Kitobni o'qish: «Мечтатели Бродвея. Том 1. Ужин с Кэри Грантом»

Кузине-скайе Анни Саварен (Саварен Одна Такая!) под огнями мюзик-холла

Иллюстратор Маргарита Чечулина (Greta Berlin)

Автор обложки Алена Зайцева

Редакция благодарит Бориса Михайловича Фрумкина за консультацию при подготовке русского издания

Originally published under the title Broadway Limited T. 1. Un dîner avec Cary Grant. Written by Malika Ferdjoukh

© 2015 l’école des loisirs, Paris

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2020

Действующие лица

В ПАНСИОНЕ «ДЖИБУЛЕ», ЗАПАДНАЯ 78-я УЛИЦА, НЬЮ-ЙОРК

Сестры, хозяйки пансиона

Миссис Селеста Мерл

Артемисия

Горничные

Истер Уитти

Черити

Их жильцы

Джослин Бруйяр, студент, француз, пианист

Манхэттен (Венди Балестреро), танцовщица

Хэдли Джонсон, танцовщица, сигарет-гёрл¹, продавщица пончиков

Пейдж Гиббс, актриса

Шик (Фелисити Пендергаст), модель, «золотоискательница»²

Эчика Джонс, актриса

Урсула Келлер, певица

Огден (два года), племянник

Бетти Грейбл, кошка

Мэй Уэст, тоже кошка³

№ 5, тихий песик

Джильда, четырехместный двухдверный «шевроле»

Дидо и Просперо Беззеридес, соседка и ее папа

В КЛУБНОМ РЕСТОРАНЕ «ПЛАТИНУМ»

Ванда, сигарет-гёрл 1

Пегги, сигарет-гёрл 2

Милтон Тореска, их хозяин

В НОЧНОМ КЛУБЕ «РУБИНОВАЯ ПОДКОВА»

Юдора Флейм, певица и танцовщица, исполнительница экзотических танцев

Лью, постановщик

Майк Ониен, хореограф

Мэнни, пианист

ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ, ВОЗДЫХАТЕЛИ И ПРОЧИЕ ВЕРНЫЕ РЫЦАРИ

Эддисон Де Витт, критик в «Бродвей спот»; Аллан Конигсберг, начинающий гений; Арлан, солдат; Космо Браун, «золотой мальчик» в поиске; Эрни Калкин, он же Пробка, бездарный танцор; Джей Джеймсон Тайлер Тейлор, он же Джей Джей; Люк, герой-любовник в театральной школе; Нельсон Джулиус Маколей, воздыхатель из далекого прошлого; Рубен Олсон, секретарь звезды; Скотт Плимптон, скорая помощь; Силас, он же Дриззл, виртуоз укулеле; Ули Стайнер, звезда; рассыльный компании «Федерал Раш»; Уайти, осветитель на Си-би-эс.

Приглашенные звезды

Кларк Гейбл, Марго Ченнинг, Клифтон Уэбб, Джеймс Стюарт, Грейс Келли, Вуди Аллен, Дин Мартин, Джерри Льюис, Рональд Колман, Сара Воан…

1948. Под самый Хэллоуин…

1
Begin the Beguine⁴

Дверь молодому человеку открыла девушка. Рой красных листьев влетел с порывом ветра в дом, точно стайка ведьмочек дождалась своего часа.

Девушка была черненькая и, кажется, улыбалась. Трудно сказать с уверенностью: изрядной величины розовый пузырь жевательной резинки закрывал половину лица. Молодой человек услышал, как что-то булькнуло, – возможно, это было «да?».

– Добрый вечер.

Он крепче сжал ручку чемодана и поднялся на пять из семи ступенек крыльца, где кучи таких же листьев по углам, похожие на толстых рыжих котов, терпеливо ждали дворника. Он поставил чемодан, сложил карту города, которую держал в другой руке, – на ветру это удалось с трудом – и спрятал ее в карман дафлкота⁵.

– Это пансион «Джибуле»?

Его внимание привлек внезапный шум в саду справа, за железной оградой. Чей-то силуэт вынырнул откуда ни возьмись, скорее всего прямо из клумбы хризантем. Юноша в жизни не видел таких огромных хризантем… и даже представить себе не мог, что в них может спрятаться человек.

Пригибаясь под порывами ветра, фигурка, закутанная в меха орехового цвета, скачками продвигалась к дому. Она помедлила, заметив его, и прижала палец к губам.

– Это пансион «Джибуле»? – повторил он, обращаясь к брюнетке, так и рассматривавшей его на пороге (у другой, скрытницы в мехах, насколько он мог разглядеть, волосы были светлые, заплетенные в косы и уложенные вокруг головы). – Пансион миссис Селесты Мерл?

Розовый пузырь лопнул – хлоп! – и тотчас скрылся в карминном ротике. Подбоченившись, девушка перенесла вес на одну ногу, тихонько покачивая другой между двумя ступеньками. Кивком она указала на чемодан.

– Ставлю ужин с Кэри Грантом, у вас там нет свежей спаржи?

– …

– Значит, вы не из лавки.

Поджав губки, она оглянулась через плечо, потом покосилась на пустую улицу, где только рыжие клены размахивали ветвями, точно возмущенные дивы на сцене.

Тем временем белокурая беглянка в мехах юркнула за толстый ствол, кажется, клена, обхватила его и начала карабкаться. Из кармана шубки выглядывали туфельки на шпильках. Она была босиком.

– И всё-таки, это пансион «Джибуле»?

Выгнувшись – и заслонив вид на безрассудную фигурку, – его собеседница указала на табличку на фоне лиловой каменной стены.

Волосы девушки, подстриженные до середины ушей, дерзко завивались наружу.

– Что, не умеешь читать, а признаться стыдно?

Ногтем того же цвета, что и губки, девушка постучала по табличке.

– Пансион «Джибуле», – прочла она по слогам. – Д. Ж. И. Б. У…

– Читать я умею, – перебил ее молодой человек вполне миролюбиво. – Надо же было с чего-то начать.

Беглянка с белокурыми косами, забравшись на ветку, уже наполовину скрылась в окне первого этажа на уровне середины ствола. Пола ее шубки билась на ветру вызывающе, как пиратский флаг… Еще несколько секунд – и дом поглотил ее.

– Джибуле – это French, – заметила девушка на крыльце. – Ты тоже француз?

Она дунула вверх. Густая прямая челка на миг взлетела, открыв лоб.

– Ты в том месте, но не в то время. Сегодня среда.

Этот факт она констатировала со вздохом. Молодой человек не стал спрашивать, при чём тут среда, ему хотелось скорее войти. Он взялся за чемодан. Сжимавшие ручку пальцы поднимались один за другим, опускались и поднимались вновь, словно играли на невидимых клавишах сонату.

– Нервничаешь? – спросила девушка, и в глазах у нее заплясали искорки смеха.

Он отметил, что глаза у нее синие. Отливающие разными оттенками.

– Есть повод, – продолжала она, выпятив губки, – если ты не принес спаржи для нашего Капитана Блая.

Ему внезапно не понравился ее смех. Он поднялся на оставшиеся ступеньки, споткнулся о две пузатые тыквы в углу у перил (и что только делают овощи на крыльце?).

– Кто такой Капитан Блай? – рискнул он поинтересоваться.

– Он укрощал мятежников на «Баунти». А я Фелисити. Для всех на свете просто Шик.

С этими словами, повернувшись на каблуках столь же грациозно, сколь и насмешливо, она впустила его в скупо освещенный холл.

Миновав вторую дверь и еще две ступеньки, покрытые ковровой дорожкой, молодой человек оказался в просторной гостиной, посреди маково-красного ковра и оживленного разговора.

– Для твоего же блага надеюсь, – шепнула ему (скороговоркой прямо в ухо) Фелисити-для-всех-на-свете-просто-Шик, – что в твоем чемодане всё-таки найдется спаржа.

Ее слова так походили на угрозу, что он и сам от всей души этого пожелал. Увы, кому, как не ему, было знать содержимое его чемодана: три рубашки, смена белья, нотная тетрадь, брюки, нуждавшиеся в глажке, туалетные принадлежности, экземпляр «Тома Джонса» Филдинга и карманный словарик, англо-французский и франко-английский в одном томе.

Тамс! —

громовым голосом пророкотал кто-то невидимый. —

Лучший друг вашего желудка! Скажи изжоге прощай!

Десять центов в любой аптеке. Остерегайтесь подделок!

И артиллерийским залпом оркестр грянул свинг.

Никогда в жизни юноша не видел такой огромной радиолы. Если бы можно было заглянуть внутрь, он бы вряд ли удивился, обнаружив там удобно разместившийся джаз-оркестр Бенни Гудмена в процессе записи.

Еще один голос, на сей раз из жизни, точнее, из угла комнаты, обратился к нему:

– Входи же! Тебя здесь не съедят… По крайней мере, пока не познакомятся поближе.

Тамс и Эн-би-си приглашают!

Сегодня вечером новая серия вашего любимого сериала

«Свидание с Джуди»! В роли Джуди…

Молодой человек застыл, прижимая к поле дафлкота свой чемодан без спаржи.

– Не стесняйтесь. Решительно, нам с вами суждено поближе познакомиться… Почему бы не начать прямо сейчас?

Девушка, вышедшая из полутемной ниши, – в пушистой кофточке, голова замотана полотенцем, островки кольдкрема на носу и подбородке – решительным шагом направлялась прямо к нему. Щелчком поправив на носу очки, она протянула ему руку с растопыренными пальцами.

– Привет, меня зовут Манхэттен. С удовольствием бы вас поцеловала, но я мокрая, только что вымыла голову.

Она крутанулась, словно танцуя, в сторону музыкального шкафа. Шик сплюнула жевательную резинку в пепельницу и показала пальцем на свою кольдкремовую подружку.

– На прошлой неделе у Манхэттен были мозги. Она променяла их на пергидролевые волосы.

Манхэттен вырубила Бенни Гудмена и отвернулась к овальному зеркалу, рассматривая свою измазанную мордашку.

– …А это Хэдли, – продолжала Шик.

Ее он до сих пор не замечал. Сидя по-турецки на пуфе у камина, где языки пламени подбирались к незадачливому полену, упомянутая Хэдли держала в обнимку круглую тыкву и выковыривала из нее мякоть острием огромного, очень похожего на саблю ножа. Не поднимая головы, она удостоила его движением руки – нечто среднее между взмахом крыла и прострелом плеча. Очевидно, это было приветствие, и молодой человек вежливо поздоровался.

Шик маршевым шагом пересекла гостиную и включила радиолу, тем самым позволив узнать, что Джуди из сериала не в чем пойти на Хэллоуин со своим женихом Делмером и у нее осталось девять минут, чтобы раздобыть карнавальный костюм.

– Добрый вечер, – отважился молодой человек. – Меня зо…

– Шик? Ты еще не одета? – осведомилась Манхэттен. – Я думала, тебя сегодня пригласил Ромео.

– No, signora. С Ромео у меня finito.

– Третий разрыв за четыре месяца, – пробормотала себе под нос Хэдли. – И почему же на этот раз? – спросила она вслух.

– Ха! – фыркнула Шик. – Если бы парни так радовали, как палантин из розовой норки…

– Расскажи-ка нам! Со всеми подробностями, пожалуйста.

Все обратились в слух.

– Ох, все они одинаковы, – вздохнула Шик. – Только галстуки меняются.

– Он с тобой порвал? Или ты с ним?

– Добрый вечер, – повторил погромче молодой человек. – Меня зовут Дж…

– Уважающая себя девушка должна порвать немедленно, если ухажер дарит ей рожок для обуви!

– Рожок для обуви? Ромео подарил тебе рожок для обуви?

– Из чистого серебра. Тяжелый, как чушка. Я отказалась, а вы как думали? У меня есть принципы.

– Зря, могла снести его в ломбард. Хватило бы на палантин из розовой норки.

– На первых свиданиях Ромео дарил мне фиалки.

– Ну, когда понадобится надеть лодочки, фиалки тебе точно не пригодятся, – заметила Манхэттен.

На мраморной каминной полке красовалась тыква, скромного размера, зато с зубастой улыбкой, она отбрасывала дрожащие отсветы на полосы обоев. Пустая тыква со свечой внутри? Какая же загадочная связь существует у американской демократии с бахчевыми культурами?

Внезапно всё вокруг – эта гостиная, этот пансион, маковый коврик, малопонятная болтовня трех девушек, оркестр, свинг, светящиеся тыквы, радио, дурацкий радиосериал и всё остальное – показалось молодому человеку абсурдным и поистине чудесным.

Он улыбнулся. Вот он и в Америке.

– Добрый вечер. Меня зовут…

– Кто-то звонил?

Хлопнула дверь, и в гостиной появилось новое лицо. Крупная женщина на ходу вытирала большие черные руки о светло-голубой передник, в который были упакованы ее бедра.

– Прекрасный Принц. Я сама ему открыла. Истер Уитти, – представила ее Шик. – Она здесь якобы убирает. На самом деле, когда пыль уже нельзя не заметить, просто гасит свет.

Истер Уитти окинула гостя оценивающим взглядом.

– Вы принесли мне свежую спаржу для Дракона?

Шик опередила его.

– Проголодалась я от этих разговоров. Что-нибудь осталось в леднике?

– Лед для похмельной головы и муравьи.

Молодой человек опустил чемодан на пол.

– Меня зовут Джосли́н Бруйя́р, я новый жилец, и я не привез, увы, никакой спаржи, – выпалил он единым духом.

Так уж повелось, следовала пауза, когда он называл свою фамилию. Во Франции он к этому привык – смешно называться Туманом⁶. Но… здесь, в Нью-Йорке? По-английски «Бруйяр» вроде бы ничего не значит.

– Джос-ли́н?

Шик повторила имя так, как произнес его он сам, на французский манер.

– …ЛИН? – прыснула Манхэттен, хотя, что касается имени, чья бы корова мычала.

В дальнем конце гостиной открылась дверь, и вошла четвертая девушка.

– Мисс Фелисити? – позвала она. – Ваша ванна готова.

– Будь добра, принеси мне ее сюда, – рассеянно откликнулась Шик.

Тревожный звоночек тренькнул в мозгу Джослина Бруйяра. Словно не дающий покоя вопрос. Важный вопрос. Его мама называла это «Алиса увидела Белого Кролика»… Ну и в какую нору он бежал?

Тут перед ним встала Истер Уитти.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Джослин Бруйяр. Я приехал из Парижа.

Он рискнул улыбнуться, но улыбка вышла до того унылой, что получить такую в свой адрес ему самому не хотелось бы.

– А вас? Как вас зовут? – спросил он последнюю девушку.

– Меня… Че́рити, – ответила она с опозданием на такт, словно ей нужно было время подумать, и заправила в прическу крутой каштановый завиток, свесившийся на щеку.

Черити. В учебниках английского американок звали Джейн, Мэри, Энн, Эмили. Уж никак не Шик или Черити, не Истер Уитти и не Манхэттен. И даже не Хэдли – разве что у Хемингуэя.

Он скромно потупился. Если бы только поймать этого окаянного Кролика и улепетывающий с ним вопрос!

– Я сбегаю за миссис Мерл, – предложила Истер Уитти тоном заботливой сиделки.

– Я сама!

Шик скрылась. Манхэттен поправила полотенце на голове.

– Берегите Землю и пароходы, – фыркнула она загадочно. – Чтобы не иссякли наши источники снабжения сильным полом.

– Ну, я пошла к плите, – сказала Истер Уитти.

Но уйти и не подумала. Она чего-то ждала, как ждут темноты, чтобы увидеть огни фейерверка.

– Выпьете что-нибудь? – приветливо улыбнулась она. – Девушкам миссис Мерл запрещает спиртное, но молодым людям… У вас, французов, наверно, свои вкусы?.. Ну же, говорите! – повысила она голос, скрывшись в стенном шкафу до завязок передника. – Осталась текила. Если с лимоном, текила – просто дар Божий. Как младенцы. Ну, я пойду…

И опять Истер Уитти никуда не пошла. Приближались чьи-то шаги.

– Миссис Мерл, нам надо сообщить вам кое-что, – почти кричала Шик (должно быть, хотела их предупредить) в холле.

Миссис Мерл была пока лишь китайской тенью в форме чайника на стене и радостным голосом.

– Спаржа! Не хотите же вы сказать, что нашли ее?

– Нет, миссис Мерл, не хотим сказать.

Отчего это все девушки тепло улыбаются ему? Так, наверно, улыбаются висельнику, поднимающемуся на эшафот.

Алисин Кролик высунул лукавую мордочку из норы… и в мозгу Джослина молнией вспыхнул чертов вопрос, с самого начала не дававшийся в руки. Он открыл рот и снова закрыл его.

Миссис Мерл оказалась дамой далеко за пятьдесят. Неумолимое время и рисовая пудра придавали маслянистую расплывчатость ее лицу, наверняка очень хорошенькому когда-то, да и сейчас еще вполне ничего. Платье, застегнутое на сотню крошечных пуговок, обнимало ее шею лиловым бархатом; выглядело это несколько старомодно, зато выгодно подчеркивало естественную мягкую рыжину пышной прически. Когда она подошла, протягивая руку, легкий аромат (что-то из бабушкиного сундука?) окутал Джослина.

– Селеста Мерл. Я управляю этим пансионом. Чем могу вам помочь?

– Джослин Бруйяр. Из Парижа. Я брониро…

– Джос… ли́н? – повторила миссис Мерл. – Вы хотите сказать Джо́слин?

Она назвала его на американский манер, французы произносят так женское имя Джослина. Да нет же. Он не Джослина. Он Джослин. Вот только Джослин по-английски произносится как… Ладно, к черту. Алисин Кролик больше никуда не убегал, он уселся, посмеиваясь, рядом и наконец подсказал ему этот – неуловимый, но теперь вполне ясный – вопрос.

– Этот пансион… Здесь принимают только девушек?

Миссис Мерл отступила на шаг. Ее руки поднялись, собираясь прижаться к щекам, но передумали по дороге и упали.

– Oh dear⁷, ну да. Исключительно девиц. Выключите радио, Истер Уитти, пожалуйста. Я не слышу, что говорит мне этот милый молодой человек.

Милый молодой человек не произнес ни слова, но Истер Уитти повиновалась. Повисла гнетущая тишина.

– Как… как такое могло случиться? – выдавил он наконец. – Вы же получили мое письмо. Я объяснил вам, что я…

– Боже мой! Действительно, в письме было написано, что вы кузина мистера Стива О’Дэя.

The cousin. Ох уж этот дикий и безалаберный язык, это же надо свалить мужской и женский род в одну кучу!

– Сожалею. Я кузен Джослин. А не кузина Джослина.

– Ох… dear, dear, dear…

Одна рука, покинув щеку, указала на рамку под красное дерево, которую он не заметил, входя:

ПАНСИОН ДЛЯ ДАМ

Джентльмены, бойфренды, женихи (официальные и прочие) в комнаты, в коридоры и на лестничную площадку не допускаются.

В ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫХ СЛУЧАЯХ ЗА РАЗРЕШЕНИЕМ НА ВИЗИТ ОБРАЩАЙТЕСЬ В ДИРЕКЦИЮ.

Ротик какой-то шутницы приложил печать в виде поцелуя (помадой красивого смородинового цвета) с краю, как раз на слове «комнаты».

– Я только что пересек Атлантику, – продолжал Джослин – он совсем приуныл и был близок к панике, – черт-те сколько проторчал в таможне, на паспортном контроле… В общем, уже поздно, а я знаю только один адрес в Нью-Йорке: ваш.

– О, что вы, на улице мы вас не оставим. Бедный мальчик. Куда же вы можете пойти? Я знаю очень милый отель на Западной 22-й улице, там наверняка есть места…

– Это совершенно невозможно! Я не могу пойти в отель! – Голос его сорвался. – Ни в какой отель я не собирался. Я приехал учиться в Пенхалигон-колледж. Стив О’Дэй указал мне ваш пансион…

Стив, американский муж его кузины Одетты – они поженились через пятнадцать месяцев после высадки союзников в Нормандии⁸, три года назад, – заверил его, что некая миссис Мерл, подруга его тети, держит boarding house⁹ с очень скромными ценами. Очевидно, Стив не знал о его… скажем так, женской ориентации.

– Я написал вам от его имени. Вы согласились меня…

– Конечно, конечно… Но я тогда не знала, что вы Джослин. Понимаете?

Он сощурился: глаза заливал пот.

– А нет ли чего-нибудь равноценного? Я имею в виду скромный пансион… для мужчин?

– Скромность и мужчины? – вздохнула Манхэттен. – Не оксюморон ли это?

– Лично я таких не знаю, – буркнула Черити.

– Гм, гм, – кашлянула Шик. – Если и есть такие пансионы, в них совсем не место ягненку вроде тебя.

– Миссис Мерл, – взяла слово Манхэттен, поправив большим пальцем очки. – Бедняжка проделал очень долгий путь. Нельзя ли всё-таки дать ему комнату на день или два? Он такой молоденький, совсем еще мальчик, он…

Такой трагизм звучал в ее голосе, что Джослин ожидал услышать в заключение «почти не мужчина».

– …он никого не побеспокоит.

– Надо спросить, что скажет Артемисия, – решила Селеста Мерл.

Шик направилась к полкам будто бы за книгой; по дороге она тихонько шепнула Джослину:

– Ее сестра… Она же Капитан Блай. Она же Дракон!

Хэдли на пуфе снова принялась разделывать тыкву, от которой на время отвлеклась.

– С такими чудесными волосами, – проговорила она тонким голоском, вырезав в корке ряд острых зубов, – он не может не быть хорошим мальчиком.

Миссис Мерл вышла, с облегчением бормоча свои dear, dear. Поежившись под взглядами четырех девушек, Джослин почесал бровь.

– Я догадываюсь, что вы думаете, – вздохнул он.

– Надеюсь, что не догадываешься! – прыснула Шик.

Он устало рухнул в глубокое кресло с подлокотниками и по очереди посмотрел каждой в лицо. Написанное на них сочувствие плохо скрывало главное: каким развлечением стала для всех эта история.

– Вы смеетесь над глупым французом, который ошибся дверью.

– Ничего подобного! – весело воскликнула Манхэттен. – Шик! Кончай так улыбаться, будто только что кем-то поужинала.

– А все эти тыквы, – вдруг спросил он, – со свечами внутри… Зачем это?

– Хэллоуин, – коротко ответила Черити.

– Хэллоуин?

– День поминовения и праздник тыкв, – прощебетала Хэдли. – Во Франции это, кажется, называется… Туссо́н?

– Туссéн, День всех святых. Но я никогда не видел, чтобы во Франции носили тыквы на могилы.

– О, мы тоже не носим, – рассмеялась она. – Мы расставляем их дома, чтобы было светлее. Чтобы было теплее. Чтобы улыбаться, как бы ни было грустно.

От ее певучего голоса и веснушчатого личика неудержимо хотелось улыбнуться, как бы ни было грустно. И Джослин улыбнулся.

– Ну и попал же я в переплет, а? За шесть тысяч километров от дома.

– Мы что-нибудь придумаем.

– Вот только эту мисс Артемисию, похоже, трудно будет уговорить.

– Что да, то да, – согласилась Шик. – Старая грымза.

– В буфете еще есть текила, – напомнила сквозь зубы Истер Уитти. – Только смотрите, крепкая, жуть. Когда я в последний раз приложилась, неделю потом свою голову искала.

Звякнул колокольчик. Черити побежала открывать. В прихожей послышались голоса, и в сопровождении девушки на маковый ковер ступил мужчина в зеленом комбинезоне и такой же фуражке.

– У меня тут, – начал он, заглядывая в бумажку, – багаж для леди по имени Джосселин Бролард.

Джосселин Бролард. Джослин сдержал вздох. К этому придется привыкать.

– Это я.

Мужчина приподнял козырек фуражки и смерил его взглядом, в котором изумление сменилось жалостью.

– Видит бог, я тысячу раз проклинал моего старика за то, что он назвал меня Видмер Шлампф, но не хотелось бы мне зваться Джосселин.

– А я довольна, что мой папаша назвал меня Истер Уитти, – отозвалась Истер Уитти. – Всё лучше, чем Видмер!

Мужчина вышел и вскоре вернулся, катя на маленькой тележке сундук. Отстегнув ремешки, он сбросил его на ковер. И остался стоять, словно ждал чего-то.

Джослин наконец понял и поспешил достать из кармана монетку. К счастью, он сообразил обменять свои франки, сойдя с «Королевы Шарлотты», чтобы купить билет до Пенсильванского вокзала.

– Хоть бы Капитан Блай смягчилась, – вздохнула Хэдли. – Из-за этой спаржи она зла как сто чертей.

– Поверить не могу, что моя судьба зависит от пучка зелени!

– Каждую среду вечером подавай мисс Артемисии овощной суп, – изрекла Истер Уитти, со зловещим видом указав пальцем на люстру. – Но сегодня лавочник завез столько тыкв, что для других овощей не осталось места.

– Капитан Блай готова загубить невинную душу ради этого супа, – подтвердила Шик.

Хэдли поставила готовую тыкву на камин, зажгла вставленную внутрь свечу. Уже четыре светящиеся тыквы ухмылялись на мраморной полке. Джослин смотрел на них, хмурясь всё сильнее.

– Но только по средам, – улыбнулась Хэдли. – В остальные дни недели она не требует овощей и довольствуется младенцами.

На лестнице послышались шаги миссис Мерл, и она вошла в гостиную со сконфуженным видом.

– Моя сестра сказала, что не потерпит даже мужского духа в доме. Мне очень жаль, мой бедный мальчик. Таковы наши правила.

– Может быть, я сам с ней поговорю? Попробую убедить ее, что не замышляю ничего дурного.

– Легче убедить Дж. Э. Гувера и его ФБР не шпионить за Америкой, – хихикнула Шик.

– Или удава станцевать степ.

– Не забывайтесь, Истер Уитти. Еще одна дерзость, и я буду вынуждена вас уволить.

– Вы меня двенадцать лет увольняете, миссис Мерл. Никого в Нью-Йорке столько не увольняют.

– Ладно… – уныло вздохнул Джослин. – Пойду попробую сунуться в этот отель.

– Оставьте сундук. Пусть побудет здесь, пока вы не устроитесь.

У двери он вдруг замешкался. Круто развернулся.

– Сундук. Я тут подумал… Моя мама… Может быть…

Опустившись на колени перед сундуком, он принялся лихорадочно расстегивать ремни. На глазах у всех поднял крышку и, волнуясь всё сильнее, стал вытаскивать содержимое.

Запрыгали по полу книги, посыпались партитуры, полетели свитера, из стопки пижам выпала упаковка шоколадных треугольников «Тоблерон», плюшевый олененок покатился кувырком и скрылся в куче одежды. Джослин вынырнул, победоносно подняв руки – в каждой была зажата стеклянная банка.

– Вот!

Он встал, потрясая банками, в которых плескалась густая жидкость.

– Я так и думал. А ведь я не хотел. Она настаивала… Говорила, чтобы не болталась в сундуке моя музыка, метроном, коробка с канифолью и всё такое, понимаете? Плюшевого олененка тоже она подсунула. И батончик. Она вообще-то боится, что я буду тосковать по дому. Или по ее стряпне. Или по всему вместе. Мама непревзойденная повариха и вечная наседка. Стоило мне отвернуться…

Ошеломленные девушки молчали. Тем более что говорил он по-французски, перемежая свою речь взрывами смеха в потолок.

– Кто не пробовал супов моей мамы, тому незнакомы радости жизни!

Манхэттен дотянулась до ближайшей банки, прижалась к ней носом, встряхнула, вызвав внутри маленький жирно-зеленый водоворот.

– Из спаржи? – спросила она, блеснув глазами за стеклами очков.

– Понятия не имею. Из лука-порея? Щавеля? Или спаржи, как знать?

– Хоть не из лягушек? – встревожилась Истер Уитти.

Прическа миссис Мерл колыхнулась, как вынутое из духовки суфле, когда она, в свою очередь, с надеждой понюхала банку, будто могла уловить запах сквозь стекло.

– Вы думаете? О, dear, dear. Тут что-то написано… Я без очков, и это, полагаю, по-французски.

Затаив дыхание, Джослин поднял банку к свету. Лампа отбросила на наклейку победный золотой луч.

– Мускатный орех, – прочел он, чуть запинаясь. – Сливки и… спаржа.

Он протянул банку миссис Мерл. Неужели материнское чутье и кулинарное волшебство Жанин Бруйяр смягчат Капитана? Сразят Дракона?

– Молодой человек, которому мамочка стряпает домашние супчики с мускатным орехом, не может быть варваром, – пропыхтела Селеста Мерл.

Истер Уитти взяла банку у нее из рук.

– Дайте мне адрес вашей мамы, я сама поеду во Францию поцеловать ей ноги! А видит бог, я ничего так не боюсь, как морской болезни. Есть шанс, что Дракон перестанет изрыгать пламя и даст нам спокойно прожить остаток этого окаянного дня.

Она ушла, крепко обняв банку, и ступеньки застонали под ее боевым шагом.

Откуда-то появилась кошка. Она была цвета гаражной ветоши, и, когда потерлась о брюки Джослина, оказалось, что ею же и пахла.

– Ты понравился Бетти Грейбл, – заметила Шик. – Еще очко в твою пользу.

Ждать пришлось довольно долго, и вот наконец вернулась Истер Уитти, бодро печатая шаг и прижимая к груди банку… жидкости в которой чуть убавилось.

– Капитана окоротили! Капитану понравилось! Я сейчас же разогрею этот супчик, посланный нам небом по морю.

Вихрь восторга заколыхал бахрому абажура. Щеки миссис Мерл порозовели так, будто она целовалась с клоуном.

– Мисс Артемисия добавила еще кое-что, – продолжала Истер Уитти, принюхиваясь к драгоценному содержимому. – Она сказала…

– Она сказала?.. – пропела Хэдли, всадив нож в последнюю тыкву.

– …что это волшебство и что в награду и в порядке исключения, коль скоро уже темнеет, и чтобы наш заморский гость, не дай бог, не счел Америку враждебной страной, он может остаться на эту ночь.

Сабля выпала из рук Хэдли и звякнула, приземлившись на пол.

– Она так сказала?! – воскликнули все хором.

– Значит, вы останетесь, не правда ли? Поужинаете и переночуете? – засуетилась миссис Мерл. – Вы окажете нам честь.

Джослин несколько раз глубоко вздохнул и ответил слабым голосом:

– А вы мне очень поможете. Спасибо.

Мысленно он расцеловал Жанин Бруйяр, непревзойденную повариху, маму-наседку, чуткую душу.

– Драк… мисс Артемисия хотела бы узнать, какой ингредиент дает привкус, гм, вчерашнего дня и вечности этому супу; это она так сказала, вчерашнего дня и вечности, я три раза попросила ее повторить.

– Морская болезнь? – предположила Шик.

– Материнская любовь? – вполголоса обронила Хэдли.

– Я спрошу у мамы рецепт, – пообещал Джослин.

Истер Уитти поспешно прибрала вторую банку, оставшуюся на столе.

– На следующую неделю! – заявила она. – Теперь нам обеспечены две среды в хорошем настроении.

– Вот только вам, мой мальчик, – продолжала миссис Мерл, – надо бы придумать имя, с которым будет, гм, легче жить.

– Какое? – спросила Манхэттен.

– Какое-нибудь очевидное, – сказала Хэдли.

– Чтобы сразу снимало всякую двусмысленность, – поддержала ее Шик, улыбаясь уголком рта.

– Уменьшительное, – подхватила Черити.

– …Джо? – предложила Манхэттен.

– Оригинально! – поддела ее Шик.

– Джо Бруйяр… А что, красиво, – протянула Хэдли.

– Да-да! – воскликнула миссис Мерл. – Джо! Так всем будет ясно, что вы не… То есть что вы…

Она порозовела еще гуще. За нее договорила Шик:

– Мужского пола.

2
The Gentleman Needs a Shave¹⁰

Комната на третьем этаже оказалась просторной, со скошенным потолком. Обои в цветочках – их лепестки походили на пальцы на ногах.

Пузатый комод в углу как будто нахмурился при виде гостя. Письменный стол у окна был двойником того, за которым Лорен Бэколл чесала коленку в «Глубоком сне».

Джослин сразу почувствовал себя хорошо.

Он развязал галстук, расстегнул воротничок, пощупал матрас. Пухлый, мягкий… Лучше не придумаешь. Одеяло пахло горячим утюгом, подушка – стиральным порошком. А когда он открыл окно, счастье переполнило его до краев.

Окно было, разумеется, американское: он поднял большую створку, и та слегка скрипнула. Он высунул наружу голову, потом плечи.

Жаркое, мощное дыхание нью-йоркского октября хлестнуло по лицу, взлохматило волосы. Внизу виднелись верхушки кленов, улица была пуста, растрепана ветром; перед ним раскинулся город, невидимый, он накатывал волнами отовсюду, спереди, сверху, плескался вокруг, урча, как сонный великан.

Джослин слушал его несколько долгих минут, диву даваясь, что он здесь, в этом городе, о котором мечтал, и дышит в такт его дыханию; когда же он втянул голову обратно внутрь и повернулся, хмурый комод улыбался ему.

Юноша вытянулся на кровати, без сил от усталости и восторга, восхитительно расслабленный и полный счастливых мыслей.

Джо Бруйяр…

И правда неплохо.

Но одна мысль омрачала всё. Ему нельзя здесь остаться, это всё-таки стало жестоким ударом.

Ох, всё завтра. Завтра он будет готов встретить трудности, поищет кров. И работу тоже. А сегодня вечером у него есть постель, и хозяйка (смешное имя, Celeste Merle по-французски, получается, «небесный дрозд»!) что-то говорила об ужине… В дверь тихо постучали.

– Входите, миссис Мерл!

В проеме показалась белокурая головка.

– Добрый вечер. Открою вам тайну: я не миссис Мерл.

– Добрый вечер. В самом деле, похоже, вы не она. Кто же вы?

– Пейдж.

Зеленая вязаная юбка напоминала мох на стволе дерева, веселенький желтый корсаж был украшен рисунком из разноцветных капелек. На круглом воротничке красовалась брошь в виде зонтика. Милая осенняя картинка.

– Я помешала?

– Вовсе нет, входите.

Вслед за девушкой в комнату юркнула Бетти Грейбл и, вспрыгнув на стол, принялась рассматривать их искоса своими кошачьими глазами.

– Я узнал ваши косы, – сказал Джослин. – И вас узнал. Хоть сейчас на вас и нет меховой шубки. Это вы давеча крались через сад, как воришка. Я видел, как вы забрались на дерево и влезли в окно, ну точно как, гм… ну да, как воришка.

– Мне очень нравятся ваши глаза. Вы ничего не имеете против?

Он потер пальцами лоб, в надежде хотя бы скрыть – что еще поделаешь? – прихлынувшую к лицу краску.

Гостья решительно направилась к нему, замешкалась на полсекунды посреди комнаты, возможно, чтобы разглядеть его внимательнее или дать себе время на раздумье. Ее ножки были уже не босы, а в мягких туфельках. Она остановилась на волосок от верхней пуговицы Джослина, вздернув подбородок.

И тут произошло нечто невероятное. Она обняла его за шею и, сделав пируэт, опрокинулась навзничь. Он едва успел подхватить ее, и она, прильнув к нему, примостившись между его локтей, взяла его лицо в ладони, притянула к себе и пылко поцеловала в губы.

Бетти Грейбл тем временем решила, что пора умыться.

Джослин не шелохнулся – скорее бы отреагировало давешнее полено в камине. Брошка-зонтик колола ему плечо, но он не пытался высвободиться. Мелькнула мысль – очень быстро, – что это вполне логичное завершение нынешнего решительно сногсшибательного вечера. Девушка отстранилась миллиметра на четыре.

– Мне очень нравятся ваши глаза, – повторила она с другой интонацией. – Вы ничего не имеете против? Черт, нет, еще раз… Мне очень нравятся ваши глаза, вы ничего не имеете против?

– Вам обязательно повторять это десять раз?

– Но я же репетирую! У меня завтра прослушивание. Это мой текст. Как тебе поцелуй?

Даже Бетти Грейбл прервала свой туалет, чтобы послушать, что он ответит. Прочистив горло, Джослин встал и открыл чемодан, чтобы прибегнуть к помощи своего двуязычного словаря. Он полистал его, задумался и ответил со всей искренностью:

– Непредсказуемый. Коварный. Трезвый. Дерзкий. С легким привкусом кока-колы и немного, э-э, рискованный.

С этим напитком он впервые познакомился во Франции: новоиспеченный кузен Стив О’Дэй дал ему однажды попробовать пенистый сироп цвета дрянного кофе. Стив называл это кокой.

– Коварный и дерзкий – это про меня! – улыбнулась Пейдж. – Трезвому я предпочла бы чарующий, зато непредсказуемый оценила. Повторим всю сцену сначала?

– Я вообще-то не особо люблю кока-колу, – соврал он (не хватало только, чтобы она осталась в выигрыше по всем статьям). – Только если очень хочется пить. И желательно со льдом.

Она отпрянула, широко раскрыв большие, в золотых искорках глаза.

– Я тебя обидел. Никогда себе не прощу.

Ее, однако, это, похоже, ничуть не задело.

– Но у меня завтра прослушивание, и мне надо репетировать, – вновь выдала она явно отрепетированную фразу. – Пьеса называется «Давай поцелуемся, Розалинда». Поцелуй фигурирует в названии, так что эта сцена ключевая, понимаешь?

– Понимаю.

– Так повторим ее? Включая… поцелуй?

– У меня одно условие.

– Наверняка приемлемое. Ты выглядишь джентльменом.

– Почему ты пряталась давеча в саду? Почему босиком? Почему влезла в окно?

Девушка хихикнула.

– Я упражнялась. Розалинда, моя героиня в пьесе, возвращается домой через потайную дверь. Ее неожиданное появление дает толчок интриге. Понимаешь?

– Понимаю.

– Повторим сцену?

Он только и успел подставить руки. Снова она, сделав пируэт, оказалась между его локтей. Снова уперся в плечо колючий зонтик. Этот второй поцелуй получился еще натуральнее.

Джослин старался не думать о том, что впервые в жизни поцеловал девушку в губы. Да еще дважды! Пейдж откинула голову и прищурилась.

– Мне очень нравятся ваши глаза. – Она изменила интонацию и почти прошептала: – Мне очень нравятся ваши глаза, вы ничего не имеете против?

В дверь трижды постучали. Бетти Грейбл перестала вылизываться и застыла с поднятой лапкой. Дверь открылась, и вошла Шик.

– О господи, уже? Это точно француз!

Он поспешно выпустил из объятий начинающую актрису, и та вернулась в вертикальное положение, только косы на голове так и прыгали, потому что она залилась смехом.

– Джо… Тебя просят зайти перед ужином на верхний этаж.

– Меня? – поперхнулся он. – Перед ужином?

– Который будет на столе ровно в семь пятнадцать. При условии, что ты любишь фрикасе из почек. Здесь обязательно надо любить фрикасе из почек, obligé¹¹. Истер Уитти готовит его четыре раза в неделю. А остальные три – пирог с почками.

– А кто живет наверху? – спросил он (хотя уже знал, какой услышит ответ).

– В вершинах гор живут драконы, – продекламировала Шик на шекспировский лад. – Вот и наш облюбовал себе последний этаж. Прямо над тобой.

Подмигнув, она скрылась за дверью. Пейдж разгладила складки юбки.

– У вас тоже красивые глаза, – выпалил он не раздумывая. И, чтобы комплимент не показался чересчур дерзким, поспешно добавил: – По-моему.

Белокурые косы склонились, коснувшись щек.

– О, я ничего не имею против!

Она повернулась на каблуках, шаловливо помахала ему через плечо и убежала в сопровождении сияющей чистотой Бетти Грейбл.

До ужина оставалось сорок пять минут, достаточно, чтобы принять душ. По дороге в комнату Черити показала Джослину дверь общей ванной в конце коридора на втором этаже.

– Там давно пора убраться, – извинилась она, – но вам, парням, чтобы привести себя в порядок, нужно меньше места, да и времени тоже, правда?

Он взял полотенце, рукавичку, расческу, мыло, несессер с бритвенными принадлежностями и баночку бриллиантина.

Вышел за дверь и вздрогнул: следом тенью кралась кошка. Не Бетти Грейбл, другая, полосатая, в точности под цвет серых обоев, она словно отделилась от стены.

– Не знаю, как тебя зовут, – сказал ей Джослин перед дверью ванной, – но лучше останься снаружи, хорошо? Особенно если ты тоже девочка.

И он запер дверь на крючок.

Помещение явно предназначалось не столько для водных процедур, сколько для наведения красоты. Здесь витали ароматы, разные во всех углах. На деревянном столике и многочисленных полках громоздились всевозможные щетки, пуховки, кисточки, лаки для волос и ногтей, таинственные шкатулочки, загадочные бутылочки, коробочки с пудрой и тюбики помады, выстроившиеся в ряд, точно арсенал крошечных снарядов. На веревке висели нейлоновые чулки и женское исподнее, вещицы одна другой изысканнее, иные вовсе непонятного назначения, от которых Джослин стыдливо отводил глаза.

Он постарался ничего не тронуть.

Без двадцати семь он был готов к встрече с Драконом.

Обойная кошка поджидала его в уголке коридора и молча последовала за ним. Мяукала вместо нее лестница.

Верхняя площадка оказалась самой темной, почти целиком загроможденной черным сундуком, покрытым скатеркой. На нее выходили три двери. Джослин наклонился к своей задумчивой новой подружке.

– Какая дверь, Обойка?

Обойка, выгнув спину, направилась прямо к двери, наполовину скрытой углом стены, и с важным видом уселась перед ней, как хозяйка, приглашающая гостя войти.

– Спасибо, Обойка. Ни дать ни взять паучье логово.

Он тихонько постучал. За дверью звякнуло стекло. Потом чей-то хриплый, но звучный голос произнес: «Входите». Обойка кивнула ему: мол, не робей. Джослин глубоко вдохнул, и, в сопровождении кошки, в комнату вошел уже Джо.

3
Snug as a Bug in the Rug¹²

В комнате, освещенной одной только лампой Тиффани, было еще темнее, чем в коридоре. Точно, паучье логово.

– Ну? Чего вы ждете, молодой человек, представьтесь!

Джослин различил очертания кресла и утопающую в нем человеческую фигуру.

Он прочистил горло и в который уже раз за этот день повторил, что он Джослин Бруйяр и приехал из Парижа.

– Вы не так стары, чтобы успеть повоевать, но достаточно, чтобы войну пережить. Как это было там, во Франции?

Немного помолчав, он ответил:

– Меня отправили в деревню. Мне там нравилось, я очень любил животных.

На свет медленно выплыло лицо, как выплывает диапозитив из тени в центр проектора, старушечье лицо с кулачок между тяжелыми серебряными серьгами, в сетке морщин, в светлой пудре, два зеленых глаза ярко блестели на нем из-под угольно-черных ресниц.

Кошка забралась в кресло и замурлыкала.

– Его зовут Мэй Уэст.

– Его?

– Ветеринары теперь не те, что были прежде. Как и многое в этом мире. Когда ошибку заметили, он уже отзывался на Мэй Уэст. Да и мы привыкли. Вы ее знаете?

– Мэй Уэст? Лично нет.

– А я знаю. Та еще пакостница.

Он сделал шаг. Еще один. Рука в митенке предостерегающе поднялась жестом генерала, останавливающего наступление врага.

– Дверь там, молодой человек!

– Но… мы же еще не поговорили.

– Я не прошу вас выйти. Выключатель рядом с дверью, поверните его.

Джослин отступил назад, пошарил по стене и включил свет.

Люстра будто разбудила чудовищный хаос: в сравнительно небольшой комнате теснились кипы книг, всевозможная мебель, большая и маленькая, безделушки, стулья и кресла и, наконец, обитая светло-зеленым бархатом софа, ставшая, очевидно, любимым кушаньем моли.

Густо накрашенные зеленые глаза пришпилили Джослина, как бабочку.

– Этот суп – дело рук вашей матери?

– Я вообще-то не собирался брать его с собой, но, похоже, ее наитие было… чудом, – ответил он с шутливой ноткой.

– Редко мне доводилось пробовать лучший, – обронила она сухо.

Точно таким же тоном могло быть сказано: «Ничего хуже в жизни не ела».

– Расскажите мне о себе. Кто вы?

– Джослин Бру…

– Я знаю. Дальше?

– Можно мне сесть? – елейным голосом спросил Джослин.

Он был почти уверен, что ресницы у нее накладные, они загибались к бровям, как у диснеевской Минни Маус.

– Судя по вашей физиономии, сдается мне, у вас молоко на губах не обсохло, мой юный друг.

Несмотря на все резкости, он никак не мог до конца поверить в злой нрав дамы. Тем более при свете люстры, когда оказалось, что халат на ней бумазейный, цвета мимозы.

– Мне почти семнадцать. Я получил стипендию Хилари Эмерсона-Пила в Пенхалигон-колледже, чтобы…

– Чему вы учитесь?

– Я начал с физики.

Ее передернуло.

– Будете делать атомные бомбы?

– Похоже, у них есть будущее.

– Не зубоскальте, молодой человек!

Круглый столик подпрыгнул под обрушившимся на него кулаком. Митенка смягчила удар, да и сил у старой дамы было немного, но графин на столике жалобно взвизгнул, лампа заходила ходуном, а кошка выгнулась и зашипела.

– Миллионы человек погибли из-за этой мерзости. Пусть это были наши враги – япошки, не умеющие даже пользоваться вилкой, – но это были люди. А те, что выжили, будут медленно умирать еще не одно столетие. Так что не надо, молодой человек, это не смешно.

В наступившей тишине освобожденно затикали позолоченные стенные часики в нише на стене.

– Да я и не думаю смеяться. Разве что сквозь слезы. Кому может быть смешно в семнадцать лет оказаться современником атомной бомбы?

Взгляд старой дамы на долю секунды смягчился. Ага, и у зеленого Дракона нашлась ахиллесова пята.

– Да уж, не хотела бы я быть в вашем возрасте, – нахмурилась она.

Он и сам бы не хотел. Безотносительно к бомбе.

– Я бросил физику через год. Никак не мог решить, что делать дальше. Вообще-то сейчас я изучаю музыковедение. По этому предмету Пенхалигон-колледж и присудил мне стипендию.

– Так вы музыкант?

– Играю немного.

Он сказал это с подобающей скромностью, но даму не так легко было провести.

– На каком инструменте?

– Фортепиано. На гитаре тоже, только позже начал учиться.

– Надо же, вундеркинд, да и только. И как вы играете? Хорошо?

– Мне присудили стипендию, – напомнил он с обезоруживающей простотой.

– Значит, очень хорошо.

Черная митенка вытянула щупальце в направлении внушительных размеров предмета, скрытого в тени молескиновой ширмы.

– Сыграйте.

– Оно настроено?

– Вам видней.

Ну вот, сначала его судьбу решил суп из спаржи, а теперь настроение придурковатой старухи зависело от инструмента, к которому наверняка не прикасались не меньше полувека.

Джо сел и задумался. Так-так. Что же любят старые дамы?

Шопена. Шуберта. Романсы. Он поднял крышку, ожидая увидеть покрытые пылью клавиши, но они блестели, как отмытые косточки. Педаль поддалась мягко. Он взял несколько аккордов… Аллилуйя, не фальшивит. Дракон не сводил с него глаз, кривовато улыбаясь.

– Никто на нем не играет, но настройщик приходит взглянуть каждую весну. Я терпеть не могу, когда вещи портятся.

Он начал по памяти «Грезы любви» Листа, любимый ноктюрн его двоюродной бабушки Симоны. Мэй Уэст подошел и свернулся клубочком у ножки.

Всего несколько тактов… и громыхнул кулак, завершив его сольный концерт.

– Сироп для старых дур, вот это что. Чего-нибудь получше у вас не найдется?

Он заиграл «Хлеб с маслом» Моцарта, вальсок одним пальцем. Не сдаваться же сразу.

Закончив (играть пришлось недолго, эту вещицу зальцбургский гений сочинил, когда у него еще не прорезались зубы), Джослин повернулся на табурете. Дракон взирал на него свирепо.

– Вы умеете играть рег?

– Рег?

– Регтайм! – рассердилась она на его непонятливость.

– Гм. А ноты у вас есть?

– Там их целая папка рядом с ширмой.

Папка действительно нашлась на столике с выгнутыми ножками, увенчанными орлиными когтями.

Он выбрал Maple Leaf Rag Скотта Джоплина. Репертуар был незнакомый, но ему вдруг захотелось угодить старой чудачке.

Несмотря на неделю трансатлантического простоя и неопытность в дробных ритмах, сыграл он талантливо и с душой. Пришла уверенность, ноты пустились в пляс, зазвучали выше, чище, виртуознее, как на сеансах Лорела и Харди и Чарли Чаплина в кинотеатре «Трианон», где Джо бывал маленьким, еще до войны.

Он закончил пьесу с чувством удовлетворения и искреннего счастья. Эта музыка ему по-настоящему нравилась.

Он заиграл Pineapple Rag… Руки летали по клавишам, пальцы неслись вскачь… Ему щекотала душу эта американская музыка, мелодии gay nineties¹³ и старой дамы, сидевшей за его спиной.

В завершение он сыграл Walking the Dog Гершвина и, уменьшив стопку партитур на несколько сантиметров, остановился. Пальцы ныли, дыхание сбивалось, как будто он два часа звонил в соборный колокол. Артемисия открыла глаза, только когда он встал. Зеленые молнии ударили в Джослина.

Но это были молнии сожаления, благодарности, блаженства.

– Недурно, – только и буркнула она.

Дверь открылась. На пороге стояла миссис Мерл, прижав руку к судорожно вздымающейся груди.

– Это вы… музыкант?

Голос как будто прокрутили в стиральной машине.

– Ты не забыла постучать, Селеста? – прошипела ее сестра.

Джослин нутром чуял, что не в этом истинная причина ее раздражения. Миссис Мерл вошла – и улетучилось волшебство.

– Ну что ты, конечно, я стучала. Уже пять минут стучу. Вы не слышали. Юный виртуоз добивается невероятной силы звука, не правда ли, Артемисия?

Пальцы Селесты Мерл лихорадочно, но методично перебирали верхние пуговки на платье. Ни одна их не избежала.

– Артемисия… Ты же знаешь, что я всегда говорила: в хороших домах обязательно должно играть пианино…

– В этот дом допускаются только женщины! – огрызнулась Артемисия.

– Ни одна из них на пианино не играет, – не сдавалась миссис Мерл. – А в каждом хорошем доме обязательно должно играть пианино.

– Вот заладила.

– Послушай, у меня есть идея… Что, если предложить молодому человеку нашу студию в подвале? Туда можно войти с улицы. С девушками он, можно сказать, пересекаться не будет.

Сердце Джослина отчаянно заколотилось. Мамин суп был первым шагом, неужели музыкальными упражнениями он заслужит отпущение грехов от этого двинутого дуэта?

– И навлечь на себя неприятности с полицейским участком 87-го округа за аморальное поведение?

– Неприятностей не будет, – горячо заверила миссис Мерл. – Это я беру на себя.

Несколько мгновений они словно играли в гляделки.

– Это приличный юноша.

– Месяц, – процедила сквозь зубы Артемисия, намотав на палец хвост Мэй Уэст. – Тридцать дней испытательного срока.

Миссис Мерл поспешно ухватила Джослина за плечо.

– Отлично. Идемте, Джо.

Артемисия подняла руку всё тем же генеральским жестом, останавливая наполеоновское войско.

– А в покер вы там у себя играете?

Вопрос второстепенный – на первый взгляд. Джослин сразу смекнул, как он важен… и какие за ним кроются ловушки. Не раздумывая, он солгал:

– Очень даже часто. С моим кузеном Вивианом, – мысленно умоляя себя не покраснеть.

Под ресницами Минни Маус заиграла садистская радость.

– Ваша кузина Вивиана? – переспросила она по-французски.

– Не Вивиана – Вивиан. Кузен, а не кузина.

– Что за чудаки эти французы, надо же додуматься награждать своих мальчиков именами девочек.

И она расхохоталась. Даже на лестнице, за закрытой дверью еще был слышен ее богатырский смех.

– Вот и славно, – заключила миссис Мерл. – Немного пианино и… гм, покер по разумной цене. Я завтра же приведу в порядок подвал.

Он не посмел спросить, собираются ли его замуровать в погребе или сбагрить в гараж. У него целый месяц, будет время найти, куда перебраться.

Преспокойно совершив свой маленький домашний путч, Селеста Мерл сделала ему знак следовать за ней и привела в комнату, очевидно, служившую дополнительной гостиной, на том же этаже.

Там стояла собачья корзинка, и лежала в ней, вполне предсказуемо, собака. Когда они вошли, песик открыл левый глаз, поднял соответствующее ухо и снова уснул.

– Наша комната отдыха, – сказала миссис Мерл, церемонно указав на стул. – Какая чудесная музыкальная гостиная здесь получится, не правда ли?

Широкое французское окно выходило на кирпичную террасу, вентиляционные трубы прятались под зарослями плюща. Он разглядел желтые, как подсолнухи, шезлонги, бутылочку лосьона на полу. Девушки, должно быть, загорали здесь в купальниках…

Джослин помотал головой, сосредоточив все свои мысли на миссис Мерл.

– Теперь я должна познакомить вас с правилами нашего маленького сообщества.

Она подчеркнула (жирно) революционный характер присутствия мужчины в «Джибуле» – вполне ли он это понимает? Он смиренно кивал. Она сообщила ему также, что мистер Чу из прачечной на Кэнал-стрит забирает белье по четвергам, что стоит это в среднем доллар двадцать пять центов, но за эту цену мистер Чу вернет его в следующий четверг выглаженным и сложенным.

– Вы, наверно, любите, чтобы ваши рубашки были накрахмалены, не правда ли?

Ей это казалось настолько очевидным, что он поостерегся упомянуть единственную на его памяти особу, любившую крахмал: свою двоюродную бабушку Симону, чьи твердые, как меренги, жабо царапали подбородок, когда приходилось с ней целоваться. Родные прозвали ее Марией Медичи.

Он вновь лишь кивнул.

Миссис Мерл помахала ключом на связке, где их болталось не меньше дюжины. Этот ключ, объяснила она, от двери в подвал, куда можно спуститься по лесенке с улицы. Конечно, в часы трапез ему разрешается ходить внутренним коридором, но только в общие комнаты – столовую, ванную и гостиную, если ему захочется послушать радио. Например, о выборах будущего президента Соединенных Штатов, которые состоятся уже скоро. Она сама очень любила радио, особенно передачи «Завтрак в Голливуде» и «Расследования мистера Мото». Что касается ванной, она позволит себе один совет…

– Пользуйтесь ею по вечерам. С утра все девушки скопом ломятся в дверь. Да, и еще, что касается доставки молока, у нас такое правило: кто первый проснется, тот заносит ящик с бутылками в холл.

Она отодвинула стул, убрала связку ключей.

– Завтра же сможете перебраться. Вот только Истер Уитти наведет там порядок. – Она наклонилась к нему и зашептала: – Я вижу, вы носите галстуки, это очень хорошо. Не подражаете этой ужасной богеме из Гринвич-Виллидж.

Что это за ужасная богема из Гринвич-Виллидж, он не имел ни малейшего понятия. Миссис Мерл поправила невидимую шпильку в прическе, огляделась вокруг, словно искала еще какое-то забытое указание, и, так и не найдя, откланялась.

Он еще немного посидел один. Месяц. Короткий срок… но достаточно долгий, чтобы устроиться.

С нижнего этажа доносились голоса, хихиканье, сдавленный смех.

Перед открытой дверью ванной он застал всех девушек.

– Oh boy! – воскликнула Шик. – Я забыла про мужской элемент в нашем обществе!

Она исполнила игривый пируэт, ухитрившись удержать на голове первый том «Полной истории американских железных дорог».

– Ставлю ужин с Кэри Грантом, святой Георгий победил Дракона?

– Так ты остаешься?

– Это ты играл на пианино? – спросила Пейдж и покружилась, раздувая плиссированную юбочку.

Она успела переодеться. Маленькие бантики, целая вереница, подрагивали, точно непоседливые утята, на ее левом бедре.

– А у меня новое платье.

– Красивое, – одобрила Шик. – Это… подарок Эддисона?

– Вот ехидна! За кого ты меня принимаешь, я не такая!

– Не знаю… А какая ты?

Шик сложила руки над головой на манер танцовщицы. Ткань, в которую она была задрапирована, как в тогу, поднялась до середины бедер.

– Вот ты, француз. Скажи, мы, по-твоему, элегантные?

– Да, давай колись. Как одеваются парижанки в Париже?

– …

– New Look? С принтом? Перчатки? Шляпки? Без? Рассказывай.

Джослин вспомнил, как кузина Одетта в прошлом году тараторила о новой моде и каком-то «сногсшибательном месье Диоре», как мама удлиняла свои платья, а Эдит забраковала воротники на пуговках.

– Я плохо в этом разбираюсь… Мои сестры носят юбки шире и рукава длиннее.

– Вот видишь, Манхэттен? Вот видишь, Шик? Я была права. Конец ограничениям! Удлиняем, расставляем, больше размаха… Иначе будем выглядеть как фермерши с Адирондакских гор.

– Фермерши с Адирондакских гор носят барахло от Abercrombie & Fitch. Кожаные штаны и трапперские рубахи. В твоем багаже нет шмотья от Abercrombie & Fitch, Джо?

Они рассмеялись. Джослин тоже, хоть и был смущен их количеством, их шутками, их красивыми нарядами и тысячей вопросов, которые не решался задать. Он почесал мочку уха и, промямлив какой-то предлог, покинул их.

До самого конца коридора его провожали их взгляды – орлиные, хоть и добродушные.

4
I’m the Laziest Girl in Town¹⁴

Шик, Пейдж и Манхэттен закрылись в ванной.

– У него нос Джоэла Маккри, вы не находите? Он лапочка.

– И смирный. Для француза, я хочу сказать.

– Может при случае послужить кавалером. Опасаться нечего, он такой молоденький.

Хэдли замотала свои каштановые кудри ярко-голубым полотенцем. Шик затянулась сигаретой и выдохнула дым в лицо своему отражению.

– В ванной не курят, – напомнила ей Пейдж.

– А я курю. Смотри-ка, у нас одинаковая зубная паста.

– Точно. Это моя.

Пейдж отвинтила крышечку и принялась чистить зубы. Манхэттен улыбнулась отражению Хэдли, которая натиралась голубым лосьоном.

– Красивая девушка не должна выглядеть такой усталой. Дай я помассирую тебе плечи.

– О, это было бы божественно, – вздохнула Хэдли, промокая лоб. – Я с ног валюсь. Хотелось бы мне быть лошадью. Они умеют спать стоя.

Шик, облокотясь на ларь с бельем, внимательно изучала заклеенные пластырем пальцы на ногах.

– Когда ты вернешься к своей настоящей работе, Хэдли? – спросила она. – Немногим девушкам посчастливилось танцевать с Фредом Астером. Ты единственная из нас побывала в Голливуде. Тебе это могло бы пригодиться.

Хэдли молча вытирала щеки. Почти три года назад ей довелось сняться в фильме на студии «Парамаунт» – в кордебалете. Она танцевала, встряхивая розовыми юбками и ожерельем из помпончиков на шее. И да, на одной площадке с великим Фредом Астером. Двести пятьдесят долларов в неделю. Никогда Хэдли не была так богата. И не зарабатывала столько денег тем, что любила больше всего на свете.

– Лоретта заболела, и мне пришлось уехать из Голливуда, – тихо сказала она. – Я ведь была всего лишь одной танцовщицей из многих. У каждой был с ним выход на несколько секунд.

– Не просто «с ним», а с Фредом Астером. Жаль, что ты теперь попусту теряешь время.

– Надо на что-то жить, – еще тише проговорила Хэдли.

Шик всё еще рассматривала свои пальцы в белых капюшончиках.

– Ты, никак, жалеешь о серебряном рожке для обуви? – поддела ее Манхэттен.

– Если мой следующий парень будет таким же любителем танцев, как Ромео, я оставлю ему мои ноги на танцполе и сбегу. Пусть провожает их домой без меня.

– А мне бы хотелось, чтобы Эддисон чаще водил меня танцевать, – вставила Пейдж, сплюнув малиновый эликсир, которым полоскала рот.

– Из твоего Эддисона Де Витта тот еще танцор в семьдесят пять лет и с ревматизмом.

Пейдж чуть не захлебнулась эликсиром.

– Ах ты!.. Да ты… Эддисону вовсе не семьдесят пять! Ему нет даже сорока двух.

– Но тебе-то нет и девятнадцати, – вздохнула Шик, томно поглаживая свою брюнетистую челку. – Девушки питают слабость к зрелым мужчинам… Чем они старше, тем благодарнее.

– Ты уверена, что твои лодочки тебе впору? – перебила ее Манхэттен. (Она даже нос наморщила, чтобы осадить Шик.)

– Конечно. Мне бы еще убедить в этом мои пальцы.

– …или найти новый рожок для обуви, – хихикнула Пейдж.

– Я тебе, кстати, должна пять долларов, Манхэттен, – продолжала о своем Хэдли, – но тебе придется еще чуть-чуть подождать.

Она присела на единственный табурет. Манхэттен начала разминать ей мышцы шеи. Хэдли закрыла глаза, голова ее покачивалась из стороны в сторону.

– Надо было заплатить хоть немного няне Огдена, – сказала она. – Эта карга сказала, чтобы иначе я его больше не приводила.

– Забудь про пять долларов. Купи себе на них «роллс-ройс сильвер».

– Спасибо, Манхэттен, но я тебе отдам, обязательно. Когда Лоретта вернется и заберет малыша, она всё оплатит, она обещала.

Двадцатилетняя Хэдли была самой старшей в пансионе, хотя со своей пухлой фигуркой, суетливыми движениями, веснушками и детским голоском всё еще выглядела подростком. Все в «Джибуле» знали, что ее старшая сестра Лоретта больна туберкулезом и на время долгого лечения в Южной Каролине оставила ей своего сынишку.

– Ты просто героиня, что занимаешься мальцом твоей сестры.

– Огден такой милый. Угадайте, что он сказал вчера? «Метро».

– Вундеркинд! – фыркнула Пейдж и выгнулась, застегивая молнию на спине. – Малютка готов в будущем году поступить в Гарвард.

Ухватив Манхэттен за подбородок, она повернула ее к себе и приподняла ей очки.

– Скажи, мне завтра нацепить окуляры, как у тебя, на прослушивание «Давай поцелуемся, Розалинда»?

– Ты уже позаимствовала шляпку у Шик, туфли на шпильках у Урсулы, каракулевое манто у Эчики… Будет не Розалинда, а платяной шкаф. Оставь в покое мои щеки, пожалуйста, у меня пломбы держатся на честном слове.

Пейдж взвесила аргумент платяного шкафа и вернула на место нижнюю челюсть подруги и ее очки. Манхэттен ощупала щеки, поправила оправу на носу.

– Ты права, – вздохнула Пейдж. – Просто сейчас столько шума, неразберихи… Я совсем запуталась. Во всех театральных школах, на всём Бродвее только и говорят о новых методиках актерской игры. В Актерской студии. В «Методе». Помните того парня в пьесе «Траклайн-кафе»? Джи-ай¹⁵ возвращается домой и узнаёт, что его жена переспала со всеми соседями?

– Этот молодой бог, что появился в третьем акте? Он затмил всех. У него была тирада минут на пять, но зал встал. Остальным актерам пришлось ждать, пока публика успокоится. Брандон Марло, так, кажется, его зовут. Будь у него главная роль, – заключила Шик, – я непременно дождалась бы его у служебного входа, пофлиртовала.

– И зря не дождалась. Он с тех пор о-го-го как прославился в «Трамвае „Желание“». Он из конюшни Казана. «Метод» – это что-то. Я умира-а-а-аю хочу посмотреть этот «Трамвай», но остались только билеты по пять долларов. Этот Бардо в пропотевшей майке, говорят, убойнее бомбы Нагасаки. Да еще там… – она понизила голос, – …сцена изнасилования в последнем акте.

Пейдж посмотрела на себя в зеркало в профиль.

– Да уж, моим майкам пока ничего не грозит. Грудь у меня в отца.

– Глобальный вывод, – сказала Шик, – засим всем пока, я иду ужинать.

Взявшись за ручку двери, она повернулась вполоборота.

– Пейдж? Избавь же наконец беднягу Эддисона от мучений.

– Мне его убить?

– Выходи за него замуж. Думаю, результат будет тот же.

– Ох, исчезни уже! Ты бы блистала в роли неизвестной. Вот чума, – буркнула Пейдж, когда дверь закрылась. – Вечно тычет мне возрастом Эддисона.

– Это разрыв с Ромео. Ей больнее, чем она хочет показать, – тихо обронила Манхэттен.

– Она меняет парней как перчатки. И подавай ей только набитых деньгами. Неудивительно, что остается с рожками для обуви.

– Черт побери! – всполошилась Хэдли. – Вы видели, который час?

Она сорвала с веревки пару чулок и подула в них, другой рукой лихорадочно подобрав юбку.

– Мистер Тореска меня убьет, – простонала она, сражаясь с резинками пояса и одновременно пытаясь всунуть ноги в туфли на шпильках. – Я едва успею забежать поцеловать Огдена перед сном.

Подпрыгивая на одной ножке, с туфлей в руке она скрылась в коридоре. Манхэттен и Пейдж невозмутимо продолжали наводить красоту.

– Твой верный рыцарь зайдет за тобой сюда?

– Чтобы миссис Мерл встретила его как Джека-Потрошителя? Нет, я встречаюсь с Эддисоном в «Шато-Андре», французском кафе на Коламбус-Серкл.

Пейдж покосилась на подругу, которая протирала стекла очков рукавом свитера. Словно оголившееся без очков лицо Манхэттен было неожиданно совсем другим и, да, красивым.

– Ты тоже считаешь, что Эддисон стар? Слишком стар?

Манхэттен пожала плечиком.

– Если он тебя любит, если ты его любишь, какая разница…

– Ты самая добрая из всех нас, Манхэттен. Вот Шик, стервоза, мне заявила, что предпочла бы встречаться с молочником.

Пейдж расплела косы, намереваясь как следует их расчесать.

– А я уже встречалась с молочником, – вздохнула она, помолчав. – В Путнамс-Лендинге, мои родители держали там спортивный магазин. Бабник был еще тот, три десятка шкодливых рук. Мне не нравилась ни одна.

Щетка в ее руке повисла в воздухе, как бы задумавшись.

– Эддисон – он из другого мира. Он мне так нравится. Утонченный, обходительный, всегда элегантный… Знаменитый Эддисон Де Витт. Хроникер, решающий, жить или умереть любому бродвейскому шоу. А со сколькими людьми он меня познакомил! Знаешь, кто подошел к нашему столику поздороваться с ним на прошлой неделе? Франшо Тоун. Надеюсь, что и я ему нравлюсь. Мне кажется, встречаясь со мной, он чувствует себя моложе.

– У Эддисона наверняка есть и другие причины, не только твоя молодость, Пейдж. На тебя приятно посмотреть, ты с юмором и не дурочка. Это тоже имеет значение.

Манхэттен была хорошим товарищем. О ней мало знали, только что она хорошо танцевала, еще лучше рисовала, а Манхэттен ее все звали, потому что родилась она в Манхэттене, штат Канзас. Есть такие девушки, которые плевать хотели на свою привлекательность. А привлекательной она между тем была. Без этих кошмарных очков, конечно. Пейдж пришло в голову, что они служат ей буферами.

– Твой новый цвет – что-то потрясающее, – сказала она искренне. – Этот темный блонд просто божественно тебе идет.

– Спасибо. Я всё еще не узнаю себя в зеркале.

Пейдж подумала, что, будь она, как Манхэттен, близорука, наверняка бы тщательно это скрывала. Эддисону она уж точно понравилась бы меньше с буферами на носу.

Она закрепила шляпку булавкой, расправила складки розовой вуалетки.

– Вы куда сегодня? – спросила Манхэттен.

– На новый фильм с Джеймсом Стюартом. Называется, кажется, «Удавка» или что-то в этом роде.

– «Веревка».

– Что?

– Фильм называется «Веревка». Удивительно всё-таки, что ради банального киносеанса ты выпросила у меня чесучовое¹⁶ платье-футляр и на два часа оккупировала ванную.

– Я хочу быть в пике своей красоты, когда Джимми Стюарт будет смотреть на меня с экрана. А ты куда-нибудь идешь?

– Слава богу, нет. Завтра у меня тяжелый день. Первая репетиция в «Рубиновой подкове». Я четырнадцатая слева в кордебалете. Так что сегодня вечером – ромашка, грелка под одеяло и… баиньки.

Вздернув подбородок, Пейдж в последний раз придирчиво рассмотрела линию бровей.

– По правде сказать, – вздохнула она, – в твоем платье я выгляжу на целых полгода старше.

* * *

Неоновые огни «Платинума» слепили сквозь ветровое стекло. Хэдли выскочила из такси.

– Сдачу! – гаркнул шофер.

– Оставьте себе. Накопите на «Плазу».

Тридцать два цента… Такие широкие жесты ей совсем не по средствам, а такси и вовсе чистое безумие, но время поджимало. На 8-й авеню ветер раздувал навес с монограммой «Платинума» и синие с золотом фалды ливреи Отто, швейцара, отгонявшего машины гостей на стоянку. Порывы один другого сильнее толкали Хэдли к служебному входу.

– Привет, Ник. Мистер Тореска пришел?

Портье покачал головой. В раздевалке Хэдли застала Ванду, уже в форме.

– Я толстею? – спросила ее Ванда. – Или это мир подсел?

Красивая смуглая брюнетка Ванда Уньялунга каждое утро разглаживала волосы утюгом и мазалась светлым тональным кремом, чтобы скрыть карамельный цвет кожи полукровки. Она жила в Гарлеме, что тоже скрывала. Узнай кто правду, это стоило бы ей места, ибо в «Платинуме» дискриминация распространялась и на служащих. Она была кубинкой, но знала об этом только Хэдли.

– Мистер Тореска здесь?

– Он не заметил твоего опоздания, если ты об этом. Марго Ченнинг оказала нам честь поужинать здесь, так что он бегает как подорванный.

– Марго Ченнинг!

Это был один из плюсов ее работы: возможность видеть за столиками «Платинума» всех звезд нью-йоркской сцены компенсировала боль в ногах и мозоли на пятках. Хэдли молниеносно разделась и натянула рабочий костюм.

Формой сигарет-гёрл в «Платинуме» был белый редингот¹⁷, отделанный золотым шнуром, длиной чуть ниже бедер. Из-под него девушки демонстрировали ножки, обтянутые черным нейлоном; наряд дополняли огромный бант из тафты на ягодицах и лакированные ботиночки.

Хэдли побежала в туалет причесаться и попудриться. Следом пришла Ванда, за ней Пегги, третья сигарет-гёрл в клубе.

– Через два дня получка, и всё уйдет на оплату счетов, – вздохнула Пегги. – Я подумала, не продать ли мне ток¹⁸ из нутрии. Выручила бы тридцать долларов. Представляете? Одна моя идея стоит мне тридцать долларов. Даже думать мне уже не по карману.

Пегги повела круглым, как луковка, носиком, придававшим ее лицу комичное выражение, даже когда она была серьезна. Ванда закатила глаза.

– Бедняжка зарабатывает сорок долларов и из них сто посылает матери. Ты слишком хорошая дочь, Пегги.

– Я бы так хотела тебе помочь, – сказала Хэдли. – Но я по уши в долгах. Няня Огдена скоро меня убьет.

Они взяли украшенные гардениями подносы, на которых громоздились сигары, сигареты, машинки для обрезки сигар, зажигалки и спички, которые им предстояло продавать всю ночь; повесив их на плечи, расправили ремни на груди и вышли строем.

В коридоре они увидели Милтона Тореску. У их патрона были тяжелые, всегда угрюмо опущенные веки и непомерно длинные уши, словно разросшиеся от чужих тайн, по недосмотру ему доверенных.

– Сегодня вечером мы ждем мисс Марго Ченнинг, – сообщил он, не поздоровавшись. – С ней пожалует целое созвездие. Я полагаюсь на вас, не уроните честь нашего клуба, иначе на вашей совести будет смерть через повешение.

Он всегда говорил такие вещи на полном серьезе.

– Я бы охотно повесилась с вами, мистер Тореска, – отозвалась Пегги, улыбнувшись ему во весь рот. – Но я записана на вторник к дантисту.

Дружно повернувшись, чтобы скрыть одолевший их смех, они вошли в зал, когда музыканты заиграли Tuxedo Junction Гленна Миллера.

Повторять, как заевшая пластинка, «сигареты, сигары, спички», нараспев, не слишком громко – чтобы не мешать клиентам, – но и не слишком тихо – не то заглушит музыка, – короче, бросаться в глаза, но не чересчур, – для Хэдли с ее тонким голоском это был почти невыполнимый трюк.

– Сигареты, сигары, спички, – повторяла она, одаривая улыбкой каждый столик.

Хэдли была на хорошем счету, клиентам нравились ее простодушное личико и детские интонации, и ее поднос часто пустел задолго до закрытия.

Молодой человек в темно-красном галстуке-бабочке поднял руку. Он купил у нее гардению и воткнул ее за корсаж своей спутницы.

– Скажите, пожалуйста, оркестру, чтобы сыграли Frenesí, – попросил он, давая Хэдли банкноту.

Та ослепительно улыбнулась в ответ.

– Для дамы?

– Для нас обоих. Это наша мелодия, – ответил он с таким влюбленным видом, что в это даже не верилось.

Сердце Хэдли вдруг ни с того ни с сего сжалось. Слова не шли с языка. Прошло несколько секунд, прежде чем она смогла вдохнуть.

– Я сейчас, – выговорила она едва слышно и направилась к сцене.

Она передала просьбу баритон-саксофону и продолжала свои хождения между столиками, только шаг ее стал нетвердым, а глаза не могли оторваться от влюбленной парочки.

– Вряд ли женаты, уж очень друг к дружке льнут. С тех пор как пришли, он только и делает, что целует ее да поглаживает, – шепнула ей Ванда, когда они встретились на повороте прохода. – Что это с тобой? Ты плачешь?

– Нет-нет, – через силу улыбнулась Хэдли. – Хоть и хочется, по правде говоря. Туфли натерли.

– Бедняжка моя. У меня в раздевалке есть пластырь.

– Да ладно, ничего страшного.

Издалека мистер Тореска, прямой, как столб, на фоне мраморных колонн в глубине зала, едва заметным движением бровей указал им на клиентку – та, держа в руке сигарету, искала зажигалку в расшитой золотом сумочке под цвет ее платья из парчи. Хэдли поспешила к ней.

– Спички? Зажигалку?

Машинально ища коробок для клиентки, Хэдли всё смотрела туда. И чиркая спичкой, тоже смотрела. Молодой человек в бабочке что-то шептал на ухо своей спутнице, и она смеялась. Он поцеловал ее в ямку на плече, протянул ей свое белое вино, чтобы она выпила из его бокала. Сияние их лиц пронзило Хэдли мучительной болью.

– Она давно горит, знаете ли. Вы хотите меня сжечь?

Клиентка в парче помахала дымящейся сигаретой.

– Извините, пожалуйста. Хотите гардению? Они…

Но женщина, небрежно выдохнув в потолок колечко дыма, дала девушке понять, что та свободна.

Хэдли подошла к танцполу, где под Frenesí кружились пары. Тромбонист Рэм Боуэн перехватил ее у колонны.

– Не хочешь пойти со мной на спектакль Марго Ченнинг? Один из саксофонистов достал мне два билета.

– «Выдержка в бочке»? О, это было бы чудесно.

Но радость Хэдли тотчас погасла.

– Ты же знаешь, у меня все вечера заняты. Единственный свободный я берегу для Огдена.

– К черту твою сестрицу с ее мальцом. Именно так: мы не можем никуда пойти. Ты работаешь здесь, работаешь там, а когда не работаешь, занята этим окаянным сопляком.

– Мне жаль, Рэм.

– Болтать изволите, мисс Джонсон, когда вас просят к двенадцатому? – прогремел совсем рядом голос мистера Торески.

Над длинным ухом патрона Хэдли вновь заметила влюбленных, теперь они танцевали. Щека девушки касалась плеча кавалера. Ее прямые, почти белые волосы лежали на его смокинге ровным полукружием.

Хэдли направилась к двенадцатому столику.

* * *

Чтобы добраться до французского кафе на Коламбус-Сёркл – места встречи с Эддисоном Де Виттом, – Пейдж Гиббс села в метро и доехала до следующей станции, на 52-й улице. Какой ужас, если Эддисон увидит ее выходящей из метро!

Пейдж поспешила к вывеске «Шато-Андре».

Эддисон был уже там. Эддисон никогда не опаздывал.

Его серые глаза внимательно смотрели на нее, пока ей помогали снять шубку в гардеробе и потом, пока она медленно и – хотелось надеяться – грациозно пробиралась между белыми скатертями и хрустальными канделябрами. Она осталась в шляпке и перчатках (шелковых, одолженных у миссис Мерл).

Он встал, пожал ее пальцы, прикоснулся к ним поцелуем и снова сел.

– Моя дорогая! – произнес он с бостонским акцентом, с которым, казалось ей, родился. – Благодаря вам я узнал, что слово «женщина», оказывается, не противоречит слову «нежная».

Он всегда говорил что-то такое, что сбивало ее с толку. Его шуточки и насмешки – при всегда серьезном лице – озадачивали, и в каждом втором случае она не знала, обрадоваться ей или обидеться.

– Вы, надеюсь, давно меня ждете? – поддразнила она его, садясь на коричневый кожаный диванчик. Инстинктивно Пейдж выбрала угол, в котором ему открывался лучший вид на ее фигурку.

По знаку Эддисона рядом тотчас нарисовался официант с перекинутым через руку белым полотенцем, бокалами и бутылками шампанского в серебряном ведерке.

– Всю жизнь, – ответил Эддисон.

Его улыбка уголком рта осталась для нее тайной.

– Это пирожное идет вам изумительно, – продолжал он.

До нее не сразу дошло.

– О… Моя шляпка?

– Если женщина носит шляпку, похожую на шляпку, грош ей цена. Ваши же похожи на лакомства.

Она рассмеялась, не зная, что ответить. Собственно, поняла она из этой остроты только слово «женщина».

– Где мы сегодня ужинаем?

– Если вас не пугает классика, предлагаю «21».

«21»! Она мечтала о нем в Путнамс-Лендинге, листая у парикмахерши Мэй журналы о светской жизни Нью-Йорка. Там непременно либо Таллула Бэнкхед, либо Бетт Дейвис, или, на худой конец, Мелвин Дуглас позировали с коктейлем в руке. Пейдж склонила головку под вуалеткой, надеясь, что не слишком похожа сейчас на маленькую девочку перед рождественской елкой.

– Это было бы неплохо, – обронила она как могла равнодушно.

– Шампанского? Это единственное разумное предписание моего доктора.

Пейдж чокнулась с Эддисоном и, подняв глаза, увидела на его лице то самое непонятное выражение, которое часто подмечала, когда он думал, что она на него не смотрит. Красивым она находила его редко. Обольстительным – всегда.

– За «21», – провозгласила она тост и поднесла бокал к губам.

Хрусталь отдавал металлом, пузырьки пощипывали язык.

– За вас, моя дорогая. За ваши успехи.

Она отпила еще глоток. Шампанское было восхитительное, но в эту минуту ей показалась бы божественной и мерзкая бурда, которую гнал Дональд Гиббс, ее отец, в сарае в Путнамс-Лендинге. Так бывало всегда, когда она встречалась с Эддисоном.

– А что это за фильм, который мы пойдем смотреть? «Удавка»?..

– «Веревка». Я написал на него хвалебную рецензию, когда он вышел, этим летом.

Вот дура, не только по-глупому перепутала название, но и, оказывается, не читала его рецензии в «Бродвей спот». Она пожалела о своем вопросе. Но мысли Эддисона текли совсем в другую сторону.

– Этим летом, – повторил он. – Когда я еще не знал, что вы есть на свете. Вот это, я понимаю, преступление.

– Фильм про преступление? – спросила Пейдж, сделав вид, будто не поняла, не столько из кокетства, сколько чтобы удержать ускользающую нить разговора.

– Да. Об убийстве, но убить – преступление менее тяжкое, чем не ведать о вашем существовании.

Она подперла кулачком подбородок. Вуалетка изящно заколыхалась перед глазами.

– Может быть, было бы интереснее посмотреть фильм, который вы раньше не видели?

– О, напротив, мне очень интересно. Нужно время, чтобы допросить произведение искусства. Работа критика ведь довольно близка к полицейскому допросу.

– Вы серьезно думаете, что фильм о преступлении может быть произведением искусства? Всё равно как картина?

Взгляд Эддисона вспыхнул живым блеском, пронзив ее насквозь. Она испугалась, что сморозила глупость. Но его улыбка успокоила ее.

– Как картина, да. Как эти заманчивые канапе с лососем. Или как вы, маленькая чаровница Пейдж.

Улыбка добавляла ему морщинок, но молодила на несколько лет. Эддисон был красив своей изысканностью, надменность же могла сделать его уродом.

– Вам удалось договориться, чтобы меня приняли у Блумгардена? – спросила она, чтобы переменить тему и заодно получить ответ на вопрос, не дававший ей покоя.

– Простите? А… нет еще. Обязательно договорюсь. При случае.

Она ненавидела его, когда он выглядел этаким котом, играющим с мышью. На их первом свидании месяц назад он обещал договориться для нее о прослушивании у Блумгардена, одного из виднейших театральных продюсеров в Нью-Йорке. Она до сих пор ждала.

Пейдж отнюдь не считала себя простушкой. Если Эддисон Де Витт вообразил, что она упадет тепленькой в его объятия, он глубоко заблуждается. Скрыв досаду, она капризно надула губки.

– Как же я стану королевой Бродвея, если не буду ходить на прослушивания?

– Зачем, черт побери, вам быть королевой Бродвея, Пейдж?

Девушка погладила пальцем пламя свечи посередине стола, пригнула его, сумев не обжечься.

– Я хочу, – тихо сказала она, – чтобы моим сценическим именем называли шляпки, скаковых лошадей, военные корабли и бомбардировщики.

– Замах, однако. И какое же это имя, Пейдж?

– Шонесси.

Она всматривалась в его лицо, ожидая реакции. Но оно осталось каменным.

– Это фамилия моей матери. Помню, в мои тринадцать лет Бригид Гиббс, урожденная Шонесси, сказала мне: «Бог наградил тебя даром смеяться и плакать по желанию, Сатана наделил телом. Всё это, Пейдж Гиббс, лучшее оружие девушки во все времена, и оно у тебя есть».

Он вытаращил глаза и, откинув голову, зычно расхохотался. Пейдж была задета, но молчала, не подавая виду.

– Уж если за дело взялись Бог и Сатана, кто я такой, чтобы им препятствовать? Шонесси… Чуточку слащаво, вы не находите? Я предложил бы скорее… гм… Гиббс… Гиббс… Ибсен. Почему бы нет? Пейдж Ибсен – это звучит, в этом чувствуется сила.

Она поморщилась.

– Ибсен?.. По-моему, это не совсем для театра. Скорее для исследователя Северного полюса. Или для чокнутого профессора с пробирками.

Он молча допил шампанское, полузакрыв глаза. Потом вдруг взял ее руки в свои, не как влюбленный, скорее дружеским жестом, и принялся тихонько стягивать одну за другой перчатки. Его руки были сухие, приятно теплые.

– Вы прелесть. И Шонесси – прелестное имя. Поговорим в другой раз о чокнутом профессоре с Северного полюса, хорошо?

Подошел официант, чтобы наполнить бокалы, и Эддисон заговорил с ним на французском языке. Пейдж в упоении смотрела на них во все глаза.

– Вы говорите по-французски? – спросила она, когда официант отошел.

– Так, пережитки от пребывания на Монмартре… давным-давно.

– А в «Джибуле» приехал француз. У него невозможное имя.

– Француз? Он? Я всегда считал этот пансион неприступным гинекеем.

Пейдж никогда не слышала этого слова, но смысл угадала – дом, где живут одни женщины.

– Музыкант. Он совсем молоденький, лет шестнадцать, кажется. Миссис Мерл никогда не позволила бы мужчине зрелых лет…

Она запнулась, почувствовав, что краснеет, и помертвела, поняв, что не знает, как закончить фразу.

– Пейдж, Пейдж, детка… Не заливайтесь краской всякий раз, когда произносите слово «возраст», или «старый», или «ревматизм» в моем присутствии, пожалуйста!

– Не так уж я молода, – пробормотала она в отчаянии.

Рука Эддисона легла на скатерть ладонью вверх. Пейдж, поколебавшись, примостила в ней свою. Он ласково похлопал по ней.

– Это очень кстати, детка. Я тоже.

* * *

Когда Джослин уже собирался спуститься к ужину, в дверь постучала Истер Уитти с подносом в руках.

– Еще не все жильцы знают о, гм, присутствии молодого человека среди нас, поэтому миссис Мерл решила, что сегодня вечером вам лучше не показываться. Пока мы всех не предупредим, понимаете?

Она состроила шутливую гримаску и дружески подмигнула ему.

– Между нами говоря, все наверняка уже предупреждены. Полагаю, вы любите почки?

– Я… э-э…

– Вот и хорошо. Это вам здесь пригодится. А лук? Надеюсь, тоже. Его здесь двенадцать фунтов колечками. Но какая разница, если ваша милая от вас за четыре тысячи километров и поцеловать ее вы можете только письменно, верно?

– У меня нет милой.

– Уф-ф-ф! – выдохнула она, со стуком поставив поднос. – Ни в жизнь не поверю. У такого-то красавца? Вот блинчики на десерт. Говорят, индейцы сиу обмазывают своих врагов медом и бросают на муравейник, а по мне, так лучше макать в него блинчики.

Горничная заметила растерянное выражение его лица.

– Вы небось ломаете голову, куда это попали, верно? Если бы я сама знала… Но мне всего не говорят. В термосе рутбир¹⁹, холодненький, и вот я еще добавила, – перейдя на шепот, – рюмочку текилы. Так вы музыкант? – продолжала она нормальным голосом. – Это ваша работа?

– Хотелось бы. Вообще-то работа мне понадобится, придется поискать.

– Меня мой старик еще малюткой отдал в церковный хор. Как же я любила свое пение… Но только я одна! В конце концов мне было велено заткнуться. Тогда я выучилась стряпать. А вот мой Силас – тот играет на укулеле как бог. Силас – мой сын, взрослый уже. Это у него с войны, он был на Гавайях, аккурат когда разбомбили Пёрл-Харбор²⁰. Ну, всё хорошо? Ничего больше не нужно?

Джослин остался один и, почувствовав, что проголодался, умял и почки, и лук, и блинчики с медом. Хлеб был непохож на парижский багет, скорее на бриошь, – круглый, чуть сладковатый. Ни к рутбиру, ни к текиле он не притронулся и напился из-под крана. Он подмел всё так быстро, что не мог сказать, понравился ли ему ужин.

Сытый и довольный, он уснул, чувствуя себя Джо.

Но ему приснился сон, и во сне он, как всегда, был Джослином. И как во всех снах, снившихся ему с исхода 1940 года, была война, и он спал.

Ему снился дом бабули Мамидо в Сент-Ильё, где они с мамой и сестрами нашли приют. Папа был в Германии, в лагере. Его взяли в плен на Марне под Шалоном в первый же месяц после мобилизации. Джослину было десять лет.

Деревня. Впервые Джослин видел ее так близко. До сих пор они не выезжали дальше Шату, где проводили каникулы у двоюродной бабушки Симоны, той, что носила жабо-меренги.

Деревня. Горы. В этом уголке Центрального массива²¹, между зеленью трав и синевой небес, он услышал шум овец.

Они не блеяли, не двигались. Они паслись. Фффррр щипали траву, ммлллвв пережевывали, кккггг глотали. Именно в таком порядке: фффррр, ммлллвв, кккггг. И опять фффррр, опять ммлллвв, опять кккггг. Мирный звук. Звук края, где молчит война. Где только он один. Джослин. Лежит в зелени, устремив глаза в синеву, и слушает шум неподвижных овец.

В доме Мамидо он спал на чердаке.

Ему было слышно, как Мамидо спускается и поднимается по лестнице, ходит туда-сюда. За стеной спали старшие сестры Эдит и Роземонда. Сильветте и Марселине, младшим, досталась комната в другом конце коридора.

Джослин вслушивался в привычные звуки, доносившиеся снизу.

Журчали тихие голоса. Скрипели дверные петли. Просачивался под дверь слабый свет свечи. И наступала тишина. Черная, каменная.

И тогда он просыпался. От тишины.

В эту ночь Джослин Бруйяр открыл глаза и узнал лоскутное покрывало, узнал кошек, узнал Нью-Йорк.

– Мэй Уэст? Бетти Грейбл? – прошептал он. – Как вы вошли?

На вопрос вторгшегося к ним чужака кошки не сочли нужным ответить. Они лишь повели ушами по кругу, словно ощупывая его слова и темноту.

Должно быть, они проскользнули за Истер Уитти, когда та принесла ужин. Джослин снова уснул, уткнувшись в подушку, ногами чувствуя кошек, со странным ощущением: он был в незнакомом месте и в то же время словно дома, как будто горы Сент-Ильё пересекли вслед за ним Атлантику и превратились в небоскребы на Манхэттене, на Западной 78-й улице.

5
Lullaby of Broadway²²

С утра первый этаж пансиона «Джибуле» был полон милых домашних звуков.

В столовой сидели две девушки, с которыми Джослин еще не встречался. Он поздоровался и сел за стол. Часы показывали половину девятого.

– Эчика Джонс, – назвалась первая девушка; она наливала себе кофе и, прервав свое занятие, с любопытством уставилась на вновь прибывшего.

Вторая девушка молчала, помахивая ложечкой. Густые темные волосы ниспадали по обе стороны подставки-рюмочки с крутым яйцом, которое, казалось, повергло ее, застывшую как изваяние, в глубокое раздумье.

– Урсула Келлер, – вежливо представила ее Эчика. – Урсула, кажется, размышляет, куда и как воткнуть свою бандерилью, – добавила она, показав на повисшую в воздухе ложечку.

– Я просто, – мрачно отозвалась Урсула, – не могу больше видеть, как это яйцо на меня смотрит, будто хочет съесть.

– Знала бы моя мама, что в этом респектабельном доме принимают мужчин, – нараспев проговорила Эчика, – то-то бы закипела ее кровь, аж до трехсот градусов по Фаренгейту.

Она подвинула к Джослину кофейник.

– Я пробовала. Еще жива.

Джослин замер в нерешительности над ярко раскрашенной картонной коробкой. Что в ней может быть? Стиральный порошок? Вермишель? Игрушка? Он осторожно встряхнул ее. По звуку похоже на стиральный порошок… и немножко на вермишель.

– Корнфлекс, – пояснила Эчика.

В эту минуту вошла Пейдж в клетчатой пижаме, заспанная и растрепанная, но хорошенькая. Из-под спутанных светлых кудрей она пробормотала что-то похожее на приветствие.

– Вы тоже актриса? – спросил Джослин у Эчики, единственной, чей взгляд он сумел поймать (Урсула так и смотрела на яйцо, а Пейдж в пустую чашку).

– Случается, – ответила она. – С переменным успехом, должна признаться. Впрочем, если я окончательно провалюсь, всегда останется «Норт-экспресс» в 8:55 до Шенандоа, штат Виргиния.

– А кого вы играли?

Кукурузные хлопья отчаянно хрустели на зубах.

– О, кого я только не играла. Кроме разве что девушки, выскакивающей из торта на конгрессе мафиози. Это лучше насыпать в чашку с молоком, – посоветовала она, заметив, что он не может разомкнуть челюсти.

– Кто-нибудь хочет еще кофе? – осведомилась с порога Черити. – Это я варила, вкусный?

– Отлично подойдет для мытья волос, жаль, я забыла свой шампунь.

Черити проигнорировала шпильку и окликнула входящую Шик:

– Кофе?

– Если ты можешь обойтись без него, скажи ему «нет».

Шик, зевая, наполнила чашку и села на свободный стул.

– Хорошо спалось? – спросила ее Черити.

– Если бы! Весь прошлый месяц мне снилось, что Гитлер снова занял Польшу.

– Почтальон принес для тебя посылку. Там, на буфете.

Шик тотчас вскочила и принялась сражаться с узлами, развязывая бечевку на свертке.

– Смотрите! Брат прислал мне апельсины из Калифорнии!

– Очисти их скорее! – поддела ее вошедшая в столовую Манхэттен, на ходу надевая очки. – Вдруг там внутри чеки?

Эчика указала большим пальцем на Урсулу, которая так и сидела с ложечкой в руке, озадаченно уставившись на яйцо.

– Похмелье?.. – одними губами выговорила Шик.

Она сложила все апельсины в вазу и водрузила ее посередине стола, только один оставила себе, разрезав его на половинки, чтобы выжать сок.

В первый и последний раз в жизни Джослин видел апельсин на Рождество перед войной. Месье Эмиль, их сосед по лестничной площадке на улице Птит-Экюри, получил тогда посылку от своего кузена, спаги²³ в Алжире. Спаги пал в бою при Бир-Хакейме с героической 1-й бригадой войск Свободной Франции. Джослин запомнил тот апельсин, горьковатую душистую кожицу и сладкую, тающую во рту мякоть.

Шик заметила, как он смотрит на вазу.

– На, держи. Калифорния не осиротеет.

Он взял апельсин, посмотрел, как Шик управляется с соковыжималкой, и последовал ее примеру, для начала очень осторожно.

– А где миссис Мерл? – спросил он.

– По утрам она садовничает за домом. Откуда, по-твоему, берутся эти хризантемы величиной с воронье гнездо?

– Интересно, какими удобрениями она их поливает? – пробормотала Пейдж себе под нос.

– По-моему, она чуть свет выплескивает туда свой ночной горшок, – фыркнула Шик.

– Злые языки. Как прошло твое свидание с Эддисоном, Пейдж? – спросила Манхэттен.

– О… Он весь вечер так на меня смотрел. Знаете, от такого взгляда хочется сказать, что ты уже замужем. Он обещал свозить меня в Гавану этой зимой.

– Хитрый лис! – усмехнулась Эчика. – Конечно, ты не поедешь.

– Конечно, не поеду. И всё-таки Гавана… – мечтательно добавила Пейдж.

– Да, недурно… Если при хахале. Урсула? Просто любопытно, что ты вчера пила?

– Ох. Спроси, чего я не пила. Пиво. Коку. Сигаретный пепел. Помаду…

– Разве ты не собиралась сидеть, как паинька, в своей комнате и слушать по радио «Час тайны Эла Хантера», гадкая девчонка?

– Да слушала я, слушала… А в десять часов, как раз когда Эл Хантер нашел прекрасную Кристал Даймонд с китайским кинжалом в сердце, звонят мне Мики, Китти и вся компания, мол, приезжай к нам в Виллидж. Я хотела побыть часок, не больше… но вы же их знаете.

– Мои предки перевернулись бы в гробу, если бы увидели, как я сосу лапу в твоем обществе, – весело заявила Эчика, в чьей родословной числился очень и очень далекий пращур Романов из Российской империи.

– Уж прости, что нарушила покой твоих предков, княжна Эчикова, хотя Иосиф Сталин, полагаю, потревожил их до меня.

Вернулась Черити с тарелкой жареного сала, запах которого доконал желудок бедной Урсулы.

– Ш-ш-ш… Капитан Блай услышит.

Джослин пил. Апельсиновый сок был кисленький. Болтовня девушек тоже с кислинкой. Кофе отвратительный. И всё это он вкушал с наслаждением.

– Кто-нибудь может пойти со мной на прослушивание? – взмолилась Пейдж. – Мандраж отшибает мне слух, речь, память и мозги.

– Смени профессию с Божьей помощью.

– Эй! – перебила Черити. – Послушайте. Мисс Урсула выступает по радио…

Никто и не заметил, что приемник тихонько бормочет в углу. Черити прибавила громкость. Под звуки духовых In the Mood Гленна Миллера надрывался женский хор:

Вниз и вверх, вверх и вни-и-и-из!

Паровой утюг Дженерал Электрик выгладит ваши рубашки, брюки и про-о-о-о-остыни

На всех пара-а-а-а-ах

Дженера-а-а-ал Электри-и-и-ик!

– Это был голос нашей мисс Урсулы, в конце куплета, – пояснила Черити взволнованно и гордо. Обращаясь к Джослину, она добавила: – Еще она поет про нафталин «Мифо», про электрический миксер «Мэджик Смэш», про лак для ногтей «Феросити» и пишущие машинки «Ундервуд»…

И она удалилась в кухню, распевая во весь голос: «На всех пара-а-а-а-ах… Дженера-а-а-ал Электри-и-и-ик…»

Урсула наконец разбила скорлупу яйца и принялась заглатывать вперемешку тосты, жареный бекон, кофе с молоком и апельсиновый сок. Остальные смотрели на нее во все глаза.

– Ну что? – простонала она, с обреченным видом впихивая в себя бекон. – Работать-то надо.

– Сколько тебе за это заплатили, продажная твоя душа?

– Сорок два доллара плюс тридцать пять за репетиции.

Шик задумчиво присвистнула.

– Лучше, чем сорок пять долларов за то, что тебя шесть часов вылизывает Монтгомери.

Она заметила недоуменный вопрос в глазах Джослина.

– Это сенбернар, который снимался со мной в рекламе собачьего паштета «Джампи Догги», – объяснила она. – Монтгомери предпочитал паштету мой тональный крем. За сорок пять долларов я была с головы до ног в его слюне. Макияж мне обновляли девять раз. Зато мое фото было в июльском номере «Ледиз Коттедж».

Джослин поднял голову и стал рассматривать их всех с неподдельным интересом.

– Да?.. – вопросительно посмотрела на него Пейдж.

– Бедный Джо, – вздохнула Манхэттен. – Боюсь, он от нас приуныл.

– Вовсе нет, – запротестовал он. – Просто… Вы все такие…

– Голодные?

– Обпившиеся дрянного кофе?

– По горло сытые почками?

Джослин достал из кармана свой двуязычный словарик, полистал его.

– Осиянные.

– Осиянные? Такого комплимента мне еще никто не говорил.

– Кто-то верит в Бога, – заявила Шик. – А я верю в розовую норку, в бриллиантовые колье, в икру и в мое имя, выгравированное золотом на одной из четырехсот тринадцати вешалок клуба «Сторк»²⁴.

– А мое имя будет светиться миллиардом лампочек на фасаде театра «Новый Амстердам», – сказала Пейдж. – Но я согласна и на икру, если это будет икра слона.

– А я, – подхватила Урсула, приступая к третьему яйцу, – спою когда-нибудь I’ve Got You Under My Skin, и полетят пробки из бутылок шампанского и деньги с банковских счетов продюсеров Бродвея.

– А я, – парировала Шик, – буду всем рассказывать про тебя, ту самую, что разорила все клубы Нью-Йорка.

С лестницы донеслись два тонких голоса. Вошла Хэдли, рядом с ней подпрыгивал, держась за ее руку, светловолосый мальчик.

– Привет, девочки. – Тут она заметила Джослина. – О, я хочу сказать, привет всем. Иди садись, Огден. Кофе еще горячий?

– Он кипел сто восемнадцать раз, – весело отозвалась Эчика. – Единственное, в чём нельзя этот кофе упрекнуть, – он не холодный.

Малыш выпустил руку Хэдли и нырнул прямиком под стул Урсулы. Джослин с надкушенным тостом в руке наклонился полюбопытствовать. У ног Урсулы лежало что-то вроде мохнатой подушки – из-за стола ее не было видно, – которую Огден тотчас обхватил обеими ручонками. Из подушки высунулся розовый язык и лизнул ему щеку.

– А я и не заметил, что там собака, – сказал Джослин.

Это была та самая псина, которую он видел вчера в корзинке в комнате отдыха на втором этаже.

– Но учуять должен был, – хмыкнула Шик, потеребив пальцем ноздрю.

– Его зовут № 5. Именно из-за, хм, запаха.

– Мой песик не воняет, – возмутилась Урсула. – Его зовут № 5, потому что это были любимые духи моей бабушки.

– Ну, кто пойдет со мной в театр Дороти Гиш? – вмешалась Пейдж.

– Эхм… – нерешительно начал Джослин. – Я не знаю, где это – театр Дороти Гиш, но мне очень хочется посмотреть город.

– Пошли вместе? – предложила Манхэттен. – «Рубиновая подкова» совсем рядом с Дороти Гиш, я провожу вас.

– Мне надо сначала перенести вещи, – замялся он. – Миссис Мерл обещала мне комнату в подвале.

– Подвальную студию? – воскликнула Урсула. – Везет же тебе, Джо.

– Всем хочется там жить, – подтвердила Шик. – Потому что есть вход с улицы, you see?²⁵ Это позволяет кое-какие… вольности. Миссис Мерл всегда отговаривалась, что там-де беспорядок.

Джослин договорился встретиться с Манхэттен и Пейдж на крыльце, после того как устроится на новом месте. Пейдж пошла собираться, на ходу наградив его дружеским тычком в бицепс. Ресницы ее захлопали, как у куклы.

– Мне очень нравятся ваши глаза. Вы ничего не имеете против?

Она захихикала и скрылась за дверью.

В сад можно было выйти через кухню, где Джослин застал Черити над полной раковиной грязной посуды, в обществе Бетти Грейбл, принюхивающейся к оставшимся от завтрака блинчикам.

– Черити, а вы не собираетесь попробовать себя в шоу-бизнесе?

Она взбаламутила жирную воду.

– Нет уж, дудки. У меня-то в голове не пусто. Мое дело – помогать Истер Уитти по хозяйству и на кухне.

Подняв руку, она откинула с лица прядь волос и попутно шлепнула Бетти Грейбл. Джослин подумал, что надо бы сказать ей что-нибудь приятное. Девушки совсем заклевали ее за кофе.

– Тосты были очень вкусные.

Порозовев, она утопила чашки и блюдца в мыльных волнах. Конский хвостик запрыгал с плеча на плечо.

– Делов-то – нажать кнопку на тостере.

– А моя мама жарит хлеб в духовке. Во Франции тостер – роскошь. Я хочу сказать, не в каждом доме есть.

– Тогда вы правильно сделали, что перебрались к Дяде Сэму.

Миссис Мерл в садике энергично орудовала секатором, изо рта ее вырывалось приглушенное окном «у-у-ух».

– Пока, Черити, до скорого.

– Всего хорошего, мистер Джо.

Он толкнул дверь, та открылась с трудом, захрустев гравием.

– Хорошо спали? – приветствовала его миссис Мерл и, сняв резиновые перчатки, повесила их прямо на ядовитые цветы олеандра. – Комната готова, Истер Уитти только что закончила. Я провожу вас?

Он пошел за ней через садик, ослепивший его яркой, почти светящейся желтизной листьев. Соседний дом был копией «Джибуле», только потемнее и с эркерами.

– Здесь живет мистер Беззеридес, вдовец, с дочерью. Он изрядный… гм, чудак, но в общем славный.

В том, как она произнесла «изрядный» и «в общем славный», слышалась нотка порицания. Джослин задумался о пределе, за которым становятся чудаком в восприятии Селесты Мерл.

Аллея шла вокруг дома. Уличные шумы приближались. Очень скоро они оказались у калитки, выходившей на улицу, застроенную домами прошлого века из бурого песчаника.

Миссис Мерл аккуратно оторвала от стены листовку с призывом Дьюи президент!, затем еще одну, Трумэн президент! – и выбросила их в урну на столбе у перехода.

От тротуара и калитки несколько ступенек вели вниз, к двери рядом с полукруглым окном, расположенным на уровне их колен.

Джослину подумалось, что лучше было бы всё-таки поискать другой пансион, чем жить в яме, но миссис Мерл уже открыла дверь.

Еще одна коротенькая лестница внутри – и он оказался, против всяких ожиданий, в просторной и светлой комнате. Кирпичная стена была выкрашена белой краской, плетеный коврик согревал холодный каменный пол. Конечно, чтобы посмотреть на улицу, надо было задрать голову, зато по обе стороны окна, имевшего необычную и аристократичную форму полумесяца, были присобраны занавески в скромных цветочках, и, разумеется, покрывало на кровати оказалось точно таким же.

Мебели было много, но в этой огромной комнате места между ней оставалось более чем достаточно.

– Истер Уитти натерла пол, всё почистила.

Действительно, запах мастики забивал духи миссис Мерл (тот самый интригующий аромат бабушкиного сундука). Круглый столик на одной ножке был близнецом того, на котором отплясывает Фред Астер в фильме «Ты никогда не была восхитительней».

Был здесь и мраморный камин. Подставки для дров в виде сфинксов, наверху георгины и папоротник в вазе в форме шара. В общем, налицо все красоты, про которые говорят, что девочки от них без ума, скромно умалчивая при этом, что мальчики тоже, и весьма.

Джослин не мог решить, что ему больше всего нравится: размер комнаты, свет, необычное расположение, умиротворяющее убранство или множество спешащих ног за окном.

– Это… великолепно, – выговорил он наконец.

Хозяйка приосанилась, не скрывая своего удовольствия.

– Вы можете входить и выходить, когда вам вздумается. При условии, что дамы сюда допускаться не будут. Если, конечно, речь не идет о вашей сестре или матери.

Миссис Мерл показала вторую дверь в дальнем углу комнаты, скрытую светло-зеленой занавеской.

– Она ведет внутрь дома. Как я уже сказала вам вчера, вы будете пользоваться ею, только чтобы пройти в гостиную, столовую и ванную.

С этими словами она торжественно вручила ему ключи; Джослин почувствовал себя женой Синей Бороды, получившей ключик от запретной комнаты.

Они снова вышли в крошечный дворик. На нижней ступеньке легкие пальцы хозяйки легли на его рукав.

– Что касается наших музыкальных сеансов…

– Да, миссис Мерл?

– Я предлагаю вам играть один вечер в неделю, музыка по вашему выбору, день тоже. И раз в месяц в воскресенье после обеда. Вас это устраивает?

Новое жилище привело его в такой восторг, что он был заранее согласен на всё.

– Я буду счастлив, миссис Мерл, играть для вас на пианино.

– Это будет чудесно, вот увидите. Мы пригласим соседей. О да, это будет просто чудесно.

Сияя, она засеменила обратно в садик, а Джослин занялся переселением багажа в свои новые пенаты. Первым делом он достал из сундука плюшевого олененка и уставился на него в нерешительности.

– Добро пожаловать в новый дом, Адель, – прошептал он.

И, поколебавшись, усадил игрушку на столик Фреда Астера.

* * *

Двухэтажные автобусы были ему незнакомы. Он едва не навернулся на повороте, поднимаясь по винтовой лесенке. Девушки уже забрались наверх и смеялись над ним оттуда. Площадку обдувал ветерок, веселый и ласковый, и Эмпайр-стейт, Крайслер-билдинг, все небоскребы проплывали в зыбкой дымке голубого утра. Его первого утра в Нью-Йорке… Джослин на минутку закрыл глаза. Когда он открыл их, Манхэттен звонко смеялась.

– А какой он, Пари-и?

– Сер. Невелик.

– А говорят, озорник.

Озорник – это Париж-то?

Он представил себе мадам Бенедек, их консьержку на улице Птит-Экюри, в буром халате, с бурой шваброй, с вороньим гнездом на голове. Месье Серта, своего учителя истории в лицее Жака Декура, вернувшегося из концентрационного лагеря в Верхней Силезии без одной ноги и со свистом в груди. Месье Обержонуа, аптекаря с глазами, всегда полными печали. Жанин Бруйяр, маму, которая не пела с тех пор, как началась война. Все они парижане, и «озорник» – о, это последнее, что пришло бы ему в голову для их описания.

Он ничего не сказал. Уж слишком красив был город.

Автобус резво катил по 42-й улице. Театры, с их дремлющими с утра фасадами, с серыми маркизами, походили на музыкальные шкатулки. Они остановились перед «Новым Амстердамом».

– Эй, твоего Брандона Марло зовут Марлон Брандо, – сообщила Манхэттен, взглянув на афишу.

Даже с погашенными лампочками буквы «Трамвай „Желание“» на фронтоне сверкали.

– Когда-нибудь и я буду звездой этого театра! – провозгласила Пейдж и подняла руки, приветствуя невидимую публику. – Всех театров!

Она сдавленно ахнула, как будто сама вдруг испугалась этой мысли. На ней была Розалиндина меховая шубка, обычно уложенные вокруг головы косы сменил пучок секретарши.

Театр Дороти Гиш находился через квартал, поодаль от улицы. С опущенными металлическими шторами он выглядел строгой дуэньей. На торце металлическая табличка у пожарной лестницы гласила: Stagedoor²⁶. У стены, под стволом задохшейся в битуме акации, высунулись из водосточного желоба розовые цветы безвременника и желтые лютики, точно головы пловцов вынырнули за кислородом. Джослин нарвал букетик и связал его травинкой.

Пейдж пригладила волосы на висках, вытянула шею.

– Как я выгляжу? Моя прическа?..

– Идеально, – заверила Манхэттен.

– Более чем идеально, – подхватил Джослин (хотя с косами вокруг головы она нравилась ему больше).

Он преподнес ей букетик.

Пейдж прикусила уголок нижней губы.

– Как мило. Спасибо, Джо. Боже… моя помада! Надеюсь, не размазалась?

Дверь с табличкой Stagedoor была открыта. Их обогнал рассыльный, удерживая одной рукой поднос, уставленный стаканчиками.

– Стоп! – крикнул вахтер из будки. – Вы куда?

– Я записана к мистеру Лайлу Бейкеру. Пейдж Гиббс.

Вахтер не спешил с ответом, продолжая слушать радио, где комментатор надрывал глотку, силясь перекричать бейсбольный матч.

Рядом с ним сидел на стуле темноволосый юноша, упираясь ногами в водопроводную трубу на середине стены. Засунув руки в карманы, он раскачивался взад-вперед с ловкостью, говорившей о долгом опыте качания на стуле. Он взял с подноса стаканчик, даже не остановившись.

– Привет, – окликнул он Пейдж. – Надеюсь, мы знакомы?

– Надеюсь, нет.

Язвительный отпор эквилибриста не обидел. Улыбка рисовала на его лице равнобедренный треугольник под большущим носом – симпатичной, но несомненно точной копией туфельки Марлен Дитрих в фильме «Марокко», и почти в натуральную величину.

– Могу я вам помочь? – осведомился он сладким голосом. – Мальчишкой я спас щенка, когда он упал в пруд.

– Лучше бы вы там с ним и остались.

Юноша как ни в чем не бывало продолжил разговор, очевидно, прерванный появлением девушек и Джослина.

– Но лучшее, что в ней было, – глаза, – сказал он вахтеру. – Как музыка. Оба.

– Музыка? Музыкальные глаза? То есть она косила? – удивился вахтер и послюнявил палец, листая амбарную книгу.

– Да нет же. Ее глаза пели. Правда. Не повезло мне, она искала мужа.

– Вы нашли мое имя? – встревожилась Пейдж.

– Я ищу, мисс, – буркнул вахтер.

Смешливый треугольник снова нарисовался под носом темноволосого юноши.

– Познакомьтесь, это Боб, – сказал он. – Славный малый, хоть и брюзга. Приглядывает за этим входом, слушает бейсбол и… Чем ты еще занимаешься, Боб? И ест, – добавил он, подумав. – А я Космо Браун и пью кофе.

Он отпил из стаканчика и уставился в потолок. Стул замер на несколько секунд в шатком равновесии и снова начал раскачиваться.

– Так твоя косоглазая музыкантша искала мужа, говоришь? – вмешался бдительный страж, продолжая просматривать списки.

– Да, искала и нашла. Но это был, как оказалось, не ее муж. И вдали от истрийских родных берегов упокойся душа в бледном русле обиды, – безмятежно продекламировал Космо Браун.

Он допил кофе. По-прежнему раскачиваясь. И заключил:

– Шекспир.

– Гиббс. Я нашел. А эти двое? – грозно вопросил Боб, указав подбородком на Манхэттен и Джослина. – Они тоже записаны?

– Они со мной, – ответила Пейдж и добавила не моргнув глазом: – Они будут подавать мне реплики.

– Второй этаж.

Прильнув ухом к радиоприемнику, вахтер махнул рукой, то ли указывая на трубы под потолком, то ли давая понять: «Свободны!»

Свободны так свободны.

– Бай! – попрощался Космо Браун. – Какая желтая луна, ночь молода, уйдем под сосны синие Монтаны…

– Опять Шекспир? – фыркнула Манхэттен через плечо.

– Фрэнк Синатра, – ответил он, показав, будто чокается с ней стаканчиком.

В этот день Джослин узнал, что первый этаж в Америке зовется не rez-de-chaussée, как во Франции, а просто первым, а следующий – не первым, а вторым. Им навстречу вышла молодая женщина, поставила галочку против имени Пейдж, дала ей карточку с номером 19 и открыла дверь, за которой надрывался мужской голос.

Женщина улыбнулась ангельской улыбкой.

– К мистеру Лайлу Бейкеру. Подождите здесь. Вас вызовут.

Было темным-темно, освещена только сцена. В луче софита кружила пыль, словно косяк ленивых рыбок завис в глубине.

Кресла справа и слева занимали группы молодых людей, другие стояли в углах и прямо под сценой. Все неподвижные, безмолвные, все с текстами в руках.

Воздух в зале был густой, тяжелый, пахло деревом, опилками, старой тканью и еще чем-то незнакомым Джослину. Он впервые был в театре.

Он ждал вместе с Пейдж и Манхэттен, укрывшись за занавесом.

На сцене молодая девушка на подгибающихся от страха ногах тараторила свой текст так, будто за ней гнался скорый поезд.

– Стоп! – прогремел голос Лайла Бейкера раскатисто, как из пещеры. – Вы играете или бежите марафонскую дистанцию? Кто следующий, Карл?

– Семнадцатая, – отозвался юношеский голос. – Мисс в розовом костюме.

Розовый костюм поднялся с кресла, чтобы заменить на сцене марафонскую бегунью. В темном зале маленький круг света между рядами освещал пюпитр и две или три фигуры за ним. Оттуда и доносились голоса.

– Вы выучили ваш монолог, мисс?..

– Келли. Да, выучила.

– Начинайте.

– Да, это я, Розалинда. Вот я и вернулась, Кристофер…

Розовый костюм играл уверенно и непринужденно. Только видневшиеся из-под него красивые точеные ножки переступали по сцене с некоторой нервозностью, которую их обладательница успешно сдерживала. Из рукава время от времени выныривала белая перчатка и порхала в воздухе или изящно теребила нитку жемчуга на шее.

– Я вернулась только ради вас, Кристофер…

Если искать недостатки, то разве что голос подкачал. Слабый и какой-то ломкий, он не долетал до последних рядов. Зрителям в глубине зала и на балконе приходилось напрягать слух. Выговор был немного тягучий («Филадельфия», – шепнула Манхэттен на ухо Джослину). Больше придраться было не к чему, фигура идеальная, игра естественная, без зрелищных эффектов.

– …Мне нравятся ваши глаза, Кристофер! Вы ничего не имеете против?

Розовый костюм замер в ожидании под софитом.

– Карл? Запиши розовую.

– Левая сторона, № 17.

Розовый костюм просиял улыбкой, кинулся к кулисам, туда, где они стояли, и возбужденно сжал их руки.

– Вы были великолепны, – сказал Джослин от всего сердца.

Розовый костюм оказался совершенно обворожительной девушкой с лебединой шеей и короткими легкими кудряшками. Ее светлые глаза искрились от радости. Пейдж смяла на груди букетик, вздохнула, передумала, улыбнулась.

– Должна согласиться. Вы были великолепны. Я Пейдж.

– Грейс. Спасибо, Пейдж, очень мило с вашей стороны.

«Филадельфия», – снова шепнула Манхэттен на ухо Джослину.

Восхитительная Грейс в розовом ласково похлопала Пейдж по руке. Белизна шевровых перчаток придавала ей особый шик, словно озаряя.

– Вам не о чем беспокоиться, – сказала она, – меня никогда не берут. Семь прослушиваний за месяц. Каждый раз ухожу ни с чем.

Она повернулась к Джослину.

– А вы, похоже, нездешний. Итальянец?

– Француз. Из Парижа. Я Джо.

– Пари-и… – повторила она мечтательно. – Вы давно здесь?

– Пятнадцать минут.

Она рассмеялась озорно и загадочно. Губки в розовой помаде, розовый костюм.

– Я хочу сказать, в Нью-Йорке?

– Со вчерашнего дня.

– Девятнадцатая! – выкликнул по-прежнему невидимый Карл.

– Добро пожаловать в Америку, Джо.

И, дружески кивнув, розовая девушка убежала за кулисы, откуда ей уже махали чьи-то руки.

– Девятнадцатая!

Пейдж вздрогнула, зажмурилась, вдохнула полной грудью, повернулась на каблуках.

Манхэттен взглянула на часы.

– У тебя репетиция? Ты не опоздаешь?

– Уйду, как только выступит наша звезда.

Пейдж ступила под белесый свет софита. Рыбки-пылинки заколыхались вокруг ее щек, шиньона, меха шубки.

– Мисс?..

– Гиббс. Я знаю мой текст, – быстро добавила Пейдж.

В темноте гулко прозвучал ее короткий нервный смешок.

– Вам не жарко? Ваши меха…

– Это мой костюм.

– Хорошо. Слушаем вас.

Молчание Пейдж затянулось. Так затянулось, что Джослин подумал было, не случился ли у нее провал в памяти. Манхэттен поправила съехавшие на кончик носа очки.

– Это я, Розалинда. Вот я и вернулась, Кристофер. Я всё так же весела, обворожительна, мои зубки как жемчуг, не правда ли, я счастливица?

Грейс в розовом костюме обернулась и смотрела с интересом. Розалинда-Пейдж говорила, расхаживала по сцене, шубка нараспашку, в руке букетик.

Сделав паузу перед последней репликой, Пейдж привстала на цыпочки, раздувая ноздри, и воздух вошел в ее грудь со свистом.

– …Мне очень нравятся ваши глаза, Кристофер! Вы ничего не имеете против?

Она выкрикнула это, выплюнула, как ругательство, с силой отшвырнув от себя букетик в апогее пылкого кокетства.

– ОК, – раздался снизу невозмутимый голос Лайла Бейкера. – Отойдите в сторону, мисс… Карл?

– Это была последняя.

И тотчас многоголосый гомон заполонил театр до самых сводов, как будто запустили мотор. Пейдж кинулась к Манхэттен с убитым видом.

– Я сбилась… Всё пропало.

– Ничего подобного! – шепотом воскликнула Манхэттен. – Левая сторона, ты в финале. Цветы… Это просто гениальный ход, милая. Розалинда пришла из сада, всё в тему.

– Правда? Ты так думаешь? – по-детски недоверчиво и трогательно переспросила Пейдж. – Спасибо за букетик, Джо. Он принес мне удачу. Если я получу роль, ты будешь столоваться в Horn and Hardart весь учебный год, я угощаю.

– Horn and Hardart? Гастрономический ресторан?

– Автомат с сандвичами на Центральном вокзале, – пояснила Манхэттен.

– Дамы…

Тот, кого называли Карлом, материализовался из темноты и оказался старше своего голоса; из-под мышки у него разлетались белые листы, а лысина блестела, как лампа Эдисона над полотняным козырьком.

– Оставьте ваш телефон. Вам позвонят.

Пейдж скользнула между Джослином и Манхэттен и взяла обоих под руки.

– Ну, в предвкушении идем чокнемся в Horn and Hardart?

Манхэттен покачала головой.

– У меня репетиция, remember²⁷?

Они вышли в проулок к задушенной битумом акации. Группки начинающих актеров расходились.

Джослину до смерти хотелось проводить Манхэттен и посмотреть на репетицию танцев. Но не сочтет ли она его назойливым? Он сосчитал до десяти, вооружился мужеством…

– Я побежала! Пока! – сказала Манхэттен и, прощально помахав пальчиками, умчалась в сторону Таймс-сквер.

Разочарованный Джослин стоял, покачиваясь с ноги на ногу.

– Наша Манхэттен – дикарка, – обронила Пейдж.

С ними поравнялась компания молодых людей, четверо или пятеро. Они прошли было мимо, но один из парней вернулся и обнял Пейдж за талию.

– Эй, Пейдж? А поздороваться? Ты была на прослушивании «Розалинды»?

– Люк! Гай! Мирна! Эд! Глазам не верю. Вы тоже там были?

– Нет, нет, – возбужденно затараторила Мирна. – Мы были на крыше. Мы репетируем «Этот смех» Ноэла Кауарда для театра «Барн Сток». А ты? Твое прослушивание? Как всё прошло?

Они принялись болтать, поздравляя друг друга, все пятеро говорили одновременно, ахая и охая на разные голоса. Джослин стоял поодаль. Наконец Пейдж вспомнила, что он с ней, и представила его друзьям.

– Мы идем в «Уолгринс» перекусить, – сказал один из парней. – Вы с нами, Джо?

Джослин замялся. Он чувствовал себя не совсем уместно в этой развеселой компании и, подумав, покачал головой.

– Я пойду в Пенхалигон-колледж, – сказал он как мог непринужденно. – Заполнить бланки, выбрать курс, составить расписание и всё такое.

Пейдж быстро сжала его руку, с трудом сдерживая нетерпение.

– Ты уверен?

– Уверен.

С ним простились, и он еще долго смотрел, как они удаляются цепочкой под ручку, догоняя трамвай, который шел в южную часть города. Проулок опустел.

Джослин опустил глаза и посмотрел на лютики у корней рахитичной акации, которые он пощадил. Из-под листьев выползла крошечная улитка и замешкалась.

– Привет, – окликнул ее Джослин.

Раковина с ленцой уползла и скрылась в водосточном желобе. Вскоре из трещины показалась еще улитка, побольше, и высунула рожки.

– Твоя подружка ушла туда, – подсказал Джослин. – Только не говори, что это я тебе сказал.

– Блажен среди людей тот, кому дано понять язык животных и растений, – послышался рядом голос со знакомыми игривыми нотками.

Космо Брауну удавалось почти невозможное: быть одновременно донельзя серьезным и откровенно насмешливым. Он больше не качался на стуле, но руки по-прежнему держал в карманах.

– Шекспир? Фрэнк Синатра? – улыбнулся Джослин.

– Марк Твен. Скажи на милость, только что с тобой были две сногсшибательные красотки… а теперь, смотрю, ты беседуешь с парочкой брюхоногих. Ты заколдовал девочек, а? Эти моллюски – они? Решительно, плохая идея, хоть ты и способный малый! Интересно было бы у тебя поучиться.

– Они были здесь… А теперь их больше нет.

– История моей жизни. Непостоянство, имя твое – женщина, ну да ладно, я знаю только одну вещь, которая может утешить в этом горе лучше улиток: пастрами с корнишонами и хреном в «Рориз Дели».

– Пастрами? С корнишонами?

Космо сочувственно хлопнул его по спине.

– Не знаю, из какой чертовой страны ты явился с твоим чертовым акцентом, но, если ты не знаешь ни пастрами, ни «Рориз Дели», пошли-ка со мной. Хоть не помрешь дураком.

6
I Got Rhythm²⁸

У Космо Брауна была машина, родстер с откидным верхом марки «бьюик-ривьера», темно-синяя с белыми крыльями, с единственным сиденьем из гранатово-красной кожи. Сочетание цветов напомнило Джослину матросский костюмчик – берет с помпоном, – который мама сшила ему к первому причастию кузины Одетты.

Космо протянул ему пачку «Олд Голд».

– Сигарету?

– Спасибо. Я бросил курить, когда мне было пять лет.

Удерживая руль одной рукой, Космо бросил пачку в бардачок и достал взамен фляжку, изящную вещицу с позолотой, в кожаном футляре. Этот парень, казалось, мог бы с одинаковой легкостью выиграть гребную регату и турнир по покеру.

– Горло промочишь? Виски с водой из источника в Скалистых горах. Безобидная смесь. Ее дают детям, чтобы приучить к воде.

– Спасибо. Я бросил пить, когда мне было четыре года.

– Ха-ха. Ты остряк. Мне это нравится. Не парься, я тоже не пью и не курю. Мой мотор работает на рутбире и фильмах с Джеймсом Кэгни.

Он затормозил на перекрестке 49-й улицы, пропуская лошадь, тащивщую большую телегу с ворохом картонных коробок.

Они ехали вверх по Парк-авеню, Джослин с восторженным лицом детсадовца, которому еще в новинку детский сад, Космо с его равнобедренной улыбкой под туфелькой Дитрих. Небоскребы вскоре сменились рыжими зарослями Центрального парка.

– Тебе не дашь преклонных лет, – заметил Космо.

Он и сам не выглядел особо старым. Во всяком случае, не намного старше Джослина – на несколько месяцев, от силы год; однако на фоне его ауры лукавой развязности, чудаковатой самоуверенности Джослину не понравился собственный образ аккуратно причесанного мальчугана. Может быть, потому что Космо сидел за рулем открытого двухцветного «бьюика-ривьеры» с красным сиденьем? Во Франции ему бы еще не дали прав.

– Француз?

– Из Парижа.

– Пари-и!

Пари-и! – с восторгом повторяли они все. Мулен-Руж и Фоли-Бержер. Шампанское и камамбер. Еще сев на пароход в Гавре, Джослин столкнулся на борту с этим феноменом. Поэтому он предпочитал говорить «Париж», а не «Франция».

– Мои предки приехали сюда из Тироля, – сказал Космо. – Еще во времена ковбоев. А чем ты занимаешься по жизни, Джо Брьюар?

Вот так. Джо Брьюар? По крайней мере, это звучало веселее, чем Джосселин Бролард от рассыльного, доставившего сундук.

– Музыкой. Фортепиано, гитара.

Год физики он обошел молчанием. Не хотелось снова слушать всё ту же песню про атомную бомбу.

– Фортепиано? – Машина вильнула. – Шикарно! Моя мама мечтала вырастить из меня Артура Рубинштейна, еще в коротких штанишках усадила за кабинетный рояль. Но эти окаянные черные клавиши с норовом, я им одно, а они мне совсем другое. Слушай, мне надо заехать в Вест-Сайд, захватить там кое-кого. А потом отвезу тебя куда скажешь.

– Мне надо в Пенхалигон-колледж, на встречу с деканом.

– Пенхалигон! Декан Кроули, ясно. Я его знаю. Вернее, его знает мой отец. Они были в одном братстве²⁹ в Колумбийском университете.

– Твой отец преподаватель?

Вопрос почему-то очень позабавил Космо.

– Мой отец – здешний король кирпича. «Космополитен Индастриз». Вот, смотри, видишь?.. Вон то здание курам на смех, вроде советского высотного дома? Кирпич «Космополитен Индастриз». Daddy³⁰ во всей красе. Остается молиться, чтобы русские не сбросили бомбу на Крайслер-билдинг, не то папочка отстроит на его месте колхоз в сто двадцать этажей. Самое смешное, что мой отец – ярый анти-комми. Он поддерживает Дж. Парнелла Томаса.

– Комми?

– Красные. Коко. Коммунисты.

Он испустил боевой клич. Мотор «бьюика» отозвался эхом.

– У папы башку сносит, стоит только упомянуть комми.

– А мой бастовал с коммунистами, поддерживал Народный фронт, – брякнул Джослин, сам не понимая, с чего вдруг на него напал приступ лояльности.

Он не ожидал отчаянного визга тормозов и чуть не вылетел через ветровое стекло от резкой остановки «бьюика». Космо уставился на Джослина, усиленно изображая изумление и ужас.

– Да ну? Твой отец?.. Oh gosh. И тебе позволили ступить на благословенную землю Америки?!

Он стукнул кулаком по приборной доске и сдавленно фыркнул. Весельчак, однако, этот Космо. А над чем смеяться-то? Отношения между Советской Россией и Соединенными Штатами хуже некуда, все знают, что третья мировая война более чем вероятна.

– Джо, есть одна вещь, которой американцы боятся пуще атомной бомбы: это те самые чертовы коммунисты. Они мерещатся им на каждой кухне. Заметь, доля истины в этом есть. Взгляни на Прагу. В три дня – оп-ля!.. Советы расположились там как у себя дома. Взгляни на Китай. Этот малый, Мао Бим-Бам-Бом, накрыл страну как тучей саранчи… Мао Бим-Бам-Бом! Неужели он всерьез думает, что у него что-то получится, с таким-то имечком? А взгляни на Германию: Сталин морит берлинцев голодом, не пускает к ним ни поезда, ни пароходы³¹, а шуму-то сколько.

– Странно, не правда ли? – сказал Джослин. – Америка и Россия были союзниками против Гитлера… И вот они снова враги. А немцы, еще вчера наш жупел, стали жертвами. Этот мир спятил.

– Я спятил, ты спятил, вот тебе и демократия. Чем плохо?

Остановившись у светофора, Космо распаковал пачку жевательной резинки и предложил Джослину угоститься.

– Послушай доброго совета, старина Джо: здесь об этом больше ни слова. Больная тема для Дяди Сэма.

Он покатил дальше, энергично жуя и отчего-то развеселившись. Они ехали к северной части Бродвея, не имевшей ничего общего с кварталом театров. Из решеток в асфальте вырывались столбы пара, словно там проснулись вулканы. Метро было частично выведено наружу; под эстакадами сливались в серый фон закопченные пакгаузы, и всё это походило на Монтрёй, Булонь или Курбевуа, на любой промышленный пригород Парижа.

– Даже в Голливуде страдают этим зудом. Климат там сейчас нездоровый. Не хотел бы я оказаться на месте любого из Голливудской десятки…

– Смотри на дорогу. Голливудская десятка? Что это?

– Никогда не слышал? В общем, Голливуд решил… как бы это сказать? Очистить студии от коммунистического влияния. Если на актера, сценариста, продюсера падет хоть тень подозрения в левизне, он сразу окажется под колпаком у Дж. Парнелла Томаса, нашего Великого инквизитора.

– Которого поддерживает твой отец.

– Да, папа его поддерживает. Дж. Парнелл Томас вызывает их на ковер в Вашингтон, пред светлые очи Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности³². Там из них выбивают признания. Был? Состоял? Коммунист? И не важно, ответят они да, нет или вообще отмолчатся, всяко влипли по маковку.

– Почему же?

– Если признаешься, что ты коммунист или был им, значит, предатель и пособник врага. А откажешься отвечать – засудят за оскорбление конгресса.

– Красный.

– А?

– Свет.

Космо затормозил. Мужчина в рабочей спецовке восхищенно присвистнул, оторвался от «Дейли Уокер», которую читал, прислонившись к пожарному гидранту, и подошел к машине. Сложив газету, он оценивающим взглядом окинул шасси, колеса, кузов и одобрительно покивал.

– Хороша колымага, хороша… Из тех, кто голосует за Дьюи, а?

– Привет. Космо Браун.

– Джеймс Стюарт, – представился мужчина, пожимая ему руку.

– Джеймс Стюарт! Черт… Вас правда зовут Джеймс Стюарт? Как актера? Который сейчас играет на Бродвее в «Харви»?

– Это его зовут как меня. Я родился на год раньше.

– И вы, как он, разговариваете с несуществующим кроликом? С невидимым Харви?

Космо подмигнул Джослину… но тот поостерегся говорить вслух о своих собственных отношениях с Белым Кроликом Алисы.

– Пьесу не смотрел, – ответил Джеймс Стюарт. – Мне не по карману. Невидимый кролик, говорите? Надо же, чего только они нам не скормят!

– А вы, значит, будете голосовать за Трумэна?

Собеседник достал из-под спецовки пачку листовок и дал каждому по одной.

За твердую минимальную зарплату

Против расовой сегрегации

Против страха

УОЛЛЕСА В ПРЕЗИДЕНТЫ!

Космо продемонстрировал ослепительный равнобедренный треугольник.

– Заманчиво! Но ваш Генри Уоллес нажил состояние за счет фермеров, это же он создал те хитрые семена, которые им приходится покупать каждый год. Думаете, этот тип будет достойным доверия президентом? – хмыкнул он, протягивая собеседнику пастилку жевательной резинки.

Тот невозмутимо взял ее, поблагодарил, развернул.

– Ну? – спросил он. – Вы тогда за Дьюи или за Трумэна?

– Ни за того, ни за другого, я еще не дорос до права голоса.

На светофоре загорелся зеленый. Космо тронулся.

– Я за партию Отвязных и Беззаботных! – крикнул он, помахав на прощание рукой. – И, ясен пень, Невидимых Кроликов!

– А ты тоже студент? – спросил Джослин немного погодя.

Космо Браун воздел очи горе – вернее, уставился на зеркальце заднего вида.

– Моя семья так думает… Скажем, я взял академический отпуск. На год, а там будет видно.

Он выплюнул поверх дверцы зеленый комочек жевательной резинки и через несколько минут засигналил перед баром на 107-й улице. Внутри была только одна девушка, которая, завидев их, встала.

– Для нее, – тихо сказал Космо, не сводя с девушки глаз, – задуть спичку значит приглашение к поцелую.

А девушка уже шла к ним – красная сумочка прижата к охряно-желтому платью, на плечи наброшен жакет. Она остановилась, собрала свои густые кудри и повязала их шарфиком с желто-синими ромашками.

– Джо, это Джинджер. Джинджер обожает Чехова. Вероятно, скоро выйдет за него замуж. За русского, – подмигнул он.

Космо вышел из машины, позволив девушке устроиться между ними, и снова сел за руль. Завязав шарфик под подбородком, Джинджер наклонилась поцеловать Космо, потом поздоровалась с Джослином. У нее были глаза цвета жареных соленых орешков, на вид ей еще не сравнялось двадцати лет, а глядя на оранжевые выпяченные губки, и впрямь можно было подумать, что она целует воздух, которым дышит.

– Он не знает даже «Дядю Ваню», – вздохнула она. – А «Трех сестер» и подавно.

– Меня знакомят со столькими, всех не упомнишь, – буркнул Космо.

Девушка сбросила жакет на сиденье. У нее оказались красивые лопатки и сливочно-белая кожа.

– Космо спал на «Чайке».

– У тебя изумительное платье. Жаль только, спину не дошили.

– Это называется декольте, дурень. Знаешь, кого я видела позавчера выходящим из «Сардиз»³³?

– Воскресшего Гитлера?

– Его близнеца: Эддисона Де Витта. Знаешь, того типа из «Бродвей спот», что опустил ниже плинтуса наш «Вишневый сад» в «Стэн Драма Груп»? Он готов сровнять с землей всё, что мало-мальски похоже на авангард. Ну вот, и вижу я под навесом «Сардиз»… Адольф Де Витт собственной персоной беседует с какой-то троицей. У меня кровь закипает в жилах. Иду вся вздрюченная, ну, думаю, сейчас выскажу ему всё в лицо. И вдруг до меня доходит, что троица – это…

– Это?..

– Джуди Гарленд, Джин Келли и Винсент Миннелли.

Джинджер повернула зеркальце заднего вида, чтобы в кадр попали ее губки, и кончиком мизинца подправила оранжевый контур.

– Ну?.. – поторопил ее Космо, возвращая зеркальце в исходное положение.

– Ну, я выдала им самую ослепительную улыбку, развернулась и отчалила.

Она поморщилась.

– Мне так хотелось высказать этому индюку Эддисону Де Витту всё, что я думаю о его культурном мракобесии. Но при Гарленд, Келли и Миннелли? Чтобы выглядеть в их глазах мегерой? А ведь «Вишневый сад» – пьеса, в которой Чехов лучше всего…

– Опять она заладила про своего русского.

– Тебе-то на что жаловаться? Благодаря ему ты экономишь на снотворных. А вы язык проглотили? – спросила она Джослина.

– Нет… Да. От восхищения. Но мы можем поговорить языком жестов, если вы не против. Я выучил его у скаутов.

– Твой приятель комик, Космо. Итальянец?

– Француз, – ответил Космо.

– Пари-и, – добавил Джослин.

– Куда мы едем? – спросила Джинджер.

– Нашему другу Джо предстоит познакомиться с пастрами в «Рориз Дели».

– Я тоже хочу с ней познакомиться. Умираю с голоду.

* * *

Манхэттен не поехала сразу в «Рубиновую подкову», как сказала Пейдж и Джослину, расставшись с ними в театре Дороти Гиш. У нее действительно была назначена репетиция, но только через час. До этого она собиралась кое с кем встретиться в Гринвич-Виллидже. Она заскочила в «Браш и компанию» в конце 5-й авеню, чтобы купить папку для рисунков. Потом ускорила шаг и через пять минут уже была в баре отеля «Уилбур».

Человек, сидевший за столиком, выглядел именно тем, кем был на самом деле. Эта мысль приходила ей в каждую их встречу – сегодняшняя была третьей.

Она села напротив него, отметив, что он не подвинулся, чтобы дать ей место на диванчике. Скотт Плимптон галантностью не страдал и не парился по этому поводу. Фамилия была ему под стать: такая же странноватая и безобидная.

Он приветствовал ее коротким движением бровей. Его бежевая шляпа лежала на соседнем столике, серое пальто было аккуратно сложено на диванчике рядом.

– Что будете пить?

– То же самое, – ответила она, даже не посмотрев, что он пьет.

Поодаль на диванчике седая женщина в толстой шерстяной кофте рылась в плоской плетеной корзинке, висевшей у нее на руке. Корзинка была прикрыта шарфом с узором из зеленых ракушек, и не было видно, что она в ней ищет.

Гримаса подчеркнула прямые углы челюсти Скотта Плимптона.

– Выпейте что-нибудь менее… брутальное.

– Вас заботит моя печень?

Он причмокнул губами, провел рукой по волосам, очень светлым и сухим, как сено.

– Не хочу, чтобы вам пришлось врать, будто вы забыли дома удостоверение личности, если вдруг бармен проявит рвение.

Манхэттен вспыхнула: так прямо напомнить ей о ее неполных восемнадцати было ударом ниже пояса. Она заказала имбирный эль. Старушка с корзинкой встала. Опустив монетку в музыкальный автомат на другом конце зала, она вернулась на свое место, напевая вместе с оркестром Chattanoga Choo Choo.

Скотт Плимптон положил на стол конверт из плотной крафтовой бумаги.

– Вы что-то сделали с волосами? Изменили цвет?

Манхэттен машинально кивнула и, сняв перчатки, поправила очки. Потом не спеша открыла конверт и стала рассматривать фотографии, медленно, внимательно, опустив веки и не говоря ни слова. Ее пальцы чуть заметно дрожали.

– Всё в порядке? – спросил Плимптон после долгой паузы.

Хотел ли он знать, что она думает об этих снимках? Или хорошо ли себя чувствует? Она надеялась, что он не слышит отчаянного стука ее сердца.

– Всё хорошо.

 
Pardon me boy, is that the Chattanooga Choo Choo?
Yes! Yes! Track twenty-nine!³⁴
 

Он достал из внутреннего кармана еще одну бумагу и развернул ее на столе. Манхэттен обратила внимание на его костлявые руки, отметила вену, выступавшую темно-синей буквой Y, простой кожаный ремешок часов, коротко остриженные ногти.

– Копия его свидетельства о рождении.

Она побледнела.

– Все здесь знают, кто такой великий Ули Стайнер, даже я. Вот уже двадцать лет он блистает в ролях героев-любовников на Бродвее.

Он покосился на даму, которая ехала вместе с песней в поезде на Чаттанугу. Она пила вермут со смородиновым ликером. Плимптон допил свой бокал, заметил картонную папку, которую Манхэттен поставила рядом с ним на диванчик.

– Вы рисуете? – спросил он.

Девушка не могла оторваться от бумаги на столе. Она не читала ее, но головы не поднимала.

– Простите, что вы сказали?

– Вы рисуете?

– О, совсем немного.

Он помолчал, глядя на нее, и наконец сказал:

– Вот теперь-то и начнется самое трудное, не так ли?

Она съежилась на стуле. Скотт Плимптон, обращаясь к собеседнику, произносил слова врастяжку, уставившись в невидимую точку за его спиной или рассматривая кончики своих пальцев.

– Что? – спросила она. – Что начнется?

– Теперь, когда вам известно, что он именно тот, кого вы ищете. Что вы будете делать?

Манхэттен ничего не ответила. К своему бокалу она так и не притронулась.

 
Woo woo, oh Chattanooga there you are!³⁵
Doob doob doob doob…
 

Старушка приподняла шарф с зелеными ракушками, скрывавший ее корзинку. В ней оказались букетики свежих фиалок. Она повернулась к мужчине и девушке – они наблюдали за ней машинально, толком не видя.

– Жених и невеста? – поинтересовалась она.

– Нет, – ответили они в один голос и уставились в свои бокалы.

– Что вы будете делать? – еще раз тихо спросил Плимптон.

– Не знаю, – вздохнула Манхэттен.

Их взгляды наконец встретились. У него были ирландские глаза, стальные, блестящие, как чешуя на спинке молодого лосося, пронзающие насквозь. Что, если Скотт Плимптон вовсе не был тем, кем казался? Она вздрогнула. Что, если он странноватый, но отнюдь не безобидный?

– Не знаю, – повторила она и через силу попыталась улыбнуться.

Он тоже заказал имбирный эль. Должно быть, проявил учтивость на свой лад.

Манхэттен склонилась над свидетельством о рождении.

– Ну наконец-то, – сказал он. – Я всё ждал, когда же вы его прочтете.

Она с трудом вчитывалась в написанные строчки. Сняла очки, протерла их краем носового платка, всё так же не спеша. Разгладила листок и вновь сосредоточилась на чтении.

 
Oh Chattanooga! Won’t you choochoo me home?
Chattanooga Chattanooga…³⁶
 

– И всё? – спросила она, дочитав.

– Это всего лишь документ, – заметил он, глядя, как официант открывает бутылочку «Canada Dry». – Не Маргарет Митчелл и не роман Толстого. Но о вашем человеке он говорит достаточно.

Манхэттен не удержалась от улыбки. Надо же, Скотт Плимптон знает Толстого.

– Вся эта история как раз похожа на смесь «Унесенных ветром» и «Войны и мира», – пробормотала она. – В каком-то смысле.

– Охотно верю. Хоть вы мне ее никогда и не рассказывали. А жаль, – добавил он, улыбнувшись одними глазами. – Я ведь и сам иногда на досуге пишу.

Официант налил в его бокал половину имбирного эля и указал подбородком на старушку с фиалками, которая всё потягивала вермут, напевая choo choo choo.

– Она вам не мешает?

– Нисколько.

Они снова ответили хором. Официант скрылся.

– Вы пишете? – рассеянно переспросила Манхэттен.

– Документы. Протоколы. Отчеты. Вам очень идет, – вдруг сказал он.

– Простите?

– Новый цвет волос.

Они подняли бокалы и выпили одновременно. Старушка с корзинкой заелозила на диванчике по-крабьи, придвигаясь поближе. Она протянула Манхэттен букетик, та покачала головой.

– Нет, спасибо.

Но старушка, не слушая, подтолкнула букетик на их стол. Манхэттен потянулась было, но Скотт Плимптон успел схватить его раньше. Он нашарил в кармане монетку, дал ее старушке, а букетик преподнес Манхэттен.

Чуть поколебавшись, девушка поблагодарила его и приколола фиалки к жакету.

– Спасибо, мэм, – сказала она.

– Миджет, – представилась старушка и снова стала перемещаться по-крабьи, но в обратном направлении, к своему столу и корзинке.

Плимптон откинулся на спинку диванчика и заговорил, глядя на свои ногти:

– Ули Стайнер играет сейчас в театре «Адмирал». Пьеса называется «Доброй ночи, Бассингтон». Очень недурно. В моем отчете есть и его адрес.

– Спасибо за эти сведения, – сказала Манхэттен холоднее, чем хотела.

Она достала конверт и протянула Плимптону, тот убрал его в карман пальто, даже не пересчитав лежавшие в нем деньги.

– Теперь ход за вами. Если будут вопросы…

Он положил на стол доллар, жестом показал бармену, что платит и за вермут с ликером, и встал, не допив свой эль. Двигался он так же неспешно, как и говорил, словно обдумывал траекторию, поднимая руку или делая шаг.

– Это правда? – вспомнила она. – Вы пишете истории?

Он надел пальто и пожал ей руку.

– Вы знаете мой телефон. Спасибо за гонорар.

– Прощайте, мистер Плимптон.

– До свидания, мисс Балестреро.

Он быстрым движением сгреб со стола шляпу, нахлобучил ее на свои светлые волосы, большим пальцем пригладил поля.

– Почаще снимайте очки, – сказал он с тенью улыбки, уже уходя.

Манхэттен так и сидела, уставившись на свидетельство о рождении, сначала строчки расплывались перед глазами, потом она прочла всё. Оно было выписано на имя Ули Стайнера.

Урожденный Ульрих Антон Виктор Бюксеншютц, он родился 13 ноября 1901 года в Праге. Стал американским гражданином в силу декрета от 2 февраля 1903 года в штате Нью-Джерси.

Она убрала документ вместе с фотографиями в крафтовый конверт и сунула его в сумочку. В туалете ополоснула лицо, попудрилась, подкрасила щеки и губы.

Почаще снимайте очки. Поколебавшись немного, она так и сделала. Ее отражение нырнуло в дрожащую озерную гладь.

Она надела очки, сняла их и снова надела, на сей раз окончательно. Вышла из отеля и спустилась в метро, где в толчее потеряла букетик фиалок.

7
A Pretty Girl is like a Melody³⁷

Расположенный в подвале отеля «Грейт Вандервулт» клуб «Рубиновая подкова» был одним из самых модных в Нью-Йорке. Барная стойка в стиле ар-деко с зеркалами и медными поручнями тянулась по всей длине зала на четыреста мест, стены были обиты алым бархатом, танцпол из красного дерева, а в дальнем конце большая сцена в форме подковы.

– Повторим для начала все па степа, – сказал Майк Ониен, рисуя мелом дуги и стрелки на черной доске в глубине сцены.

Девушки выстроились в ряд, как солдатики, их шорты прочертили белую линию кордебалета. Мэнни, пианист, сыграл восемь первых тактов тайм-степа.

– Попилла! Дженни! Больше чувства, черт возьми.

– Мы что, по-вашему, делаем, мистер Ониен? Грызем ногти? Жуем свои ботинки?

Когда пианист сделал паузу, из-за кулис вдруг раздались вокализы. Там во всю силу легких распевалось сопрано.

– Какого дьявола? – вскипел Мэнни и, вскочив, метнулся к кулисам.

Из-за занавеса донеслись отголоски бурной ссоры, что-то со звоном разбилось.

– Я репетирую где хочу! – гремел женский голос.

Из-за правой кулисы появилась Юдора Флейм, следом шел пианист; лица обоих раскраснелись от гнева.

– Чтобы я считалась с этими статистками! – разорялась певица.

– Или я, или она! – взревел пианист. – Эта зараза травит нас всех своими руладами!

– Руладами?! Высокое искусство вокала – это тебе не ноты барабанить!

– Стриптиз… высокое искусство?!

– Мэнни, – примирительно сказал Лью, – вернись, пожалуйста, за рояль. Юдора, мы найдем вам место для репетиции.

– Я не желаю, чтоб меня задвигали в угол, как ненужную рухлядь! – завопила певица. – Лили – сокровище, она требует заботы и бережного обращения…

– Лили?.. – шепнула Манхэттен своей соседке по кордебалету.

– Ее голос. Так она ласково называет свое сопрано.

Девушки украдкой прыскали в кулачок.

Юдора Флейм была главным аттракционом «Рубиновой подковы». Вот уже третий год она участвовала во всех шоу. Номер ее со временем менялся (а вместе с ним и заработок): это была причудливая увеселительная смесь лирического вокала и экзотического танца.

«Экзотический танец» можно было также назвать «усовершенствованным стриптизом». Юдора изображала диву в убранстве из перьев, которые она роняла одно за другим. Прожектор гас точно в ту секунду, когда падало на пол последнее.

Весь Нью-Йорк рвался увидеть ту, кого Уолтер Уинчелл назвал «второй атомной бомбой Хиросимы». Эддисон Де Витт писал в «Бродвей спот», что «после Юдоры Флейм даже прославленная стриптизерша Джипси Роза Ли может одеться».

Мэнни наконец сел за рояль, еще раз буркнув:

– Она или я.

– По местам! – рявкнул Майк Ониен.

Кордебалет, семнадцать пар коротких белых шортиков, встал навытяжку.

– Продолжаем. Раз-два-три. Шафл-степ, раз-два. Пам-пам-пам, раз-два-три… Готовы?

Репетиция закончилась поздно. Канкан вконец вымотал Манхэттен, голова разболелась.

– Мы идем ужинать к Митчу, – окликнула ее Глория Ли, стоя головой вниз и расчесывая щеткой волосы. – Эй! Ты меня слышишь? Пойдешь с нами?

Есть Манхэттен не хотелось. Какой-то странный комок набухал в груди.

Он возник, когда Скотт Плимптон развернул на столе свидетельство о рождении Ули Стайнера, и с тех пор так и давил. Утомительные танцы отвлекли ее лишь на время.

Манхэттен вышла из клуба одна. Стемнело, но театры Бродвея словно белым солнцем озаряли уличные пробки.

Вдоль потока машин она дошла до Брайант-парка и Таймс-сквер. Купила блинчик, машинально съела половину, остальное покрошила голубям у статуи Джорджа М. Кохана и свернула на 42-ю улицу.

Перед театром «Адмирал» она поняла, что нет в мире места, где ей больше хотелось бы находиться, чем здесь, и прямо сейчас.

«Доброй ночи, Бассингтон» – так называлась пьеса, в которой играл Ули Стайнер. Буквы его имени сияли на фронтоне первыми, над названием, даже над Томасом Б. Чамберсом, знаменитым автором пьесы.

Представление уже четверть часа как началось. Войти было нельзя. Манхэттен с сожалением вздохнула.

Напротив, в баре «Наливай покрепче» было полно народу. Когда она вошла, светящаяся тыква, которая красовалась на углу барной стойки, приветствовала ее, подмигнув как будто с ехидцей. Заказав содовую с соломинкой, Манхэттен высмотрела свободное местечко у витрины. Она оказалась зажата между спиной бобби-соксер³⁸ и англичанина, который занял много места, развернув «Геральд Трибюн» и вытянув непомерно длинные ноги, зато фасад «Адмирала» был ей виден во всю длину. Антракт она не пропустит.

Девушки в «Джибуле» давно освоили этот фокус: дождавшись антракта, они смешивались с толпой на тротуаре, а когда раздавался звонок, вместе с ней просачивались незамеченными в театр.

Манхэттен потягивала содовую, просматривая рекламу в программке «Доброй ночи, Бассингтон». Она узнала, что новая помада от Revlon называется «Одинокая гвоздика», что ни один мужчина не забудет запах духов от Corday (15, рю-де-ла-Пе, Париж). Страницу Who’s who in the cast с краткими биографиями всех участвовавших в пьесе актеров она поспешно перевернула.

У нее не было ни малейшего желания читать биографию-мечту Ули Стайнера.

Ее жизнь, как и жизнь ее матери, на мечту походила мало. Ее жизнь… она началась в Манхэттене, штат Канзас, округ Форт-Райли.

Первым спектаклем, на котором побывала юная Венди Балестреро, была «Малютка Энни». Турне любительской труппы. Билет стоил полдоллара, для ребенка четверть. Венди было пять лет.

Этот вечер был единственным и неповторимым по двум причинам. Во-первых, с ней пошел отец. Она так редко его видела. Он всегда… уезжал. Второй причиной был сам театр «Бижу» в Манхэттене, штат Канзас. Пыль и сквозняки. Запах опилок и мышиные норы. И «Малютка Энни». Песни. Бархатные оборки. Дремлющее золото потолков… Маленькой Венди хотелось остаться там на всю жизнь. На всю жизнь.

Манхэттен в «Наливай покрепче» отодвинула программку на столик, наморщив нос, как ребенок, у которого болит животик.

Когда упал занавес театра «Бижу», они с папой молча пошли по Мейн-стрит. Она держалась за его руку.

Вдруг он остановился. Присел на корточки, повернул ее к себе, чтобы она смотрела прямо ему в лицо, и…

(Манхэттен втянула через соломинку глоток содовой.)

…и влепил ей самую увесистую затрещину, которую она когда-либо в жизни получала.

– Чтобы ты никогда не забыла, – сказал он спокойно и ласково, – как в первый раз была в театре.

Назавтра он снова уехал.

Манхэттен потрогала щеку, нашарила пачку сигарет «Фатима». Рука с зажигалкой повисла в воздухе. Под маркизой «Адмирала» она увидела знакомый силуэт.

В длинном бархатном манто цвета бордо с капюшоном, отороченным горностаем, Юдора Флейм только что выпорхнула из такси, красуясь, как королева в «Белоснежке». Кто-то в баре громко свистнул.

Юдора свернула в узкий параллельный проулок, который вел, как все параллельные проулки у театров, к служебному входу.

Манхэттен выкурила сигарету, сидя на стуле очень прямо. Она не встала, когда, чуть позже, распахнувшиеся двери «Адмирала» выплеснули поток зрителей в антракте. С остановившимся пустым взглядом она медленно допила содовую. Долгое время спустя после того, как раздался звонок и толпа скрылась внутри, девушка поднялась, расплатилась и ушла.

* * *

На улице было тихо, свет фонарей разбавлял темноту, шелестели клены, шуршали сухие листья под ногами. Еще не освоившись, Джослин едва не ошибся домом, все они казались ему одинаковыми. Да еще и одинаковые тыквы светились на каждом крыльце.

Наконец он узнал калитку «Джибуле». Несколько окон на фасаде светились. Он уже догадывался, кто из девушек у себя. Ему захотелось снова оказаться среди них, слушать, как они болтают и фантазируют напропалую.

Вспыхнул свет в соседнем доме, в том, где жил «вдовец и изрядный чудак» с дочерью. Мистер?.. Джослин не мог вспомнить фамилию, которую назвала миссис Мерл, чудную фамилию, собственно, и похожую на французское слово bizarre – чудной, и что-то ему напоминавшую, вот только что? Но что-то приятное.

– Извините, – окликнул его голос откуда-то сверху. – У вас не найдется половника или ложки для салата?

Ближайший фонарь услужливо осветил размытые очертания массы волос, которую, очевидно, пытались усмирить множеством шпилек, заколок и ленточек. Под ней вырисовывался профиль девушки примерно его возраста, может, чуть младше.

– Половника для салата? – удивился Джослин.

– Нет. Половника или ложки для салата. Это для Чарли, для его ног…

Так там живет калека, бог ты мой, может быть, ветеран войны… Джослина разбирал смех, и он был готов ответить шуткой, но тут прикусил язык.

– Сейчас посмотрю. Я еще не знаю, что там у меня в шкафах. Я здесь новенький.

– Знаю, вы француз. Что-нибудь длинное, похожее на стержень, – уточнила девушка. – Деревянное, железное, не важно, только чтобы крепкое.

Он спустился, ощупью открыл студию и очень долго не мог нашарить выключатель. Поискал вокруг, порылся в ящиках стола, в комоде, в шкафу… Ничего похожего на половник, стержень или даже швабру.

Наконец под раковиной, за корзиной, предназначенной для грязного белья, он увидел нечто подходящее, прислоненное к стене. Это был вантуз, лучшее средство для прочистки простуженных труб. У этого экземпляра была длинная ручка с головой жирафа.

– Вот. Разве только эта зверушка?..

Девушка вышла и ждала, освещенная тыквой, у крыльца своего дома – юбочка-трапеция, свитер в пастельных тонах, закатанные белые носочки и ботинки на шнурках.

– Папа? – негромко позвала она в приоткрытую дверь. – Жираф сойдет за половник?

– Он вам нужен для супа? – встревожился Джослин, просовывая вантуз через решетку ограды.

– Нет. Для Чарли Уэвера.

Она поднялась на крыльцо. С верхней ступеньки помахала вантузом.

– Спасибо.

– Кто такой Чарли Уэвер?

Но дверь за ней уже закрылась.

Он постоял немного, глядя на дрожащую ухмылку тыквы в темноте, и спустился в студию. Вечером она показалась ему такой же уютной. Кто-то – Истер Уитти? Хэдли? – и ее успел украсить смеющейся тыквой.

Джослин подхватил Адель за ухо и растянулся на кровати. Адель была его самой давней подружкой, они жили вместе с тех пор, как он был младенцем, и никогда не расставались. Даже во время войны. Особенно во время войны.

Он рывком сел, вскочил, отыскал бумагу для писем, встряхнул ручку – перьевую Jif, прощальный подарок Роземонды.

Сел за стол и принялся писать.

* * *

А тем временем наверху…

Старая дама смотрела, как последние листья клена кружат блуждающими огоньками в свете фонарей. Улица казалась ей кладбищем, где упокоились тысячи крошечных мертвецов – листья, веточки, цветы, насекомые… Осенью ее всегда одолевали такие мысли, горькие и ребяческие, на фоне неизменно дурного настроения.