Kitobni o'qish: «Аксиомы бега. Хроника рубежа тысячелетий»

Name: Аксиомы бега. Хроника рубежа тысячелетий
Author: Максим Воробьев
ISBN: 978-5-00180-125-2

Максим Воробьев

Shrift:

* * *

Бег – дело веселое. Вместо разминки и предисловия

Что это такое? Почему аксиомы и при чем тут бег?! Какое-то мозгодробильное сочетание. Какая связь у математики с бегом? О чем это вообще?! О жизни, мои дорогие читатели, о жизни. Начать с того, что и бег, и сама жизнь – истины, очевидные сами по себе и не требующие доказательств. Именно такой смысл и вкладывали в понятие «аксиома» древние греки.

Сия книга написана в стиле символично-романтического документального гиперреализма с элементами экспрессионного абсурда и философского трактата. Думается, именно данный стиль позволяет наиболее точно и адекватно воспроизвести окружающую нас реальность. Не знаю, найдутся ли последователи, но сдается мне, что за этим стилем большое будущее. Ну и не мешает приправить нашу писанину щепоткой юмора. В самом деле, что ни книжка о беге, так одна серьезность и преодоление себя. Создается впечатление, что бегуны только терпят, страдают и преодолевают. А ведь бег – дело веселое. Если подсчитать, сколько радости и веселья приносят тренировки, то окажется, что все книги, фильмы, спектакли и юмористы, вместе взятые, не сравнятся с бегом. В конце концов, лучше с улыбкой воспринимать то, что не можешь изменить, и весело изменять то, что можешь, чем бессмысленно страдать по этому поводу. Веселая философия лучше грустной. А веселая история не только заслуживает внимания, но и поднимает настроение.

Строгий и пунктуальный читатель наверняка найдет в этой книге сомнительные факты и безответственные утверждения. Тем не менее, все, о чем здесь повествуется, происходило на самом деле и зафиксировано почти с документальной точностью. Жанр хроники, как-никак к этому обязывает. Хотя при желании… нет такого утверждения или факта, которые нельзя было бы оспорить. Данная книга представляет собой заметки о пробежках и сопутствующей им жизни, столь стремительно меняющейся в последние десятилетия. Не вина автора, что существуют параллельные вселенные и другие измерения, которые могут пересекаться с привычным нам миром. Прошлое вмешивается в настоящее, время сжимается, растягивается, прыгает и накрывает. Так вышло, что в этой книге иные реальности появляются непредсказуемо и так же исчезают. Где кончается привычная действительность и начинается новая и сам автор не в состоянии определить. В итоге получилось то, что получилось. Нечто вроде записок Марко Поло и приключений Гулливера, с одной стороны, и репортажных заметок с другой. Харуки Мураками поведал о беге с точки зрения любителя, пришла очередь высказаться профессионалу.

В любом случае не стоит слишком серьезно воспринимать написанное ниже. Не суди строго, дорогой читатель, призови на помощь снисхождение, эрудицию и неизменное чувство юмора.

Пробежка первая. Пари

Все швартовы были отданы, якоря подняты, концы обрублены, мосты сожжены, пути к отступлению отрезаны. Но об отступлении я и не думал. Полный решимости, я направлялся к школьному стадиону, а за мной следовало несколько человек, жаждавших увидеть мой позор или триумф. Несколько минут назад было заключено пари, исход которого целиком зависел от меня. Но, нужно немного обрисовать ситуацию и прояснить обстановку. Шел 1980-й год – год Московской Олимпиады, до которой оставалось меньше трех месяцев. Олимпиада все больше напоминало о своем приближении, заполняла газеты, экраны и радиопередачи. Я – тринадцатилетний школьник, как и все мои одноклассники, вся школа, да и вся страна с нетерпением ждал этого события. Возможно, я ждал начала Игр с большим нетерпением, чем остальные, так как внутри у меня жила непобедимая решимость стать большим спортсменом. Надо сказать, решимость малообоснованная, так как я не выделялся среди сверстников никакими выдающимися физическими данными. Обычный щуплый мальчишка среднего роста. Но сей факт меня не останавливал, в душе я чувствовал себя настоящим чемпионом.

Мастерские, где проходили уроки труда, пользовались у нас особенной популярностью. Не только потому, что в них было множество инструментов, верстаков и даже настоящие токарные станки. И не только потому, что учитель труда Владимир Александрович позволял нам после уроков пользоваться всем этим богатством для изготовления жизненно необходимых для мальчишек вещей. Например, скворечника, макета корабля, самолета, доски на подшипниках и прочей всячины. Все это было лишь важным и приятным бонусом к атмосфере общения, царившей в мастерской. Здесь можно было поговорить по душам обо всем на свете, узнать последние новости, получить совет и моральную поддержку. Влад Саныч разговаривал с нами без всякой назидательности, как старший хороший товарищ, но дистанция всегда чувствовалась. Зарвавшийся пацаненок, мог запросто получить затрещину или удар попавшимся под руку предметом по мягкому месту. И эта справедливая расплата тоже подкупала. А еще у Влад Саныча в мастерской лежала самая настоящая штанга с набором блинов до 140 кг. Он раньше серьезно занимался тяжелой атлетикой и теперь тоже старался держать себя в форме. В качестве особого поощрения за усердие и трудолюбие счастливчикам позволялось потягать гриф с парой небольших блинчиков. Благодаря всему вышеперечисленному в мастерской после уроков всегда вертелось несколько мальчишек, а иногда набиралось и больше десятка.

В этот раз речь зашла о предстоящей Олимпиаде, о будущем советского спорта. Я не сомневался, что это будущее за мной и прямо так об этом и заявил. Конечно же, мои оппоненты вполне закономерно усомнились в данном утверждении. В подкрепление своих слов я с напускной небрежностью, но довольно громко и внятно заявил: «Да я уже сейчас могу пробежать 1500 метров за 6 минут». Наступила тишина.

– Ровно за шесть минут? – спросил пацан из младшего класса, имени которого я не знал.

– Да, шесть минут, ноль, ноль секунд – отчеканил я.

Все принялись сосредоточенно что-то подсчитывать. В этот момент в разговор вступил Владимир Александрович.

– А какой у тебя личный рекорд на 100 метров?

– Пятнадцать и три, – гордо озвучил я свое лучшее на тот момент достижение.

Теперь что-то напряженно стал высчитывать Влад Саныч. Присутствующие, затаив дыхание, следили за этой внутренней работой. Она длилась недолго. Примерно через минуту трудовик выдал свой вердикт.

– С таким результатом на 100 метров ты не сможешь пробежать 1500 за шесть минут.

– Смогу!

– Спорим?!

– Спорим!

– Давай, на пакет сухарей к чаю.

– Идет.

– Женька, разбей руки!

Не знаю какими подсчетами руководствовался Влад Саныч, а у меня были свои соображения. Осенью я пробежал 500 метров за 1.35. С тех пор прошло больше полугода, я подрос и вполне мог рассчитывать на то, что пробежать три раза по 500 метров за две минуты мне вполне по силам. Правда внутри копошился червь сомнения, который отгрызал куски моей уверенности, постоянно напоминая, что с тех пор я мало тренировался. Ну очень мало. В секцию по легкой атлетике я перестал ходить в январе, решив, что молодой тренер плохо разбирается в методике тренировки. Разве можно стать чемпионом тренируясь три раза в неделю? Конечно – нет! И я начал тренироваться в гордом одиночестве. Поначалу ежедневно, затем стал периодически пропускать дни занятий. В итоге порыв мой быстро угас, и я вообще перестал тренироваться. Бегал от случая к случаю, по вдохновению. Получалось примерно раз в неделю, а то и в две. Правда еще делал гимнастику, прыгал, приседал, отжимался… Но кому это сейчас интересно? Вот я уже на старте, и мне предстоит пробежать семь с половиной кругов по школьному 200-метровому стадиончику. У Влад Саныча в руке секундомер и рядом стайка заинтригованных мальчишек. Ситуация осложнялась тем, что бежать мне предстояло совершенно одному и никаких часов, не говоря уж о секундомере, я не имел. Договорились, что Влад Саныч каждый круг будет мне говорить время. Но какое оно должно быть, чтобы пробежать за шесть минут все тысячу пятьсот метров, этого я подсчитать не успел.

Возле меня стартеры – Женька и Леха, остальные толпятся в отдалении возле Владимира Александровича. Женька поднимает руку и командует:

– На старт! Внимание! Марш!

Я бегу. Пока вроде нормально, пробегаю мимо зрителей, те сосредоточенно смотрят на секундомер в руках Влад Саныча и молчат. А я-то надеялся услышать время на стометровке. Ладно, через круг узнаю. А бежать что-то тяжеловато. Итак, триста метров позади.

– Отстаешь от графика на четыре секунды! – говорит Влад Саныч, а пацаны продолжают бестолково крутиться возле него поглядывая то на его руку с секундомером, то на меня. Значит, надо поднажать. Что же так тяжело бежать-то? Еще круг.

– Поднажми! – это Витек.

– Время?! – кричу я, и не получаю ответа. Это меня разозлило. Я припустил что есть мочи. Дыхание сбилось. Подбегая к зрителям, могу только прохрипеть:

– Сколько?!

– Две пятьдесят одна!

В голове шумит. Я бегу дальше и пытаюсь сообразить укладываюсь в график или нет. Мысли путаются. Кажется, не успеваю. Закончен очередной круг, позади девятьсот метров. Это почти километр, можно хоть что-то прикинуть.

– Три сорок девять!

Плохо. Впереди еще шестьсот метров, бежать все тяжелее, в ушах набатом ухает сердце. Бегу словно в тумане. Последний круг!

– Осталось двадцать секунд! – кричит Влад Саныч.

Не успеть! Мировой рекорд на 200 метров надо поставить. Но упрямо бегу изо всех сил. Половина круга позади, я уже входил в поворот, когда до меня донесся Женькин вопль:

– Все! Время!

Больше бежать не имело смысла. Не было ни стимула, ни сил. Я остановился и пошел пешком. Медленно, тяжело дыша, опустив голову, ни на кого не глядя, я шел эти девяносто метров своего поражения и позора. К моему удивлению насмешек и упреков я не услышал. Видимо ребят впечатлила моя попытка.

– Что ж ты до конца не добежал? – спросил только Влад Саныч.

– А зачем?

Зачем, если и так все понятно. Пари проиграно. Я лишь хвастунишка, не сдержавший своего слова. Полное ничтожество. Кто-то что-то говорил, обсуждали забег. Я подавлено молчал, потом смог лишь выдавить из себя:

– Пойду за сухарями.

И не спеша пробрел к ближайшему магазину. Мне надо было побыть одному, пережить свой позор и извлечь уроки. Больше хвастаться я не буду! Тем более, впереди – Олимпиада.

Олимпийский огонь

Олимпиада, Олимпиада! Она приближалась радостно и неотвратимо. О ее близости, захлебываясь, писали газеты, кричало радио, торжественно сообщало телевидение. Выпускались почтовые марки, в книжных магазинах целые полки были заполнены книгами спортивной тематики. Из открытых окон доносились песни Александры Пахмутовой и Николая Добронравова, посвященные спорту и Московской Олимпиаде. В газете «Советский спорт» шел обратный отсчет дней до ее открытия. Я не просто ждал открытия, я тренировался почти каждый день, не считая обязательной утренней зарядки. Плевать мы хотели на происки американских империалистов! Пусть подавятся своим бойкотом.

А олимпийский огонь, зажженный в Греции, уже двигался по нашей стране.

Бегуны несли факел поочередно, передавая друг другу через каждые 2–3 километра. Сообщение о том, что эстафета пройдет через Тулу и, следовательно, по Симферопольской трассе, было воспринято с радостным ликованием. Шоссе идет мимо Липиц по мосту через Оку, от моего дома всего какой-то десяток километров! Надо быть там в 14.30. Решение было принято быстро и бесповоротно. Не знаю уж каким чудом засекреченный график движения стал известен, но время прохождения огня все знали твердо. Рассудив, что не подобает встречать олимпийский огонь, приехав на автобусе или машине, я решил идти пешком. Правда, идти все-таки далековато. Не вполне надеясь на свои силы, я договорился с другом, что он поедет на велосипеде, а я буду держаться рукой за багажник. Так легче. По нижней дороге, вдоль Оки идти короче. Значит, пойду по нижней. Расстояние в 10 километров от моего дома я прошел достаточно быстро, несмотря на постоянные оглядывания назад в ожидании друга с велосипедом, но он так и не появился.

На встречу огня, одновременно со мной, двигалось еще несколько пацанов на велосипедах. Подойдя к мосту через нижнюю дорогу, я увидел довольно большое скопление народа. Питая неприязнь к массовкам, я взобрался по крутому склону и залег в траву у самой дороги. Вид был великолепный, трасса просматривалась чуть ли не на километр, и от толпы меня отделяло метров двести. Я уже видел, как разминается счастливец, которому доверено нести факел. Кто-то попросил у него автограф, и он, смущенно улыбаясь, неуверенно поставил свою подпись. Все волновалось в ожидании. Но тут бдительный милиционер заметил меня и препроводил в отведенное для просмотра место, в толпу, с которой я никак не хотел сливаться. Всего собрались сотни две – три зрителей, значительная часть которых стояла на верхнем мосту, над самым шоссе. Я тихонько отошел на несколько шагов в сторону, вглядываясь в даль, из которой должен был возникнуть светлый образ факелоносца. Томительные минуты ожидания растянулись, похоже до самой Тулы. Наконец показался милицейский эскорт, машина с мигалкой и, за ней, бегун с факелом в руке. Добежав до поджидающего его преемника, он приостановился и с торжественностью передал свой символ уже ставшему нам знакомым спортсмену. Тот уважительно принял драгоценную ношу и неторопливо потрусил вперед. Через несколько минут его не было видно ни его, ни машин сопровождения. Все закончилось. Народ стал расходиться.

Тщетно поискав глазами друга с долгожданным велосипедом, я тронулся в обратный путь. Позже выяснилось, что он также тщетно искал меня на верхней дороге. Не знаю почему мы не смогли договориться, но я, хотя сильно устал, отмахав за день 20 км, был счастлив. Еще бы, своими глазами увидел олимпийский огонь!

Всю Олимпиаду я почти не отходил от телевизора, прерывая просмотры только ради сна, еды и тренировок. Герои Московской Олимпиады прочно заняли места на трибуне моих кумиров. Людмила Кондратьева, Александр Дитятин, Виктор Маркин, Вольдемар Цирпинский, Мирус Ифтер, Сергей Сухорученков, Владимир Сальников – вот далеко не полный перечень имен, оставшихся навсегда в истории спорта. Просмотр олимпийских трансляций заполнил все дни. Даже тренировался я урывками, но радостно и вдохновенно.

И еще раз я увидел огонь Московской Олимпиады, когда ехал на метро. С застекленной станции был хорошо виден стадион «Лужники», над которым гордо высилась огромная чаша с пылающим огнем. И этот образ навсегда сохранился в моей душе. В то лето я тренировался напряженно, почти каждый день. Впервые пробежал десять километров на время, но в основном делал упор на прыжки. Прыгать я любил, особенно в высоту. Чувство полета, пример олимпийского чемпиона и рекордсмена мира Валерия Брумеля, вернувшегося в спорт после страшной аварии, служили маяком, к которому надо стремиться, пробиваясь сквозь темноту усталости и лени. Но наступила осень, началась учеба в школе, и постепенно мой порыв почти угас. Нет, олимпийский огонь в душе горел все так же ярко, но как бы издалека, освещая уже другие цели.

Бег и снежки

– Да куда тебе!

– Ты что в самом деле нас обогнать хочешь? Да мы на гребле тренируемся по четыре раза в неделю. Кроссы бегаем, ноги качаем, а ты?

– Да он вообще не бегает! Легкую атлетику еще прошлой зимой бросил.

Ответить мне было нечего. В словах одноклассников была суровая, как брянский лес, правда жизни. Я действительно почти не тренировался. Нет, поприседал, поотжимался и попрыгал, пожалуй, дня три назад. А вот не бегал, наверное, с декабря. Все как-то не до этого было, да и зима, холодно и скользко. Разве что утром в школу, когда опаздывал – полтора километра, но это редко. Обычно и быстрым шагом успевал. А вообще-то я всю зиму занимался в шахматном клубе, два раза в неделю. Дебют, миттельшпиль и эндшпиль. Сицилианская защита, ферзевой и королевский гамбит – кое-каких успехов я достиг. Но шахматы мне сейчас точно не помогут, это было ясно. Вот оно, начало мая, и надо бежать тысячу метров. Оценку, между прочим, зарабатывать. В апреле все-таки несколько раз пробежался, и неделю назад на уроке физ-ры мы бегали ускорения 10 раз по 100 метров через 100 трусцы. Но все равно шансов обогнать тех, кто постоянно тренировался – никаких, и день стоит не по-майски хмурый, о весне напоминает только взбалмошный ветер, беспрерывно меняющий окраску неба. Да, позитива никакого, и вообще… даже и четверку получить сомнительно. Все эти мысли проскочили в моем разуме со скоростью тропического торнадо и так же стремительно унеслись прочь, оставив после себя хаос и неутешительный вывод о бессмысленности предстоящего испытания. Но, несмотря на здравый смысл, я, набычившись, стоял на старте с твердым намерением бежать изо всех сил и не уступать никому. Видя бесполезность убеждения, здравый смысл меня покинул. Просто потихонечку испарился из моей головы и прилег на еще пожухлую травку, отдохнуть и посмотреть, чем кончится дело. Он знал, что через две или, максимум, через две с половиной минуты я буду отчаянно к нему взывать, и тогда настанет его миг славы.

Но я ничего не хотел об этом слышать. Школьный стадиончик – 200 метров. Надо просто продержаться пять кругов. Я, конечно, знал, насколько это будет непросто, но покинутое место здравого смысла в моей голове заняло упрямство, которое твердило: «Давай, давай, покажи, на что способен! Вцепись в лидеров мертвой хваткой и держись!»

Физрук, Михаил Иваныч, решил запустить всех парней скопом, в один забег. Зная по опыту, что старшеклассники растянутся и у него будет время четко выкрикнуть каждый результат отдельно и членораздельно, а Вадик, вовремя принесший справку и таким образом уклонившийся от соревнования, успеет записать три-четыре циферки, обозначающие показанное время. Наши возможности физруку были известны, и поэтому из тринадцати человек, стоящих на старте, он обратился персонально ко мне:

– Воробьев! Не беги сразу сломя голову, побереги силы на последний круг! Готовы? На старт! Марш!

Щелкнул секундомер, и мы помчались. Да, именно это слово более всего подходит для первых секунд упоительного чувства, когда перед тобой лежит неизведанное, а усталости еще нет. Ветер пространства и приключений стучался в мою грудь, и я бежал. Между прочим, третьим. Андрюха и Серега оторвались сразу, и догонять их было бесполезно. Они всегда были здоровые, даже не как кони, а как буйволы. Всего три месяца назад – в феврале, мы соревновались, кто выше снежок кинет. Нашли стену девятиэтажки, где окон не было, и швыряли. Я только до шестого этажа докинул, а они на крышу забрасывали. Хотя снежки к бегу косвенное отношение имеют, но все же более близкое, чем шахматы. А всего их тут пятеро, кто в нашем классе греблей занимается. Есть еще один самбист, но он не в счет, всегда так себе бегал. Остальные в спортивные секции не ходили, правда, Игорек и без этого здорово бегал. Иногда даже меня обгонял. Главное, чтобы не сейчас… Вот уже два круга позади и ноги стали предательски уставать, а распахнутой ветру груди катастрофически не хватало воздуха. На одной прямой, которая должна была стать финишной, ветер дул прямо в лицо и пробиваться сквозь этот поток воздуха было ужасно трудно. Зато на противоположной стороне он толкал тебя в спину и можно было почти лететь. Вот я уже вхожу в долгожданный вираж, сейчас можно будет хоть немного передохнуть! И тут меня догнали. Из-за моего плеча выросла внушительная фигура, чуть замешкалась и стала удаляться от меня гигантскими шагами. Конечно, это был второй Андрюха, который Басюкин. Хотя по справедливости надо признать, что в нашем классе он много лет был первым. Как я про него забыл? Самый высокий, сильный и прыгучий. Только за последний год его смогли обогнать в беге те двое, что сейчас далеко впереди. Но все равно Басюкин был выше ростом, а плавает лучше всех, недаром в секцию ходит. Он тоже снежки кидал, до 9-го этажа добросил. Потом захотел и на крышу забросить, я как раз лепил крепкий комок, чтобы повыше кинуть, а то 6-й этаж несерьезно. В этот момент Басюкин изогнулся, размахнулся и швырнул свой снежок. Видимо, что-то он не рассчитал, потому что снежок вместо полета точно вверх, полетел куда-то в бок. Описав невероятную дугу, он врезался в окно на седьмом этаже, которое загудело и зазвенело. Этот звук послужил сигналом к поспешному бегству и окончанию соревнований по метанию снежков вверх. Тогда бы мы точно все пятерки по бегу получили, если бы нам время засекали. А сейчас Басюкин удалялся от меня семимильными шагами, и держаться за ним не было никакой возможности. Кто-то надсадно дышал мне в правое ухо, а кто-то топал за спиной. Скосив глаза, я увидел Леху, который явно собирался меня обогнать. Между тем сил у меня почти не осталось, горло просто горело от вдыхаемого с пулеметной частотой воздуха. Все правильно. Двое гребцов и пловец меня обогнали. Осталось еще двое. Сейчас они обгонят меня, а потом, наверное, и все остальные. Головой надо было думать! Из последних сил я воззвал к здравому смыслу, который продолжал лежать на травке, уставившись в весеннее небо и лениво покачивая ногой. Но он даже не повернул головы в мою сторону. Такого пренебрежения я стерпеть не мог. «Без тебя обойдусь!» – крикнул я здравому смыслу, разумеется, про себя, потому что говорить вслух к этому моменту я уже не мог, и, стиснув зубы, старался держаться за Лехой. Вот эта самая прямая, где ветер просто останавливал нас, бегущих к славе и оценкам. Предпоследняя! Дотерпеть до виража, а там всего круг останется. И тут, раздвинув тучи, посмотреть на нас, выглянуло солнце. Под его лучами все заиграло новыми красками, мир стал разноцветным, а мы, уже умирающие на бегу, вдруг ощутили прилив сил. Чудодейственной силы солнца хватило метров на тридцать – сорок. Этого расстояние позволило мне добраться до спасительной прямой, где ветер ощутимо толкал в спину, заставляя быстрее передвигать ноги. Я держался за Лехой, а он понемножечку убегал от меня. Последний круг я помню плохо. Главное, что меня больше никто не обогнал, и я пришел к финишу пятым.

Я сидел на дорожке и никак не мог отдышаться. Горло и грудь просто горели, и даже холодный ветер не мог их остудить.

– Тренироваться надо! – назидательно изрек здравый смысл, вернувшийся на свое место в моей голове.

– Без тебя знаю! – огрызнулся я.

– Не сиди! Походи, – это уже физрук. Что ж, надо вставать.

– Какое у меня время?

– Три тридцать пять. Четверка.

Три тридцать пять! Это же на две секунды лучше моего личного рекорда! Еле передвигая ноги, я шел по дорожке, а мой взбудораженный мозг соображал. Если я без тренировок так пробежал, что же будет, когда начну тренироваться? Нет, хватит! Никаких поблажек и отговорок. С завтрашнего дня начну. Надо, надо тренироваться!

Ритуалы бега

Нет, не суждено было тогда моим мечтам сбыться. Бегать я, конечно, начал, но назвать это регулярными тренировками пока еще было нельзя. Случались перерывы по неделе, а то и больше. Слишком многим я был увлечен, и совместить все было трудно. По-настоящему тренироваться в беге я стал только после армии. И вот уже больше 30 лет бегаю почти ежедневно. Вот и сейчас, как всегда, собираюсь на пробежку выполняя привычные действия, ставшие за это время ритуалом.

Перед выходом из дома всегда тщательно шнурую кроссовки. Это важный момент, означающий завершение первой части ритуала и переход ко второй. Первая часть – это облачение в беговую форму. Футболка и спортивные трусы, если прохладно, то кофта и штаны. Если совсем холодно, то двое штанов и две кофты. А еще шапка, перчатки, носки… Летом одежды – минимум, зимой гораздо больше. Ритуал сборов растягивается. Мне иногда он кажется резиновым. То растягивается, почти до бесконечности, то резко сжимается до нескольких минут. Все зависит от погоды, настроения и жизненных обстоятельств. Выйдя за порог, начинаю разминку прямо в подъезде. Махи руками, наклоны, повороты корпуса – все это я проделываю спускаясь по лестнице. Проверяю, не слишком ли плотно зашнурованы кроссовки, или наоборот, не слишком ли слабо. Слушаю свое тело, как скрипач-виртуоз свою скрипку. Насколько забиты ноги, не побаливает ли где, не тянет? Проблемным местам уделяю особое внимание, стараюсь разогреть их упражнениями, растянуть получше. К выходу на улицу я подхожу вполне себе подготовленным. Соседская собачонка, иногда случайно встречающаяся на этом пути, громким лаем и рычанием проверяет мою готовность. Если настрой у меня боевой, то она близко не подходит. Животные чувствительней приборов. Но вот и улица, еще насколько наклонов, и я готов. Смотрю на часы, включаю секундомер и начинаю бег. Начинается самый важный и главный ритуал. Ритуал гармонии с самим собой и окружающим миром. Бег – это сакральное действо. Что бы не говорили врачи, тренеры, энтузиасты здорового образа жизни – они могут оценить лишь внешнее воздействие бега на организм. Главное же совершается внутри. Мистическая сущность бега не поддается четкому определению. Бег – это победа над расстоянием и временем, путешествие к себе. Бег – это сконцентрированное выражение жизни, метафора жизни. Все мы бежим от рождения к смерти, от старта к финишу. И самое важное, то, что мы обретаем на этом пути в своей душе. Хотя надо признать, что от внешних условий тоже многое зависит. Достаточно сравнить бег в манеже и городском парке. У меня есть несколько привычных трасс, по которым я наматываю километры. Несколько направлений, чередующихся в зависимости от настроения и погодных условий. На каждой дороге – свои особые отметки, позволяющие точно оценить расстояние. Контроль темпа, контроль преодоленных километров – ритуалы, ритуалы… Наконец, завершение тренировки – тоже важный ритуал. Выключение секундомера, переход с бега на ходьбу, обязательная растяжка – все, что позволяет вернуться к обыденной жизни.

Сколько бегунов в мире проделывают те же самые действия! Вариации разнообразны, но тема – одна. Самый главный ритуал, самое главное таинство – сам бег. Он объединяет бегунов не только разных континентов, но и разных эпох. И старые, и молодые, и те, кому уготовано судьбой бегать, но они еще не знают об этом, и многие поколения уже ушедших людей, чья жизнь была связана с бегом. Через столетия и тысячелетия можно услышать голоса ушедших, их легкие шаги. Вот так же сосредоточенно и тщательно шнуровал свои сандалии древнегреческий гонец Фидиппидес, перед тем, как отправиться в свой легендарный пробег из Афин в Спарту. Стоит лишь прикрыть глаза, и ты видишь палящее солнце, горы и каменистую тропу, ведущую в Лаконику. Сквозь тьму веков до тебя доносятся голоса канувших в Лету времен, великие тени прошлого, дошедшие до нас в древних преданиях. Проступают прекрасные силуэты бегущих мужчин и женщин, преодолевших пелену забвения.

Тьма веков

Из невообразимой временной дали появляется исполинская могучая фигура. Широкие плечи, ноги и руки, увитые мускулами, борода, резкие черты лица, львиная шкура на плечах. Геракл! Величайший из героев Древней Греции. Это он целый год неустанно преследовал Керинейскую лань, во время своего четвертого подвига. Четвертого из своих самых знаменитых двенадцати, которые он совершил, находясь на службе у Эврисфея. Целый год непрерывного бега, с краткими передышками на чуткий сон. Но на этом испытания на выносливость не закончились. Во время своего десятого подвига Геракл предпринял путешествие на край земли, туда, где заходит солнце, за коровами великана Гериона. Затем отправился в подземное царство мертвых, откуда до него не возвращался обратно ни один смертный. И, наконец, во время двенадцатого подвига совершил кругосветное путешествие, добыв волшебные яблоки Гесперид. Те самые, что дарят отведавшему их вечную молодость. Сколько стадий было пройдено пешком и бегом, кто сможет сосчитать? Сколько сражений, поединков, побежденных противников… Именно Гераклу приписывают основание Олимпийских игр.

Под стать ему и быстроногий Ахиллес – самый прославленный герой из тех, что воевали под стенами Трои. Никто не мог соперничать с ним ни в беге, ни на поле брани.

А вот прекрасная охотница Аталанта, которую не мог обогнать ни один мужчина. Всех сватавшихся к ней, она заставляла состязаться с ней в беге. Победившему наградой должна была стать она сама, проигравшего ждала смерть. Многих мужчин погубило это соперничество, и неизвестно, сколько бы погубило еще, если бы не вмешательство богини любви Афродиты.

Хитроумный Одиссей, прославившийся своим умом и долгими странствованиями, был непревзойденным бегуном.

А дальше те, чье существование подтверждено историческими источниками. Уже знакомый нам Фидиппидес, Корэб – первый Олимпийский чемпион в беге на одну стадию, родосец Леонид – 12-кратный олимпийский чемпион, Гермоген из Ксанфа…

Спартанцы, афиняне, микенцы, аргоссцы и жители других греческих полисов-государств.

Игры в Олимпии, Немее, Дельфах, Пифии, Афинах… Расцвет физической культуры и агонистики.

А там, в темноте, притаились Древний Египет, Ассирия, Персия, Македония, грозный Рим.

Тысячи и миллионы ног утаптывали дороги Европы, Ближнего Востока, Азии. И сквозь непроницаемую тьму веков доносится до нас топот бесчисленного множества ног.

Форма одежды – «Голый торс»

Топот множества ног, грохочущие по полу сапоги, застегивающиеся на ходу гимнастерки, торопливое построение. Спустя сорок пять секунд второй танковый батальон кадрированного полка выстроен в одну шеренгу в длинном коридоре казармы. В будние дни подъем в армии всегда ровно в 6.00, независимо от времени суток, как говаривал прапорщик Голопупов. Старшина Попов, отдавая честь, рапортует дежурному по батальону: «Товарищ капитан, второй танковый батальон построен!» Флегматично обведя нас взглядом, капитан Сосновский, ровным, ничего не выражающим голосом командует: «Строиться на зарядку перед казармой, форма одежды номер два». Номер два – это значит голый торс. Штаны и сапоги. Торопливо сбрасывая гимнастерки, поглядываем в окно. На улице темень и холод, типичное ноябрьское утро. Размышлять некогда. Капитан Сосновский – командир строгий и два раза не повторяет. Надо отдать ему должное, всегда сам пример показывает. Строимся перед крыльцом. Падают снежинки. Температура, наверное, плюс два или три градуса. Плюс явно, потому, что на лужах льда не наблюдается. А всего два или три из-за того, что снежинки не торопятся таять. Трава уже засеребрилась под светом казарменного фонаря. Холодно, стоим, идет перекличка. Хорошо, что нас только тридцать человек, а не сто, как в полной части. Старшина торопливо выкрикивает фамилии, ему так же торопливо отвечают: «Я! Я! Я!..». Сосновский в одних брюках и сапогах, как и все мы, равнодушно смотрит куда-то в пространство, словно все происходящее его не касается. Похоже, что холода он совсем не чувствует. Он его и действительно не чувствует, настоящий морж, регулярно в пруду купается, даже зимой в прорубь ныряет. Многолетняя закалка, у нас такой нет. Кое-кто начинает усиленно дышать на руки и тереть уши. Мгновенно следует команда: «Отставить, смирно!». И как заметил, ведь и не глядел на нас вроде. Вытянувшись в струнку, дожидаемся окончания переклички.

Месяц назад на учениях у нас при переправе через реку застрял танк. Очень нехорошо застрял. Переправлялись по дну реки, специальные выхлопные трубы на танки установили, высотой в 5 метров. Когда переправлялись над водой только полметра этой трубы виднелось. Значит, глубина где-то четыре с половиной метра. Дно илистое, вести машину надо аккуратно, если газовать, или наоборот, плестись – засосать может. И вот засосало. Точно посередине переправы. Река не узкая, не широкая – метров семьдесят. Из них самая глубина метров двадцать. Вода мутная, холодная, ничего не видно. Только по рации связь. За рычагами управления – узбек Турдыев. Впрочем, у нас – половина батальона узбеки. Но Турдыев был вечный залётчик. То на посту заснет, то запчасти перепутает. И вот – застрял. Самостоятельно ему не вырулить – это ясно. Выход один: надо цеплять трос и тянуть танк другим танком. Вопрос один: как его зацепить в ледяной воде на глубине четырех метров, при нулевой видимости? Команду дали, чтобы не газовал, лишнюю муть не поднимал. А дальше? Октябрь, он и на Западной Украине – октябрь. Желтеющие кроны деревьев, по обеим сторонам реки застыли грозные боевые машины и одна – на дне. А резерв воздуха в танке, между прочим, тоже ограничен. Полчаса – не больше. А там, кроме Турдыева, еще и командир танка сидит – сержант Поляница. В целях безопасности переправа проходила рядом с мостом, но немного в стороне. Вот на мосту и собралось экстренное совещание офицерского состава. А метрах в десяти от них труба из-под воды торчит, указуя место застрявшей бронетехники. Комбат – подполковник Перелыгин, нервничает, офицеры трос приготовили, лебедку. А уже минут десять прошло. В этот момент капитан Сосновский, не говоря ни слова, отделился от общей группы, ушел на берег и снял с себя одежду. Вернувшись в одних семейных трусах на мост, он взял тяжеленный стальной трос с железным крюком в руку, и прямо с моста нырнул. Больше минуты его не было. Затем вынырнул, стал тяжело отдыхиваться.

– Зацепил? – кричит комбат.

Сосновский только отрицательно головой помотал и снова нырнул. В этот раз он вынырнул чуть скорее и подплыв к берегу, пошатываясь, вышел из воды.

– Ну?! – в один голос закричали все, кто был рядом.

– Зацепил. Можно тянуть, – ответил Сосновский. Обтерся какой-то тряпкой и стал одеваться. Через несколько минут танк был вытащен на берег, Турдыеву объявлено взыскание, а Сосновскому – благодарность.

Это событие еще было свежо в нашей памяти.

Старшина командует; «Напра-во, на зарядку ша-а-агом марш!» Идем невольно ускоряя шаги. Капитан Сосновский роняет: «За мной, бего-ом марш! Старшина – замыкающий. Следи, чтобы не растягивались».

Наконец-то побежали, можно хоть немного согреться.

Кто-то спрашивает у Попова:

– Сколько градусов?

– Плюс два, – роняет старшина. Значит все верно. В казарме то градусник давно разбился, а у Попова в каптерке, куда простым смертным вход запрещен, свой имеется. Бежим, не останавливаясь, прямо через приоткрытые ворота КПП, на волю. Там уже предупреждены и препятствий батальону не чинят.

Капитан грузный, плотно сбитый, бежит не очень быстро, по крайней мере дышит носом, но половине личного состава такой темп не по силам. Батальон растягивается. Слышится ругань старшины, который словесным убеждением, затрещинами и пинками старается заставить отставших ускориться. Маршрут пробежки стандартный – выбегаем из расположения части, немного по улице, затем сворачиваем в парк, где обегаем вокруг местного озерка и возвращаемся обратно. Всего около 3-х километров. Мы бежим прямо за капитаном. Нас всего человек пять-шесть, привыкших бегать. Остальные сзади. Вот уже и озеро. Темная вода контрастирует с побелевшими берегами. Падает снежок, вокруг спокойствие и тишина, нарушаемая только нашим топотом и криками старшины. Если отрешиться от насущной обыденности и воспарить разумом, то можно наслаждаться элегической картиной засыпающей на зиму природы. Но мы не воспаряем и не наслаждаемся, мы, пыхтя, бежим за капитаном. Вдруг, откуда-то сзади доносится крик, потом другой, еще. Крики все приближаются и уже можно различить обрывки ненормативной лексики. Мы оглядываемся, пытаясь понять, что происходит, и в этот самый момент бегущий со мной Поляница подпрыгивает и дергает за согнутую под тяжестью мокрого снега ветку. Снег обрушивается на бегущего следом Додобаева и крик, переходящий в ругательство, звучит уже в непосредственной близости от нас. Капитан чуть замедляет бег и вполоборота, громко, как всегда, без выражения, командует:

– Отставить! Старшина, следить за порядком!

Откуда-то издалека доносится приглушенное:

– Есть!

А мы бежим дальше.

Острова памяти

Они всплывают откуда-то из глубины моего «Я». Без предупреждения и какой-либо системы. Сверкающие жемчужины на дне океана. Океана, более бездонного, чем мировой. Глубины человеческой памяти бесконечны, и еще более бесконечны глубины времени. Какие воспоминания хранятся в этих безднах?

Нас сегодняшних, со всеми нашими чувствами, желаниями, мыслями, сформировало наше прошлое. Все, что происходило с нами от рождения, до этого момента.

Вот – остров детства. Издалека виден мыс надежды и познания мира. Остров приближается, становится все больше и больше. Уже можно разглядеть бухту утешения, пещеру детских страхов, холм радостей, залив первых разочарований, скалы непонимания. А за ним следующий остров, еще один и еще… Острова друзей, событий, встреч и разлук. Из них складывается целый архипелаг. Если пристально вглядываться в него, то проливы между островами уменьшаются, начинается отлив вод забвения, появляются перешейки, вырастают новые горы… И вот уже перед внутренним взором встает огромный материк моей жизни.

Но вот сигналит телефон, и материк снова погружается в пучину, подобно древней Атлантиде. Лишь внезапный толчок, случайная встреча, заметка в газете или мимоходом прочитанное сообщение, вновь приведут в движение воды океана забвения, и на горизонте опять появится остров прошедшего.

Из описания таких островов и получилась эта книга. Я лишь постарался расположить события в хронологическом порядке, так как они развивались в реальном времени.

Первые шаги

Самым первым моим детским осознанием стало воспоминание о том, как я начал ходить. Вернее, бегать. Ибо я сначала побежал и только спустя какое-то время сбавил обороты и стал ходить. Помню, как меня ставили на ноги, и я держался за какие-то подпорки, чтобы не упасть. Это были так называемые «ходунки». Ходить и передвигаться с их помощью было страшно тяжело и неудобно. Наконец, воспользовавшись моментом, я просто отбросил их и побежал. Именно тогда обрел я чувство свободы и полета, которое сохранилось у меня на всю жизнь. Пространство создано для того, чтобы его преодолевать. Огромный мир распахнулся мне навстречу. Я бежал по длинным аллеям парка МГУ и впитывал в себя все впечатления окружающего мира. Через двадцать лет, совсем близко от места моих первых шагов и пробежек, пройдет трасса моего первого марафона. Прошлое и настоящее начнут свою перекличку. Вся наша жизнь – беспрерывный бег. Подтверждение этому – моя судьба. Первые шаги по земле, первые шаги в спорте, первые шаги в науке, искусстве. Можно преодолеть их не спеша, шатаясь и неуверенно оглядываясь по сторонам, а можно бегом. Я выбрал бег. Стремительность, быстрота и натиск, веселье и спрессованное время, насыщенное событиями. Что же принес в мою жизнь бег? Преодоление пространства и времени, открытие своих внутренних ресурсов, познание себя. Сверкающий, огромный мир, распахнутый навстречу. Встречи, соревнования, разговоры и тренировки… Жизнь, подчиненная режиму и достижению большой цели. Радость бытия, переполняющая душу.

Чувство полета…

Колыбель советского спорта

Чувство полета в полной мере охватило меня после демобилизации из армии. После казармы и армейской дисциплины передо мной раскрылись неограниченные возможности. Я поспешил ими воспользоваться. В полной мере, насладившись свободой и самостоятельностью, за две недели после дембеля я приехал на собеседование. Вернее, приемный экзамен на подготовительное отделение института физкультуры. – Расскажите, как работает система пищеварения человека.

– Уверенно работает. Переваривает пищу.

– Перечислите органы пищеварения, расскажите об их функциях.

– Что вы от меня хотите? Я только что вернулся из армии. Я все это выучу до лета.

На парте перед преподавателем мы сидели вдвоем: я, и чернявый парень, с несколько развязанной манерой общения.

Я завороженно слушал диалог моего визави и заинтересовано ждал, чем это все может кончиться.

– Какой у вас разряд и специализация?

– Кандидат в мастера, тройной прыжок.

– Понятно, подождите в коридоре. А вы что знаете о работе желудка? – этот вопрос был обращен уже ко мне. И я начал отвечать то, что успел изучить за последние две недели, поскольку раньше желудок меня не особо интересовал. Вот если бы про кровообращение спросили…

На подготовительное отделение поступили мы оба. Всего людей, успевших поработать, отслужить в армии и после этого не утративших тяги к знаниям набралось больше пятидесяти человек – две группы. Подготовительное отделение, или, как его иногда называли по старинке, «рабфак», было предназначено исключительно для подготовки к вступительным экзаменам в ГЦОЛИФК – самый первый, самый лучший и вообще самый, самый спортивный институт в СССР, созданный еще в далеком 1918 году. Разумеется, Государственный и центральный, ордена Ленина, имени премии ЮНЕСКО и Хуана Антонио Самаранча, лично посетившего данное заведение в мою бытность студентом. Ныне он гордо именуется университет РГУФКСиТ. Великий кормчий олимпийского движения был очень доволен увиденным и милостиво разрешил в неофициальных обращениях ссылаться на его имя.

Полгода мы усиленно готовились к тому, чтобы стать настоящими студентами. Готовились по специальной программе, которая ненамного отличалась от той, которую преподавали тем самым настоящим студентам: теоретические занятия и тренировки по гимнастике, легкой атлетике и плаванию. Ведь помимо сочинения, биологии и химии нам предстояло продемонстрировать и свою физическую подготовку, а нормативы в инфизкульте были вполне серьёзные.

За полгода мы сдружились, сплотились и к экзаменам подошли единым фронтом. На подготовительном я приобрел и настоящих близких друзей. Первый – Паша, высокий, широкоплечий красавец-москвич, КМС одновременно по боксу и хоккею. Помимо спорта он интересовался литературой и философией, сочинял и пел песни, руководил районным ансамблем и был душой любой компании. Дима – интеллектуал и марафонец. Виталик – вечно улыбчивый и спокойный, КМС по прыжкам в длину. И еще, еще… почти о каждом можно написать если не книгу, то целую главу. Обо всех все-таки не получится, но кое о ком – обязательно.

Вскоре мы привыкли к тому, что в институтских коридорах запросто можно встретить Олимпийского Чемпиона, а уж чемпионов мира и Европы было и не сосчитать. Сегодняшние рейтинги ВУЗов, составляемые различными агентствами и кампаниями, применяют непонятные обычному человеку и абсурдные с точки зрения здравого смысла методики оценки, и зачастую противоречат друг другу. Ведь каждому надо соблюсти свой интересы, а они, интересы эти редко совпадают. В советское же время все было унифицировано и твердо. ГЦОЛИФК всегда входил в первую десятку или двадцатку самых важных ВУЗов страны, уступая только МГУ, ЛГУ, МИФИ, МГИМО и еще нескольким заведениям подобного уровня. А уж в области физической культуры и спорта он всегда был самым лучшим, неизменно опережая своего вечного соперника ленинградский институт им. Лесгафта. Уровень преподавания зависит в первую очередь от кого? Конечно, от преподавателей. Даже группами нашего подготовительного отделения на легкой атлетике занимался двукратный бронзовый призер Олимпийских Игр 1956 и 1960 г., двукратный рекордсмен мира и трехкратный Чемпион Европы в десятиборье Василий Дмитриевич Кузнецов. Мы застали и легендарного Озолина, появлявшегося тогда еще в институте. И каждый из видов спорта мог похвастаться великими личностями. По теоретической части тоже имелся целый ряд имен, открывших новые горизонты в науке. Одно слово – передовое учебное заведение, и мы себя тоже ощущали передовым авангардом советского спорта, науки и всего прогрессивного человечества. Это конечно обязывало. И мы старались, грызли фундамент науки, не хуже подопытных крыс, мышей, кроликов и собак вместе взятых.

Андрюха с Сахалина

К учебе на ПО мы приступили в середине декабря. Но прежде надо было заселиться в общагу. Когда я вошел в предназначенную судьбой и комендантом комнату, ко мне навстречу поднялся голубоглазый и коренастый паренек с сияющей улыбкой.

– Здорово! Я – Андрей! Зови меня просто Андрюха! Будем жить вместе.

Я пожал протянутую руку. Рукопожатие было крепким и дружественным.

– Я тут пока подметаю. Посмотри на кухне чайник не закипел?

Так мы и познакомились. Андрюха оказался лыжником. В комнате нам предстояло жить вчетвером. Спринтер Володя из Воронежа и автогонщик Валера из Ухты довершили комплект. Узнав откуда приехал Валера, Андрюха тут же выдохнул:

– Из Ухты, ух ты! – и рассмеялся.

Валера хотел было обидеться, но, видя Андрюхину веселость и открытость, невольно тоже улыбнулся. Мы сдружились быстро.

Надо сказать, что наша общага была старым, двухэтажным зданием сталинской постройки с удобствами и общей кухней на этаже. Официально она именовалась «малое общежитие» и предназначалась исключительно для легкоатлетов и слушателей подготовительного отделения. Студенты, специализирующиеся в других видах спорта, жили в современной многоэтажке, в комфортных, двухместных номерах. Истоки этого разделения терялись в незапамятных временах, и первоначальная причина такой дискриминации осталось под непроницаемой завесой тайны.

В любом случае, мы приняли реальность такой, какой она явилась перед нами, не особо сожалея об обстоятельствах. Воспоминание о солдатской казарме еще не утратило своей свежести в молодой памяти и общажные условия казались нам близкими к идеалу. Начали мы с того, что выбили многогодовую пыль из матрасов, одеял и покрывал.

Невысокий, приземистый и светловолосый КМС по лыжным гонкам Андрюха был воплощением оптимизма. Он постоянно улыбался, часто смеялся и говорил громко и напористо, в эмоциональные моменты, легко переходя на крик, при этом никогда не злился и не унывал. Главной его целью в то время было выполнение норматива мастера спорта. Учеба учебой, но тренировки – это святое. После занятий Андрюха непременно шел на тренировку и катал лыжные километры в Измайловском парке.

Лишь когда растаял снег мы стали вместе выходить на пробежки, в основном после занятий. По сравнению с Андрюхой я чувствовал себя салагой. Пробежки в армии, да четыре месяца более-менее регулярных тренировок с минимальным объемом – невеликий багаж. Но я старался не отставать. Бегали мы все в том же Измайловском парке, до которого было чуть менее двух километров, а заканчивали на стадионе, который располагался всего в ста метрах от нашей общаги. Запомнилась одна такая совместная тренировка. Миновав гостиничный комплекс «Измайлово», мы перебежали дорогу и оказались в тиши парка. Весеннее солнышко ощутимо пригревало радующуюся природу, а навстречу свету и теплу спешно тянулась молодая трава. На бегу мы разговаривали мало, углубившись в какие-то дебри, мы бежали друг за другом по узкой тропке. Вдруг Андрюха резко затормозил.

– Смотри, заячья капуста! – воскликнул он, указывая на зеленый ковер, образованный сердечками на тонкой ножке.

– Это же витамины! Давай немного заправимся, – и, сорвав несколько листиков, отправил их в рот. Потом еще.

– А ты точно знаешь, что она съедобна?

Андрюха засмеялся:

– Точно! У нас на Сахалине такая же растет. Всегда ее по весне едим. Кисленькая, вроде щавеля. Попробуй!

Я с опаской последовал его примеру. Действительно, травка походила по вкусу на щавель, но была еще нежнее.

– Ладно, хватит прохлаждаться, побежали! – скомандовал Андрюха после минутного неожиданного перекуса. И мы двинулись дальше. Держаться за Андрюхой мне было сложно и пару раз я просил его немного сбавить темп. Часов с секундной стрелкой у нас тогда еще не имелось, и мы бежали по ощущениям. А они, ясное дело, у каждого свои. Хорошо хоть трассы бега Андрюхе уже успели показать старшекурсники и километраж мы знали почти точно. В этот раз мы пробежали пятнадцать километров. Для меня это было немало. На стадионе мы поделали упражнения на гибкость, и я, посчитав, что дело сделано, направился к общаге.

– Ты куда? – окликнул меня Андрюха.

– Домой. Длительную же сейчас пробежали…

– Да ты че?! – Андрюха перешел на крик. – Какая длительная? Только размялись нормально, как раз подкачаться можно. Давай на турник!

С этими словами он не мешкая подпрыгнул, ухватился за перекладину и подтянулся раз 15 или 16.

– Теперь твоя очередь!

Я попробовал выжать из себя остатки сил, но понял, что для меня это уже перебор.

– Нет, с меня хватит.

Спрыгнув с турника, я из интереса и солидарности решил понаблюдать за Андрюхой. А он, не обращая на меня больше внимания, подтягивался, прыгал, качал пресс. Между упражнениями он почти не отдыхал. Его тренировка длилась еще минут двадцать. Когда он наконец закончил, то особо уставшим и не выглядел. В отличие от меня. Так я на собственном опыте ощутил разницу в классе и запомнил, что 15 километров могут быть разминкой. К такой форме я пришел только через пару лет. И еще много-много чего показал и рассказал мне Андрюха, пока мы жили вместе полгода, а потом еще целый год первого курса. На втором его перевели в большое общежитие, но наша дружба сохранилась до конца учебы. А на третьем курсе Андрюха все-таки стал мастером спорта, выполнив заветный норматив на Празднике Севера.

Манеж

Благоговейный трепет охватывает новичка, когда он идет по бесконечно длинному коридору спортивного корпуса института физической культуры. Залы борьбы, бокса, тяжелой атлетики, гимнастики, игровых видов спорта, стрелковый тир открываются его потрясенному взору. Во всей Москве нет ничего подобного, но венчает это чудо спортивных сооружений легкоатлетический манеж. Двухсотметровая дорожка с красным тартановым покрытием, с виражами умеренного наклона, не совсем подходящими для спринта, но идеальными для бега на средние и длинные дистанции. Ямы для прыжков в длину, маты для высотников и шестовиков, сектор для толкания ядра и сетка для метателей копья и диска. Плюс своя штанга с набором дисков, шведская стенка и перекладина – все, что необходимо для тренировки спортсменов любого уровня. Многие сборники СССР, а затем России обильно поливали своим потом его красный тартан. Чемпионы Олимпийских игр, мира, Европы – кого только здесь не было. И вот под эти своды ступила и моя нога. И никто, даже я сам не мог предположить, что моя нога, вернее ноги, так и будут ступать и ступать по дорожке манеже в течение более чем 20 лет. Сколько отмерено за эти годы километров, приблизительно сосчитать еще можно, а вот шагов – точно несколько миллионов. Может быть, я отмерил их больше, чем кто-либо другой. Но это – в будущем. А пока мы группой ПО ходили в манеж на занятия по легкой атлетике, лениво пробегали несколько кругов, затем кто-то из нас вел разминку. После чего преподаватель брал инициативу в свои руки, и мы переходили к основной части занятия. Бегали мы все-таки мало, но быстро. Еще бы, ведь нам предстояло на время бежать 100 и 1000 метров. А остальное – личное дело каждого. В том числе и бег на длинные дистанции. Я приходил бегать в манеж и в перерывах между парами и после занятий, но пока еще не каждый день. Постепенность стала залогом успеха. Во всяком случае, бегать я не бросил до сих пор, а это – несомненный успех. А еще я своими глазами видел, как тяжело отвоевываются сантиметры, секунды и сотые доли секунд. Ежедневная пахота прыгунов, спринтеров, средневиков, толкателей, многоборцев. Перворазрядники, мастера, члены сборной – все вкалывали на равных. Как правило, по две тренировки в день: утром и вечером. Мои впечатления от этой самоотверженности сложились в следующие стихи:

Судьба чемпиона

Опять замучил я себя —
Все в пене удила.
Несусь, несусь во весь опор —
Дороге нет конца.

Я взмылен весь, расторможен,
Замучен и забит.
И каждый нерв во мне ярясь
Натянутый кричит.

Передо мной есть только цель
И взгляд мой отрешен.
Но слышу за спиной своей
Соперников разгон.

Вот наконец сбылась мечта!
Из горла рвется стон…
Но завтра снова начинать
Стодневный марафон.

И снова будет впереди
Дорога без конца.
И не хватает даже сил
Пот отереть с лица.

Лактат и молоко

– Молоко надо больше пить! Оно лактат, разбавляет, молочку, то есть!

Выдвинув этот лозунг, как всегда громогласно, Андрюха тут же подкрепил его делом. Налил из пакета целый стакан молока и, не отрываясь, выпил. Удовлетворенно ухнув, он грохнул пустой стакан об стол и откинулся на спинку стула. Андрюхино действо ввергло меня в состояние крайнего умственного напряжения. Я пытался с ходу вспомнить биохимические реакции, которые могли бы подтвердить или опровергнуть его слова. Но реакций было слишком много. Они начинались во рту, продолжались в пищеводе и желудке, потом двенадцатиперстная кишка, печень, кишечник. Затем вспоминалось всасывание в кровь, дыхание, митохондрии, цикл трикарбоновых кислот, гликолиз, тот самый, где лактат и фигурировал, а также: декарбоксигеназа, пируваты, сукцинилы, сахариллы, спириллы, суахили, сухариллы, гориллы…. Однако на каком этапе происходило взаимодействие с молоком, оставалось неясным. Тем более, что тогда мы этого еще не изучали. Наконец я смог выдавить:

– Откуда ты знаешь?

– От ребят. Все лыжники у нас про это знают.

– Молоко всегда полезно, – авторитетно поддержал спринтер Володя.

– Только им витамины нельзя запивать, – это снова Андрюха, – оно их действие отрицает.

– Ребята сказали?

– Конечно, и тренер тоже.

Доводы были веские и на тот момент неопровержимые. Оставалось только поверить на слово. Тем более, что молоко мы и так пили регулярно.

Любовь и картошка

Темные, хвостатые, облепленные землей шары свеклы взлетали над землей, на лету лишаясь ботвы, и падали в корзину. Не успевал очередной корнеплод найти себе место, как в воздухе появлялся следующий. Непрерывным потоком они вырывались из земли и, потеряв по пути листья и некоторую часть почвы, успокаивались в корзине. И так на каждой грядке километрового поля. Со стороны могло показаться, что несколько десятков цирковых жонглеров оттачивают свое искусство. Но это были не жонглеры. Это были студенты института физкультуры: мастера спорта, кандидаты в мастера и перворазрядники, целеустремленно добивавшиеся досрочного выполнения дневной нормы уборки урожая. Среди них находились и мы – бывшие слушатели рабфака.

Успешно сдав летом экзамены и будучи торжественно зачисленными на первый курс, мы влились в ряды студентов самого великого спортивного ВУЗа мира. Традиция – великая вещь, она формирует историю. В самом славном и главном спортивном ВУЗе тоже были свои традиции. Одна из них – всех, только что поступивших первокурсников отправлять в подшефный совхоз Подмосковья на уборочно-полевые работы. Этим действием достигались сразу две цели. Первая – обеспечить сбор урожая. Потому как мудрые руководители понимали, что собрать на такое ответственное и важное дело студентов более старших курсов – просто нереально. Вторая цель – сплотить первокурсников и привить им понятие о дисциплине. Явку новоиспеченных студентов обеспечивала угроза немедленного отчисления любого, кто проигнорирует столь необходимое обществу, области и ВУЗу мероприятие. Так мы и попали на картошку. Вернее, на сельскохозяйственные работы. Потому что кроме картошки была и свекла, и турнепс, и капуста.

Конечно, мудрые руководители нашего великого ВУЗа знали, с кем имеют дело. В их распоряжении было почти три сотни терминаторов и универсальных солдат, готовых выполнить любое задание в максимально сжатые сроки. Главное было – направить эту кипящую, могучую энергию в нужное русло. Прибыв на место в двадцатых числах августа, мы обнаружили, что для нас приготовлены два длинных панельных двухэтажных корпуса, простроенных по типу хрущевок, с каким-то подобием плаца между ними. Удобства и вода на улице. Еда – в столовой, стоящей отдельно. Комнаты рассчитаны на 3–5 человек. Условия спартанские, но все же лучше армейских – жить можно. Нас разделили на 13 или 14 бригад, каждой из которых давалось свое задание. Мы, поступившие после подготовительного отделения, пользовались доверием и почетом, как старожилы и отслужившие в армии. В связи с чем нас и назначили на руководящие посты бригадиров и комсоргов сформированных бригад. На деле это означало, что кроме сбора урожая, обязательного для всех и каждого, мы еще и несем ответственность за поведение и производительность, как бригады в целом, так и любого, отдельно взятого ее работника. Бригадиром у нас стал Паша, его рост – метр девяносто, широкие плечи и волевое лицо невольно внушали уважение. Кроме того, он обладал жестким и требовательным характером и привык добиваться поставленной цели. Ну а как без этих качеств можно стать кандидатом в мастера по боксу, да еще и хоккею в придачу? Комсоргом назначили меня. Моя функция сводилась, так сказать, к идейному вдохновению. За производительность бригады отвечал бригадир. Паша был мудр и понимал, что самый эффективный способ управления – метод кнута и пряника. Ну, или, выражаясь педагогическим языком, поощрения и наказания. Факт его бригадирства нисколько не отрицал факта его игры на гитаре, которую он с собой прихватил. В любых ситуациях он продолжал быть душой компании. Но горе было всем халтурщикам и недовольным. Впрочем, после первой рабочей недели никто уже и не думал проявлять недовольство.

Распорядок дня у нас был следующий. Подъем в 7.00. Зарядка, умывание, построение на завтрак, который проходил с 8.00 до 8.30. Далее получение рабочих заданий, распределение объема работ между бригадами, начальником лагеря и выдвижение на работу, которая начиналась в 9.00. Обед был с 13 до 14.00. Затем снова работа до 18.00. Ужин начинался в 19.00 и заканчивался в 19.30. Потом – свободное время. Общелагерное построение в 21.00, подведение итогов дня и разбор полетов и залетов, которые все-таки регулярно имели место быть. Отбой в 22.00. В субботу вставали в 7.30 и работали полдня. После обеда отдыхали, тренировались и ждали вечерней дискотеки. В воскресенье или тоже полдня рабочих или полностью выходной, опять же с дискотекой. Отлучаться из лагеря без разрешения начальства было запрещено. Однако при ударном выполнении дневного плана работа могла закончится и раньше, даже и до обеда. Именно к этому и стремились новоиспеченные студенты, прилагая всю силу воли и навыки, полученные в ходе многолетних тренировок. Руководство лагеря должно было точно рассчитать объем работ и физические возможности своих подопечных так, чтобы при напряженном труде они могли закончить свою норму за час – полтора до 18.00. Дабы первокурсники с одной стороны, не расслаблялись, а с другой стороны, имели стимул, завершить уборочную страду пораньше. Но разве все просчитаешь? Овощи ведь не кирпичи, каждый имеет свой норов. Кто-то поглубже в грядку врос, кто-то в стороне, кто-то дополнительный корень пустил к самому центру земли. Так что все расчеты в сельском хозяйстве только приблизительные. Так или иначе, а расслабляться днем было некогда. Зато после ужина Паша доставал гитару, и начинался концерт, на который сходилась половина лагеря. Другая половина занималась своими делами, в основном тренировками. Ведь большинство было действующими спортсменами и не могло себе позволить растерять форму из-за какой-то картошки. Да и сам Паша не только гитару в лагерь привез, но и две пары боксерских перчаток и до темноты проводил спарринги со всеми желающими, а таковых находилось немало. И только после этого появлялась гитара. Паша задумчиво перебирал струны и начинал:

– Помнишь, девочка, гуляли мы в саду…

Он пел и популярные в то время песни, и песни своего сочинения. На гитаре умело играть еще несколько человек, и она переходила от одного исполнителя к другому.

Концерт мог начаться с песни Александра Новикова или Игоря Николаева, их сменял репертуар любимых групп «Воскресенье» и «Машина времени». Далее следовал Александр Розенбаум, а затем наступала очередь Пашиных песен. Например, такой философской вещи, как «Жизненный путь», или, исполняемой на испанский манер «Диспансиеро». Не совсем приличной, но веселой.

Марафонец Дима тоже умел играть на гитаре и тоже пел песни. Он был бригадиром соседней бригады, но стиль его управления был более демократичным и я бы сказал несколько отстраненным. По утрам мы с ним, как два стайера пробегали для зарядки 4 или 6 км., в зависимости от оставшегося времени до завтрака. Иногда к нам присоединялся прыгун Виталик, или еще кто-нибудь из нашей компании старожилов. А в общем-то на зарядку бегала чуть ли не треть лагеря. Гимнастки, велосипедисты, фехтовальщики, боксеры, борцы, даже шахматисты, в общем все, кто был озабочен поддержанием спортивной формы. Все бежали по единственной асфальтированной дороге, уходящей зигзагами куда-то вдаль. Но в основном ограничивались дистанцией в два или три километра. И только мы с Димой добегали до полуразрушенной, заброшенной церкви и лишь тогда поворачивали обратно. Но времени на отдых уже не оставалось. Завтрак, построение на работу, уборка. Передохнуть можно было только после обеда. Были, конечно, отдельные личности, которые самым бессовестным образом могли вместо работы заснуть между грядок, замаскировавшись мешками и ботвой, но это были исключения. В нашей бригаде это было просто невозможно. Работать – так работать. По вечерам мы с Димой через день бегали кроссы по лесу, выбегали и на берег Москва-реки, откуда нам открывался вид на районный центр и цивилизацию, от которой мы начали отвыкать. Оставшееся свободное время мы посвящали отдыху, общению и культурному развитию, уровень которого оставлял желать лучшего, но все же какой-никакой, но имелся. Надо сказать, что в каждом корпусе в холле на первом этаже имелся телевизор, вокруг которого собирались многочисленные зрители. Каждый приходил со своим стулом, а можно было просто сеть на пол или стоять возле стенки, чтобы другим обзор не загораживать. Время нашей уборочной страды совпало со временем проведения второго чемпионата мира по легкой атлетике в Риме. Конечно, мы все болели за наших. Сергей Бубка, Игорь Паклин, Сергей Литвинов, Ольга Брызгина, Татьяна Доровских (Самойленко), Наталья Лисовская – все они были героями, и мы жаждали походить на них. Но мы восхищались и спортсменами других стран. Да и как ими было не восхищаться? Легендарный Карл Льюис, выигравший стометровку и прыжки в длину, Саид Ауита – первый человек в мире, пробежавший 5000 метров быстрее 13 минут. Эдвин Мозес, Франческо Паннета, Патрик Шеберг, Джеки Джойнер-Керси, Ингрид Кристиансен и Роза Мота, наконец, Стефка Костадинова, установившая феноменальный мировой рекорд в прыжках в высоту, который не побит и по сей день. Такая борьба, такое зрелище, не могли не вызывать у нас самые бурные эмоции. Даже начальство закрывало глаза на то, что трансляции иногда продолжались после официального отбоя. Но спорт спортом, уборка – уборкой, а не менее интересное, а может быть и самое главное, происходило и во взаимоотношениях молодых людей, собранных в одном месте на целый месяц. Парней и девушек было приблизительно поровну. Мужские виды спорта, такие как бокс и борьба, уравновешивались гимнастками и акробатками. Такое количество молодых, красивых и сильных девушек, спортсменок и комсомолок могло вскружить голову не только какому-нибудь товарищу Саахову, но и вообще кому угодно. И ведь кружило. Надо сказать, что всеобщему кружению голов сильно способствовали и песни у костра, и дискотеки, и проживание в одном здании. Достаточно было выйти из своей комнаты и зайти в соседнюю, и ты оказывался среди гимнасток. Или легкоатлеток, или пловчих, в зависимости от веления взволнованного сердца. После двух недель сельскохозяйственных работ многие новоиспеченные студенты распределились по парам.

Мы с Пашей занимали самую стратегически важную угловую комнату второго этажа, выходившую окнами на плац. Как раз напротив нас, на первом этаже противоположного здания находилась комната начальника лагеря. Благодаря своему удачно выбранному месту мы могли отслеживать перемещения начальства заблаговременно и предвосхищать события во время вечерних облав. Да, таковые регулярно проводились на предмет своевременного засыпания и выявления посторонних в комнатах. Но мы были во всеоружии. Кроме нас в комнате проживал борец легкой категории Ян, и конник Игорь, который представился Гарриком. Мы стали звать его Гоша. Конник был конкретно озабоченным. Все его мыли, слова и желания сосредотачивались только на взаимоотношениях полов. Внешний вид у него был соответствующий. Широкий, немного грузноватый Гоша носил усы и был похож на поручика Ржевского, но не из фильма «Гусарская баллада», а из анекдотов. Он мог часами рассказывать о своих любовных похождениях, знакомствах в метро, свиданиях и дальнейших продолжениях, без всякого стеснения. Он был свободен от «комплексов», гордился и бравировал этим. Первое время он нас с Пашей занимал, но потом стал надоедать. На наше счастье, он хоть и жил в одной с нами комнате, но работал в другой бригаде. Самое интересное, что Гоша в лагере никак не мог развернуться, несмотря на изобилие выбора. Первую неделю он пытался наладить контакты то с одной, то с другой девушкой, но все они закончились прахом и пеплом поражения. Наконец, он сдался.

– Все такие молодые, неопытные, – сетовал он, – слишком длинный подход к ним нужен. Я уж лучше потерплю до конца лагеря.

Мы над ним подшучивали, но довольно беззлобно. Нам было не до него. У Паши появилась подруга, а поскольку многим девушкам он нравился, то и проблема выбора стояла перед ним со всей остротой и многозначностью. Что касается меня, то та же проблема выбора терзала и меня. В отличие от Паши, я никак не мог определиться. Мне очень нравилась прыгунья в высоту, но еще больше нравилась гимнастка – художница, но к ней уже успел подкатить мой друг марафонец Дима. Кроме того, была еще одна гимнастка, да и попадавшаяся на глаза пловчиха была вполне себе ничего. Была еще наездница Маша, называвшаяся себя Ямахой, прозвище, произошедшее от слов я-Маха. Она, впрочем, была неравнодушна к Паше. Высотница ждала парня из армии, а пловчиха довольно скоро проявило благосклонность к одному автогонщику.

Так, несмотря на романтику, песни у костра, обильные звездопады, небо в алмазах, дискотеки и кружение голов я остался без подруги. Но гимнастки…

Гимнастика и гимнастки

Да, они всегда были в центре внимания. Стоило появится спортивнице, или тем более художнице в аудитории, как все головы поворачивались в её сторону. И не только у парней. Даже грубые, бесформенные робы на сельхозработах не только не скрывали красоту их фигур, а даже наоборот подчеркивали. Как это получалось – остается загадкой. Отточенность и грациозность движений, отработанная годами тренировок, дополняла облик. Конечно, и в других видах спорта были красивые девушки с красивыми фигурами, особенно легкоатлетки и пловчихи. Но гимнастки… Еще бы! Постоянные тренировки в течении 10 и более лет. Когда каждое движение должно быть не просто красивым, а грациозным, даже если ты при этом выкладываешься по полной. Сальто, рондаты, фляки, кувырки, продольный и поперечный шпагаты – легко и непринужденно. А про то, как невыносимо болит травмированная нога, никто не должен знать, и даже догадываться. И обязательная всепобеждающая улыбка! При этом нужно постоянно следить за фигурой и питанием, чтобы не набрать лишние граммы, которые не только портят общее впечатление, но и мешают отточенной годами координации.

Легко ли много лет держать себя в железной узде дисциплины, когда ты всего лишь семнадцатилетняя девушка? Ведь и погулять хочется, и фильм посмотреть, и мороженное с тортиком попробовать. Но нет! Все это потом, а пока тренировки и соревнования, поступление в великий институт, где, кстати, кроме теории, надо продемонстрировать и свою спортивную форму, на уровне не ниже КМС. И вот, после успешно сданных экзаменов это «потом» наступило. Кто посмеет упрекнуть вчерашнюю школьницу, ставшую студенткой, что она на радости позволила себе съесть лишнюю порцию мороженного и отведать бабушкиных пирожков? Разве 500, 700 грамм или даже полтора – два килограмма лишнего веса – повод для порицания? Да они и сами прекрасно все знали и понимали. И уже работая в колхозе, опять приступили к тренировкам и стали сбрасывать эти самые злополучные граммы и килограммы. Но не у всех получилось сделать это сразу. Особенно обрадована была фактом поступления одна гимнастка-спортивница. На радостях она забросила тренировки, наплевала на режим и позволила себе есть все, что хотела. Всего-то два месяца, а набрала лишних целых 8 кило. Даже щечки стали пухленькие, тем более что они постоянно растягивались в улыбку. Сразу было видно, что она расслабилась больше всех, но на уборке работала весело и быстро, как и большинство подруг. Она вообще была очень веселая и общительная, душа любой компании, мы и прозвали ее также весело – Пышка. Месяц сельхозработ и питание в столовой нисколько не повлияли на ее полноту. Казалось, она навсегда теперь так и останется веселой, жизнерадостной толстушкой. В конце концов, уборка урожая закончилась, навалилась учеба, и я как-то позабыл о потолстевшей гимнастке, тем более, что и встречаться нам не приходилось. Только через два месяца, в начале декабря я случайно встретил ее в институтском коридоре и… не узнал. Передо мной была стройная, подтянутая девушка, и только по улыбке и глазам в ней угадывалась прежняя колхозная Пышка. Теперь ее фигура была вполне на топовом уровне института физкультуры. Но я уже знал, что сбросить вес не так уж трудно, трудно его удерживать. Поэтому всегда с интересом смотрел на Пышку при каждой новой встрече. Забегая вперед, скажу, что все 4 года учебы она так и оставалось стройной и подтянутой, без малейшего намека на полноту. Невозможно было поверить, что когда-то она была пухленькой и округлой. Никто ее уже не называл «Пышкой», а на старших курсах она уже вела секцию спортивной гимнастики для девочек, которые в ней души не чаяли. Да и многие другие спортивницы и художницы тоже начали свою тренерскую карьеру без отрыва от учебы.

А какие показательные выступления они устраивали! Весь институт собирался посмотреть на красоту и грацию движений. Балет и танец, темперамент и воля, лед и пламень. Все было подвластно этим юным девушкам, в совершенстве владеющим своим телом. В огромном гимнастическом зале было не то что ни протолкнуться, ни повернуться даже. С блеском и задором, под восхищенные взгляды своих сокурсников изящные девушки демонстрировали потрясающие хореографические номера. Красота, гармония и мастерство – все сплелось в одно неразрывное действие. Вот уж поистине зрелище, достойное воспевания, песен и гимнов.

Действительно, гимнастика – это поэма и симфония движения! А еще самая прекрасная девушка на свете… Как ты с ней мог расстаться, Дима? Дима смущенно смотрит себе под ноги и после затянувшегося молчания признается:

– Понимаешь, она слишком чиста и слишком красива. Надо себя ей полностью посвятить. Я на это не готов.

Первый курс. Наука и романтика

Воодушевленные и сплоченные совместной работой в колхозе, мы приступили к занятиям только в первых числах октября. Пропущенный месяц занятий на первом курсе никто не собирался нам списывать со счетов. Программу обучения пришлось наверстывать с удвоенной энергией. Но сначала надо было заселиться в знакомую общагу.

Кроме меня и Андрюхи, в выделенной нам комнате поселилось два средневика: Миша и Батырху, сын монгольского большого начальника.

В отличие от Андрюхи, наши новые соседи были немногословны и сдержаны. Миша потому, что страдал от несчастной неразделенной любви, а Батырху потому, что плохо знал русский язык. Впрочем, он оказался настоящим вундеркиндом, полиглотом, эрудитом, уникумом корифеем и когнитивистом. Уже к Новому году он понимал все наши разговоры и мог высказывать свои мысли не только односложными предложениями. Общий язык на четверых мы нашли быстро и, по-братски, объединяли наши усилия в борьбе с неизбежными бытовыми общежитскими студенческими трудностями. Однако на первых порах приготовление пищи Батырху не доверяли. Только знакомили его с особенностями советской традиционной кухни, такими, как макароны, каша и картошка.

Учились мы на разных факультетах и по разным расписаниям, так что встречались только по вечерам, после занятий и тренировок. Все остальное время занимала учеба и спорт. Анатомия, история физкультуры и спорта, спортивная метрология и биохимия полностью овладели нашими умами. Но разве можно забыть трудовую романтику сельскохозяйственного лагеря, особенно когда ты ежедневно встречаешься с недавними соратниками и соратницами по колхозной грядке в коридорах института? Таковые провалы памяти просто невозможно вообразить у здорового и полноценного молодого человека. Тем не менее времени на учебу, тренировки и любовь одновременно категорически не хватало. Романтические отношения, завязавшиеся на трудовом фронте, проходили испытание суровой реальностью. Хотя несколько пар сыграли свадьбы уже на первом курсе.

А наука? Разве для пытливого ума она менее привлекательна, чем женщина? Анатомия, история, биомеханика, физиология, психология, наконец. Это же целые миры, которым можно посвятить всю жизнь. И я посвящал. Писал статьи, рефераты, меня приглашали и призывали участвовать в научных конференциях и по анатомии, и по истории, и по психологии. Я выступал, докладывал, изучал.

Но как можно забыть о прекрасном? Законы красоты – выше науки, ибо она не может их постигнуть. Но и наука – прекрасна и бесконечна, как бесконечен мир. Где граница истины и заблуждения? Только мудрый найдет ответ. Романтика науки, романтика спорта, романтика во всех смыслах, видах и выражениях. А любовь… Она такая же древняя, как мир, и даже еще древнее, но каждое сердце она обновляет по-своему. Я вообще не очень люблю читать или писать о любви. Любые слова, попытки описать ее привычными фразами неизменно упрощают, уплощают и опошляют сокровенную сущность. Только немногие песни и стихи могут хотя бы отчасти передать ее непостижимую пульсацию, наполняющую мироздание.

Уроки анатомии

Для постижения наук надо обладать не только умом, но и мужеством. Во всяком случае, некоторой смелостью. У великого Рембрандта есть картина «Урок анатомии доктора Тюльпа». Написана она более 350 лет назад, а с тех пор почти ничего не изменилось. Разве что одежда, никто в таких воротниках сейчас не щеголяет. Но не в костюмах суть. Обстановка на картине схвачена чрезвычайно точно, передает специфическую атмосферу предмета. Анатомия – наука не для впечатлительных. Отрезанные части человеческого тела, пропитанные формалином – это явно не то, что может вызвать положительные эмоции и способствовать аппетиту. А аппетит, между прочим, у студентов был отменный. Теоретические занятия сменялись практическими. Гимнастика, футбол, легкая атлетика, каждый предмет по полтора часа. Хочешь не хочешь, а физическая нагрузка получалась приличная. Энергии тратилось много, и молодые организмы, у многих еще растущие, требовали еды. Поначалу нас шокировало, что преподаватели и лаборанты кафедры держат свои продукты в холодильниках вместе с анатомическими препаратами. Но скоро мы привыкли. С разрешения преподавателей, самые смелые и решительные студенты уже ставили на время занятий кое-какие продукты, в те самые холодильники. А кое-кто, особо голодный, не гнушался отрезать кусочек сыра от чужих запасов. Молодость брала свое, и сразу же после пары, посвященной копанию в сплетениях мышц мертвого тела, воняющего формалином, мы мчались в столовую. Гордость и предубеждения были забыты. Но и требовали с нас строго. Надо было не только отличать лобную кость от лобковой и знать, где находится, скажем, сошник, а где таран и ладья. Все кости и мышцы человеческого тела мы должны были точно назвать, показать и рассказать, как и зачем они действуют. От медицинского Вуза наша программа отличалась только тем, что нас не заставляли запоминать названия мышц и органов по-латыни. Но по-русски извольте назвать все 216 костей человеческого скелета и 625 мышц. Четырехглавая, двуглавая, полусухожильная, полуперепончатая, портняжная, грушевидная, камбаловидная…

Это все темы первого семестра. Во втором предстояло осваивать мозг, нервы и внутренние органы. Запоминай, голова, старайся. Не об отвлеченных материях рассуждения, о твоем теле.

Ожившая история. Величайший бегун

Еще один предмет, требовавший напряжения памяти – история физической культуры и спорта. Прошлое оживает в нашей памяти, памяти человечества. Стоит закрыть глаза и прислушаться, и можно услышать мерный шум неумолимо текущего времени. Он вбирает в себя и давнее, затерянное в тысячелетиях и настоящее, и будущее. Голоса прошлого начинают оживать, затем из тумана столетий проступают зыбкие контуры минувшего. Они становятся все четче, обретают цвет и заполняют собой реальность настоящего.

Сумерки редели. Розовые персты богини Эос, простертые через все небо, стали растворяться в необъятной голубизне. И вот уже яркий луч Гелиоса, выглянув из-за горизонта осветил священную Олимпию.

Издали холм Кроноса был похож на гигантский муравейник, из множества людей, собравшихся на его склонах. Кого здесь только не было: важные афиняне, суровые спартанцы, хитрые фиванцы, пронырливые беотийцы. Поистине, вся Греция собралась в Олимпии. Сюда прибыли даже представители далеких колоний: Сицилии, Колхиды, Херсонеса.

Палящий диск солнца с каждой минутой поднимался все выше, но усиливающейся жары никто не замечал. Все внимание собравшихся было приковано к происходящему на стадионе, где готовились к состязанию бегуны на один стадий. По многовековой традиции именно они начинали Олимпийские Игры, а победитель, кроме лаврового венка, бессмертной славы и почета еще и дарил начавшимся Играм свое имя. Два судьи – элланодика в красных хитонах, величественно и отрешенно стояли у самой бровки священной беговой дорожки, готовясь дать старт забегу. Тут же выстроились флейтисты, готовясь исполнить окрыляющую мелодию, которая должна была вдохновить бегунов во время забега. Остальные восемь элланодиков расположились на линии финиша. Рядом, на трибуне возле самой дорожки, заняли свои места жрецы и номофилаки – непререкаемые авторитеты и знатоки правил, учителя элланодиков. Бегуны тщательно разминались, пробовали старт, делали короткие ускорения.

В гудящей толпе то и дело раздавались громкие возгласы, вспыхивали и затихали споры. Высокий, крепкий старик, указывая рукой на дорожку, перекрикивая шум, обратился к отроку, стоящему рядом:

– Смотри, Димитрос, вон второй справа, знаменитый Леонидас, победитель двух прошлых Игр, которые так и называются отныне – Игры Леонидаса. Восемь лет назад он стал триастом, одержав три победы в беге на стадий, два в гоплитодроме – беге с вооружением. Через четыре года он повторил свой успех, и теперь на его счету уже шесть венков Олимпийских Игр. И вот он снова готовится к забегу. Если он победит, то сможет превзойти великого Хиониса из Спарты, увенчанного венками священной маслины шесть раз. Он жил 500 лет назад, но до сих пор никому не удалось превзойти его.

– Никому, кроме Астилоса, – веско заметил плотный человек, стоявший рядом.

– Не упоминая имя этого презренного торговца своим телом и славой! – вспылил старик. Он, уроженец Кротона, победивший на двух Играх, продался Сицилийцам и стал выступать за их Сиракузы. В отместку Кротонцы утопили его статую и предали остракизму. И правильно сделали!

– Что не помешало Астилусу выступить за Сиракузы и вновь выиграть три дистанции. И таким образом, по числу побед на Олимпийских Играх он превзошел Хиониса, ведь у Астилуса их семь.

– Эти три последние победы – позорны! Не только потому, что он представлял Сиракузы, а потому, что в это самое время войска персидского деспота Ксеркса вторглись в Грецию, и царь Леонид, со своими соратниками, погибал в Фермопилах. Не время было проводить Игры, когда враги опустошали Родину!

– Но их все-таки провели!

В разговор вмешался мужчина средних лет, могучего телосложения, явно атлет, скорее всего борец, о чем красноречиво говорили сломанные уши.

– А сейчас, разве Греция не оказалась под римским сапогом? И Родос – его первый союзник, вернее сказать – прислужник, с глупым самолюбием выпячивающий свою независимость. Родосец Леонидас имел возможность спокойно тренироваться и выступать, когда над всем Пелопоннесом гремела война. Теперь Эллада – провинция Рима, а Родос – союзник.

После этих слов некоторые зрители стали испуганно смотреть по сторонам, опасаясь, как бы такие дерзкие слова не услышали римские граждане, державшиеся тесной группой вблизи арены.

– Тише, Никодим! – предостерег атлета плотный собеседник. – У Рима везде свои уши и длинные руки, а своих врагов он карает беспощадно. Вспомни Карфаген.

Последнее замечание заставило участников спора смолкнуть. Слишком свежо было в памяти падение огромной мировой державы, теперь полностью зависимой от Рима. Судьба и смерть великого Ганнибала, принявшего яд, чтобы не попасть в лапы римлян. А ведь Македония и многие греческие полисы были союзниками Карфагена. Римский меч висел над Грецией, готовый покарать любое недовольство. И карал. Потому здравомыслие предпочитало молчание и жизнь, а не болтовню и смерть.

В этом затишье веско прозвучали слова седовласого человека, расположившегося чуть поодаль от спорщиков.

– Не смешивайте политику, войну и агон! Что ни говори, Астилус был великим атлетом.

Старик собирался ответить что-то гневное, но тут элланодик подал знак, заиграли флейтисты и атлеты выстроились на линии старта. Разговоры мгновенно стихли, и над многотысячным собранием людей повисла напряженная тишина. Смолкла и музыка. Громкий возглас элланодика разорвал пространство. Мгновенно бегуны ринулись вперед, а музыканты изо всех сил стали играть гимн быстроте. Леонидас бежал легко и свободно, словно парил над дорожкой. Казалось, сам быстроногий небожитель Гермес спустился на землю и, шутя, решил посоревноваться с людьми. Уже на середине дистанции его преимущество стало очевидным. Соперники пытались что-то предпринять, но тщетно. Родосец финишировал в гордом одиночестве, опередив ближайшего преследователя на три шага. Его триумф был настолько впечатляющ, что зрители вскочили с мест и, стоя, выкрикивали только одно имя: «Леонидас, Леонидас!»

Старик, задыхаясь от нахлынувших чувств, вцепился в плечо внука и кричал:

– Это самый великий бегун, не только из всех, кого я видел, но за всю историю!

Этот возглас стал пророческим. Леонидас на этих Играх снова завоевал венки священной маслины в трех беговых дисциплинах. А еще через четыре года, в четвертый раз, повторил свой успех. Таким образом, он стал единственным бегуном в истории одержавшим 12 побед на Олимпийских Играх.

Такова история, дошедшая к нам в древних свитках, надписях на камнях и пьедесталах статуй победителей.

Трактат Авицены

Чтение с детства было моей страстью, большей даже, чем спорт. Страстью, постоянной и жаждущей все новых открытий. Чтение книг и журналов стало потребностью для моего ума. Я был завсегдатаем всех библиотек, попадавшихся на моем жизненном пути. В хаотичном, надо сказать, беспорядке. Но, несмотря на хаос жизни, библиотеки попадались вполне приличные, местами даже замечательные. Как, например, библиотека института биофизики или танковой учебки в Сторожинце. Но библиотека института физкультуры, по праву может считаться одной из самых уникальных. Кроме огромного собрания печатных изданий там хранятся также диссертации, исследования, специализированные вестники и научные работы, существующие всего в одном экземпляре. В этих то кладовых вековой мудрости мне и удалось разыскать трактат великого ученого, мало известный даже специалистам.

«Книга исцеления и восхождения», которую написал Абу Али Ал-хусейн ибн Абдалах ибн Ах-хасан ибн Али ибн Сина – таково полное имя гения. Сокращенно его принято именовать просто Ибн Сина или, на латинизированный лад – Авицена. Этот человек, живший на рубеже 1 и 2 тысячелетия н. э. вобрал в себя все знания человечества, накопленные к тому времени. Людей, подобного масштаба, за всю историю, можно сосчитать по пальцам: Гераклит, Аристотель, Леонардо да Винчи, Ломоносов…

Трактат посвящен здоровому образу жизни и самосовершенствованию. Очень мудрый и актуальный для всех времен. Я даже сделал из него выписки. Вот они:

«Всякому здравомыслящему человеку, интересующемуся науками, известно, что человек отличается от животных множеством особенностей, из которых наиглавнейшими надо признать разум, свободную волю, прямохождение и умение созидать вещи, не встречающиеся в природе. Все эти свойства связаны между собой. Некоторые животные могут передвигаться на задних лапах, но делают это неуклюже. Лишь человек способен к изящному и быстрому бегу на двух ногах. Для развития памяти и способности к усиленному мышлению бег является превосходным и незаменимым средством…

Стоячая вода быстро зацветает, физическое бездействие истощает не только телесные, но и умственные силы…

Тому, кто занимается физическими упражнениями, не нужны лекарства».

Вряд ли стоит спорить с гением, лучше принять его слова, как точно сформулированный закон природы. Микрокосм человека соприкасается с макрокосмосом окружающего мира, и именно эта точка соприкосновения и есть центр, вокруг которого вращается мироздание.

Центр Вселенной

Москва – столица нашей Родины. Сей постулат нам известен если не с колыбели, то с самого раннего детства, наверняка. На нашей планете более 200 стран, все они имеют столицы, некоторые страны имеют большое влияние на мировую политику, некоторые поменьше. Кое-кто претендует даже на роль мирового лидера. Есть даже маленький квартал в одном большом, древнем городе, претендующий на звание центра мира. А есть еще знаменитые огромные и важные города, хоть и не столицы, но нисколько от этого не теряющие своей значимости. Рио-де-Жанейро, Шанхай, Бомбей, Санкт-Петербург, Нью-Йорк, Лос-Анжелес и далее, далее, далее…

Но давайте, так сказать, воспарим над планетарным масштабом, выйдем на уровень Солнечной системы, Галактики, Вселенной. Картина волшебным образом меняется. В одной только нашей Галактике Млечный Путь – более 450 миллиардов звезд. А уж про планеты и говорить не приходится. Что говорите? Какая такая еще Земля? Где? Да ее даже в сверхтелескопы не видно. А мы отвечаем:

– В телескопы не видно, зато мы силой мысли и воображения можем постигать умопомрачительные просторы космоса. И, заметьте, не помрачаясь при этом умом. В общем, мы маленькие, да удаленькие. Как любил говорить Эйнштейн, играя ночью на скрипке под недовольные крики соседей:

– Все в мире относительно.

Позвольте также заметить, что на нашей небольшой планете существует совсем уж маленький и юный городок с древним названием Пущино, где прошло мое детство, да и вся жизнь. Что это? Где это? Академгородок выросший на берегу Оки, почти на границе Московской и Тульской областей во второй половине XX-го века. Казалось бы, в нем ничего примечательного и нет: всего двадцать тысяч жителей, девять научных институтов Академии наук. Ах, да, еще крупнейшая в мире антенна радиотелескопа ДКР-1000 длинной в километр и тарелка телескопа диаметром в 22 метра, по нынешним временам вполне рядовых размеров. Но именно здесь концентрация мыслительной энергии Земли достигает максимума. Улавливая радиосигналы далеких звезд радиотелескопы обеспечивают связь со Вселенной, посылая в ответ мыслеволны и кванты разума, перемещающиеся со скоростью многократно превосходящей скорость света. Поле напряженной умственной энергии постоянно висит над городком, и от него в беспредельное мировое пространство сыплются искры идей, абстракций и открытий.

О, я еще с детства это подозревал, вернее чувствовал! Недаром, в школе мы с одноклассниками разработали проект звездолета и определили несколько направлений развития истории человечества. Недаром множество жителей Пущино, отброшенных центробежной силой от сего центра, разлетелись по всей планете, ознаменовав свое присутствие на всех континентах и частях света. Действует, действует энергия мысли, причем на любом удалении от эпицентра. Стоит лишь настроится на волну космического разума и озарения мощным потоком обрушатся на твой мозг. Это захватывающе интересно и одновременно опасно для нестойких умов. Велика опасность не выдержать этого напора и повредится рассудком, увы, и такие примеры тоже имеются. Правда, можно этот канал при желании и перекрыть. Водкой, например, шапкой ушанкой, интернетом или телевизором. Также помогает нанесенное на пиджак изображение пирамиды Хеопса на фоне безмятежно-лакмусовой абстракции или татуировка промежуточного мозга.

Но никакие ухищрения не смогут повлиять на тот факт, что поле разума формирует материю пространства и времени. В бытийном овеществлении энергий и информации существуют свои законы, зачастую не совпадающие с чувственным восприятием и физикой движения небесных сфер и межзвездных расстояний. И центром, куда стремятся звездные системы, галактики и метагалактики, центром, вокруг которого вращается вся Вселенная, является планета Земля. А самый центр центра, его точка приложения сил и энергий – научный городок на берегу среднерусской реки.

Сия истина открылась мне в студенчестве, благодаря напряженной умственной деятельности, совмещенной с тренировками. Возвращаясь из круговерти огромного города, наполненной вечным стремлениям к земным, скоропреходящим благам, я проникался тишиной природы. Из этой тишины прорастала работа мысли, и воспламеняясь от квантов разума, излучаемых постоянным информационно-мыслительным полем, приносила свои плоды. Каждый раз, выходя за порог многоэтажки и воздев ясные очи к небу, я мысленным взором пронзал межгалактические пространства, ограниченность материи и временных континуумов и каждый раз убеждался:

Здесь! Здесь – Центр Вселенной!

Bepul matn qismi tugad.