую декларацию прав человека, ты, наверно, знаешь, ее недавно подписали во дворце Шайо56. Сказала, что, если ей придется делать ноги из Соединенных Штатов, она эмигрирует во Францию. Бедненькая, по-французски она разве что еле-еле может выговорить «Parlez-vous français?57», что во Франции, признай, не самое необходимое.

Папиным друзьям здесь вряд ли были бы рады… Я уже начинаю думать, что американские коммунисты другой породы, не чета нашим. Здесь их готовы всех перевешать.

Свободного места на воске оставалось всё меньше. Джослин заговорил быстрее.

Миссис Мерл только и твердит о покупке какого-то чудного ящика, который показывает картинки и называется телевизор. В витринах их уже можно увидеть десятки. У меня есть тайная надежда: вдруг она так на него западет, что забудет о своих окаянных музыкальных вечерах и будет вместо этого смотреть шоу Эда Салливана58! Япоспешу! КончаютсяроковыешестьминутцелуютебякрепкоибыстробыстромояРозетта!!

Запыхавшись, как хроникер на бейсбольном матче, он полдюжины раз хлопнул по кнопке off. С надрывным пш-ш-ш-ш воск за стеклом сбавил обороты и остановился. С диском в руке Джослин пулей вылетел из кабинки. Одновременно вышли его соседки.

– Куда ты дела четыре доллара, которые отложила на черный день? – спрашивала одна другую.

– Они в баночке из-под гуталина. А что?

Первая потрясла пустым кошельком.

– Доставай их. Вон какие тучи! И льет как из ведра.

Продавец заверил Джослина, что пластинка будет готова завтра. Джослин поблагодарил, спустился в метро и поехал в отель «Норрис».

* * *

Выглядывая из мраморных драпировок фасада в стиле ар-деко, золоченые, но печальные ангелочки уже два, а то и три десятилетия созерцали пробки на Ленокс-авеню.

Прежде чем подойти к стойке, Джослин украдкой прошелся по холлу. Когда открылись двери лифта, краем глаза заглянул внутрь. Панели, бра, бархатный диванчик с бахромой. Ни дать ни взять уютный чайный салон.

– Какой этаж, сэр? – услужливо спросила униформа женского пола.

Джослин, извинившись, сказал, что не едет. Лифтерша была ненамного старше его. Она прятала веснушки под слоем косметики толщиной с чизкейк, зато улыбалась очень славно. Ее высокая прическа, явно не привыкшая быть высокой, так и норовила рассыпаться.

– Француз, да? Помочь?

– Вообще-то я пришел насчет места лифтера. Здесь есть еще лифт?

Прическа обмякла, лицо вытянулось.

– Только этот. Боюсь, что… Я только сегодня приступила.

Он опоздал. Место было занято.

– Ничего не поделаешь, – вздохнул он. – Я рад, что это ты. Хотя какой из тебя, девочки, garçon d’ascenseur…

Лифтерша молчала. Покосившись на стойку портье, она выразительно повела бровями. Джослин понял и нырнул вместе с ней в лифт.

Она нажала двадцать вторую кнопку – последний этаж – и затараторила:

– Ты француз. В моей семье французов любят. Люк, мой старший брат, воевал во Франции. В Провансе. Ты знаешь, где это – Прованс? Он был ранен в живот… Французские пастухи спрятали его, лечили. Если бы не они, Люк никогда бы не вернулся домой. Просто не могу себе представить… Я бы тоже хотела тебе помочь. Что ты умеешь делать?

– Я… – Он задумался. – Жонглировать тремя абрикосами. Свистеть в травинку. Складывать кролика из моих носков. Я еще не научился сплевывать косточку от сливы в банку с фасолью, но я над этим работаю.

Девушка расхохоталась. Двери заскользили в разные стороны, и одновременно выскользнули две шпильки из ее прически. К счастью, на двадцать втором этаже никого не было.

– Меня зовут Сэди.

– Джо.

Укротив прическу, Сэди поспешила нажать первую попавшуюся кнопку. Это оказалась седьмая.

– В Хаксо-билдинг кто-то требуется. В восемь часов место было вакантно. Если ты быстро бегаешь… Мэдисон, 36-я улица.

– Мэдисон? Уже бегу. Спасибо, Сэди.

– Хаксо! – повторила девушка, когда Джослин пулей вылетел из кабины в холл. – Au revoir!59 – добавила она по-французски, и все шпильки в ее прическе заходили ходуном, исполняя френч-канкан в миниатюре.

Жизнь решительно проявляла максимум благосклонности в это утро, и Джослин, вспугнув серебристую стаю голубей, успел догнать автобус на Мэдисон, который домчал его в два счета.

И работу он получил.

* * *

Шик проснулась от крика Черити, которая колотила в дверь ее комнаты. Где-то на заднем плане, кажется, завывала сирена.

Выброшенная из атласных складок сна под холодный душ действительности, Шик открыла один глаз со смутной мыслью, что война, кажется, еще не совсем закончилась.

– Мисс Фелисити! К телефону! К телефону!

С запечатанными, как два письма от судебного пристава, веками Шик облачилась в пеньюар и побрела к двери. Еле волоча ноги, она одолела коридор и дотащилась до первого этажа. Прижала к уху трубку висевшего на стене телефона.

Звонила Вэлли, ее агент.

– Ты в форме, красавица?

– Проплыла десять дорожек в бассейне, пятнадцать километров крутила педали на велосипеде, час танцевала линди-хоп. Если учесть, что через пятнадцать секунд я запасусь чем-нибудь тяжелым и пойду бить моего агента, можешь не сомневаться, что я в олимпийской форме.

– Отлично, – отозвалась Вэлли, очевидно, начисто лишенная чувства юмора – или туговатая на ухо. – Жан-Рене Дакен ждет тебя в салоне своего дома моды. 5-я авеню. Показ весенней коллекции. Он молиться готов на француженок. Я сказала, что твоя двоюродная прабабушка парижанка.

– La Vie en rose, Champs-Élysées, Jean Patou, bon voyage60, – пробормотала Шик, еле ворочая языком. – Не говори мне, что это завтра, у меня не осталось ни цента на парикмахерскую.

– Сегодня в десять часов.

Шик разлепила один глаз и посмотрела на стенные часы.

– Сейчас три минуты одиннадцатого.

– Потому что ты опаздываешь, голубушка.

Всхлипнув, Шик повесила трубку, всё той же нетвердой походкой побрела в свою комнату и забралась под одеяло.

Через двадцать восемь секунд она вскочила с душераздирающим криком:

– Черити!!! Двенадцать литров черного кофе, пожа-а-а-а-алуйста!

Душ занял две минуты, кофе еще две, макияж и прическа девять. Для выбора наряда, однако, пришлось сосредоточиться. К французскому кутюрье нужен подход.

– Изысканность, сдержанность… У меня есть костюмчик цвета мимозы с вишневым поясом.

В одном поясе и пристегнутых к нему чулках она нырнула в недра гардероба, потом стенного шкафа. Вскипела, не находя того, что искала, заметалась, размахивая руками… С верхней полки лавиной ссыпались четыре шляпные картонки. Покатилась по полу розовая шляпка (одолженная у Пейдж), за ней еще одна, с фиалками (Урсулина), следом соломенная с лентой (ее) и, наконец… четыре книги!

С минуту она тупо смотрела на них, как смотрела бы, упав, на разбитую коленку. Или на заплесневевший сто лет назад кусочек сыра.

Шик никогда не держала у себя книг.

Кроме этих четырех.

Которые, собственно, были не ее. И она их никогда не открывала.

Это были книги из книжного магазина Трумана в Гринвич-Виллидж. В один ужасный снежный вечер она принесла их домой и забросила в шкаф в обиде и ярости, с надеждой забыть о них навсегда.

Она подняла одну, которая, упав, раскрылась. Разгладила помявшуюся от падения страницу, прочла начало: «Каждый вечер Лусия Холли писала мужу, который сражался где-то в Тихом океане».

Шик захлопнула книгу. Посмотрела на корешок, и вдруг чья-то злая рука так сжала ей сердце, что перехватило дух. Она слышала свое частое дыхание, в носу захлюпало. Пришлось сесть прямо на пол.

Время поджимало, но она прочла названия. «Кровавая жатва», «По эту сторону рая», «Сорок пять», «Глухая стена»61. Они ничего не говорили Шик, да и имена авторов тоже. Какой-то фильм она, может быть, видела, но не была уверена.

Зато она до удушья отчетливо помнила, как Уайти пулей вылетел из магазина, оставив пакет с купленными книгами, забыв обо всём… Забыв о ней, Шик62.

Он бросил ее и бежал в ночь, в снегопад, бежал, бежал, если бы знать, от чего… А перед этим маленькая девочка – как бишь ее звали? Нелли? Минни? Тилли? – и ее мать говорили с ним о каком-то жутком происшествии в поезде, о девушке… Вот после этого он и убежал из магазина сломя голову.

И больше она его не видела.

Шик чувствовала, догадывалась – нет, она знала, – что эта девушка, о которой он спрашивал и которую даже не назвал по имени, и была его загадкой, его тайной раной, пожаром, сжигавшим его изнутри.

Наверняка эта девушка его бросила. В этом самом поезде, на перроне затерянного в глуши вокзала, наверно, под проливным дождем, как Богарта в «Касабланке». Иностранка (предположила Шик), которая бежала сюда на время войны и уехала на родину, в далекую европейскую страну – одну из тех, чьи названия кончаются на ия, – и больше он никогда ее не видел и не увидит…

Голова у Шик пошла кругом от догадок, домыслов и разбросанных шляпных картонок. Она бессильно прислонилась к шкафу… Стопка книг костяшками домино рассыпалась рядом.

И Скотт Фицджеральд, как никто знавший смятенные души молодых девушек, протянул ей из своего рая руку помощи. Тот факт, что девушка, в одном поясе и шелковых чулках, была красива, очень возможно, сыграл свою роль.

Томик «По эту сторону рая» открылся на четвертой главе первой книги…

* * *

Погода, к счастью, стояла хорошая, хотя Шик было немного холодно.

Чтобы не подвергать лаковые туфельки и костюмчик цвета мимозы рискам в сутолоке метро и невзирая на критическое состояние финансов, девушка взяла такси.

Было почти одиннадцать, она опаздывала, повсюду пробки; если она упустит работу, Вэлли ее съест… Но не поэтому Шик была напряжена, как струна, и вся горела.

Крепко сжав пальцы, она крутила в них маленький белый прямоугольник, откуда ни возьмись появившийся на открытой странице четвертой главы первой книги «По эту сторону рая», где еще мерцали блестки, которые продавщица книжной лавки Трумана насыпала в пакет в тот злополучный вечер.

Это была визитная карточка с именами Альмы и Руди Молден. Адрес в Ван-Верте, штат Огайо, телефон. Шик помнила: в книжном магазине мать маленькой Нелли-Минни-Тилли представилась Уайти этим именем. Она сказала, что приехала на праздники к сестре, которая недавно перебралась в Нью-Йорк. И дала ему эту карточку, которую Уайти в шквале своих эмоций забыл вместе с книгами.

Впрочем, не важно, кто такая эта Альма Молден и где она живет. Самое главное, рассуждала Шик, что теперь есть целых два благовидных, просто-таки железных предлога, чтобы увидеться с Уайти.

Первый: вернуть книги, как-никак принадлежащие ему. Второй: отдать визитную карточку женщины, с которой он, как знать, возможно, хочет еще повидаться.

Нет, три. У нее было три повода. Третьим, не столь благовидным и далеко не железным, скорее даже жалким и патетически зыбким, было ее отчаянное желание увидеть его.

– Приехали, красотка, – сообщил шофер такси.

Дом моды Дакена оказался зданием из белого камня, без архитектурных излишеств и не очень высоким. На первом этаже его строгого фасада над большим окном красовался гриф с надписью округлыми золотыми буквами:

 
Jean-René Daquin
Mode de Paris63
 

За стеклом загорал неестественно худой целлулоидный манекен в белом купальном костюме.

– На счастье мужчин нашей планеты, Господь скроил вас лучше, чем эту куклу! – сказал шофер, протягивая раскрытую ладонь.

Он пересчитал монетки.

– Сдачу оставьте себе, – сказала Шик.

– А ее нет.

Она с достоинством выпростала из салона одну ногу.

– Всё равно оставьте.

Она захлопнула дверцу… но до тротуара так и не добралась. Во всяком случае, не на ногах.

Прямой удар, прилетевший невесть откуда, опрокинул ее на пятую точку, и, по закону подлости, приземлилась она в лужу.

– Ох! Тысяча извинений… Мисс? Я бесконечно сожалею…

Оглушенная, ошарашенная, тщетно пытаясь встать, Шик увидела склонившееся над ней лицо (выражавшее в самом деле бесконечное сожаление), в очках и багровое от стыда.

– Вы ушиблись? Мисс… Как я мог…

Молодой человек помог ей принять вертикальное положение, продолжая сбивчиво лопотать:

– Я не заметил, как вы вышли из такси… Я бежал и… Дело в том, понимаете, что я ужасно спешу…

Расстроенная, злая, она смерила его взглядом, враждебно поджав губы.

– Дело в том, понимаете, что я тоже ужасно спешу, – передразнила она его. – Но я почему-то не толкаю ваш костюмчик-тройку в грязь! Вы только посмотрите на мою юбку! На мои чулки! Как я теперь пойду на деловую встречу? – всхлипнула она, внезапно осознав, что всё пропало.

– Тут за углом есть прачечная. Я просто обязан оплатить вам чистку, или купить такую же юбку, или…

– Вот еще! У меня нет времени, я и так из-за вас опоздала! – с наслаждением покривила она душой. – Уйдите с моей дороги! С этой улицы! Из моей жизни! Берите вон чертово такси и катитесь на нем хоть в Берлин!

С ужасом поняв, что он бессилен ее успокоить – и выбирать ему остается между смертью и бегством, – багровый молодой человек в очках ретировался в ближайшее такси.

Смертельно обиженная, кипя от гнева, Шик прошествовала в дом моды Дакена, где первым делом очень кстати приметила дамскую комнату. Там она кое-как почистила изгвазданную об асфальт юбку, поплакала над порванными чулками (марки «Кайзер», чистый шелк, по тысяче долларов за квадратный сантиметр!) и со вздохом выбросила их в мусорное ведро; потом умылась, причесалась и побежала на этаж, который указал ей портье, когда она сообщила ему (усиленно раскатывая р, как французская актриса Симона Симон), что ее ждет месье Жан-Рене.

Ее, правда, уже не ждали. Но, поскольку для дефиле, которое должно было состояться через час, по-прежнему не хватало одной манекенщицы, ей были рады.

Шик влетела в примерочную и оказалась словно в улье среди роя более или менее одетых девушек – их было всего семь, но суетились и гомонили они как семьдесят, бесконечно отражаясь в настенных зеркалах и наклонных псише в золоченых рамах. Вопреки тому, что говорила Вэлли, только одна, которую все звали Мюге64, оказалась француженкой.

– Новенькая пришла! – громко крикнула Мюге, раскатывая р как Симона Симон (но ей-то это давалось без усилий), и закружилась, взметнув пышные складки. – Сейчас и Мушка явится. Она бз-з бз-з как жаждет тебя видеть! – предупредила она тише.

– Мушка? Бз-з бз-з? – тупо повторила Шик.

– Босс. Большая шишка. Главнокомандующий. Короче, Мушка.

– Ее так и зовут? Мушка?

– Ее по-всякому зовут, только не в глаза.

Она красноречиво повела своим хорошеньким французским носиком в сторону задрапированной стены и отчалила.

1.«Золотоискательница» (англ. gold digger), здесь: охотница за деньгами. (Здесь и далее примеч. перев.)
2.Такси-гёрл (англ. taxi-girl) – профессиональная партнерша по танцам в дансинге, клубе, ресторане.
3.Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, созданная при Палате представителей Конгресса США, занималась расследованиями, в частности политическими. Ее охоту на коммунистов в послевоенные годы называют «охотой на ведьм». (Примеч. авт.)
4.Бобби-соксерами (от bobby socks – короткие белые носочки, элемент школьной формы) в США в 1940-е годы называли девочек-подростков или юных девушек, в особенности фанаток поп-музыки. (Примеч. ред.)
5.«Еще раз» (англ.) – популярная песня 1931 года, вокальную партию исполнял Бинг Кросби. Здесь, как и в первом томе, все заглавия взяты из музыкальных произведений, популярных в то время. Подробнее об этих и других упоминаемых в тексте композициях см. в приложении. (Примеч. ред.)
6.Сражение у атолла Мидуэй – крупное морское сражение Второй мировой войны на Тихом океане, произошедшее в июне 1942 года. Решительная победа флота США над Объединенным флотом Японии стала поворотной точкой в войне на Тихом океане.
7.Добро пожаловать (англ.).
8.Моего сердца (исп.). Имя Рой созвучно испанскому слову rey, «король».
9.Brouillard – туман (фр.).
10.Fog – густой туман (англ.).
11.См. том 1 «Ужин с Кэри Грантом». (Примеч. авт.)
12.Популярные во Франции леденцы от кашля и для освежения полости рта.
13.Наверное, ты была красоткой еще в пеленках, наверное, ты была чудесным ребенком… (англ.).
14.Месье, месье, вы забыли вашу лошадь, не оставляйте здесь это животное, ему будет очень плохо… (фр.).
15.Бабушка, это Нью-Йорк, это Нью-Йорк, я вижу буксирные суда… Чайки здороваются со мной, в небе я вижу прекрасных чаек и чувствую долгий любовный трепет в глубине души… (фр.).
16.Мы не дураки, у нас даже есть образование в лицее Ба-ба, в лицее Ба-бо, в лицее Бабочек (фр.).
24.Беспокойные ноги (У меня такие беспокойные ноги) (англ.).
25.Имеется в виду группа видных деятелей Голливуда, известная как «голливудская десятка». В октябре 1947 года Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности начала слушания о коммунистическом влиянии в американской киноиндустрии, для участия в которых из Голливуда в Вашингтон вызвали по повестке 43 режиссера, сценариста и актера. Десять из них, ссылаясь на Первую поправку к Конституции США о свободе слова, категорически отказались отвечать на вопросы комиссии. Палата представителей предъявила членам десятки обвинений в неуважении к Конгрессу, что являлось уже подсудным делом. После двух с половиной лет судебных процессов и апелляций в начале июня 1950 года все они получили от 10 месяцев до года тюремного заключения.
26.Добро пожаловать (англ.).
27.Дорогая (англ.).
28.Идем (англ.).
29.Такси-гёрл как мелодия (англ.).
30.Cover girl – модель; буквально: девушка с обложки (англ.).
31.Два сонных человека (англ.)
32.Пьеса Оскара Уайльда.
33.Уничижительное прозвище коммунистов в США эпохи охоты на ведьм, от английского слова pink – розовый.
34.Заглавная героиня популярного комикса, который печатался в американских газетах с 1924 по 2010 год и лег в основу бродвейского мюзикла «Энни».
35.Лунный свет и тени (англ.).
36.См. том 1 «Ужин с Кэри Грантом». (Примеч. авт.)
37.По дороге «Ачисон, Топика и Санта-Фе», ю-ху-ху (англ.).
38.…на посадку! Ю-ху-ху (англ.).
39.В шумном потоке машин, в тишине моей комнаты я думаю о тебе днем и ночью… (англ.).
40.Дражайшая (ит.).
41.Дорогая (ит.).
42.Парижский мальчишка (ит.).
43.Настоящий сицилиец (ит.).
44.Но с другой стороны, детка (англ.).
45.Эли́а Каза́н – американский режиссер театра и кино, сценарист, один из основателей прославленной Актерской студии в Нью-Йорке. В начале карьеры он был не только актером, но и мастером на все руки, способным устранить любую техническую проблему: починить сломавшееся, найти недостающее. За это его прозвали Gadget, и в сокращенном виде – Gadge – прозвище закрепилось.
46.Боже (ит.).
47.Много (исп.).
48.Красотки (исп.).
49.См. том 1 «Ужин с Кэри Грантом». (Примеч. авт.)
50.Так устал… правда люблю тебя… (англ.).
51.Колокольчик звонит, звонит… (искаж. фр.).
52.Здесь: идет запись (англ.).
53.Деревня в глубине долины, как будто затерянная, почти неведомая… Вот звездной ночью… (искаж. фр.).
54.Динь-динь… Это для Жана-Франсуа Нико… (искаж. фр.).
55.Лифтер (фр.).
56.Всеобщая декларация прав человека – документ, рекомендованный для всех стран – членов ООН. Принят на третьей сессии Генеральной Ассамблеи ООН 10 декабря 1948 года. Текст Декларации является первым глобальным определением прав, которыми обладают все люди.
57.Говорите ли вы по-французски? (фр.).
58.«Шоу Эда Салливана» – американское телешоу, которое транслировалось в Нью-Йорке с 20 июня 1948 года по 6 июня 1971 года. Ведущий – журналист Эд Салливан. Шоу заняло 15-е место в списке 50 величайших телешоу всех времен по версии TV Guide.
59.До свидания (фр.).
60.Жизнь в розовом цвете, Елисейские Поля, Жан Пату, счастливого пути (фр.).
61.«Кровавая жатва» – роман Дэшила Хэммета; «По эту сторону рая» – роман Фрэнсиса Скотта Фицджеральда; «Сорок пять» – роман Александра Дюма; «Глухая стена» – детективный роман американской писательницы Элизабет Санксей Холдинг.
62.См. том 1 «Ужин с Кэри Грантом». (Примеч. авт.)
63.Жан-Рене Дакен. Парижская мода (фр.).
64.Muguet – ландыш (фр.).

Bepul matn qismi tugad.