Kitobni o'qish: «В поисках духа свободы. Часть 1. Центральная Америка»

Name: В поисках духа свободы. Часть 1. Центральная Америка
Author: Максим Самойлов
ISBN: 978-5-00171-677-8

Shrift:

Посвящается той, кто без сомнений следовал за мной, кто терпел меня и поддерживал в самые сложные моменты, кто разделял со мной невероятную радость и чистоту красок этого мира. Той, кто всегда знает, как я люблю её
…моей Полине

Глава 1
План побега

Всё дано тебе. Твоя тропа прямо перед тобой. Иногда её не видно, но она здесь. Ты можешь не знать, куда она ведёт, но всё равно ты должен следовать по ней. Это тропа к Создателю. Это единственная существующая тропа.
Леон Шенандоа, онондага

У каждого из нас свой план побега. Все мы в детстве не любили ложиться спать или есть полезную, но невкусную еду, не любили, когда родители заставляли слушаться и делать вещи, казавшиеся нам тогда совершенно глупыми. Иногда было до смерти обидно не иметь возможности делать то, что хочется тебе. Может быть, именно с тех пор в каждом из нас укоренилось стремление к побегу. Спрятаться под кровать или одеяло, свернуться клубком, выждать и, только почувствовав, что ушла нестерпимая обида от бессилия что-то исправить, выйти обратно. Наличие плана побега для нас – такая же реальность, как умение дышать или способность мыслить. Хотя мы не рождаемся с ним, но, несомненно, стремимся к его разработке и продуманности. Он постепенно вырастает в нас, крепнет, пускает корни в каждый уголок нашей жизни. Ветвится, как баньян, и мягко пронизывает всю ткань нашего существа. Мы можем его не замечать или намеренно игнорировать, но это не мешает идее побега расти и крепнуть. И если поначалу после очередной ссоры с родителями мы хотим бежать из дома, то в дальнейшем стремимся убежать от бытовых проблем, от коммунальных платежей, от новостей по телевизору, от работы и, в конце концов, от самих себя. Побег – это сублимация безопасности, наш последний рубеж: мы надеемся на него, когда всё плохо, и оставляем в резерве, когда всё хорошо.

Нам кажется, что самое прекрасное – это наше детство. Эта беззаботная пора дарила нам радость открытий, игры с друзьями и уйму свободного времени. Но, помимо этого, ограничивала нас в перемещении (ведь далеко от себя родители никого не отпустят), была наполнена слабостью и беззащитностью, невозможностью постоять за себя. И только став взрослыми, мы открываем для себя невообразимое прежде количество жизненных дорог: теперь мы действительно можем прожить такую жизнь, о какой мечтали в детстве, или даже получить опыт нескольких жизней разом. Но мы, изначально воспитанные несвободой, боимся потакать детской мечте. «Я же был всего лишь ребёнком. Что я мог понимать в жизни?» – примерно так думает большинство из нас. И мы утешаем своё внутреннее эго, пестуем свою несостоятельность и боязнь своих желаний. Мы, как и в детстве, идём по протоптанным кем-то дорогам, потому что с пелёнок нас приучали не сходить с пути. Мама, держа за руку, вела нас за собой, и, хотя по обеим сторонам дороги было куда интереснее, её голос постоянно окликал нас: «Ну, хватит уже, пойдём быстрее». Так и продолжаем мы идти когда-то выбранным за нас направлением: сначала в школы, потом в институты, а после и в офисы. Люди тратят время на нелюбимую работу, живут в нелюбимом районе, занимаются нелюбимыми делами и утешают себя тем, что так живут все. Мы потеряли желание что-либо открывать и радоваться известиям, следуя правилу «отсутствие новостей – хорошая новость». Но план побега продолжает жить внутри каждого из нас. Мы всегда знали, чего именно хотим от жизни, пусть и в глубине души, но нас научили бояться этого, научили, как стереть это из памяти, чтобы жить стандартно. И многие из нас утеряли веру, но не забыли самое главное: мы пришли в этот мир свободными, и мы вольны выбирать.

Мой план побега тоже всегда был со мной, возможно, в неоформленном виде, может быть, не имеющий чётких очертаний и границ. Но я всегда знал, что способен на поступок и так же, как и каждый из нас, смогу при случае последовать за белым кроликом в глубокую нору. У меня появилась неоценимая возможность замедлить бег своей жизни, посмотреть по сторонам и успеть порадоваться тем мельчайшим деталям и ярким краскам мира, которые меня окружают. Тогда я понял, что, лишь остановившись самому, можно увидеть не только бегущих рядом людей, с которыми ты был в потоке совсем недавно, но и тех, кто уже стоит и просто улыбается. Каждый твой вдох становится осознанным – и начинаешь, кроме гула машин, слышать шум деревьев, а вместо душных маршруток ощущать тепло солнечных лучей. Если раньше еда представляла собой быстрые перекусы, во время которых приходилось ещё отвечать на телефонные звонки, то теперь это становится ритуалом осознанного употребления пищи. А спешку к новому месту встречи для делового общения заменяет неторопливая прогулка по парку. Жизнь для меня теперь наполнена моим личным смыслом.

Большой город, постоянные пробки, толпы спешащих людей, даже воздух напитан грузом нерешённых человеческих проблем. Постоянный круговорот машин, людей, людей-машин… И ты уже не замечаешь, есть ли разница между механизмами, работающими на человека, и человеком, работающим, как механизм. Это беличье колесо раскручено по максимуму, и кажется, стоит только остановиться, как оно утащит тебя вверх – и ты разобьёшься. Оно заставляет нас крутить его быстрее и быстрее, чтобы быть ещё успешнее, становиться более конкурентоспособными, скорее добиваться навязанных обществом целей. Нас учили, что если сойти с дистанции, будешь неудачником, что работа на благо общества – это лучшее признание успехов. И вот миллионы беличьих колёс, составляющих единый механизм системы, с диким скрежетом всё быстрее раскручивают его, заставляя всех нас участвовать в безумном танце, в котором можно остановиться лишь с последним ударом сердца. Системе необходим каждый из нас, она в нас нуждается – иначе каким образом этот всё тяжелеющий и усложняющийся механизм, обрастающий новыми шестерёнками, будет двигаться дальше? Но у любого из нас есть повод сойти с дистанции. Нет, не остановиться, а именно сойти. Ведь остановка в колесе – это смерть, и только приняв отсутствие необходимости «колеса», можно из него выйти. А выйдя, вздохнуть полной грудью и выбрать скорость, наиболее комфортную для вас, для движения к реальной осознанной цели.

Современные люди не молятся богам и не чтут предков. Они думают, что всё подчинено случайностям. Им не нужно выращивать еду и заботиться о кочевых стадах. Они могут всё купить в магазине. Они разучились жить в гармонии с собой и окружающим миром и стали больше похожи на однолетние растения, а не на мощные деревья с крепкими корнями. Оттого и желания их измельчали. Деньги, машины, дома – это все стандартные предметы, круг интересов замкнут только на них. Мало кто сегодня мечтает сделать великое открытие или изменить весь мир, изобрести лекарство от всех болезней или вечный двигатель. Прагматизм ядом проник в наш организм, заставляя всё чаще заменять слово «мечтать» на слово «планировать».

Мы стали безумцами, которые скачут многолюдными табунами в стремлении удовлетворить жажду денег и свои желания. Куда подевались наши пылкие сердца, желающие перемен? Наверное, мы просто повзрослели. Нам уже не интересно играть в индейцев и пиратов, и всё чаще мы примеряем на себя роли бизнесменов и менеджеров. Мы утонули в наших городах, воспринимая весь остальной мир лишь как нити дорог, связывающие нас с такими же мегаполисами. Ещё полвека назад Татанга Мани писал: «…сама по себе жизнь в городе искусственна. Многие люди вряд ли когда чувствуют настоящую землю под своими ногами, видят растения растущими, кроме как в цветочных горшках, или оказываются достаточно далеко от уличных огней, чтобы поймать очарование ночного неба, усыпанного звёздами. Когда люди живут далеко от мест, созданных Великим Духом, им легко забыть Его законы». Вот мы уже почти и позабыли всё, что не связано с выгодой и извлечением прибыли. Мы забыли, где оставили свою мечту, отвлёкшись на блеск монет. Но я уже устал опустошать, я хочу чем-то наполнить это окружающее пространство и себя самого. Я хочу наконец-то начать созидать.

Принцип дауншифтинга изначально родился как концепция снижения жизненных оборотов, переключения на более низкую передачу, что дает возможность переосмыслить личные ценности. И если для одних это уход от цивилизации в глухую деревню или смена привычного места жительства на индийский штат Гоа, то для других – возможность начать заниматься тем, что они давно хотели воплотить в жизнь, но никак не решались. Мы всего лишь рабы своего страха, страха за наше будущее, страха перед неизвестностью. Ведь насколько проще находиться в обстановке всего знакомого и понятного, пусть надоевшего или даже причиняющего боль. Мы пытаемся успокоить себя, что всё пройдёт, всё уляжется и образуется без нашего участия, но горы не разрушаются без воздействия воды и ветра. Главное – стать для себя катализатором грядущих изменений, найти силы и сделать первый шаг, чтобы потом не жалеть долгие годы об упущенной возможности и нереализованной мечте. Мой путь начался с маленького шажка, но я верю, что с каждым следующим шагом я буду крепче держаться на ногах, отвыкших ходить после стольких лет постоянного бега.

Глава 2
Аэропорт

Всё движется, в этом – жизнь. Всё меняется, в этом – время. Всё проходит, в этом – мудрость.
Неизвестный автор

Холодный пол аэропорта. Гладкий керамогранит с каменными прожилками. Тысячи ног. Перед глазами проносится обувь пассажиров: туфли, начищенные до блеска, перемежаются с ботинками, задыхающимися от пыли, кроссовки с оранжевыми шнурками мелькают в очереди кед, сланцы щеголяют рядом с чопорными туфлями на каблуках. Много ли может обувь рассказать о своём владельце? Вот пошёл мужчина средних лет, возможно, канцелярский служащий или продавец домашней утвари – обувь не новая, но ухоженная. А вон тот, совсем молодой человек, может, танцует брейк или читает рэп – кроссовки на толстой белой подошве, широкий язычок, красивая шнуровка. Тонкий высокий каблук, уверенная походка: этим туфлям уступает дорогу вся остальная столпившаяся здесь обувь, а многие ботинки, кажется, даже поворачиваются проводить вытянутыми носами уходящую вдаль пару – вероятно, владелица держит бутик модной одежды или салон красоты. Умею ли я распознавать род занятий по обуви? Умеете ли вы? Может ли хоть что-то в облике вообще рассказать о человеке или же его личность всегда тайна за семью печатями?

Мне кажется, походка может многое поведать о владельце, о его статусе, взгляде на жизнь… Да нет, вроде обычные босоножки, но как уверенно и независимо ступают – может, художница или архитектор, а может, просто счастливая особа. Вот разговариваете вы с человеком, а он злится, раздражается, хмурится постоянно, и на ум само собой приходит, что он злой, нехороший. Но может, у него просто день неудачный, а обычно, возвращаясь домой, он целует любимую жену и обнимает двоих детей, оба мальчики, один русый, а другой светленький, или единственную дочку в нарядном платьице, которая тянет к нему маленькие ручонки и с восторгом кричит: «Папа! Папа!» – а ты его злым считаешь. А посмотришь на обувь человека – по ней всё понятно, ни обмана в ней нет, ни заискивания, ни подхалимства, это же только обувь. И человек уже становится открытым и понятным (а может, мне только кажется, что я его понял), но больше не сторонишься его, а чётко понимаешь, как следует к нему относиться дальше.

А сумки… Да что сумки? Вот стоят два наших рюкзака. И целая жизнь в них, всё с собой: и еда есть, и одежда – кто знает, что может пригодиться человеку завтра? Люди копят вещи, набивают ими квартиры, квартиры становятся тесными – они покупают новые дома, в этой круговерти не замечая, что не нужно много, а довольствуясь малым, мы возвращаемся ближе к своим истокам. Вот серый рюкзак-дом, а чуть поодаль – зелёный. Стоят – не шелохнутся, будто ждут: вот-вот вернутся хозяева и непременно вдохнут в них жизнь. Теперь кроме рюкзаков – ничего, но носить их с собой придётся постоянно, и это хорошо. Вот так взял свой «дом», приспособил его к себе, чтобы комфортнее было, уютнее – своё же, не чужое – и пошёл куда глаза глядят, а захотел – остановился или вовсе прилёг на ночлег. Кто-то в квартире живёт, а кто-то дом строит с гаражом или мансардой, и чтобы приусадебный участок был для пикника, а ещё лучше – река или озеро. А наш дом с собой, компактный, удобный, достать можно всё, что угодно, сразу. Это в квартире ничего не найдёшь – там вещей много. Бывает, положишь отвёртку куда-нибудь и ищешь её потом неделю, а всё из-за того, что раньше ты её в одном шкафу оставлял, но вдруг решил, что из другого брать будет удобнее, и переложил, в итоге целая неделя «коту по хвост». А в рюкзаке всё только самое важное. Смотришь на него и понимаешь, что не нужно человеку в жизни больше вещей, чем он может унести. Пользуешься самым минимумом, а дискомфорта нет.

Человек старается «обрасти» вещами, покупает ещё и ещё. Вот уже второй автомобиль, третий телевизор или четвёртая дублёнка. Становится всё толще, покрываясь новыми слоями предметов, всё массивнее, с каждым днём теряя свою уверенную походку. И вскоре он уже сидит на диване или в кресле и сам не замечает, что испытывает желание встать, только чтобы купить ещё более удобный диван или кресло. А рюкзак – это хорошо. Хорошо, что в рюкзак нельзя поместить ни кресло, ни диван. Хорошо, что ещё есть лёгкость в ногах, чтобы куда-то двигаться. Встал уверенно на две ноги, взял рюкзак – и только хотел пройтись по аэропорту в рыжих кроссовках и с зелёным рюкзаком, а твой рейс уже объявляют. Громко так, два раза: «Начинается посадка на Мадрид, гейт номер 21».

Мне всегда было любопытно, надоедает ли девушке с микрофоном каждый раз повторять сказанное – может, её это жутко раздражает, а может, наоборот, она радуется, что если первый раз произнесла невнятно, то второй раз получится чётко, без запиночки. Интересно, при собеседовании на работу им задают вопрос об окончании школы ораторских искусств или просто смотрят на обувь и понимают, что человек хороший, стоящий, объявлять будет чётко и с положительным настроем? Хорошо, что в аэропортах работают такие положительные люди, хотя им наверняка трудно. Жаль, что они не проводят мастер-классы для автобусных диспетчеров и железнодорожных проводников, и даже на борту самолёта уже словесная анархия по сравнению со светлым, чистым, хоть и людным аэропортом. Почему не устраивают саммиты транспортных подразделений? Есть саммиты финансовые, экологические, культурные, а транспортных нет. А люди могли бы собираться там, садиться в круг, лучше без стульев – прямо на ковёр, для более доверительной обстановки, и тренироваться, чётко проговаривая каждое слово. И, быть может, зарождалась бы в такой атмосфере добра и комфорта новая эра транспортного сообщения.

Ещё двадцать минут до конца посадки. Я смотрю на Полину, она на меня, мы улыбаемся и понимаем, что всего несколько мгновений отделяют нас от пути длиной в полжизни. Люди, словно крупные, размашистые мазки импрессиониста, заполняют «полотно» залов ожидания, бутиков с парфюмом, небольших кафешек с невкусной, но крайне дорогой едой. И боюсь, я никогда не смогу понять дельцов, зарабатывающих неоправданно высокой ценой на обычных человеческих потребностях в еде и сне, когда люди, не имея никаких альтернатив, идут к кричащим вывескам «Невкусно и дорого». В этом бурлящем котле человеческих жизней ощущается какая-то сила, заполнение пространства эмоциями и мыслями. Каждый из потока сосредоточен, собран и целеустремлён. Здесь нет отдыхающих, здесь все ожидающие. Они ждут объявления посадки, ищут глазами нужный выход, оценивают размер очереди, количество оставшихся часов, и даже те, кто, на первый взгляд, просто сидит, на самом деле томительно убивают своё время. Здесь нет вальяжного, томного ожидания. В аэропорту каждый уповает, что именно его «ковчег» сегодня по воле случая, божественного провидения или диспетчера, что не так уж важно, не заблудится в небесных просторах, а ровно в назначенный час впустит его в металлическое чрево и, по-хозяйски предоставив кресло, спросит: «Что будете? Воду с газом или без?». А в ответ услышит учтивое: «Томатный сок, пожалуйста».

Коммерсанты, туристы, вахтовые рабочие, спортсмены – это место способно объединить совершенно разных личностей. На демонстрациях люди схожи политическими взглядами, на стадионах – азартом от игры и стремлением поддержать любимые команды или игроков, на концертах – кумирами. А в аэропорту цели у всех разные, но в то же время цель одна – как можно быстрее покинуть его. Желание поскорее сменить простор залов ожидания на узкие кресла и постоянное чувство, что колени, должно быть, самая ненужная часть твоего тела на борту самолёта, и было бы неплохо их тоже сдать в багаж. Это желание читается на каждом лице, в каждом движении. В аэропорт приезжают только для того, чтобы поскорее отсюда уехать. Аэропорт переплетает тысячи судеб, оставляет надежды на встречи, даёт возможность достижения успехов, исполняет желания и рушит чаяния. Это небесные ворота, соединяющие, как порталы, всю планету и опутывающие воздушными нитями рейсов небосклон вокруг нас. Они, подобно лимфатическим узлам, стоят на страже нашей самой большой в жизни ценности – ценности нашего времени.

И если паутина аэропортов, распускающая свои нити из мировых столиц до самых укромных уголков мира, – лимфатическая система, то сердцем всего этого действа является duty free. Здесь сосредоточены сотни вожделений людей, разделённых по половому признаку. Будто весь мир помешался на алкоголе и парфюме, будто только ароматы дорогого коньяка и ещё более дорогих духов способны сводить человека с ума. Здесь очереди алчущих готовы вечно ждать своего приговора в чеке, эта томящая боль желанна и труднодостижима. И каждый человек с блаженством протягивает пластиковую карточку в желании получить заветный пузырёк, будь то виски или туалетная вода. Да и есть ли разница, если суть каждого из них в одной и той же составляющей? Это варьете брендов готово танцевать своими вывесками без устали. Здесь «Dior», «Glenfiddich», «Lacoste», «Courvoisier», «Chanel», «Dewar’s», «D&G». Пакет за пакетом покидают этот рай шопоголиков. Не удержавшись, оставили свой след в одном из магазинчиков и мы, взяв себе «на память» о Москве две фляжки французского коньяка «Camus», чтобы вспоминать о родине на далёких берегах Иберии. «Пассажиров, вылетающих рейсом «Мадрид», просим срочно пройти к гейту номер 21».

Посадка заканчивается, но этот конец означает лишь начало чего-то другого. И вот эскалатор медленно проносит нас мимо «сырной» крыши кафешки, усеянной дырками, наподобие лакомства, приготовленного братьями мышонка Джерри. «Sinnabon» манит запахами своих аппетитных булочек с корицей, но мы неуклонно приближаемся к улыбающейся девушке в сиреневой блузке, с милым зелёным шейным платком. Два паспорта, два посадочных талона, фраза «счастливого пути» – и вот мы в шаттле, который за пару минут доставляет нас к ожидающему своих пассажиров самолёту. Мадрид, мы уже летим к тебе!

Глава 3.1
Viva! Мадрид!

Важно идти, не важно, медленно или быстро, достаточно просто идти… если идёшь, ты движешься вперёд.
Адриано Челентано

Под крылом самолёта выжженные слепящим золотым солнцем поля. Они лежат на пологих холмах и лишь изредка прерываются пятнами черепичных крыш небольших городков. Самолёт плавно снижается, дома становятся крупнее, всё сильнее теснятся друг к другу и вот уже заполняют собой всё пространство до самого горизонта. Едва заметный удар шасси об асфальт – и самолёт, мелко дрожа, скользит по взлётно-посадочной полосе аэропорта. Бескрайние пассажирские павильоны, подобно сороконожкам, раскинули свои лапы и греются в лучах заходящего солнца. А самолёты, не в силах противостоять влечению, тянутся ближе к «лапам», пока, попав в силки, не перестанут двигаться и издавать гул. Двигатели замолкают, гаснет табличка «пристегните ремни», и радостная толпа врывается в лоно аэропорта.

Кто они, испанцы? Пламенные и пьянящие танцовщицы фламенко, мужественные и молниеносные победители корриды? Быть может, отважные мореплаватели, какими они были в 16–17 веках? Те, кто открыл миру Новый свет и уступил морское господство только флоту Её Величества королевы Англии? Конкистадоры, по локоть в крови прорубающие своими мечами и мушкетами путь к славе и богатству? Те, кто подарил миру великих художников: Эль Греко, Веласкеса, Гойя, Дали, Пикассо? Фламенко теперь танцуют на представлениях для туристов, корриды избегают из соображений гуманности, флот Испании не состоит даже в десятке крупнейших, а в новом свете «на память» об Испании остался только унаследованный, но сильно изменённый язык. Оружие и латы, как и картины, теперь хранятся в музеях, и самое большое, на что они могут рассчитывать, – это внимание вездесущих японских туристов или школьных экскурсий. Да и много ли испанских певцов, композиторов, художников, писателей мы знаем?

Испания стала другой: теперь это не империя и не вотчина диктаторов. Она вобрала в себя по крупицам всю свою уникальную историю, правление карфагенян и Римской империи, завоевание маврами и освобождение от арабов католической церковью, раздел и новое воссоединение, век морских открытий и покорение целых цивилизаций Центральной и Южной Америки, увядание и революцию, господство генерала Франка и вступление в Европейский союз. Она стала поистине туристической Меккой, и теперь «паломники» со всех уголков земли стремятся попасть сюда. Это не страна, которую нужно посетить и умереть, это страна, которую нужно посетить, чтобы жить дальше.

В своём путешествии мы выбрали Испанию неслучайно. Она внесла свой колоссальный вклад в культуру и историю Латинской Америки. Конечно, это было сделано не по доброй воле исконных хозяев далёких земель, навязано крестом и мечом, как когда-то славян заставляли принимать христианство, а в советское время – отрекаться от него. Испанцы стёрли с лица земли народы и цивилизации в погоне за своим главным богом – богатством. Но можем ли мы осуждать их, ведь история не терпит сослагательного наклонения? Не будь испанцев, и название «Латинская Америка» стало бы пустым звуком, ведь и то, и другое слово своим появлением обязаны им. Испания – это корень зла и источник добродетели, разрушительница старой культуры и созидательница новой. Здесь всё началось, и отсюда берёт свои истоки наш путь. Итак, мы в Испании.

Лабиринты терминалов. Лабиринты туннелей. Станция метро, узкие платформы, люди. Сменив рослые, гладкие, железобетонные остовы аэропорта на ветки метро, замечаешь ускорение витка жизни вокруг себя, словно чем уже пространство, тем сильнее человек начинает спешить и суетиться, и только монументальность заставляет его замедлиться. Улыбки, быстрая речь, импульсивность – будто с каждым словом испанцев переполняют эмоции – они пытаются поделиться ими с собеседником, и тот, подхватывая порыв, наполняет его новой силой. Что заставляет нас быть более холодными и замкнутыми по сравнению с южными народами Средиземноморья? Климат, суровость жизни или боязнь открыться? Я думаю, что у испанцев можно и нужно учиться их любви к жизни.

Станция Соль (Sol) – двухэтажный терминал, связывающий три ветки метро под землёй, и площадь в форме месяца под солнцем. В пяти минутах ходьбы от этой площади, на улице Майор (Calle Mayor), нам предстоит остановиться на ближайшие четыре ночи. Центр Мадрида с символом в виде медведя, лакомящегося плодами с земляничного дерева, притягивает к себе неимоверное количество людей, а вечером становится ядром уличных представлений, выступлений музыкантов и фокусников. В ровном строе домов мы находим неприметный подъезд с небольшой надписью «Pencion Rodriguez» и понимаем, что всего несколько этажей отделяют нас от отдыха. Деревянная трёхпролётная лестница, узкий лифт на двух человек в открытой шахте – подъезд напоминает питерские дома-колодцы в миниатюре, но в Питере они массивнее, от стен их веет холодом, мрачностью и хандрой, в Мадриде же они как-то уютнее и свежее. Две кровати, небольшой душ, отделённый от комнаты занавеской, шкаф и прикроватный столик – вот всё, что представляет собой наше скромное пристанище. Пансион содержит семейная династия, кажется, с давнего времени. Им он служит как домом (их комната номер 9 всегда открыта), так и средством пропитания. «Hasta luego», – слышим мы от хозяина, покидая пансион для вечерней прогулки.

Дорога залита послеполуденным солнцем, люди идут неспешно, улицы почти пусты. Доходим до Пласы Майор (Plaza Mayor). Каменная площадь квадратной формы, как и Пласа Испания (Plaza España), стала прообразом почти всех крупных площадей в Кастилии. Наверное, невозможно встретить ни одного мало-мальски значимого городка без тёзки этого градостроительного эталона. Ближе к зданиям ютятся столики кафе, где неспешно, попивая местное пиво, наслаждаются видами рукотворных памятников европейские туристы; мадридцы здесь не задерживаются. Через небольшие улочки спускаемся к улице Толедо (Calle Toledo). Дома постепенно становятся современнее, сохраняя при этом в экстерьере песочно-солнечные оттенки. Перед нами Глориета Пуэрто де Толедо (Glorieta Puerta de Toledo) – массивная арка, символизирующая ворота, направленные в сторону древней столицы Испании, несколько веков назад уступившей своё главенство Мадриду. Мы поднимаемся вверх по Гран Виа де Сан Франциско (Gran via de San Franciscо) до собора Сан Франциско эль Гранде (San Franсisco el Grande). Он похож на крепость с выставленными пузатыми стенами и жестяными куполами, словно это обороняющийся средневековый монах. Идём вдоль улицы Байлен (Calle Bailen) к мосту Виадукто (Viaducto), и перед нами внезапно, как по волшебству, взмывает ввысь своими шпилями Собор Альмудена (Catedral de la Almudena), стоящий лицом к лицу с королевской резиденцией Паласио Реаль (Palacio Real). Мы сворачиваем обратно на улицу Майор в надежде вернуться к королевскому замку послезавтра.

Вечернее солнце стремится к закату, окрашивая стены домов и шпили соборов в огненный цвет. Мадрид – город камня. Дома, мостовые, стены, арки… Кажется, что только небо ещё не собирается проигрывать в этой схватке. Тёсаные камни, подогнанные один к одному, создают причудливые очертания улиц и каркасов сооружений. Они ажурны, но не настолько, чтобы соперничать с арабской архитектурой; пики зданий изящны, но недостаточно высоки, чтобы перекрыть монументальность Центральной Европы. При этом каждое из сооружений пластично, в них чувствуется мягкость и теплота. Здесь камень доведён до абсолюта материала, и даже редкие деревья, зажатые в тиски поребриков, повинуясь судьбе, стараются лишний раз не мешать, бросая тени на здания. Конечно, в Мадриде много парков, больших, чётко спланированных, но они выглядят искусственными, как будто в бархат уличной планировки вшиты ситцевые лоскуты разной формы.

Уютная пивная (cerveceria) на улице Майор показалась нам довольно симпатичной, и мы решили передохнуть. Внутри шесть деревянных столиков, на тянущихся вдоль одной из стен полках рядами стоит коллекция бутылок из различных стран. Хозяин, должно быть, кропотливо собирал её годами, чтобы каждый турист, вошедший в его заведение, улыбнулся, увидев среди экспонатов кусочек своей родины. Конечно, и мы после недолгих поисков обнаружили двух представителей нашей державы. Уже изрядно пыльные, зажатые среди немецких соседей, они стояли, как будто в молчаливом ожидании. Хозяин, лет шестидесяти, невысокий, седой, словно снег, подошёл к нам и поинтересовался, что бы мы хотели. Мы заказали по бокалу местного пива. Привычным движением он достал из холодильника замороженные бокалы и наполнил их на треть. Стекло мгновенно покрылось испариной. На закуску к пиву появился арахис.

Почти в каждом кафе в Мадриде, как и в Италии, вам бесплатно предложат тапас. А что может порадовать русского человека больше, чем что-то, полученное даром? Закусочные здесь повсюду, каждый уголок пестрит предложениями перекусить. Тапасы с анчоусами, с тунцом, с сыром, с хамоном и, конечно же, с томатом. Где, как не здесь, вас научат есть хрустящий ароматный багет с томатной пастой? Бокал приятно холодит руку, освежающее пиво наполняет организм лёгкостью, настроение поднимается и появляется желание двигаться дальше. Мы прощаемся с хозяином, оставляя пару монет «на чай».

Поднимаемся по небольшим улочкам за зданием Королевского театра (Teatro Real). Здесь среди узких проходов улицы Кампоманес (Calle de Campomanes) и улицы Бола (Calle de la Bola) укрылись игровые клубы, казино, стриптиз-бары. Испанские девушки провожают туристов взглядами, за полсекунды оценивая их заинтересованность в развлечениях. Из проулков выходим на площадь. Народу становится больше, шум расползается с невероятной быстротой, ежеминутно усиливаясь, как будто только и ожидал заката солнца. Он поглощает людей, и теперь уже нельзя различить отдельных лиц; эта масса окутывает нас и уносит по ярким улицам. В районе Эдифисио Каррион (Edificio Carrion) около улицы Хардинес (Calle Jardines) нас выхватывает настойчивый мексиканец, предлагая поесть, и мы ныряем в ресторан. Испанскую речь сменяет английский язык. Голодные туристы теснятся у стойки раздачи, набирая пасту, салаты, паэлью и стейки. Я заказываю кувшин сангрии, и мы присоединяемся к остальным выбирающим ужин. Через два часа мы уже возвращаемся в пансион и ложимся спать.

Утро. Обманчивый сумрак в комнате не даёт понять, сколько сейчас времени на самом деле. Полина уже не спит. На часах семь минут десятого – самое время отправляться в город. Улицы почти пусты, магазины закрыты. Город только начинает открывать глаза после ночного праздника. Через два квартала в направлении королевского дворца находим открытое кафе с необычным названием «100 montaditos», предлагающее на выбор сотню видов тапас, и располагаемся там для завтрака. Бокал холодного «Mahou» с салатом цезарь и круассаном, как будто сотканным из нежного теста, позволяют притупить чувство голода. За завтраком от нечего делать замечаю любопытный пункт в меню. Кафе предлагает разные виды комплектов еды, и один из них – 100 бокалов пива и все 100 видов тапас этого заведения за какие-то жалкие 100 евро. Я представил, как герой фильма «Трасса 60» с наслаждением упивается столь щедрым подарком судьбы, несомненно, шокируя обывателей, а официантка, уже мокрая от пота, только и успевает опускать в тостер новые порции хлеба, одновременно заполняя поджаренные начинкой и молясь при этом Богу, чтобы хватило продуктов.

Кафе, до этого пустовавшее, стало наполняться людьми. Проголодавшийся за ночь город просыпался и желал завтракать. В Мадриде рестораны теснятся один к другому, иногда перекрывая столиками улицы и площади, но каждый из них находит своего клиента. Горожане привыкли жить открыто (и еда не исключение) – они не прячутся в бетонных коробках, занимая душные кухни, не набивают холодильники на неделю едой. Эти люди выходят на улицы, садятся в уютных открытых кафе, вдыхают утренний воздух, пьют ароматный кофе и наблюдают за пробуждающимся городом. Они не скупы и с удовольствием делятся своим настроением и образом жизни с приезжими. Это столица, но она не суетна, не нервна. Кажется, каждый камень здесь знает, что ему делать, и понимает, что в этом мире невозможно куда-либо опоздать.

Пройдя по улице Алькала (Calle Alcala) в районе Банка Испании (Banco de España), мы оказались на Пласа Сибелес (Plaza de Cibeles) около бывшего Дворца Связи, а ныне Дворца Сибелес (Palacio de Sibeles), который поражает своим величием. Он стоит гордо, возвышаясь над площадью. В нём нет надменности, как в сталинских высотках, – он приветливо улыбается каждому путнику, устремившемуся на площадь с Виа Гранде (Via Grande) или Пасео де Риколетос (Passeo de Ricoletos). Здание было возведено по замыслу двух архитекторов, Антонио Паласио и Жакуина Отаменди, за сравнительно небольшое время, став, несомненно, украшением Мадрида. Сейчас в нём музей и великолепная обзорная площадка, которая, по загадочному стечению обстоятельств, именно в день нашего визита была открыта для свободного посещения.

В нескольких кварталах за Дворцом Связи расположился один из самых крупных и при этом самый известный парк Мадрида – Ретиро (Parque del Buen Retiro). Фонтаны, террасы, пруды, монументы окаймляют островки деревьев и лужайки с травой. Растительность, созданная как будто из папье-маше, не выглядит настоящей. Здесь всё слишком чисто и ровно. Природа побеждена человеком, каждое дерево стало памятником: если в них и теплится жизнь, то где-то очень глубоко. Здесь природа – инструмент, а не предмет изучения, она не творит, а созерцает, так как основоположник всего теперь человек. По разглаженной аллее из брусчатки выходим к пруду, где на берегу в солнечных лучах стоит монумент Альфонсо XII. Проходим вдоль берега мимо Дворца Веласкеса (Palacio de Velazques), и в ярком освещении появляется Хрустальный дворец (Palacio de Cristal). Ажурное стекло, керамический орнамент, будто у здания нет стен и каркаса – оно вышито из света, пластина за пластиной скомпоновано в узор и неведомой силой единой глыбой вырвано из недр земли.

Лиственные и хвойные деревья сменяют друг друга, розариум остаётся позади, парк сходит на нет, а мы сворачиваем вправо к холму с королевской обсерваторией. Несмотря на дневной час, в парке много людей, предпочитающих душным офисам открытое пространство. Они занимаются на тренажёрах, бегают, устраивают велопрогулки. Эти люди знают себе цену и, подобно жителям Манхеттена, предающимся спорту в лоне Центрального парка, используют Ретиро для поддержания здорового образа жизни. Парк остаётся позади, а взору открывается вид на безбрежные железнодорожные терминалы вокзала Аточа (Atocha). Самым любопытным зданием является старый терминал красного камня. Свою функцию он давно утратил, переродившись в нечто совсем неожиданное для подобного рода сооружений. В здании разместился зал отдыха с тропическим парком растений, озером с множеством рыб и огромной колонией черепах, которые, выползая из водоёма на камни, сидят друг на друге из-за нехватки места. В зале ожидания нет привычной столичной суеты, люди общаются тихо, и слышно только, как срабатывают увлажнители воздуха, поддерживая нужный микроклимат на огромном пространстве бывшего вокзала.

До закрытия музеев у нас есть три с небольшим часа. Время решено поделить между музеем Тиссен-Борнемисса (Museo Thyssen-Bornemisza) и музеем Прадо (Museo Nacional del Prado). На первый – час, на второй – оставшееся время. Музей Тиссена-Борнемисса основан на выкупленной частной семейной коллекции, собранной двумя поколениями. Здесь фламандская живопись соседствует с немецкой, а итальянская – с нидерландской. Полотна Тициана, эль Греко, Караваджо, Тинторетто безмолвно смотрят на посетителей. Перед глазами возникают теперь уже несуществующие лица давно умерших людей, изменившиеся за столетия пейзажи, панорамы городов, ставших историей. Каждая картина, как дыхание прошлого, подобна взгляду на Млечный путь. И как в небе мы видим звёзды, существовавшие миллионы лет назад, так в этих полотнах – события прошедших веков. Они немые, но им есть, что рассказать, в них нет жизни, но они не бездушны, и каждое из них вызывает эмоции.

Тишину картинной галереи для нас сменяет шум Пасео Прадо (Paseo del Prado) – и мы идём в одноимённый музей. Последние два часа каждого дня музей Прадо привлекает особенно много желающих приобщиться к высокому искусству. И вызвано это не окончанием рабочего дня или спадом жары, а достойной восхищения щедростью испанского правительства. Оно позволяет посетить музей на безвозмездной основе, независимо от гражданства и вероисповедания. И это практикуется ещё в ряде музеев – как в городской черте, так и за пределами Мадрида – что позволяет даже тем, кто не имеет возможности потратить десяток-другой евро, получить свою частичку духовной пищи. Очередь из желающих вытягивается длинной цепочкой, огибая угол здания, и продолжается вдоль стены, теряясь среди деревьев. Но поток движется на удивление быстро и, несмотря на огромные размеры, доносит нас до главного кассового входа за двадцать минут. Мы получаем на руки билеты и сворачиваем за угол, где вместо ожидаемого чёрного входа оказывается основной.

Музей, подобно нашей Третьяковской галерее и Эрмитажу, обладает колоссальной коллекцией шедевров мирового значения, но, имея ограниченные площади, не может показать и десятой доли своих реликвий. Поэтому в залах находятся только бесспорные жемчужины испанской, фламандской, итальянской и голландской живописи. Веласкес, Рубенс, Рембрандт, Гойя, Дюрер, Босх, Рафаэль – разве возможно перечислить весь пантеон художников, наградивший нас полотнами, выставленными здесь? Среди шедевров неизгладимое впечатление производят сюрреалистические работы Босха, в том числе «Сад земных наслаждений», и демонические творения Гойя, такие как «Сатурн, пожирающий своего сына». Непонятно, каким чудом во времена безраздельно властвующей инквизиции, за любое инакомыслие отправляющей на костёр, Босх мог в своих работах открыто показывать своё представление о рае и аде, о страшном суде и смертных грехах. И что должно было перевернуться в душе Гойи, чтобы от исполнения работ в академической манере он перешёл к творениям, при взгляде на которые кажется, что созданные персонажи вытягивают из тебя душу? Время пролетело незаметно, и, покинув музей, мы с удивлением обнаружили, что солнце уже скрылось за горизонтом и день подошёл к концу.

Утром привычная чашка кофе с круассаном и бокал холодного пива согнали дремоту и подготовили нас к новой встрече с очередным обитателем Мадрида. Ни площади, ни триумфальные арки, ни парки и ни вокзалы не смогут по праву обладать званием самого главного творения Мадрида. Им, конечно же, является Королевский дворец. Резиденция многих поколений правителей когда-то могущественной империи. Дворец, стоящий на холме и занимающий несколько десятков тысяч метров, должен был с самого начала давать понять, что Мадрид не провинциальный город, а столица государства, управляющего не только своими землями, но и обширными территориями в Латинской Америке. Сейчас он не является резиденцией монархов, но с приездом председателя правительства над дворцом гордо взмывает флаг Испании. Сотни залов с разнообразными, иногда причудливыми функциями, роскошь меблировки, инкрустации и богатая лепнина не уступают Версальскому и Екатерининскому дворцам. И дух того времени до сих пор не покинул эти стены. Дворец окружён парками, аллеями с фонтанами и скульптурными композициями в классических европейских традициях. Глядя вокруг, представляешь, как испанский двор прогуливался по тенистым скверам, как иностранных послов, ослеплённых роскошью, принимали в тронном зале, какие балы давал сам король.

Мы выходим из дворца и садимся напротив, на ступенях собора. Полина достаёт из рюкзака упаковку хамона и багет ароматного хлеба, я – бутылку воды. Тихая музыка льётся в тени собора: должно быть, кто-то из музыкантов развлекает туристов, надеясь заработать монету-другую своим упорством. Что и говорить, не так уж тяжко живётся местным музыкантам. Их трапеза часто проходит в тех же кафе, где ужинаем и мы. Может, уличные выступления – это просто их образ жизни? «По-моему, нам уже пора», – заявляет Полина. И, ещё раз окинув взглядом фасад здания, мы устремляемся по улице Байлен (Calle Bailen) к площади Испании, где бронзовый Дон Кихот и его бессменный помощник уже готовы ринуться навстречу новой битве.

Вечер пятницы. Как странно… Я думал, что Мадрид каждый вечер после захода солнца просыпается заново в новой ипостаси. Но как я ошибался, думая про каждый день… Возможно, пробуждение имеет место быть, но так резко и непринуждённо Мадрид поднимается на ноги только по пятницам. Он поправляет складки воротничка, трясёт кудрями и разглаживает свою бородку. Он опрятен и свеж. Жизнь только начинается. И город вскипает, камни домов оживают, из окон пивных льётся свет. И внутри нет ни сантиметра свободного места. Люди, плотно прижавшись друг к другу, стоят у барной стойки, хохот и болтовня сливаются в единый гул. Иногда людская волна выносит кого-то наружу, но чаще заглатывает с упоением, становясь ещё громче. Улицы полны столиков: они стоят на тротуарах и на проезжей части. Они, словно по волшебству, появились ниоткуда, будто были перенесены сюда вместе с людьми, но те, увлечённые беседой, даже не заметили этого. Кувшины сангрии со льдом, красное вино или пиво украшают каждый столик, бережно покрытый бумажной скатертью. Они не ломятся от яств, как принято у нас. Возможно, компания и не закажет больше ничего сегодня, но официант не будет укорять за это и не бросит косого взгляда, как не уменьшится от этого пламенность их беседы. Музыка, улыбки, танцы. Всё кружится перед тобой, набирая обороты. И пусть это последний вечер в Мадриде, но я могу глубоко дышать его праздником. Нет, Мадрид, ты не весь каменный! Твоё сердце горячо и молодо, и я чувствую его биение.

Глава 3.2
Толедо. Благородный идальго

Излиться дайте муке бессловесной —
Так долго скорбь моя была нема!
О дайте, дайте мне сойти с ума:
Любовь с рассудком здравым несовместны.

Франсиско де Кеведо

В моей жизни всё чего-то стоит: времени, денег, сил. Я постоянно ловлю себя на мысли, что за что-то плачу, причём не просто плачу, а расплачиваюсь. И вместо того чтобы приобретать, с каждым годом только теряю. Быть может, это простой скепсис человека, плавно приближающегося к возрасту Христа, а может, устоявшийся взгляд на мир, отравленный смесью городского смога и телевизионных волн, заполонивших окружающее меня пространство. Даже выходя на балкон восьмого этажа, я стал вместо красочных рассветов видеть только копоть пыльных улиц и унылый ворох домов, измазанных едкой ночной тьмой, словно дёгтем. Я и сам не заметил, как это произошло, словно наркоман, который, после многочисленных доз «закинувшись» в очередной раз, понял, что давно уже попал. Всё вокруг меня измеряется деньгами. И я в том числе. Я чего-то стою, я продаюсь, как и всё. Я отдаю своё время за бесценок – просто мне больше нечего предложить в обмен на заманчивый шелест расписных бумажек, по сговору миллионов людей объявленных универсальным товаром. И эта цветная макулатура, словно в издевательство над нами, – единственное, что сделано красочным в нашем сером мире.

Задумывались вы когда-нибудь, сколько весит одна банкнота? Чуть более грамма. Как-то раз я посчитал, сколько бы убралось таких купюр в моей небольшой квартире, если бы её удалось забить под завязку свежими пачками с деньгами. Да, воображение человека сильно сужается, отравленное жаждой денежных знаков. Говорят, люди гибнут за металл… Нет, это давно не так. Металл слишком дорог, его проще заменять бумагой, которую легче получить. Бумагой, которая давно мертва: ещё с того мгновенья, как лесоруб прошёлся по жилам дерева резвыми зубьями своей бензопилы.

Нет, я не сноб, я простой горожанин, который давно согласился на правила чужой игры. Когда-то мне было за это стыдно, но со временем я понял, что в этом нет слабости, как нет отваги в выстреле снайпера, поджидающего, не выглянет ли жертва из окопа. Я просто один из толпы. Без отличительных признаков, без незаурядных способностей и уже без надежд. Вся моя уникальность спрятана только в двенадцатизначной цифре ИНН, и только за эту цифру я действительно могу быть горд, поскольку она неповторима. Она, словно калейдоскоп алкогольного коктейля, сложенного из знаков зодиака, месяцев года и имён учеников Божьего сына, сформировала меня, одного из миллионов. Мне давно хватило смелости признаться себе в этом, я знаю свою ступень в иерархии людей, я знаю свою цену на рынке труда, и, наверное, не так уж это мало.

Сначала мне казалось, что я чего-то достоин, но со временем люди объяснили мне, что я собой представляю. Я не верил этому, но с каждым следующим разом мои сомнения исчезали, и всё вставало на свои места. Мне удалось занять свою небольшую ячейку в этом муравейнике пищевых цепей, где люди поедают друг друга, оставляя в конце одиноких стариков. Лишь те, кому везёт, не успевают состариться. Я обречён бежать за призрачной выгодой, переводя минуты своего свободного времени в упущенный доход. Это принцип моей жизни, это моя карма, это моя страсть, это моя зависимость. Мне уже не сложно перевести свою жизнь в рубли, доллары, евро. Я могу подстроиться под любой курс. Могу посостязаться с вами, кто больше стоит. Могу заранее представить, на какой машине буду ездить через десять лет, в каком доме буду жить через двадцать и в каком гробу меня похоронят через тридцать. В моей жизни нет места сюрпризам: здесь всё уже составлено и расписано до мелочей. Мне надо зарабатывать больше, чтобы тратить, тратить, тратить. Ведь разве не в этом смысл нашего существования – спустить как можно больше наличности?..

Я просыпаюсь, резко отпрянув от стекла автобуса, и вижу, что мы стоим в терминале. Нет, это уже не Россия, не тот мир, в котором я жил последние тридцать лет. Это дверь, в которую я случайно заглянул из любопытства – и моя жизнь сделала невероятный кульбит, разрушив, к счастью, все мои планы на дальнейшее бытие. Это Испания, Толедо.

Я стою на мостовой вечного города, где до меня ходили миллионы людей, а после меня пройдёт ещё большее количество. У них тоже свои мучения и проблемы, своя борьба с неустроенностью, свои тайные надежды на что-то. Этот город видел сонмы тел, копошащихся, подобно червям, в прахе мёртвого хищника. Они прогрызали в нём входы в дома, возводили свои башни, прокладывали дороги. В нём они управляли и подчинялись, предавались страсти и отчаянию, созидали и изнывали от безделья. Они переделывали его на свой лад, даже не понимая, что город был их большим домом. И не он был обязан им, а они ему.

Их всех уже нет. Нет лязга повозок, толп праздных гуляк, шума площадей. Люди стали прахом, прах уже много раз подряд – новой жизнью, а город стоит, как прежде. Город, где творили Эль Греко, Сервантес, Хуан де Мена и скульптор Филипе Бигарни. Город, воспетый в произведениях Лопе де Веги и Франсиско де Кеведо. Город, который создавался тремя культурами и от того приобрёл восхитительный колорит и пронзительную душевность. Мусульмане, христиане и иудеи пестовали здесь каждую деталь зданий, каждый проулок, каждую балюстраду, отчего Толедо стал завершённым, фундаментальным и целостным городом, знающим свою истинную цену.

От арабов толедцам досталось искусство керамики: они переняли у них красочность, волшебную вязь и необычный для глазури керамический блеск. Изделия широко распространились за пределы страны. Толедские шёлковые ткани, отличающиеся живописностью рисунка и высоким качеством, можно было встретить во многих королевских домах Европы того времени. Благодаря мавританскому влиянию зодчество приобрело в Толедо особую нарядность и воздушность, учитывая изящество, пришедшее от арабов, и геометрию и размах – от романского стиля. Соединив в себе разные школы, архитектура здесь воплотилась в своём собственном стиле – мудехар.

Толедо нерушим. Он, словно каменный колосс, расставивший свои кряжистые ноги, обосновался на скалах реки Тахо. А за эти две тысячи лет его монолит по пояс врос в земную твердь. И кажется, ни одна сила на свете уже не способна вырвать его из этого уступа. Он выглядит вечным и может, не конфузясь, стоять в такой плеяде человеческих исполинов, как Иерусалим, Рим или Константинополь. Но он не старик. Сеть морщин, покрывающая его каменистое лицо, образовалась совсем не от лет, а от того колоссального опыта, что накопился за всё время, когда поколения людей стирали сандалии об его мостовые и проливали на его улицах пот, слёзы и кровь. Бурная молодость ушла. Теперь он спокоен, но не сонлив. Складки стен обточил ветер, острые башни зарубцевались от времени. Это уже не юнец, а муж. Шрамы успели покрыть его тело крепостными стенами и сгладиться виноградниками на соседних склонах. Толедо не музей и не памятник – Толедо был и остаётся воином, хоть и находится уже на заслуженном покое.

Он успел побыть приграничным форпостом и чеканным двором, столицей и резиденцией епископата, авангардом Реконкисты и провинциальным городком, всё же чтящим свои традиции и не забывающим своих прославленных предков. Долгое время Толедо придерживался принципа веротерпимости, что помогало ему в развитии торговли, искусства и наук. Последние особенно вошли в расцвет в двенадцатом веке благодаря архиепископу дону Раймунду, основавшему в городе «Школу толедских переводчиков». Благодаря ей западный мир пополнился не только арабскими учёными трудами, но и вновь обрёл книги, утраченные после эпохи античности и сохранённые только в витиеватой письменности востока.

От автобусного терминала до исторической части города мы шли сквозь плотную застройку минут десять – и оказались около Ворот Солнца (Puerta del sol). Направо – через живописную арку – витиеватой змейкой в гору карабкались средневековые улочки. Мы же, боясь заблудиться, свернули влево на широкий бульвар, плавно перетекающий в улицу Армас (Сalle Armas) и упирающийся в площадь Сокодовер (Plaza de Zocodover). Здесь при Альфонсе Мудром трубадуры устраивали музыкальные и поэтические турниры, а при Филиппе II, в век инквизиции, палачи соревновались величиной и яркостью костров. В шестнадцатом веке вместо неё хотели возвести Пласа Майор (Plaza Mayor), но «соригинальничали»: католическая церковь наложила своё вето. И Толедо стал чуть ли не единственным историческим городом, который пошёл вопреки этой испанской градостроительной аксиоме.

За площадью уже был виден толедский замок. Доминантой всего города является Алькасар (Alcázar) – средневековая мавританская крепость, построенная на руинах римского форта. Его выгодно выделяют не только общие габариты и высота, но и широкое открытое пространство, окольцевавшее променадом стены дворца. Долгое время здесь была главная резиденция испанских королей, пока Филипп II не принял странного для многих решения о переносе официального двора к северу, в небольшой тогда городок Мадрид.

Мы застали дворец в строительных лесах, словно больного, перевязанного лентами бинтов с проступающими пятнами зелёнки. Его реконструировали в очередной раз, но после осады в 1936 году во время Гражданской войны от него и так практически ничего не осталось, так что все дальнейшие работы можно было бы причислять скорее к перестройке, чем к реставрации.

В тесноте толедских улочек зачастую теряются истинные масштабы сооружений. Так это произошло с Кафедральным собором Толедо. Его невероятные размеры не ощущаются, когда ты стоишь рядом с ним, и только оказавшись внутри, ты осознаёшь неимоверные габариты этого христианского святилища. Проходя через Портал Львов (Puerto de los Leones), попадаешь в сумрак, но глаза быстро привыкают, и в скором времени невероятный объём внутренних сводов приводит в благоговение и восторг. Потрясение от масштабности собора растворяет в крови адреналин, смешанный с эндорфинами, если, конечно, их сочетание возможно. Но трепет, истинный трепет, коего и хотели добиться зодчие средневековья, охватывает даже таких скептиков, как мы, люди двадцать первого века.

Собор был заложен в 1227 году по повелению Фердинанда Святого на месте мечети. Эталоном для проекта были выбраны готические образцы северной Франции. Но строительство продолжалось более двухсот лет; за это время стили готики, Ренессанса и мудехара сплелись в нечто единое, что и стало основой целостного художественного стиля Кафедрального собора, соединившего в себе масштабность европейской культуры и живописность Ближнего Востока. Не знаю, является ли он самым большим собором в мире, но по роскоши и деталировке интерьера, уверен, превосходит все остальные.

Собор состоит из пяти нефов. Особое впечатление объёмности и многомерности создаёт интерьер, густо украшенный барельефами, скульптурами и фресками так, что кажется, будто художники старались каждый квадратный сантиметр внутреннего убранства заполнить какой-нибудь информацией. Центр собора занимает хор. Он огорожен от остального пространства высокой мраморной стеной в позднеготическом стиле. Всю внешнюю сторону ограды сплошь покрывают сцены из Ветхого Завета и жизни Христа. Заалтарный образ, возможно, самый лучший пример Испанского стиля: насыщенность фигур, нарядность и разнообразие красок приковывают взгляд и заставляют посмотреть на религиозность с несколько иной стороны. Резчики и скульпторы смогли воплотить здесь самые смелые мечты и приёмы, не имея возможности творить для светского общества так же масштабно, как и для духовного. Но выгравированные сцены несут не только религиозный подтекст. Здесь можно увидеть множество баталий, штурм и защиту городов, сцены из походной жизни. Особенно это прослеживается в рельефах скамей хора, выполненных Родриго де Алеманом. Правда, кроме ратных подвигов, среди зарисовок встречаются мифические животные, великаны и уж совсем фривольные сцены из античной жизни, словно это не церковные пределы, всегда так строго контролируемые канонами, а беседка для романтических встреч.

Над каменными стенами, словно парящие в облаках дворцы, вознеслись массивные органы с тысячами трубок, будто с орудийными стволами. После первого сильного впечатления начинаешь приглядываться к деталям – и только тогда замечаешь, что Кафедральный собор имеет вовсе не единый образ: уже после окончания строительства он дополнялся мелкими пристроями, такими, как капеллы. Каждая из них подобна отдельному музею. И только профессионалы могут разобраться в чудном наборе статуй, фресок, ризниц, картин и гробниц, заполнившем их объём. Ещё одной невероятной деталью, без которой собор, может, не был бы столь сказочным, являются витражи. Благодаря пурпуру и лиловым тонам, струящимся сквозь цветное стекло, феерия атмосферы обостряет ощущение причастности к чему-то великому.

Мы проходим через клуатр (внутренний двор) к колокольне. Её массивные стены держат вес гигантского колокола, но чтобы добраться до него, необходимо протискиваться по узкому лазу, практически прижимаясь к обеим стенам, на высоту пятиэтажного дома. Наверху исполин, длина одного язычка которого превышает человеческий рост. К сожалению, на куполе колокола появилась длинная трещина, и он уже не может возвещать о праздниках на весь город.

Сквозь запутанные ленты улиц мы добираемся до церкви Санто-Томе (Iglesia de Santo Tome). Вход в неё платный, но причина этому не в необычной религиозной службе или эталонной архитектуре, а в том, что здесь, в основании небольшой колокольни, находится самая известная работа Эль Греко – «Погребение графа Оргаса». Она была написана через двести пятьдесят лет после кончины Руиса де Толедо (жителя городка Оргас) и его погребения в церкви. Это было сделано по заказу священников за то, что граф вносил большие пожертвования – удивительно, что по прошествии такого времени они всё ещё вспоминали об этом. Чуть южнее расположен дом-музей художника, но этот небольшой особняк не имеет ничего общего с реальным двадцатичетырёхкомнатным домом, в котором жил Эль Греко: его настоящий дом не сохранился. Здесь размещены только его картины, а личных вещей нет. Само же здание было воссоздано на руинах дворца. В нём когда-то, ещё до Эль Греко, жил поэт и учёный Энрико Вильена, слывший в народе чернокнижником за свой незаурядный ум и любовь к химическим опытам. Боясь страшной магии, после его смерти король приказал сжечь огромную библиотеку редких книг, которую учёный собирал всю свою жизнь.

Эль Греко стал без малого символом города, соединившись с его духом средневековья и запечатлев в оригинальных образах его людей, архитектуру и пейзажи; он словно слился душой с этим вековым сатрапом. Став известным испанским художником, он всё же оставался уроженцем Крита, но его настоящее имя – Доменикос Теотокопулос – было слишком непривычным для испанцев, быстро заменивших его на прозвище, навечно прикрепившееся к нему. Его стиль был узнаваем и экстравагантен. Тёмные тона, вытянутые формы, острые линии – что-то от греческой иконописи и от импрессионизма прослеживается в его творчестве. Может быть, поэтому его работы словно протягивают творческий мост между средневековьем и нашей эпохой.

Ксения Михайловна Малицкая пишет: «Одарённый философским умом, широко образованный, остроумный, с своеобразными художественными нормами, Греко в Толедо нашёл тонких ценителей своего искусства. Приехав сюда, он уже не мог жить вне Толедо. Его художественная деятельность настолько обогатила город, что до сих пор в Толедо едут главным образом для того, чтобы посмотреть созданные Греко шедевры. Толедо, где минарет звучит в унисон с готическими колокольнями, где роскошь мавританской орнаментики преобразует ренессансные мотивы в сказочные фейерверки, где рядом с народными испанскими романсами нередко звучат заунывные восточные мотивы, гармонировало с внутренним обликом живописца Греко, в котором отголоски искусства Крита с его византинизмом, широта и смелость художественной манеры венецианцев и монументальность художественных образов Рима слились в своеобразное, поражающее своей цельностью и оригинальностью искусство».

Всю свою жизнь после приезда в Испанию Эль Греко прожил в Толедо, оставив в городе множество полотен. Среди них были не только работы религиозного характера, но и портреты жителей города. И в каждом из них так или иначе прослеживаются какие-то неземные черты, словно художник хотел приписать им вместе с человеческими качествами ангельское начало. Особую экспрессию многим из героев его картин придаёт жестикуляция, положение рук, словно жаждущее передать эмоции немых изображений.

Недалеко от дома, в котором жил Эль Греко, когда-то располагался мавританский дворец. Возможно, там до сих пор сохранились следы ямы, в которую скатывались головы сотен именитых горожан, приглашённых на пир Амрюком в «толедскую ночь» начала девятого века. Их всех вероломно обезглавили, позвав на пир в честь перемирия после того, как они поддержали неудавшееся восстание против арабов. Ошарашенная таким званым ужином, бывшая столица вестготов на несколько веков потеряла желание поднимать какие-либо бунты против Арабского халифата. Правда, после взятия города католиками и дальнейшей реконкисты испанцы тоже не остались в долгу. С присущей тому времени средневековой галантностью, одержав одну из побед, воины триумфально вошли в ворота города, неся на пиках головы своих врагов над живыми пленными. А потом королева Беренгела попросила их забальзамировать и отправить обратно жёнам убитых.

Отрубленные, отрезанные, оторванные головы в городе, кажется, повсеместно, стоит только приглядеться. Даже в аркатуре Ворот солнца, рядом с которыми мы оказались в самом начале, выгравирован медальон, изображающий двух девушек, держащих поднос с головой. По преданию, это голова градоначальника, решившего, что власть даёт ему право посягать на честь молоденьких жительниц города. Король, однако, был иного мнения, видимо, полагая, что таким правом обладает только помазанник божий, то есть он сам. Именно поэтому тело хозяина городской ратуши было навсегда разъединено с его головой – и это навеки запечатлено на городских вратах.

Дом Эль Греко располагался в Еврейском квартале, в котором сохранились две синагоги. Синагога дель Трансито (Sinagoga del Transito), ничем не примечательная снаружи, внутри изумляет великолепным деревянным потолком из резного кедра, украшенным лепниной. Стены густо испещрены изящными орнаментами. В их мотивах, наряду с кастильскими гербами, чётко прослеживается иудейская символика. Среди витиеватых рисунков встречаются и письмена, возможно, из Торы. Но богослужения тут уже давно не проводятся: теперь это музей. Вторая синагога, Санта Мария ла Бланка (Santa Maria la Blanca), с самого начала была не совсем синагогой. При постройке это была мечеть, которую затем выкупили зажиточные евреи, чтобы создать здесь свой главный храм; позже она горела, а во время еврейских погромов здесь успели обезглавить предостаточно иудеев. Лишь после этого её сделали христианским храмом, который вскоре вновь забросили. Потом здесь размещалась казарма, а после – склад. И только в позапрошлом веке её объявили памятником и отдали женской монашеской общине. Теперь здесь проводят выставки. Наиболее яркими деталями внутреннего убранства являются аркады в форме подков и капители колонн в мудехарском стиле.

Ремесленные мастерские, прильнувшие к узким проулкам, щетинятся сотнями клинков кинжалов, ножей и мачете. Толедо в западном мире был не менее известен в средние века, чем Дамаск на востоке, благодаря мастерству изготовления оружия, которым экипировались самые богатые дворы Европы. Сегодня толедская сталь – дорогой и достойный подарок, который некоторые посетители города рады увезти с собой на родину. Неимоверное разнообразие форм клинков, ажурных ручек, гравировки и инкрустации притягивает к себе так, словно это прилавки ювелирных магазинов. Жаль, что в наше время нельзя носить на поясе оружие. И если у дам статус всё так же, как и в средние века, определяется по серьгам и колье, то мужчинам сегодня остаются только часы и ботинки. Наш век технократии не терпит холодного металла – разве только тот, что приковывает нас к «насиженным местам».

Мир везде одинаков: все сидят на своих цепях. Чьи-то цепи длиннее, чьи-то короче, одни предпочитают из золота, а другие – из несбывшихся надежд. Но все мы, как по указке, волочём их с собой, изматываясь от веса пудовых звеньев и не осознавая, что эта ноша неподъёмна. Мы быстро устаём, сами не понимая, почему. Но не находим сил, чтобы вырваться из придуманных пут. Год от года мы только укорачиваем нашу цепь, изобретая всё новые и новые якоря, запутываясь в её узлах и накручивая на себя петли. Кто-то из нас привязан ей к своему дому, кто-то – к семье и друзьям, а я, например, привязан к своему одиночеству и обречён тащить эту цепь за собой до самой смерти. Экзюпери писал: «В нашем мире всё живое тяготеет к себе подобному, даже цветы, клонясь под ветром, смешиваются с другими цветами, лебедю знакомы все лебеди – и только люди замыкаются в одиночестве». Но если нет ни единого шанса избавиться от своей цепи, то пусть она будет ежесекундно натянута до предела, чтобы всегда знать, на что ты способен!

Благодаря реке Тахо, делающей крутой изгиб своего русла, у города с самого начала были чётко сформированы рамки развития и застройки территории. Поэтому даже через триста лет он имеет практически тот же вид, что и прежде: оформленную цельность и неповторимый архитектурный ансамбль, отчего антураж Толедо бесподобен и способен влюблять в себя гостей города. Природа будто с самого начала собиралась защищать его от всех невзгод и, словно заботливая мать, прятала за ущелья, речные пороги и скалы. Застройка хаотична и сумасбродна, узкие улицы петлями извиваются между крепостями, церквями и резиденциями, каменные стены вплотную обступают дома, но эта бессистемность, вписанная в природный ландшафт, и составляет единый облик Толедо – такой величественный, гордый и нерушимый.

Бальтасар Грасиан четыре века назад в «Сатириконе» так писал о Толедо: «Наковальня ума, школа изящной речи, пример благородных манер». И я, сидя на ступеньках узкой улицы и прислонившись головой к стене, кажется, слышал, как шелестят плащи и звенят шпаги кавалеров, спешно взбегающих по лестнице, как раздаётся звонкий смех благородных дам, как скрипят перья поэтов и историографов. И как дух этих людей до сих пор живёт на улицах древнего, но совсем ещё не старого города.

Глава 3.3
Валенсия. Город просвещённого будущего

Запрещено не трогать, не чувствовать, не думать.
Девиз Музея Науки им. Принца Фелипе

На что мы променяли то время, когда прятались от родителей за занавеской, лазили на деревья и соревновались в прыжках через костёр? Когда мы в последний раз катались на ледяных дорожках, стирая подошвы до гладкой поверхности, а потом из-за этого везде поскальзывались? И помним ли мы, как ходили морозным утром бить тонкий лёд на замёрзших лужах? Тогда у нас было всё: свои друзья, всегда готовые прийти на помощь, заступаясь за любого из своего двора; свои деньги из конфетных фантиков, на которые мы покупали песочные куличики; свои мечты – изобрести вечный двигатель или полететь в космос; своя первая любовь, которая жила в доме напротив. Наш мир был очень мал и ограничивался лишь нашим районом, но при этом он был огромен и непознаваем, в нём всегда было место открытиям и приключениям. Мы были легки на подъём: выходили во двор по первому зову и возвращались только к ночи. Мы были добродушны и с готовностью делились со всеми близкими своим немудрёным скарбом. Мы были просто живыми и не потакали чужим желаниям. Нас окружали такие же увлечённые сверстники: мы вместе воровали вишню, вместе стойко выносили порку и вместе мечтали, глядя на звёзды, о том времени, когда станем взрослыми. Мы могли часами смотреть на горящий огонь в костре, а не на его жалкое подобие в мангале. Для нас был истинным деликатесом не шашлык, а жареный хлеб на берёзовом пруте; в угли мы кидали не пластиковый мусор от застолья, а картошку, чтобы её запечь. Мы брызгали с балкона водой на прохожих и привязывали пустые кошельки к ниткам. Но наши шутки не были злыми или пошлыми: мы не издевались над людьми, а просто завлекали их в свою игру.

Мы не знали таких слов, как «тренд», «вай-фай», «нанотехнологии» или «инстаграм». Мы не хвастались телефонами – дома стоял обычный дисковый аппарат, приятно жужжавший при наборе номера на колёсике. Мы не сидели на улице с планшетами, погрузившись в них с головой, а играли все вместе в партизан, индейцев или пиратов. И всё в мире казалось простым: стоило нам закрыть ладошками глаза – и мы ощущали, что спрятались от всех врагов, стоило только помечтать – и мы оказывались в нашей собственной сказке. Мы приходили после школы домой, и нашей единственной обязанностью было сделать домашнее задание и помыть за собой посуду. Нам ещё не нужно было заботиться об одежде, еде, платежах, поздних звонках или болезни родителей. Даже самая большая проблема, казалось, решится, если немного поплакать и сильно-сильно кого-нибудь попросить.

Мы не понимали смысла таких взрослых слов, так «измена», «чревоугодие», «алчность» или «гордыня». Мы не желали быть великими, но хотели быть на кого-то похожими. Мы не желали наедаться до отвала, но хотели всё попробовать. Мы не желали быть жадными, но хотели, чтобы у нас было всё. Для нас даже зависть была всего лишь небольшой слабостью: мы хотели такие же новые джинсы, такой же синий велосипед, такой же игрушечный вертолёт. А самым большим преступлением было предательство друзей, но никто и помыслить всерьёз не мог, что это может кого-то из нас коснуться.

Мы запоминали названия птиц, грибов и деревьев, а не марки дорогих автомобилей или часов. Мы интересовались полётами на Луну, а не тем, какие капиталы у воротил из списка Forbs. Мы мечтали очутиться на Северном полюсе, а не на Мальдивах. Нам не нужны были дачи, квартиры, яхты или дорогие отели, мы не знали разницы между бизнес-классом и первым, «Louis Vuitton» и «Gucci», «Dom Perignon» и «Pol Roger». Мы не мерились друг с другом счетами в банках или дороговизной автомобилей. В разговоре с собеседником мы не обращали внимания на его часы или обувь. Писком моды для нас были полосатые кроссовки и кварцевая «Электроника» или «Монтана». И вечная фраза «один за всех и все за одного» была не пустым звуком и клише из кинофильма, а главным принципом жизни.

Для нас не было преград, не было неразрешимых ситуаций, мы дышали полной грудью и знали, что всё ещё впереди. Мы были молоды и, может быть, чуточку наивны, но наш энтузиазм преодолевал любые препятствия. Что же стало с теми нами, готовыми, не боясь, идти к своей настоящей мечте, которая не измерялась длинным рублём, обладавшими лишь чистой одеждой на следующий день и единственным талоном на обед в столовой? Но багаж наших идей и начинаний был неизмеримо больше любого клада, зарытого флибустьерами среди тропических джунглей, и ни один скептик тогда не мог отговорить нас от какого-либо безумства. Что стало с теми балеринами, полярниками, актрисами, лётчиками, ветеринарами и писателями, которыми мы хотели стать? Что стало со всеми нами? Быть может, мы просто повзрослели, а может, они всё ещё живут где-то внутри нас…

Площадь Правительства (Placa de Ajuntament) вспыхнула перед нами фейерверком пальм и каскадом нарядных зданий. Светлый камень и изогнутость линий уже не напоминали ни мадридский королевский стиль, ни толедский мудехар. Здесь было что-то неуловимое от Флоренции, Ниццы и других городов Ривьеры, воспитанных на итальянском ренессансе и барокко. Красные скамьи тонули в алых цветах. Шероховатый асфальт был сплошь изрисован дорожной разметкой, будто детскими мелками. Точёные витражи зданий прятали за своей «тонировкой» рестораны и банковские офисы. Какая-то особенная нарядность и праздничность ощущалась здесь. Я приехал на средиземноморское побережье Испании, чтобы ещё раз почувствовать себя ребёнком и проехать от города Открытий, Валенсии, к городу Свободы, Барселоне, по высокому берегу Иберии.

В приподнятом настроении мы зашли в местную орчатерию. Этот вид заведений встречается только в Валенсийском автономном сообществе. Орчата здесь считается национальным напитком и потому продаётся как в кафе, так и с лотков на улице. По внешнему виду она напоминает стакан топлёного молока, а по вкусу – миндальный напиток. На самом деле в ней нет ни того, ни другого. Она изготавливается из клубней травы чуфа, воды и сахара и подаётся охлаждённой.

Осушив по стакану напитка, мы углубились в самую отдалённую часть центральной площади и вышли через улицу Марии Кристины (Avinguda de Maria Cristina) к небольшому проулку Сан Фернана (Carrer de Sant Fernan). Здесь наш взгляд привлекли миловидные столики с белыми бумажными скатертями и свечками в зеленоватых стеклянных подсвечниках. И стоило нам лишь немного замешкаться, как синьора, улыбаясь, уже пригласила нас на «Меню дня». Мы не успели заметить, как на столе появилась корзина с хрустящим багетом, тарелка с гаспачо и тушёное мясо с дольками картофеля и овощным соте. А украшением основных блюд стали бокал сухого вина и маленькое пирожное. Чуть вдалеке виднелось старое здание Центрального рынка; люди неспешно проходили по улице, и было невозможно определить, от цветочных ли горшков за металлическими балкончиками четырёхэтажных зданий, или от деревьев шёл тонкий аромат, возбуждавший в нас аппетит к местным гастрономическим изыскам.

Еда была лёгкой и вкусной, мы приятно провели полчаса, но пора было двигаться дальше. Оставив на столе двадцатку, мы поднялись и отправились в путь. Однако вслед за нами выбежала официантка с просьбой оплатить обед, очевидно, не поверив в нашу честность. Ситуация быстро разрешилась, но мы в очередной раз ощутили, что не похожи на благопристойных граждан сонной Европы.

Где-то в глубине осталась Площадь Королевы (Plaza de la Reina) с Кафедральным собором. Он известен тем, что в его стенах хранится чаша Святого Грааля, в которую, по преданию, была собрана кровь из ран распятого Иисуса Христа. Это единственный Грааль, признанный Ватиканом. Мы же, обогнув Центральный рынок, оказавшийся огромным зданием, инкрустированным глазурованной плиткой, со шпилеобразными арками, свернули к югу – в сторону железнодорожного вокзала. Слева от центрального входа в здание четырьмя уровнями замкнулось кольцо арены для корриды. Когда-то она принимала бои с быками, собиравшие множество поклонников. Пощекотать свои нервы сюда прежде приезжали многочисленные зрители. Поклонники формировали целую культуру, посвящённую схватке человека и животного, и последователей в Испании было, возможно, больше, чем сейчас любителей футбола.

Тореро грациозно танцевали с десятицентнерным быком, протыкая его мускулистую шею шпагой, и за своё мастерство, отвагу и мужество становились самыми известными людьми в стране. Но прошли уже десятилетия, как коррида перестала быть национальной гордостью государства, сохранив свои традиции только в нескольких странах Латинской Америки, а на бывших аренах теперь показывают шоу. Прошли времена Хосе Гомеса Ортега и Хуана Бельмонте, когда матадоры были в зените славы, а люди, полагаю, калечились на аренах не реже, чем убивали быков. Теперь же быки становятся известны как часть цирковой труппы: их знают по кличкам, и они, словно звёзды шоу-бизнеса, колесят по дорогам страны, давая представления в разных городах Испании. Сострадание взяло верх над насилием.

Мне сложно дать объективную оценку боям быков. Возможно, это проявление культуры, возможно – чрезмерной жестокости. Свою первую и единственную корриду я видел в восемь лет. Тогда на песчаный круг друг за другом выходили нарядные помощники, пикадоры, бандерильеро. Но самым красивым был лоснящийся от здоровья и энергии бык. Он бодро гонялся за размахивающими капотами людьми, убегавшими от него за красную деревянную ограду. Розовые и жёлтые всполохи плащей носились по всему кругу, всё больше раздразнивая зверя. Затем выходили лошади – с них наездники с пиками тиранили шкуру быка. Неравная схватка разворачивалась на моих глазах, когда рога чёрного дьявола пытались проткнуть подбрюшье кобыл, а те, полностью ослеплённые тёмными шорами, не могли понять, что с ними происходит. Они подскакивали вверх от невиданной силы быка, но держались на ногах до тех пор, пока бык, сумев развернуть лошадь от стены арены, не опрокидывал её навзничь вместе с ездоком. Сейчас кобыл защищают специальной попоной, но раньше, говорят, смертность среди них была колоссальной.

И даже справившись с ездоками, бык не получал покоя. После них на арену выходили бандильеро. Они, окружая исполина, подобно рою пчёл, раз за разом втыкали в его загривок цветные крюки, которые затем, словно сноп лент, колыхались на его шее, но были отнюдь не праздничными украшениями, а скорее траурными лентами, возвещавшими скорый приход на арену тореадора. Последний бой оставлял мало шансов быку: ослеплённый ненавистью и жаждой мести, он уже не мог противопоставить свою силу и быстроту реакции холодному расчёту и гибкости тореро. Очень редкие экземпляры этого племени уходили на заслуженный покой, большинство же колыхалось безмолвными тушами на крюках мясных цехов, устроенных под трибунами. Я видел освежёванные тела тех героев, которым не повезло в схватке с человеком, – их красное мясо с белоснежными прожилками ещё будто кипело необузданной силой животных, навсегда покинувших этот мир и переместившихся под покровительство Аписа или Мневиса в святилище города Атарбехис.

Нет более таких схваток и нет тех людей, кто самоотверженно отдавал свою жизнь на волю случая. Человек будто помирился с природой, в реальности же не оставив ей шансов ответить ему на равных. Я смотрел на каменный круг Пласы де Торос (Plaza de Toros), представляя, что и он так же, как когда-то Колизей, становится просто историей, которую через сто лет будут вспоминать как жестокое и ничем не обоснованное издевательство над животными, а не как элемент культурной жизни людей.

Пройдя вдоль металлического частокола железнодорожного вокзала, мы вышли к проспекту Королевства Валенсии (Av. Del Regne de Valencia). Среди нагромождения каменных махин он показался нам удивительной зелёной лентой, будто вбирающей живительные соки из города и резво стремящейся к старому руслу реки Турия. Бортики стриженых кустов, султаны пальм, дощатые скамейки импонировали провинциальным уютом и спокойствием. Вдоль пешеходных дорожек на прямоугольных пятачках земли располагались песочницы для выгула собак, трёхглазые светофоры подмигивали редким автомобилям, шуршащим шинами по асфальту. Незаметно для самих себя мы вышли к Каррер дель Алькальде Рейг (Carrer del l’Alcalde Reig); здания ушли в тень – и перед нами открылась пустота…

Посадочные огни космической станции плотно обступили улицы, оттеснив их от парковой зоны. На освободившейся обширной территории уже стояли огромные шаттлы инопланетных цивилизаций. Скелетообразные остовы, светящиеся раковины фантастических моллюсков, шарообразные коконы, будто из фильмов про внеземную жизнь, заполнили лоно парка в Городе Наук и Искусств. Ночное освещение делало их ещё менее реальными, и сложно было поверить, что они абсолютно земного происхождения.

После многочисленных паводков и затопления города муниципалитет Валенсии решил отвести реку Турия чуть севернее от городской застройки, а на освободившейся площади сделать парк. В 1991 году архитектор Сантьяго Калатрава запроектировал Город Наук, который не просто живописно вписался в существующий ландшафт, но и стал самым посещаемым местом среди всех городских достопримечательностей. При взгляде на невероятные космические сооружения представляется далёкое будущее – минимум через полвека, а то и вовсе через сто лет. А ведь все эти чудеса появились здесь целых двадцать лет назад, но за прошедшее время не стали менее футуристичными. Плавность изгибов бетонных арок, нарочито выделенные каркасы, словно остовы доисторических животных или раковины гребешков, раскрывают истинную гениальность архитектора.

Законченный образ всего Города Наук и Искусств многократно усиливает впечатление от каждого сооружения в отдельности, при этом ни на йоту не уменьшая уникальности каждого из них. Имя любого из пяти объектов звучит, словно музыка. Палау де лес Артс (El Palau de les Arts Reina Sofía) представляет собой каплевидное здание, напоминающее головоногого моллюска. Сверху его каркас накрывается неимоверной консолью со стометровым вылетом, и если для обычного глаза это смотрится красиво и гармонично, то для конструктора кажется сущим кошмаром. Эта многотонная часть здания, словно парящая в воздухе, имеет только одну точку опоры. Дворец искусств состоит из четырёх сцен для театральных постановок, оперы и концертных выступлений. Футуризм наружного исполнения продолжает своё развитие во внутреннем интерьере.

Хемисферик (L'Hemisfèric) похож на гигантское око, высматривающее из морских глубин звёздное небо. Прожилки его радужной оболочки прячут в глубине громадный купол, позволяющий проецировать на свою внутреннюю поверхность видео неимоверного разрешения, а база данных хранит трёхмерные карты звёздного неба от ведущих астрономических институтов и НАСА.

Музеу де лес Сиенсис (El Museu de les Ciències Príncipe Felipe) выставил хребет и растянул длинные лапы лестниц к Оранжерее (L’Umbracle). Его кости, будто прячущие брюшную полость, накрыли собой пространство площадью в сорок тысяч квадратных метров. Он немного склоняется набок, к пруду, подставляя своё стеклянное подбрюшье утреннему солнцу. Главная цель музейного комплекса – пробудить в юных посетителях любопытство и завлечь их в научный процесс, предлагая принять активное участие в опытах. Благодаря этому популярность выставок не угасает год от года, притягивая к своему фонтану знаний по два миллиона посетителей за сезон.

Огромный лазурный гребень Площади Агора (L’Agora) рассёк водоём и взметнулся ввысь на восемьдесят метров, едва не превзойдя шпиль соседнего моста, отделяющего одну часть Города Наук и Искусств от другой. Как и у древнегреческого аналога, предназначением площади стало проведение публичных мероприятий, чему способствует конструкция самого здания: оно не имеет ни единой внутренней колонны и даёт полную свободу оформлять зал особо для каждого конкретного мероприятия.

Последним комплексом в архитектурном ансамбле Калатравы является Океанографик (L’Oceanogràfic). Он разлёгся среди широкого бассейна, словно раскрывшаяся раковина тридакны. В его чреве нашли пристанище десятки тысяч животных почти из десяти типов экосистем. Здесь можно пообщаться с морскими котиками, увидеть ночное шоу под классическую музыку в дельфинарии, полюбоваться обитателями Красного моря, Арктики и других регионов, даже поплавать с акулами. Весь комплекс состоит из дюжины зданий, но основная часть его расположена под землёй, где спрятались самые большие аквариумы с панорамным остеклением и прогулочными тоннелями.

С утра мы вернулись к Городу Наук и Искусств. Нам очень хотелось попасть внутрь океанариума, но огромная очередь в билетную кассу не оставляла нам на это шансов – недостаток времени ощущался с каждым часом всё сильнее и сильнее. В конце концов нам не осталось ничего, кроме как вернуться на автовокзал и распрощаться с городом, соединившим в себе глубокую историю и новаторское будущее.

Глава 3.4
От Жироны до Фигераса. Искусство до кончиков усов

Каталонская мысль всегда рождается заново и живёт в своих простодушных могильщиках.
Франсеск Пужольс

Их нет. Я упорно вглядывался в прозрачные воды Оньяра. На светлом песке мелькали тени, но тени эти были неподвижны. Они исчезли. Я старался уловить движения, но то были лишь колыхания водорослей и преломления силуэтов коряг. Сначала я пребывал в некотором недоумении, а потом совсем расстроился. Ведь одним из самых ярких воспоминаний о Жироне, встретившей меня двадцать лет назад, были огромные рыбы, водившие свои размеренные хороводы среди двух каменных бортов, сжимающих тисками русло реки. Где они, чёрные исполины, гладившие своими гибкими телами песчаные отмели, непроницаемые призраки, скользившие в жидком эфире, густые тени, разрезавшие водную паутину? Им больше нет дороги в наш мир. Словно подчёркивая, что годы изобилия прошли бесследно, их вымыло из палитры набережных Жироны, а взамен ей остались только одинокие особи, раз за разом заходящие на очередной траурный круг.

Я уже совсем было расстроился, предполагая, что прошлого не вернуть, но вот пятна на воде стали сгущаться, облака, словно чернила каракатицы, расползлись в прозрачной реке, и я понял: они вернулись. Всполохи золотой чешуи водной ряби вобрали в себя темноту ночи, и косяк за косяком стали водить хороводы у моста Понт де Сант Фелиу (Pont de Sant Feliu). Всё стало так, как и было раньше.

Старый город завернулся в ленту римских укреплений, будто дожидаясь кого-то, да так и заснул здесь, наверное, уже навсегда. Его мерное дыхание ещё разносится по улицам, но он уже изрядно замшел, а его кожа иссохла и покрылась паутиной трещин. Его тело заселили такие же пожилые люди, как и он сам, и теперь им вместе только и остаётся, что нежиться в лучах солнца, пригубливая вино и прокручивая в памяти кино из прошлого. Прошлого, где ещё можно было делать выбор и где было столько возможностей.

Мы без суеты побродили по узким проулкам района Барри-Вьель (Barri Veil), зашли в Кафедральный собор и исследовали руины старых зданий возле крепостной стены. Необычайной тишиной и размеренностью пронизан воздух этого города. Словно боясь заразиться этим вирусом спокойствия и неги, мы бессознательно стремились куда-то ещё. Наконец, решив не искушать судьбу, мы отвели на знакомство с Жироной лишь половину дня, оставив вторую часть на другой средневековый город поблизости.

Безусловно, одним из главных культурных достояний Испании является наследие Сальвадора Дали. Поэтому мы отправились в музей, расположенный в городке Фигерас и спорящий с замком Пуболь и домом в Порт-Льигате за звание самого известного места, связанного с жизнью художника. Огненные стены с яйцами вместо зубцов бойниц выглядели необычайно эклектично. Особую праздничность укреплениям придавали хлебцы в форме трёх спаянных сфер, орнаментом расположившиеся на стенах. Эта часть здания поглотила старый форт, защищавший средневековый город от врагов. Венчал музей стеклянный купол, ставший символом этой испанской комарки. Все подходы к центральному порталу были инкрустированы работами художника. Здесь нас встречали скульптуры «Памяти Ньютона» и философа Франсеска Пужольса, три статуи Эрнеста Мейсонье и обелиск из четырнадцати телевизоров с женской головой на вершине.

Мистик и декоратор тёмной стороны жизни, Дали существовал в своём иллюзорном мире. Он пытался не замечать хода времени, вновь и вновь изображая на полотнах расплавленный циферблат, как остановившееся мгновение. Сколько странных героев прижились в нашем мире благодаря воображению Дали, невзирая на то, что его нет в живых уже несколько десятилетий! Любому гению уготована сложная судьба. Хотя сильная любовь к Гале украшала его жизнь, не думаю, что он был счастлив, живя в своём собственном мире воображаемых событий и невероятных персонажей, слишком удалённом от обычных людей. В отличие от Пабло Пикассо, работавшего на потребу публике, Дали творил в первую очередь для себя, и только благодаря своей музе Гале добился коммерческого успеха.

Я бродил по галереям музея-театра, всматриваясь в эпизоды, отпечатавшиеся в полотнах, и мне казалось, что герои одного и того же сюжета просто переходят с картины в картину, пока я перевожу между ними взгляд. Что это одно и то же произведение, только я заглядываю в рамы, будто в дверцы времени, подхватывая какой-то миг из общей нити повествования. Я был абсолютно уверен, что это действительно не просто музей, а театр, где до сих пор идёт грандиозное представление, задуманное когда-то Дали, а мы в нём играем роль одновременно и зрителей, и участников постановки. Весь антураж дышал аллегориями и иносказаниями. Смысл вещей менялся в представлении художника, их симбиоз создавал сюрреалистичные картины: лицо Мэй Уэст, сформированное деталями интерьера, страус на человеческих ногах и с головой в брюхе, входной портал в форме лица с початками кукурузы и множество других обыденных вещей, применённых самым нестандартным образом. Я всегда ценил авторов, которые предоставляли свободу воображению зрителя и давали ему возможность самому домыслить развязку сюжета, а в этом плане Сальвадор Дали щедр, как никто иной. Он только приоткрывает уголок бархатной ширмы, за которой прячется в темноте безумный мир неисчерпаемого воображения.

Заключительной нотой в созерцании творчества Дали для нас стала сокровищница, где были выставлены произведения художника, в которых он раскрывался как ювелир. Эта экспозиция стала доступна уже после смерти гения, но и в ней воскресают уже знакомые нам герои его миров. Эти украшения зачастую не имели утилитарного предназначения, но при этом они являются настоящими шедеврами ювелирного искусства. Ангельские крылья с серебряными перьями, инкрустированные алмазами, золотой слон на комариных ногах и с хрустальным обелиском на спине, кубический крест из кораллов и золота, русалка с изумрудной чешуёй и пульсирующее рубиновое сердце с императорской короной – всё это очаровывает безумством воображения и количеством применённых драгоценных камней и металлов.

Мир Сальвадора Дали уже давно отделился от автора и живёт своей собственной жизнью, и мне кажется, что он способен теперь к саморазвитию и определению своего места среди культурных памятников человечества. Хотя нет… Почему же памятников? Он продолжает сверкать новыми гранями и открывать потаённые доселе двери, а значит, он не застыл в камне или гипсе, а по-прежнему дышит, как дышал его автор ещё несколько десятилетий назад, и будет готов удивлять пытливых наблюдателей снова и снова.

Глава 3.5
Барселона. Янтарная камедь Каталонии

Я в этом городе раздавлен небесами. И здесь, на улицах с повадками змеи, где ввысь растёт кристаллом косный камень, пусть отрастают волосы мои.
Федерико Гарсия Лорка

Сегодня я видел сон из прошлой жизни: я заперт в бетонной крепости типовых сорока двух квадратных метров. Я хочу узреть мягкий снег, окунуться в белоснежную пелену полей, пробежать вдоль снежных заструг, но из окна вижу лишь серые пятна грязной пороши и слежавшиеся пласты наста. Я хочу любоваться зелёными полями, вдыхать ароматы цветов, но вместо этого наблюдаю пыльные парки и закашлявшиеся от выхлопных газов тротуары. Я желаю мчаться вперёд, что есть сил, поднимая столбы потонувшего в веках праха, но бездушная серость сцементированного камня накладывает для меня запрет на любые движения. Я могу лишь наблюдать за жизнью сквозь пыльное окно, за которым люди строят свои замки, веря, что границ нет. Я закован и спрятан в своей коробке, как домашний питомец с миской для еды и питья, с ковриком для сна и лотком с эконаполнителем. Здесь всё ненастоящее, здесь всё – подмена. Но это моя прошлая жизнь, та, в которой я существовал и которую оставил в надежде увидеть, что там, за горизонтом.

Комья холодной воды зависли над улыбчивыми домами проспекта Диагональ (Av. Diagonal). Цветные фасады улицы несколько приуныли от назойливого дождя, с неподдельным воодушевлением смывающего с запылившихся дорог копоть и грязь позднего лета. Нити туч спустили свои едва видимые пряди к крышам многоэтажек, стараясь вдоволь напоить иссушенные солнцем крыши и мостовые чудесного города на побережье Средиземного моря. Да, этот город, воспетый в сотнях поэм и тысячах песен, не встречал нас прекрасным солнцем и ласковым ветром, но от этого он был не менее хорош – разве можно ругать Барселону? Этот город нет смысла представлять множеством лестных фраз и эпитетов, которые всё равно не смогут описать настоящую атмосферу, что царит в Сионе творчества и вдохновения.

Кроссовки весело шлёпали по утренним лужам, а в голове, несмотря на хмурое небо, колыхалась мелодия Alai Oli «Manu Chao»:

Он пел, что в огромном городе Деревья в асфальт прорастают корнями, И где бы вы ни были, Любовь навсегда останется с нами. И нельзя растопить все снега, Но можно согреть льдинку в ладони, Он пел: «Если есть она, Мне не страшно в огромном Вавилоне…»

Город, казалось, встряхивался после дождя, посвежев и разрумянясь. Барселонцы без суеты заходили в магазины, официанты вновь расставляли стулья, перевёрнутые на время дождя. Собаки игриво фыркали, забирая носом запахи из луж, и тянули своих хозяев в огромный мир городских лабиринтов. Хотя назвать Барселону лабиринтом было бы большой вольностью – только старая, средневековая часть города похожа на сплетение каменных змей, разлёгшихся клубком вдоль побережья Средиземного моря. Остальные прилегающие к ней кварталы имеют чётко очерченные квадратные формы, отчего заблудиться здесь, зная адрес, крайне сложно.

Квартал Эшампла (L'Eixample) представляет собой плод благоразумия и рациональности каталонцев, сумевших благодаря проекту Ильдефонса Серда решить проблему перенаселения и транспортного коллапса, возникшего в середине девятнадцатого века. В то время город переживал демографический подъём из-за промышленного роста и прочной позиции главного индустриального центра страны. Отпечаток богатства и изысканности той эпохи прослеживается в неимоверном разнообразии зданий с экстерьером в стиле модерн. Великолепный Дворец Каталонской Музыки (Palau de la Musica Catalana) тому подтверждение. Сегодня в череде имён, с которыми связывают Барселону, всё реже звучит Льюис Доменек-и-Монтанер. А ведь именно он стал архитектором грациозного храма музыки, уютно прильнувшего к пересечению улиц Сант Пере Мес Альт (Carrer de Sant Pere Mes Alt) и Амадеу Бибес (Carrer d’Amadeu Vives). Несвойственный каталонскому зодчеству красный кирпич стал главным холстом, на котором с безудержным сибаритством вспыхнуло многоцветием архитектурное волшебство. Пёстрые мозаичные колонны гармонично сочетаются с такими же яркими витражами и панно. А бюсты и горельефы выглядят столь динамично, что, кажется, вот-вот сорвутся с отведённых для них мест. Изобразительная полнота и конструктивное изящество делают здание живым и одухотворённым. И нет ни толики сомнения, что именно из чрева такого творения должна звучать музыка небес.

Когда-то по улицам города громыхали трамваи, развозя пассажиров в разные концы мегаполиса, но, словно в отместку за смерть Гауди, сбитого одним из вагонов, этот вид транспорта надолго исчез с городских улиц. С кем ещё, если не с Антонио Гауди, ассоциировать Барселону? Великий архитектор, несмотря на раннюю кончину, успел украсить не один квартал своего родного города. Его творения легко отличить среди стандартных угловатых форм зданий в стиле эклектизма. Они имеют оплавленные формы, словно образовавшиеся под воздействием жара, сказочные модильоны, ажурные элементы чугунных решёток. Меня с самого детства поражала необычность образов, которыми оперировал архитектор, хотя, по его собственным заявлениям, вдохновение он черпал из самой природы. И действительно, вглядевшись в его творения, начинаешь узнавать очертания листьев растений, раковин моллюсков, скелетов млекопитающих. У кого, как не у природы, пестовавшей свои создания на протяжении миллионов лет, учиться гармонии, рациональности и красоте?

Свою встречу с городскими шедеврами Гауди мы решили начать с неоконченного им парка, который, по задумке его друга, промышленника Гуэля, должен был стать резиденцией обеспеченных людей Барселоны. Длинная вереница эскалаторов, подобно гусеницам, растянулась вдоль лестниц улицы Глория (Baixada de la Gloria). Ступеньки медленно забирались наверх, скользя вдоль кадок с пальмами, козырьков сувенирных лавок и закусочных, пока не упирались в макушку возвышенности. Мозаика каменных блоков и копья металлического забора окаймляли границы парка Гуэль (Parc Güell). Обычно свои прогулки по парку люди начинают с главного входа; мы же решили начать с доминанты – холма Монте Пеладо (Monte Pelado).

Дневной свет немного растушевал сизые облака, оставив над городом белёсую дымку, которая всё же не давала пробиться лучам солнца – от этого песочные оттенки застройки приобретали насыщенный серый цвет. Плоская долина была усеяна ровными кварталами, словно плитка шоколада, среди которых доминантами вставали главные строения Барселоны: Саграда Фамилиа (Sagrada Familia), два небоскрёба олимпийской деревни, Башня Агбар (Torre Agbar) и отель «W Barcelona». В воздухе витал густой, тягучий аромат цветущих каштанов, и было в этом нечто фривольное, отчасти фраппировавшее нас.

Мы постепенно спускались с холма, разглядывая открывающиеся панорамы. Сеть запутанных дорожек ныряла среди кустов и деревьев, будто пытаясь заплестись в косу, и в конце концов привела нас к центральной эспланаде. Именно здесь расположена площадь с известной мозаичной скамейкой, которая так часто встречается на фотографиях из Барселоны. Она изгибается по контуру площади, одновременно являясь её ограждением. Множество цветных осколков, будто разбившиеся кусочки застывшей радуги, облепили бетонный парапет, оставив белоснежными только сиденья. А вместе с ними и сотни тел усеяли каменные волны, словно от нахлынувшего морского прибоя. Кто-то лежал, не шевелясь, кто-то смотрел на океан и город, кто-то улыбался в объективы смартфонов, похожие на крошечные пуговицы.

Эта площадь одновременно является покрытием Зала ста колонн. Хотя на самом деле колонн в нём на четырнадцать меньше, чем заявлено в названии, но вид анфилады с дорийскими атлантами действительно создаёт ощущение их множественности и основательности. Здесь настолько хорошая акустика, что некоторые музыкальные группы и даже хоры приходят попрактиковаться – благо, что территория парка открыта для всех желающих. Но так было не всегда. Первоначально Эусеби Гуэль приобретал эту землю с чисто коммерческой целью. Коттеджное строительство в те времена было развито менее, чем сегодня, да и особняки смотрелись истинными дворцами, а не хлевами. Поэтому те проекты, что претворялись в жизнь, были действительно великими.

К работе Гуэль с самого начала привлёк своего друга Гауди, быть может, именно поэтому парк впоследствии стал самым посещаемым общественным местом в Барселоне. Однако в то время, несмотря на передовой ландшафтный дизайн, продуманную инженерию и неплохой маркетинговый анализ, промышленнику так и не удалось заманить богатых клиентов в столь отдалённый район города – и все капиталовложения оказались напрасны. Вместо полусотни домов здесь появилось только три, и один из них позже выкупил сам Гауди. Все эти постройки сохранены и поныне. Гуэль умер, наследникам пришлось продать парк муниципалитету, а тот превратил его в землю общественного пользования – и теперь каждый из нас может спокойно посещать эти места, не боясь случайно оказаться в закрытом клубе или частной резиденции.

Жемчужиной всего комплекса является центральная лестница, поднимающаяся к Залу ста колонн. На ней уютно расположилась саламандра, так часто встречающаяся в архитектуре Гауди. Подходы к ступеням защищены красивой стеной, напоминающей шахматную доску, а возле самых ворот встали два здания. Одно – стройное, с высокой башенкой в форме креста, окружённого пятью лучами, другое – пузатое, массивное. Хотя говорят, что это скорее скульптуры, нежели дома с присущими им атрибутами. Много людей толпится у входа, и, возможно, это здесь единственный отрицательный момент, так как в остальном это действительно превосходное место для прогулок и созерцания.

Мы несколько утомились от суеты и потому решили уйти немного вглубь. К счастью, Гауди успел создать не только центральный вход, но и каскады террас, едва ли уступающие по красоте поливным мозаикам отделки главного портала. Променады опутаны кольцами каменных канатов, а от них, словно судовой такелаж, тянутся вантами колонны, будто подпирающие склоны парка, чтобы удержать его в вертикальном положении. Гауди постарался дополнить и без того красивый силуэт холма, придав ему, словно топазу, оправу из витиеватых портиков, наклонных колонн и плавных арок. Мы ещё немного побродили среди причудливых структур, с удовольствием прикасаясь к шероховатой рельефной поверхности колонн, и после нескольких часов прогулки решили возвращаться в город для визита к Дому Бальо (Casa Batllo) и Дому Мила (Casa Mila), тоже творениям Антонио Гауди.

Плотные шеренги людей, словно ряды картофельных посадок, взрыхлили собой проспект Грасиа (Passeig de Gracia). Лавина молодёжи, неся стяги и выкрикивая лозунги, текла по проезжей части к пересечению с проспектом Диагональ. Время от времени кто-нибудь из толпы кидал краску или разрисовывал баллончиками фасады и баннеры организаций, каким-либо образом связанных с Евросоюзом. Каталонцы славятся своими сепаратистскими убеждениями, так как не считают себя испанцами. Это связано с тем, что до времён реконкисты эта территория не была под властью Мадрида, а больше склонялась к Франции. И отношения с ней глубоко повлияли как на культурную составляющую жизни, так и на лингвистическую. Сегодня каталонцы говорят на своём языке. А сейчас перед нами предстал бунтарский темперамент этого народа. Но в демонстрации не чувствовалось угрозы или вызова. Вдоль тротуаров стояли полицейские кордоны, регулировавшие движение колонн. И даже поджог банкомата рядом с офисом Банка Каталонии не вызвал ни у кого испуга. Сотрудники банка ждали за застеклённой витриной, пока уйдут зачинщики погрома, а затем спокойно вышли на улицу и потушили терминал. Как только демонстрация стала удаляться, вслед за ними потянулась вереница дворников, которые в момент вернули замусоренным улицам благоустроенный вид. И только цветные кляксы на фасадах словно напоминали то ли о карнавале, то ли о празднике красок, будто бы состоявшемся здесь не так давно.

Такой специфичный марш «несогласных» смотрелся действительно по-европейски и закончился вполне мирно, чего не могло бы случиться в России. Мне как-то довелось в середине нулевых годов стать свидетелем такой демонстрации в Нижнем Новгороде. Тогда волна протестов прошла по нескольким крупным городам РФ, но демонстранты даже не пытались портить машины или фасады домов и использовали только транспаранты. Правда, это не остановило жестокость ОМОНа, «разрезавшего» толпы людей на небольшие группы и забивавшего ими автозаки и спецмашины, словно бочки с сельдью. Да, эта страна всегда была государством кухонь и оголтелой пропаганды, где любое мнение должно было чётко регламентироваться правительственными службами. Так было, и так, очевидно, останется в этом столетии.

Наверное, самым известным творением Антонио Гауди является Искупительный храм Святого Семейства (Temple Expiatori de la Sagrada Familia), иногда называемый у нас Саграда Фамилия. Восемь его пинаклей, увенчанных праздничными фиалами, видны с любого городского холма, так как высотой они четырёхкратно превышают сложившуюся городскую застройку. А вблизи они выглядят ещё выше и футуристичнее. Мистический стиль жизни и рьяная религиозность личности Гауди воплотили самые необыкновенные идеи в архитектурном облике и конструктивных особенностях здания. Гений творца не просто опередил эпоху, но и сейчас продолжает изумлять потрясающим воображением и чутьём. Антонио Гауди не пользовался расчётными моделями и инженерными вычислениями – он полностью полагался на законы природы. Известна первая модель собора, состоявшая из подвешенных на верёвках грузов, скреплённых между собой. Так, с помощью силы тяжести, без трудоёмких вычислений Гауди смог подобрать правильные углы стрельчатых сводов и острых башен, реализованных впоследствии в камне.

Эстетика здания воплощена столь талантливо, что кажется, сам скандинавский Игдрассиль пустил свои корни среди плотной застройки Эшампла, и что в этом нет ни капли заслуги человека. Изнутри храм ещё больше напоминает растение, и даже не просто дерево, а целый лес. Стройные стволы тянут свои упругие ветви куда-то под самый свод, где кроны деревьев сплетаются в причудливый рисунок из острых листьев, золотого света и звёзд с религиозной символикой, словно проглядывающих сквозь кущи леса.

Фасад Рождества был создан ещё при жизни Гауди. Невероятная деталировка и богатство образов с первого взгляда создают ощущение праздника и счастья, а рождественское дерево на самой вершине ещё усиливает это чувство. Не такое впечатление производит более поздний фасад Страстей господних. Нарочито угловатые и рубленые формы, минимализм в деталях и скорбь на лицах людей дают полное ощущение печали и безысходности. Чувство сопереживания и тревоги охватывает при взгляде на скульптуры фасада Страстей, разработанные Жузепом Марией Субираксом и до сих пор вызывающие шквал критики в его сторону.

Если посмотреть на макет здания, кажется, что за прошедшее столетие сделана только треть работы, в то же время рекламные проспекты утверждают, что к 2026 году строительство будет закончено. Нас ожидает завершение башни Богородицы, строительство и отделка фасада Славы, а также четырёх башен евангелистов. И, конечно же, Саграда Фамилия будет увенчана стасемидесятиметровой башней, посвящённой Христу, – благодаря ей высота храма увеличится ещё на две трети. Невероятно, сколько идей роилось в голове у одного человека. Ведь здесь не отмечены ещё разработки трубчатых колоколов и специальной структуры башен, благодаря которой под сводами храма должна была звучать вместе с органом небесная музыка ветра. А сколько ещё задумок, скорее всего, так и не дошло до наших дней, в том числе из-за пожара, устроенного анархистами в 1936 году, во время Гражданской войны в Испании. Тогда практически вся документация Гауди была уничтожена в его мастерской. Но, несмотря на все невзгоды, его идеи продолжают жить, а дела свершаться. Ведь такая архитектура была создана, словно посыл будущим поколениям, что жизнь в гармонии с природой – это не утопия, а осуществимая мечта, просто требующая усилий и постоянства намерений.

Последним оплотом средневекового зодчества в городе помпезного барокко остался Готический квартал. Время от времени в нём попадаются вычурные элементы пышно облепленных куполов и фронтонов, но это интродуцированная архитектура более поздних веков, проявившаяся в надстройках и украшении фасадов. В остальном же Барри Готик (Barri Gotic) строг и суров. В небольшой трапеции квартала остались каменные тяжеловесы с полутысячелетней историей. И среди них такие здания, как Собор святого Креста и святой Евралии (Catedral de la Santa Cruz y Santa Eulalia), Дворец короля (Palau Reial Major), мэрия Барселоны (Casa de la Ciutat), парламент Каталонии (Palau de la Generalitat) и церковь Санта-Мария-дель-Пи (Basilica de Santa Maria del Pi). В этой скомканной пряже улиц легко потерять направление, и, схватившись за один её конец, вряд ли удастся без проблем распутать её до конца. Так и мы, словно игривый кот, мягко щупали лапами этот клубок, боясь сильно увлечься и окончательно запутаться. Поэтому подходили к кварталу аккуратно, заглядывая в него с разных концов, но не углубляясь при этом в его дебри. Проулки, словно изогнутые ветви апельсинового дерева, срослись за века с угловатыми стенами старых дворцов и особняков богатых жителей и дали свои плоды в виде сотен каталонских флагов, яркими полосками выделяющихся среди пастельных тонов каменной застройки. А по этим ветвям вереницей муравьёв ползли любопытные туристы.

Барселона стала слишком туристической. Гости города заполнили всё свободное пространство, растворив в себе местных жителей, лишь давая им с трудом держаться на плаву среди плотной массы иностранцев. Но я не хочу сказать, что я другой. Именно благодаря доступности Барселоны я и познакомился с ней. В городе меня всегда привлекали не конкретные достопримечательности, а его целостный образ, наполненный какой-то внутренней силой. И хотя здесь огромное количество памятников и архитектурных шедевров, для меня это в первую очередь город улиц. Они, словно тканый узор, запечатлели на себе следы поколений людей, растворившихся душами в камне и металле. Тепло их дыхания оставило на полированном чугуне и шершавом песчанике неизгладимый след домашнего уюта и обитаемости. А трудолюбие, пестовавшее каждое здание бескорыстной заботой, породнило городской шарм с природным ландшафтом.

Кудрявый проспект Ла Рамбла (La Rambla) с подшитыми оборками из платанов ковровой дорожкой расстелился до самого моря. Яркие кляксы одежд будто искупались в асфальте и потекли горстками пёстрых горошин по мостовой. Люди… Люди, сколько же вас… Неиссякаемые ключи жизни били из переулков и соседних улиц, из выходов метро и остановившихся автобусов и неслись, словно поток леммингов, чтобы схлынуть на набережной. Гул толпы висел над проспектом, затихая лишь у многочисленных газетных киосков и живых статуй, замерших в ломаных позах по краям пешеходной зоны. К ним подходили люди, проверяя, дышат ли они, кто-то кидал монеты, чтобы те показали мини-представление или просто поменяли позу. Здесь же выступали жонглёры, сидели уличные музыканты, поэты или просто фрики, граница между которыми зачастую весьма размыта.

В одном из ответвлений мы увидели вывеску «Mercat La Boqueria». Невзрачный металлический двухскатный навес упёрся ржавыми боками в стены особняков, словно пытаясь вывалиться всей своей тушей на нарядный проспект, но его большие габариты не давали ему протиснуться среди неподатливых каменных истуканов. Это был самый известный барселонский рынок «Бокерия». На входе толпились продавцы фруктов. Их прилавки пестрели палитрой из сочных тропических плодов, а в прозрачных пластиковых боксах и стаканах лежали готовые фруктовые нарезки, пользующиеся особым спросом у туристов. От цен брови непроизвольно взмывали вверх, но стоило углубиться на несколько десятков метров в тело исполина, как всё снова вставало на свои места. Самые дорогие прилавки, конечно же, на входе. Дальше шли мясные витрины с умопомрачительными деликатесами, сырные развалы и рыбные ледники, составляющие особую гордость Бокерии. Свежесть продуктов, нежащихся на хрустале льда, радовала глаз после вида рыбьих туш, вмёрзших в подтаявшую крошку, в российских гипермаркетах. Грустно, грустно, что мы не можем наслаждаться качественными продуктами в наших магазинах.

Ла Рамбла, возможно, самая известная улица Барселоны, оттого она так наполнена приезжими. Стремясь поскорее очутиться на открытом пространстве, мы ускорили шаг и по прошествии десятка минут уже стояли на проспекте Колумба (Passeig de Colom), до сих пор смотрящего на пристани яхт и прибрежные торговые центры. Запах моря, смешанный с запахами стоячей воды и отработанного керосина, обострил нюх. Людской гам утих, уступив место вою машин и рокоту прибоя.

Душевная Рамбла де Мар (Rambla de Mar) являлась визуальным продолжением сухопутной. Здесь было не так людно. Она импонировала своим уютом – изогнутый пешеходный мост был покрыт деревянным штакетником. После сплошного камня и асфальта захотелось разуться и походить босиком. По краям променада устроены скамейки – можно сидеть и смотреть на море или на лес яхт, кивающих прохожим своими мачтами. Мы обогнули залив и по проспекту Хуана Борбо (Passeig de Joan de Borbo) дошли до станции канатной дороги. Здесь нас встретила очередь в пару сотен человек, и ожидание воздушной гондолы продлилось не менее полутора часов. А когда все трудности были, наконец, преодолены, нас ждало разочарование. Тридцать человек одновременно погрузились на борт кабины, облепив окна со всех сторон, а нам только и оставалось глядеть через головы других на портовые пристани и набережные Барселоны, ползущие под брюхом гондолы.

Кабина медленно подплыла к станции, и мы оказались в саду. Французский стиль выдавали аккуратно подстриженные шеренги зелёных кустов, античные статуи, украшающие площади, и цветочные орнаменты, занимающие всё свободное от прогулочных дорожек пространство. Пласу де Армада (Placa de l’Armada) венчал архитектурный ансамбль, созданный гостиницей Маримар. Какие великолепные виды, должно быть, открываются с её ступенчатых террас!

Немного пути пешком, ещё один подъём на канатной дороге, и мы оказываемся у крепости Монжуик (Castell de Montjuic). За три века она вросла в холм своими рвами и стенами, став молчаливым наблюдателем современной Барселоны. Её средневековые очертания сильно разнятся с другими постройками, тесно облепившими склоны холма. Олимпиада конца прошлого века значительно изменила архитектуру этого района, разбросав по откосам стадионы, бассейны, велотреки и другие спортивные объекты. А крепость всё так же стоит на самом верху, лишь больше и больше обрастая плющом и вьюнами. Она словно не хочет мешать этим свежим бетонным исполинам, что стремятся ввысь в своих амбициях и желаниях, и с каждым годом становится всё более незаметной, будто стыдясь, что последнее, что будут помнить о ней – это расстрел в её стенах в 1940 году Луиса Компаниса – последнего борца за независимость Каталонии.

Дороги потекли вниз, собираясь небольшими ручьями в широкие проспекты. Мы проходили рядом со строениями, оставленными в наследство Олимпиадой, стремясь добраться до Национального дворца – ещё одного памятника каталонских амбиций, но уже более давнего периода Всемирной выставки 1929 года. Его абрис представлял собой классическое здание эпохи Ренессанса с высокими куполами-башнями и богатой наружной отделкой, при этом, несомненно, сохраняя черты испанских традиций. Но мы пришли сюда полюбоваться не столько дворцом, сколько вечерним поющим фонтаном, который в назначенное время начинает танцевать под аккомпанемент классических музыкальных произведений.

Мы подошли к бортику бассейна. В нём били струи воды разной высоты, время от времени менявшие своё расположение. Мелкие капли обдавали своей прохладой. Собралось уже много людей, шумно переговаривавшихся между собой в ожидании представления. Самые расторопные заняли места на лестничных ступенях и возле бетонных балюстрад Национального дворца. Мы тоже нашли свободное место с самого края. И вот, наконец, зазвучали фанфары. Фонтан встрепенулся, словно очнувшись от дрёмы, и послышались первые слова композиции «Барселона» в исполнении Фредди Меркьюри и Монсеррат Кабалье. В сгущающихся сумерках засверкали лучи прожекторов подсветки, словно в гранях алмаза, и пёстрые чешуйки света рассыпались ворохом по хрустальным каплям водных струй. Музыка не лилась, а била ключом в такт пульсации самого фонтана, создавая единый организм, дышащий силой и вдохновением.

Я на миг закрыл глаза. В ушах перекатывались слова песни, словно морская галька от прибоя: «Por ti sere gaviota de tu bella mar». И я действительно представил, как расправляю руки-крылья и отталкиваюсь от бетонного подножия, чтобы ощутить плотные воздушные потоки под грудной клеткой. С последними аккордами забили колокола, а потом всё стихло, оставив после себя лишь шелест воды. Гимн города был выпит без остатка.

Нам кажется, мы короли мира. Мы открыли атом, а потом расщепили его, мы сказали, что материя состоит из лептонов, кварков и бозонов, и стали это доказывать. Мы сорок лет гонялись за бозоном Хиггса, пока не нашли его. Мы делили, разбирали, структурировали и раскладывали, не думая, что это не похоже на созидание. Человеку свойственно до всего докапываться и искать ответы, хотя когда-то достаточно было простой веры. Но сегодня мы не думаем, что так же доверчивы, как были раньше. Мы заматерели, набрались опыта и не раз обжигались по жизни, стали практичными и жёсткими, если не сказать жестокими. С нами теперь невозможно спорить, ведь мы всегда правы.

Мы построили танки, эсминцы и зенитные установки. Мы осушили болота, затопили земли для водохранилищ, прорыли каналы и вырубили леса под пашни. Мы всегда считали себя умными и рациональными настолько, что готовы были посостязаться в этом с самой Природой. Нам кажется, что наши технологии достигли Абсолюта, хотя это не первое наше заблуждение за обозримую историю человечества. В конце девятнадцатого века лондонское научное общество полагало, что больше нечего открывать и человек завершил золотой век научных исследований. Но следующее столетие подарило миру новые технологии и науки. Генетика, робототехника, космические полёты и квантовая механика давно перестали быть словами из книг о фантастических межзвёздных перелётах: теперь это всё плотнее и плотнее интегрируется в нашу жизнь.

Нам кажется, что мы преуспели: приручили реки, научились клонировать живых существ, создавать электричество и летать. Но при этом мы боимся признаться, что это только жалкое копирование природных феноменов. Мы обскакали саму Природу в многообразии искусственных видов: мы вывели восемьсот пород голубей и четыреста пород собак. Но только не учли, что почти все они без помощи человека не способны прожить и года. Мы так стремимся окружить себя искусственной средой, что превзошли любых других существ в попытках целенаправленно изменить мир вокруг себя, разрушая его. Может, поэтому мы такие замкнутые и отстранённые, что уже не помним радости пересвистывания с лесными птицами, звон ночных цикад, мягкость некошеных лугов под босыми ногами и свежесть воды в ручье. Нам больше по душе яркие мониторы, урчание плат компьютеров и уличный шум транспорта. Мы привыкли к тяжёлому городскому воздуху и блёклой листве парковых деревьев, осунувшихся под пылью и копотью автострад.

Мы – короли мира, в этом сомнений нет. Наши учёные создали процессоры, микросхемы, двигатели внутреннего сгорания и модули беспроводной связи. Этот прекрасный мир техники и электроники поднял человека не просто в звание венца творения, а в ранг небожителей. Нам есть чем гордиться, и мы гораздо умнее, образованнее, дальновиднее и прозорливее наших предшественников из далёкой античности или средних веков. Наша осведомлённость так велика, что теперь мы умеем разрушать не только себя, но ещё и свой дом. Сегодня мы знаем, как можно уничтожить всю планету, и втайне гордимся этим. Люди издали миллионы трактатов и написали мириады художественных книг, придумали тысячи материалов и научились пользоваться электронной бумагой. Мы изобрели винил, магнитные ленты и оптические диски, желая прочно и надёжно сохранять свои знания. Но так ли много на самом деле достиг современный человек, если за свой век он не создал ничего более долговечного, чем каменные или глиняные таблички…

Человек легко расстаётся с родовой памятью. Он забывает рассказы родителей, смутно помнит истории предков и предвзято относится к прошлым поколениям. Для него нет ничего важнее, чем его внутренний мир и сегодняшнее положение дел. В далёком прошлом осталось следование семейным традициям, поминание семи родов и чествование предков. Теперь нас мало что связывает с минувшим, мы слишком часто живём только своими ожиданиями. Возможно, в этом виновата культурная среда, а может быть – давление цивилизации. Мы думаем, что становимся более гуманными, грубея на глазах, более щедрыми, обрастая коростой прагматизма, более рациональными, забывая заботиться о близких. Весь наш построенный мир стоит на комариных ногах, поддерживающих выдуманный скелет мамонта, готовый упасть от одного лёгкого удара.

Нам кажется, что человечество давно уже стало жемчужиной в развитии планеты, что оно смогло подчинить себе стихии и приручить саму Природу. Что людям подвластно изменять окружающую среду, приспосабливая любые условия для комфортного существования. Что мы перешли в новую эру благоденствия и порядка, и единственное, что нам ещё не удалось обуздать, – это время. Но много ли эпох прошло с того момента, когда люди уничтожали друг друга в постоянных войнах, борясь за любые лоскуты земли, кажущиеся иногда совсем безжизненными? Давно ли мы избавились от попирания прав равных нам людей, давно ли мы стали милосердными и чуткими к чужому горю? Войны по-прежнему продолжаются на планете Земля, так же убивают миллионы людей, а сильный старается использовать слабого. Прогресс лишь научил нас делать это скрытно и называть красивыми словами, отчего на душе становится ещё мрачнее. Наше общество постоянно говорит об объединении, при этом дробясь на расы, религиозные союзы, национальности и даже группы по интересам. Мы умеем сплачиваться лишь против кого-то в борьбе за идеалы, мнение, власть, ценности, жизненную позицию или хотя бы за «лайки» в сети. У нас нет и толики «всеобщей любви» или «планетарного милосердия». И само понятие «любовь» для нас есть сравнение с чем-то ненавистным, с пониманием, что есть что-то, чему мы должны противопоставить это чувство. В нас ещё слишком много дикого при всех попытках называться цивилизованным обществом.

Раньше мы делились по племенам и территориям, теперь – по идеям. Мы стали членами компаний, сект, течений, тусовок. Панки, готы, скинхеды, свидетели Иеговы, хакеры, растаманы, отаку, сталкеры и пастафариане. Нас стало великое множество. И мы разделились, чтобы исповедовать, доминировать, уходить от реальности, эпатировать и просто развлекаться. Для нас жизнь стала шоу, площадкой для боёв, эшафотом, клеткой или просто вымыслом, но зачастую перестала быть жизнью в том смысле, которым она обладала для сотен поколений наших предков. Правда, мы всё так же, как и они, делаем пирсинг, дреды, ирокезы и татуировки, пытаясь выделить своих среди чужих. Мы бессознательно используем нашивки, флаги, секретные приветствия и одинаковые жесты, чтобы отличить «наших» в толпе. Мы так же разделены, как были раньше, только нас стало больше, а наши группы стали ещё меньше, но мы, как прежде, одиноки и разобщены. Мы привыкли к этому, мы следуем разным правилам, разным законам и разной морали, принятой в нашей среде обитания. У нас разные ценности, разные интересы, разная ментальность. И это разделённое сообщество мы по привычке называем человечеством.

В мыслях о людях и о солнечном городе я вышел к статуе Христофора Колумба. Он смотрел на ровную полосу горизонта, разделяющую два синих оттенка прямолинейной кромкой, и указывал куда-то вдаль. Сколько людей испокон веков находило в этой простой линии загадочность и притяжение. И вот бесцветные глаза мореплавателя, воплощённого в камне, всё равно обращены в сторону восхода, в морскую даль. 12 октября 1492 года генуэзец открыл Новый Свет, и ровно через пятьсот двадцать лет – день в день – здесь же, на берегу Средиземного моря, откуда первооткрыватель Колумб начал своё путешествие, стоим мы, чтобы совершить своё – к берегам Латинской Америки.

Глава 3.6
Испания. Золотое гало Европы

Только воображаемые замки и пригодны для жизни.
Морис Метерлинк

Солнечный ветер с избытком прогрел плоскогорье Иберии, наполнив густым рубиновым цветом кувшины с сангрией и насыщенным ароматом – сковороды с паэльей. Он разлетелся по каменистым пустошам Месеты и забрёл в сосновые рощи Коста-Бравы. Его дыхание оживило северные Пиренеи и тёмные воды Гибралтара. Его ласковый свет взрастил кипучий темперамент испанцев и их жажду к приключениям и обогащению. Он вскормил вожделение роскоши, желание носить вышитую золотом парчу, есть блюда, приправленные заморскими пряностями, вкушать сочные экзотические фрукты и надевать иностранные шелка.

Именно этот ветер вёл вереницы судов к «Индиям», нашёптывал Гойе и Веласкесу сюжеты полотен и управлял хороводами кучерявых облаков овец. Именно он размыл рамки европейской культуры, захлестнул мир сталью алебард и засыпал ядрами мортир. И это его горячее дыхание иссушило родники жизни сотен племён и народов, тысячелетиями существовавших на территории двух Америк.

Об Испании давно не говорят как о великой державе, а ведь благодаря ей и Португалии пять столетий назад начался век Великих географических открытий, направивший развитие человечества по совсем иному пути, нежели тот, по которому род людской брёл до этого. Испанская империя, а вовсе не Англия, была первой державой, на территории которой никогда не заходило солнце. Она смогла обеспечить бюрократическое взаимодействие, когда письма с приказами и законодательными актами доходили до разных уголков империи лишь по истечении полугода. И она подарила четверти населения того времени единый язык, послуживший толчком к распространению Ренессанса не только на территории европейского континента, но и в других регионах Земного шара.

В наш век английской системы мироустройства бессмысленно расписывать, как Испания повлияла на запад. И мало кто вспомнит войну за испанское наследство в начале восемнадцатого века, когда территории Франции, Италии, Голландии и Германии, на тот момент находившиеся под протекторатом испанской короны, обрели право на самоопределение. Однако в истории был век, когда испанские Габсбурги диктовали всему просвещённому обществу, как следует вести себя и какие идеалы отстаивать в мировом господстве.

Сегодня остовы каравелл и каракк, покоящиеся на отмелях многочисленных островов Карибского бассейна, обросли морскими раковинами и губками, а белоснежные кости моряков давно пропитались солью глубоких синих вод, помнящих ещё владычество мифического Кракена. И для любого живущего ныне человека солнечная Испания скорее ассоциируется с личностями Буньюэля, Гарсиа Лорки или Дали, с этой триадой гениев искусства, сыгравших главные роли в восприятии испанского наследия двадцатого века.

Толпы сандалий сегодня топчут променады бывших портов Испании не ради того, чтобы прикоснуться к истории столетий, а чтобы увидеть полотна Пикассо, Миро и Тапиеса. Их талант затмил деяния предшественников и стал символом новой Испании, воспитанной на Олимпиаде Хуана Самаранча и песнях Хулио Иглесиаса, фильмах Педро Альмодовара и сексуальности Антонио Бандераса. И хорошо, что у страны есть не только история седых времён, но и события недавнего прошлого, тоже ставшие важной вехой в развитии мира. Поэтому Испания не держится на периферии Цивилизации, а гордо несёт себя сквозь мириады проблем и трудностей.

Я не способен к объективности – ведь именно это государство когда-то стало первым, которое мне в довольно раннем возрасте удалось посетить за пределами Советского Союза. И с тех пор она ассоциируется для меня с безудержным весельем, жгучим фламенко и ласковым морем, способным смыть любые невзгоды, взваленные на плечи человека. Она, словно прощающая мать, обнимет мечущегося сына и даст силы для новых свершений. Только не нужно забывать, что, как и половину тысячелетия назад, её взор всё так же обращён к бескрайним далям запада, где на колышущихся волнах густой, пропитанной слезами воды мерцают берега неизвестных земель, зовущих неуёмных путников в дальнюю дорогу.

Мы тоже не случайно начали свой путь именно с Испании, откуда корабли отправлялись к берегам Нового Света. Теперь же современное воздушное судно уносит нас в сторону Карибских островов, на которые в 1492 году сошли истощённые люди с «Санта-Марии», «Пинты» и «Ниньи». Так начиналось победное шествие по территории двух Америк оспы, голода и аркебуз, унёсших за столетия около ста миллионов человеческих жизней – и это по самым скромным подсчётам. Что ждёт современных потомков майя и инков, чем живут люди, считающие ныне своим домом Латинскую Америку? Мы отправляемся послушать биение сердца современных Центральной и Южной Америк. Вряд ли это изменит их жизни, но точно повлияет на наши.

Глава 4.1
Гавана. Там, где не заходит солнце

Пойдём
Встречать зарю на острове твоём,
Похожем на зелёного каймана…
Рванёмся в бой неведомым путём.
Пойдём
И, все преграды прошибая лбом,
Увенчанным повстанческой звездою,
Победу вырвем или смерть найдём.
Когда раздуешь тлеющие угли
Костра
И вздрогнут, пробудившись, джунгли,
Когда ты берег огласишь пальбой,
И мы – с тобой!

Эрнесто Гевара. Песня Фиделю

Гавана, ты сплетена из противоречий. Ты молода, но от безудержного разгула уже поистрепалась. В твоей крови несмолкающие ритмы танца и жажда свободы. Под именами католических святых ты прячешь своих богов Сантерии. За свою недолгую жизнь ты видела больше, чем многие столицы старушки Европы. Ты сменила трёх хозяев – и не остановишься на этом. На твоих землях нет ничего, но испокон веков ты была котлом войн мировых держав. Ты только остров, но остров, ставший началом и концом пути в Латинскую Америку. Ты бунтарка, ты, возглавляя страну, одна продолжаешь оказывать сопротивление капитализму. Гавана, ты желанна и доступна. В тебе нет фальши, тебе нечего скрывать. На ближайшие четыре дня я твой. Ты моя маленькая жизнь.

Закатные краски горизонта. Я смотрю через иллюминатор на Россию. Зелёные поля, деревни, просеки. И только приглядевшись, видишь не берёзы, а пальмы, и крыши не скатные, а плоские. Почему такие разные страны с высоты птичьего полёта выглядят одинаково? И русскому человеку при слове «Куба» становится на душе тепло и хорошо. Хотя и не бывал он никогда на этих далёких берегах, а думает, что всё там, как дома, как в семидесятые: сливочный пломбир, автомат с газировкой и разливное «Жигулёвское» в бидоне. И лето, такое яркое, притягательное, и море, прямо как в Ялте или Гаграх.

Дорога из Барселоны в Гавану оказалась утомительной – мы добирались двадцать четыре часа. А ведь 320 лет назад первые европейцы смогли достичь этих мест только спустя несколько месяцев путешествия, открыв сначала Багамские острова и лишь затем – Кубу. И наши неприятности в пути предстают мелочью по сравнению с тем, с чем сталкивались первооткрыватели, боровшиеся с цингой, жаждой и терзаемые сомнениями в правильности выбранного пути. За такой небольшой отрезок времени человек получил возможность перемещаться в десятки раз быстрее своих предков, получая на борту самолёта двухразовое питание и целый спектр развлечений. И он не останавливается на достигнутом ни в погоне за ещё большими скоростями, ни в стремлении к ещё большему комфорту.

Сегодня Куба живёт и дышит туризмом. И, отправляясь за «глотком свободы», поневоле приходится вдыхать много других примесей, не свойственных этой стране прежде. Кубинцы небогаты, и, быть может, чтобы исправить это неравенство, предприимчивое правительство страны ввело для приезжих специальную валюту, приравненную к доллару США, в результате чего цены для туристов здесь многократно выше, чем для местных. Полагаю, кубинцы устали за годы нещадной эксплуатации испанцами и англичанами на табачных и сахарных плантациях, поэтому теперь работают с 9 до 16:30 с двухчасовой сиестой в полдень. Для обслуживания туриста здесь нужна лицензия: идёт ли речь о еде, транспорте или жилье. И если раньше в Штатах негры не имели права обедать с белыми в одном заведении и пользоваться одним транспортом, то теперь похожее неравенство процветает на Кубе, только в роли бесправного – иностранец. Для них есть специальные кафе, специальные автобусные терминалы и маршруты передвижения.

Ты ощущаешь себя, словно в золотой клетке: ты чувствуешь комфорт, но не можешь понять, какая Куба на самом деле, какая она без тебя. И пускай теперь эти границы размываются – возможно, благодаря приходу к власти брата Фиделя, Рауля, но всё равно ты словно в зоопарке. И ещё неизвестно, по какую сторону решётки.

Выход из аэропорта. Таксисты с чётким тарифом «город» предлагают свои услуги. Соглашаться желания нет. Отходим в сторону и ловим такси, это оказывается «Лада четвёрка». Немного дешевле, что уже приятно. Минуты три в пути – и вдруг пост полиции прерывает наш путь. Осмотр машины, переговоры с водителем. От владельца авто по-английски понимаем, что везти нас дальше он не может, так как не имеет лицензии таксовать в аэропорту. Выбрасываем вещи из багажника, судорожно пытаясь сообразить, что лучше: идти обратно к терминалу или попробовать выйти на дорогу. Ещё минут пять проходит в переговорах с инспекторами, после чего они склоняются к версии, что наш водитель не таксовал, а мы остановили его с бордюра, что, в свою очередь, допускается при его лицензии на перевозку иностранцев. Складываем вещи обратно – едем в Ведадо (Vedado).

Возможно, из-за бедности и низкого уровня жизни люди здесь привыкли держаться друг за друга. Мы тоже когда-то знали не только своих соседей по подъезду, но и весь двор, и были открыты для общения, а теперь, с наступлением более благополучных времён, запираемся в своих квартирах на несколько замков. Мы не знаем, как зовут наших соседей, и во дворах уже не видим бабушек, обсуждающих молодёжь. Мир не просто закрылся – он захлопнулся, сдавив нас в тисках. А на Кубе каждый друг другу дядя, брат или троюродный племянник. И таксист сразу же предложил нам, по его словам, «преотличные» апартаменты у своих дальних родственников в районе Старая Гавана. Цена показалась нам адекватной, примерно на неё мы и рассчитывали, поэтому согласились посмотреть.

Двадцать минут езды, во тьме мелькают дома, машины; в очередной раз ловишь себя на мысли, что ты в каком-то южном городке России. Останавливаемся около «каса партикуляре» (Casa Particulare), отмеченной значком в виде синего зонтика с шезлонгом. Такие таблички – знак, что семья имеет необходимую лицензию и готова сдать одну из своих комнат в ваше пользование. Но мест нет. Отправляемся в следующую. Из смеси испанских и английских слов понимаем, что и тут нам не повезло. Однако после недолгих раздумий хозяин отправляется на противоположную сторону улицы в дом своих знакомых, где для нас, наконец, находится ночлег. Немного поторговавшись с владельцами, мы договариваемся на более или менее приемлемую цену. Так мы познакомились с Мириам и Гомесом – очень милой семьёй учителей географии. Они предоставили нам комнату с двумя кроватями, прикроватным столиком, вентилятором и кондиционером.

Оставив вещи, мы отправились познавать ритмы вечерней Гаваны. Тёмные улицы, разбитый асфальт, кое-где в отсветах виден купол Капитолия. Местные жители окликают на каждом шагу: «My friend» и «Where are you from?». К сожалению, их заинтересованность связана не с врождённым дружелюбием и даже не с любопытством, а лишь с желанием немного «подлататься» или хотя бы опрокинуть стопку-другую за счёт собеседника. Ваша национальность не даст вам привилегий: знание кубинца, что вы русский, не вызовет в нём моментально тёплой любви к вам только по той причине, что ваша страна почти тридцать лет помогала Кубе строить социализм, получая взамен кубинских студентов и сахар. Но к этому стоит отнестись снисходительно, ведь, приезжая в их страну, вы имеете в кармане их зарплату как минимум за три года и автоматически попадаете в категорию «миллионеров».

Пасео де Марти (Paseo de Marti) с тёсаными каменными плитами и огромными пальмами, стволы которых по структуре больше напоминают бетонные столбы, ведёт нас к берегу моря. Мы идём к площади Масимо Гомес (Maximo Gomez), где проспект Антонио Масио (Avenu Antonio Macio) пересекается с проспектом Карлоса Мануэля де Сеспедеса (Avenu Carlos Manuel de Cespedes). На противоположной стороне сверкает маяк. На улице душно, и только лёгкий ветер с моря спасает от испарины. Уже совсем темно, и лишь звуки музыки, льющейся из баров, заполняют морской воздух набережной. Этот новый мир готов приоткрыть нам свою завесу. Но мы решаем, что час ещё не пробил, и возвращаемся обратно в дом.

Утро встретило нас спёртым воздухом, ещё не раскалённым от полуденного солнца, но уже достаточным, чтобы в момент покрыться бусинками пота. На кухне ждал завтрак: нарезанные кружочками бананы, кусочки папайи, ананас и дольки гуайявы, уже изрядно остывший кофе и яичница. Позавтракав, мы отправились на поиски обменного пункта и местного рома. В пяти минутах от места нашего ночлега находился Капитолий, как две капли воды похожий на Капитолий в Вашингтоне и доставшийся Кубе в наследство от колониального прошлого. Подойдя ближе, мы увидели большой плакат, загораживающий проход на ступени, – он гласил, что здание на реконструкции, и это ничуть нас не удивило.

На Кубе обязательно что-то закрыто: это праздники или выходные, сиеста или реконструкция, ремонт или учёт… Здесь всё неспешно: пять минут оборачиваются часом, неделя – месяцем, а название дня не уточняет неделю. Но к этому быстро привыкаешь, чувство напряжённости не может существовать в этой стране, иначе ты рискуешь быстро закончить свою жизнь разрывом сердца. Реконструкция настигла и старое здание табачной фабрики «Партагас», а новое оказалось закрыто на выходные. Ряд музеев и старинных колониальных зданий обзавелись такими же табличками «cerrado» лишь для того, чтобы отдохнуть от назойливых посетителей. Увидеть хотя бы половину намеченного в Гаване – уже великое счастье.

Яркие раритетные автомобили: «Шевроле» с ракетой на капоте, «Кадиллаки» с открытым верхом, «Форды» с непробиваемым кузовом, как старые «Волги» в свои лучшие времена, и, конечно же, целый автопарк «Лад» – пёстрыми пятнами проносятся по улицам города. Музейный автопром является визитной карточкой Кубы и одним из её символов. Но не от хорошей жизни и не из эстетических соображений кубинцы водят машины, не знающие даже стандарта «ЕВРО-1». «Простым смертным» было запрещено иметь в частной собственности машины моложе кубинской революции 59-го года. Да, теперь уже не только работники правительства и иностранных посольств, а также туристы, арендующие автомобили в специальных конторах, могут водить новые «Kia» и «Great wall». И, наверное, через пару десятков лет автомобили прошлых эпох останутся только у коллекционеров, но пока Куба сохраняет свой статус машины времени, переносящей в золотые шестидесятые.

Проходим по проспекту Боливара (Avenu de Bolivar), сворачиваем на Чавес (Chavez), а затем ещё раз – на Санха (Zanja). Китайский квартал, наверное, есть в каждом столичном городе мира, но тем нелепее смотрится он здесь. Темнокожие мулатки, негры чернее смоли среди скатных арок китайской архитектуры, символов инь и ян и иероглифов. Мы так и не встретили ни одного человека с другим разрезом глаз. Возможно, все они уже покоятся на кладбище, расположенном в получасе ходьбы к району Ведадо. В целом китайский квартал не очень отличается от остальной Гаваны. Говорят, именно сюда стоит пойти при желании сытно и недорого поесть.

По уже знакомому нам Пасео де Марти направляемся в музей Революции, занимающий одно из самых больших и красивых зданий Старой Гаваны. Собрание личных вещей Фиделя Кастро, Хосе Марти, генерала Эрнесто Гевары и других, карты, планы и схемы, оружие и революционные лозунги в музейных экспозициях рассказывают об уже далёких событиях этой далёкой земли. Насколько же должны были всколыхнуться умы жителей такой проамериканской страны, как дореволюционная Куба, чтобы в любимом месте отдыха американской элиты того времени вспыхнула революция, на целых полвека полностью прервавшая отношения между двумя этими странами? Революция, создавшая истоки Карибского кризиса, который едва не привёл к ядерной войне между сверхдержавами.

Через два часа мы уже сидим на каменной стене древнего форта, некогда защищавшего вход в бухту Гаваны. Я помню, как видел на древних гравюрах изображения судов, друг за другом заплывающих в бухту, людные причалы, прибрежную суету. Сейчас кораблей почти нет, доки не используются, и кажется, что портовая жизнь совсем замерла. Как будто Куба – оазис в морской пустыне, и ни у кого не возникает желания по доброй воле покидать эту щедрую землю. В действительности же кубинцам практически невозможно получить разрешение на приобретение судна. Этот запрет появился во времена, когда после революции тысячи людей на любом подобии плавательного средства покидали берега родины в надежде на лучшую жизнь в Штатах. Далеко не все тогда смогли пересечь, казалось бы, небольшой пролив, разделяющий два берега. С тех пор горизонт «Острова Свободы» девственно чист. Граждане Кубы не имеют права покидать страну…

Закат смывает краски дня, наполняя небо оттенками вечерней палитры. Лиловый, бордовый, тёмно-синий цвета разливаются по облакам, нависшим над городом. Шершавый камень стен ещё горяч. Гул улиц далеко, и на этом берегу властвует тишина. Тишина, которую вряд ли когда-либо ещё потревожит грохот прибрежных орудий или мушкетов.

Человек – существо социальное, нуждающееся в самовыражении и признании другими людьми. А какой способ самовыражения может быть лучше, чем искусство? На следующий день мы отправляемся в Музей изящных искусств. Как оказалось впоследствии, это была самая интересная экспозиция, которую мне удалось посетить в стране. Безусловно, Куба не музейная держава, и люди едут на «Остров Свободы» не за этим, но как, если не через искусство, можно по-другому познать душу нации?.. Трёхэтажное здание хранит полотна колониальных художников до- и послереволюционной Кубы. А оригинальности работ местных импрессионистов позавидовали бы даже маститые творцы европейской и североамериканской школ.

Так уж сложилось, что профессия художника осталась, наряду с дирижёрами, одной из наименее эмансипированных. Что заставляет женщин работать путевыми обходчиками, летать в космос, заниматься боксом, а не уделять время искусству? Такая, казалось бы, очень женская область человеческой деятельности, завязанная на чувствах, а не на логике, ассоциируется только с мужскими именами. Чувство прекрасного, восприятие цвета, передача эмоций, более развитые у женщин, не смогли победить рационализм, умение правильно использовать палитру красок и отточенный стиль мужчин. Да, конечно, в художественных школах учатся дети обоих полов, иногда проводятся персональные женские выставки, но ни один большой музей не имеет в своей основной коллекции полотен, написанных женской рукой. И созданное когда-то клише по-прежнему живёт в умах людей. Должно быть, пройдёт ещё немало времени до тех пор, когда мы будем искренне наслаждаться работами новых великих мастеров, теперь уже с женскими именами, покинувших места архивариусов и библиотекарей.

Куба – страна сахарного тростника. Испанцы тысячами завозили на остров жителей Африки, чтобы те обрабатывали плантации. А в итоге эти люди, ассимилировав местное население, создали нацию кубинцев. Сахарный тростник – основа экономики и быта Кубы. Но из этого растения получают не только сахар. Как только человек открыл для себя забродившие плоды, он научился гнать брагу из всего подряд, был бы продукт. И Куба, обладающая нескончаемым запасом сырья, подходит для этого как нельзя лучше. Так появился ром. Какой капитал был сколочен на этом напитке, сейчас уже не скажет никто, но заработки времён сухого закона в Америке – мелкий бизнес по сравнению с ромовыми магнатами старой Кубы. В центре города, в квартале от Капитолия, возвышается здание Эдифисио Бакарди (Edificio Bacardi), до революции служившее штаб-квартирой одноимённой компании. Однако сегодня американцам не место в национальном бизнесе: теперь на Кубе властвует «Havana Club». Его продукция заполняет магазины и бары, а рекламная символика – весь город. Музей рома и тот был переименован в честь компании, ставшей именем нарицательным. И известный во всём мире коктейль «Cuba libre» (Кубинская свобода) содержит в своём составе отнюдь не ром «Captain Morgan».

Куба склонна к монополизации. Один поставщик воды, один производитель пива, две компании по прокату авто, один телекоммуникационный холдинг, две центральных банковских сети. Всё здесь под контролем государства, но способно ли оно, подобно оку Мордора, следить за всем, не упуская из вида мелочей?

Местный автобус везёт нас в пригород Гаваны, где более пятидесяти лет назад жил создатель таких произведений, как «Старик и море» и «По ком звонит колокол», Эрнест Хемингуэй. Двадцать лет он провёл в небольшом уютном домике на холме в семнадцати километрах от центра Гаваны. Небольшой сад, бассейн, башня для астрономических наблюдений – всё настраивает на спокойную, безмятежную жизнь в стороне от людской суматохи. Сидя в саду, представляешь, как он уходил в море на «Пилар», как сидел в кафе, потягивая дайкири, как ходил по аллеям парка.

Покинув свежесть сада, мы вернулись в духоту улиц. Час ожидания местного транспорта не принёс результатов, поэтому мы поймали до города общественное такси – зелёный «Шевроле» 1959 года выпуска. Водитель усадил нас в переднее пассажирское кресло – и мы помчались в город. Пыль постоянно забивала салон автомобиля, рычаг коробки передач врезался в коленку сидевшей рядом Полины, глаза щурились от солнца, а в голове звучала песня «Ночных Снайперов» – «Куба»:

А в моих ботинках до сих пор кубинский песок.

А они не знают, каким вкусным может быть снег.

Они поют так, как я бы хотела петь для тебя.

Они танцуют так, как я бы хотела танцевать с тобой…

Вернувшись в Старую Гавану, мы разыскали любимое Хемингуэем кафе «La bodeguita del medio». Пробравшись сквозь шумную толпу, заказали два мохито, неприятно удививших нас своей ценой и отсутствием лайма, и отправились вглубь ресторана. Стены на высоту пяти метров, до самого потолка, пестрели надписями на разных языках, картины перемежались с фотографиями и зарисовками. Было душно и тесно. Все столики были заняты, поэтому, допив коктейли, мы вышли из кафе. Закат встретили ещё в одном форте, а затем бродили в сумерках по крепостным стенам и крышам бараков. Выстрел пушки сообщил, что уже начало десятого.

Проснувшись рано утром, пока солнце ещё не испепеляло, мы направились на старое кладбище Гаваны. Мемориалы, обелиски, пантеоны, братские могилы… Здесь мрамор и гранит отделяют загробное царство от мира живых. Кладбище, словно в Европе, не вызывает чувство скорби и тоски. Здесь чисто и светло. Редкие посетители пробираются между надгробными плитами к захоронениям своих родственников. Стоят здесь подолгу, говорят…

В России кладбище – храм скорби. У входа старые венки. Неровные ряды могил. Среди берёз и сосен стоят кресты и плиты с табличками и без. Оградки от времени покосились, калитки поржавели. Иные могилы стали едва заметными холмиками. У нас так принято – и на том свете отгораживаться от других. Неважно, заборчик из ажурного кованого чугуна или цепочка, но обязательно отдельно от соседей. Как будто за годы коллективизации мы так устали от всего общего, что даже в ином мире хотим иметь свой маленький удел земли. А столик с лавочкой – ну как же без него, вдруг в гости кто-нибудь придёт. Откроет бутылку «Московской» или «Столичной», наполнит два стакана, вздохнёт, но не тяжко, скорее для порядка, один выпьет залпом, а другой накроет куском ржаного хлеба. И вот кресты стоят в тени, безмолвные и печальные, будто и не надеясь больше увидеть живых людей. А люди приходят на кладбище только по родительским субботам поправить могилку, да время от времени ряды захоронений пополняются вновь прибывшими, которые являются сюда не по своей воле, с прощальной панихидой. Дорога на тот свет открыта день и ночь. Вот такой он, наш русский погост.

Яркое солнце, отражаясь в белом мраморе, режет глаза. В центре кладбища – храм для отпевания, от которого в четырёх направлениях лучами расходятся широкие дорожки. Процессия, одетая в чёрное, ожидает в тени. Катафалк уже подъехал. Скоро очередной житель Гаваны обретёт своё последнее пристанище в городе мёртвых. Мы сворачиваем направо, делаем петлю и покидаем территорию, огороженную кирпичным кольцом, через южный выход. Симпатичные двухэтажные дома, подстриженные газоны – жизнь здесь течёт своим ходом. Ведь несмотря на смерть, постоянно окружающую нас, мы продолжаем двигаться дальше и только благодаря ей понимаем, насколько уникален и ценен каждый день нашей жизни.

Гавана, ты улыбаешься любому. В твоей пыли нельзя испачкаться, но можно переродиться. У тебя нет дорог, но есть путь. В твоих домах кипит жизнь. Под твоими деревьями нет тени, а во дворах – прохлады, чтобы жар тел раскалял город, а музыка создавала ритм. Ты легкомысленна и сразу же забыла меня, но я буду помнить тебя всегда. Я жил с тобой четыре дня, и это была настоящая жизнь!

Глава 4.2
Сьенфуэгос. Жизнь скрытая и напоказ

Истинный путь открытий – не поиски новых земель, а взгляд новыми глазами.
Марсель Пруст

За окнами автобуса показалось море. Южный берег Кубы приветливо машет нам листьями нарядных пальм. Небольшой автовокзал кажется душным после прохлады «Виасуля». Зарешёченные выходы на платформу охраняются работниками автовокзала; множество людей внутри терминала стремятся продвинуться ближе к выходу, создавая давку. Сотни глаз наблюдают, как горстка вновь прибывших туристов проходит в соседний безлюдный терминал с кондиционером, куда простым местным жителям путь заказан. Владельцы фазенд окружают туристов, наперебой предлагая услуги по предоставлению жилья. Мы пытаемся объяснить, что у нас уже забронирована комната, и прорываемся к кассам, чтобы купить билет на следующий день в Тринидад.

Неширокие улицы, одноэтажные дома. Ничто не напоминает о шумной столице, находящейся вечно в движении. Здесь практически нет машин, и, кажется, люди даже не собираются покидать свои жилища. Они сидят около телевизора, каждый в своём кресле-качалке, и умиротворённо глядят на тебя сквозь открытые двери. Жизнь замерла. Замерла до наступления сумерек.

Наше жильё оказывается занятым, и мы поселяемся в квартале от первоначально предполагаемого места. Квартира выглядит куда более просторной, чем в Гаване. Несколько комнат, отдельная кухня и свой садик – непозволительная роскошь для столицы. Через час мы выходим в город и снова оказываемся на раскалённом асфальте. Главная улица Пасео дель Прадо (Paseo del Prado) с аллеей посередине рассекает город и устремляет нас к самому южному мысу. Дома с открытыми верандами и беседками напоминают южные штаты США. Ухоженные фазенды и чистые дворики не выглядят только что подготовленными к приезду какого-то высокопоставленного лица. Видно, что люди действительно так живут. В противовес столице, в Сьенфуэгосе чувствуешь тепло семейного очага и заботу о ближнем. Здесь всё проще, по-свойски.

Что заставляет нас определиться в таком сложном вопросе, где жить – в провинции или в столице? И есть ли альтернатива двум крайностям? Не слишком ли дорого мы продаём своё спокойствие, чистый воздух, реку и лес в десяти минутах ходьбы от дома, выбирая бурлящую жизнь мегаполисов с карьерным ростом и развлечениями на каждый день? Насколько «пластмассовый мир» побеждает нас, подкупая своей простотой и комфортом? Не пресыщены ли мы жизнью до такой степени, что уже не знаем, чего хотеть? И не продаём ли всё отпущенное нам время в погоне лишь за своим отражением в зеркале. Тысячи ресторанов, кинотеатров, торговых центров приветливо открывают нам свои двери в ожидании щедрых пожертвований. Мы выбираем, смакуем, обсуждаем. Мы не едим дома с родными и не ходим в гости к друзьям, мы назначаем встречи в кафе, а не в парках, словно это теперь моветон. Мы забываем, как пахнет свежескошенная трава, предпочитая ей ароматические свечи, а выезжая за город, чувствуем дискомфорт без телевизора и компьютера. Мы перестали читать и размышлять, привыкнув к броским картинкам на обложках глянцевых журналов и рекламных щитах. А между тем столько небольших городов живёт своими патриархальными устоями, печалями и радостями! А мы, зарабатывая много денег, получаем ли удовлетворение от жизни? Сколько нужно лично вам для счастья? Лично мне – десять минут заката и десять часов сна.

Узкий мыс украшает здание Паласио де Вайе (Palacio de Valle) в арабском стиле. Сейчас здесь располагается ресторан. С другой стороны мыса – открытое кафе, заполненное людьми. Заказываем «Bucanero» и занимаем столик около самой воды. То ли брызги моря, то ли капли мелкого моросящего дождика приятно освежают кожу так же, как пиво освежает тело и мысли. Время пролетает незаметно – и ещё недавно яркое полуденное солнце, будто стесняясь, заливается краской и прячется за горизонт. С закатом жизнь в городе оживает, набережная наполняется людьми и музыкой. На парапетах весело щебечут девушки, по тротуару бегает ребятня, мужчины компаниями по пять-шесть человек играют в домино. Мы возвращаемся домой.

В очередной раз в голове мелькает мысль, что человеку для жизни надо не так уж и много. Наши предки, жившие в деревянных срубах, довольствовались малым. Конечно, в век цифровых технологий нам уже не удастся избавиться от работы с компьютером, плейера в ушах, телефона в кармане и общения по интернету (если со временем всё это не внедрят в человеческий организм). Теперь нам каждый день необходимо не только спать и есть, но и что-то заряжать – розетка стала не менее важной, чем постель и тарелка с едой. По сравнению с этой зависимостью курение – простое баловство. Мы проверяем уровень зарядки аккумулятора так же часто, как время на часах, да и на часы мы смотрим большей частью в мобильном телефоне. Мы живём в киберпространстве, и даже Вернадский, описывая ноосферу как информационное поле, не представлял, насколько буквально это сбудется. Нас поглотили радиоволны телевидения, сотовой и военной связи, дистанционных пультов управления, автомобильных сигнализаций… Мы пронизаны миллионами колебаний разной частоты, которые передают тысячи слов, и каждый волосок тела наэлектризован информацией. Мы навсегда в плену розетки. Только в темноте Полина открывает дверь дома. Я кидаю рюкзак на пол и сам валюсь от усталости. И уже сквозь накативший волной сон вспоминаю, что не поставил на зарядку планшет и батарейку от фотоаппарата.

Духота ночи сменяется свежестью утра. Завтрак исчезает со стола за считанные минуты. До сих пор клонит в сон, несмотря на вторую чашку кофе. Выходим в город, рассчитывая на местном транспорте добраться до южного мыса, откуда ходит паром до крепости Хагуа (Castillo de Nuestra Señora de los Angeles de Jagua). Улицы пустынны, если не считать изредка попадающиеся по пути экипажи, запряжённые коренастыми измученными кобылками. Они бредут медленно, понуро, позвякивая упряжью и отбивая невесёлый ритм по асфальтовой дороге.

Несмотря на отсутствие людей на улицах, вокзал полон народу. В ограниченном пространстве спёртый воздух и духота. Развешанные по стенам вентиляторы едва вращаются, с усилием разрезая тягучий воздух помещения. Мы получаем в кассе номерки для посадки на автобус и напряжённо пытаемся определить, какой из выходов нам нужен. Люди толпятся у решёток, стараясь оказаться чуть ближе к долгожданной посадке. Время от времени к металлическому частоколу подходят работники в форме и дозированно пропускают людей к автобусам, произнося что-то в громкоговоритель. Все наши попытки всучить номерки кому-либо из работников тщетны – каждый раз мы получаем только указания пройти к новому выходу. Мы оказались по ту сторону клетки, где обычно пребывают только кубинцы, и нам это не понравилось. Протерпев эту вакханалию в течение часа, решаем взять такси.

В ожидании машины поднимаемся на второй этаж, надеясь купить дозу освежающего пива. «Dos Cristal, por favor?», – вопрошаем мы. «Caliente», – предупреждает нас продавщица. Не желая пить тёплое пиво, заказываем другое. Берём два «Bucanero» и садимся в тени на отмостке автовокзала. Когда остаются последние глотки, к нам подходит кубинец и предлагает транспорт. После недолгого торга сговариваемся о цене. Он торопливо углубляется во дворы, то ли за своей машиной, то ли чтобы занять транспортное средство у соседа. И всего через полчаса очередное чудо отечественного автопрома доставляет нас до мыса. Водитель заботливо провожает нас до парома и, обменявшись парой слов с другими пассажирами, сообщает, что судно вот-вот должно подойти.

На Кубе сохранилось достаточно много русских «фиатов». И если в Гаване «Ладу» встретишь не так часто, а предпочтение отдаётся американской классике, то в провинции «русские лошадки», подарок «большого социалистического брата» кубинским друзьям, до сих пор сохраняют статус одного из самых народных автомобилей. Нас всегда учили, что всё общее, со всеми надо делиться и всем помогать. Поэтому миллионы баррелей нефти, сотни тысяч единиц продукции тяжёлого машиностроения, десятки тысяч специалистов отправлялись в Африку и Латинскую Америку помогать нашим новым братьям в борьбе с капитализмом. Как жители этих стран относились к нам? Были ли они готовы в свою очередь пожертвовать чем-то ради нас? Не знаю. После развала Советского Союза я понял, что ляхи нам никакие не друзья и польские шляхтичи всегда воевали с Россией – вспомнить хотя бы интервентов во времена Великой Смуты. Чехи ненавидят нас всей душой за вторжение в Прагу в 1968 году. Прибалты первые стояли в очереди на отделение: к Европе передом – к России задом. И сегодня они более чем холодны к тем русским, кто остался жить на теперь уже их землях. А ведь все когда-то назывались братьями-славянами и большой дружной социалистической семьёй.

Что касается Латинской Америки и Африки, то никто из представителей молодого поколения толком уже не представляет, что там делал Советский Человек, да и был ли он вообще. Единственное, что я помню у нас кубинского, – это марки в киоске «Союзпечать», яркие, красочные, каких у нас не выпускали. Копишь на них по несколько копеек месяцами, выпрашиваешь у мамы. А когда папа возьмёт тебя в город, покупаешь несколько штук – и праздник на душе. И мир был таким же красочным, и бахрома у него была точно такая же, как у кубинской марки. А сахар… Да что сахар, делали его из сахарной свёклы и дальше будут делать. Не с Кубы же везти, в самом деле.

Паром прибыл через двадцать минут. Старое неповоротливое судно, видимо, когда-то крашенное в синий цвет, приняло на свой борт пассажиров, загудело и отправилось в обратный путь. Быстро спешившись, мы в пять минут очутились перед фортом. Хотя он и является третьим по величине на Кубе, в действительности представляет собой небольшую крепость с двойной стеной и рвом, в прежние времена, должно быть, наполненным водой. Совершенно безлюдный, он даёт возможность спокойно наслаждаться видом на вход в морскую гавань Сьенфуэгоса. Подземное хранилище питьевой воды, два этажа основного здания, мост через ров, верхний уровень для установки пушек и наблюдательная башня – вот, собственно, весь скромный ассортимент достопримечательностей крепости.

Осмотрев всё за час, мы устроились в местном кафе с видом на пролив, ожидая парома на тот берег. Он прибыл минут через сорок. Загудев, быстро высадил пассажиров и уже готов был отчалить обратно. По заверениям местных, паром должен был оказаться здесь не ранее чем через полчаса – и его прибытие стало для нас неожиданностью: едва доев и быстро расплатившись, мы впопыхах бросились на борт судна. Доплыв до соседнего берега, мы следом за большой группой отправились ожидать местный автобус, идущий в сторону города. Минут через сорок, осознав, что можем не только не успеть искупаться в море, но и опоздать на транспорт, отправляющийся в Тринидад, решили дойти пешком до расположенного неподалёку отеля, чтобы вызвать такси. Названная цена оказалась непомерно высокой, из-за чего было принято решение начать путь в сторону Ранчо Луна (Rancho Luna) пешком и попытаться поймать более демократичный транспорт.

Проходя рядом с недавним местом нашего ожидания, мы увидели, что народ рассеялся: люди либо уехали на автобусе, либо отправились к трёхчасовому парому в город. Обратного пути не было. Мы настроились на час пешей ходьбы. Но уже через три минуты Полина обратила внимание на грузовичок, ехавший нам навстречу. Им оказался тот самый долгожданный автобус, доверху набитый людьми. Приняв от нас деньги за проезд, водитель посадил нас в кабину, очевидно, решив, что было бы слишком неучтиво позволить нам путешествовать в кузове грузовика с деревянными лавками. Приятный ветер, обдувающий лицо, палящее, но уже не такое ненавистное солнце и музыка в доисторическом магнитофоне сопровождали весь наш путь до пляжа. Через пятнадцать минут мы с ребячьим восторгом купались в море, отражавшем плывущие над нами облака. Проведя столько времени на Кубе, мы наконец-то смогли ощутить прохладу воды, вкус солёных брызг и мелкий песок под ногами. И наши грёзы стали явью.

Два часа спустя автобус уже нёс нас в самый древний город острова – Тринидад.

Глава 4.3
Тринидад. Истоки Кубы

Переусердствовать вредно во всех случаях – даже когда это способствует повышению эффективности.
Луис Буньюэль

Дорога по-змеиному извивается среди зелени побережья. То и дело сквозь изумруды листвы проглядывает полоска горизонта над ослепительной лазурью моря, манящего и притягательного. Не покидает ощущение нереальности происходящего, а яркость красок заставляет прищуриваться. Представляю, как сжимаю пальцы на ногах, чтобы загрести мелкий шероховатый песок, как брызги морской воды в мгновение ока стирают мои следы и приятно холодят одеревеневшую от просоленного ветра кожу.

Автобус теснится между небольшими одноэтажными домами, будто пытаясь растолкать их на поворотах, и пробирается в сердце города. От его движения по булыжной мостовой телу передается еле ощутимая дрожь. Минута – и наш транспорт замирает у небольшого приземистого здания: местного автовокзала. В привокзальной толпе замечаем табличку с нашими именами. Кучерявый молодой человек лет двадцати с небольшим и его мать, невысокая женщина с добрым умиротворяющим взглядом, встречают нас. По пути парень рассказывает немного о городе и о расположении улиц, чтобы во время прогулок нам было проще ориентироваться.

Тринидад – древнейший колониальный город на острове, расположенный на холмах в пятнадцати километрах от побережья и скрытый от недоброжелательных взглядов густой растительностью. Небольшие разноцветные одноэтажные дома, главная площадь, окружённая церковью и музеями, осмотр каждого из которых занимает минут двадцать, булыжная мостовая и люди. Люди, которые как будто не перестают удивляться постоянно приезжающим в город туристам. Снова и снова они пристально разглядывают, изучают тебя, без враждебности, скорее из любопытства. Сидят и смотрят, как иноземцы один за другим полируют своей обувью и без того уже гладкие булыжники улиц. По каменным дорогам беспрестанно скачут наездники на лошадях, иногда переходя на галоп, – только диву даёшься, как на таких неровных бугристых валунах кобылки не подворачивают ноги. В центре зазывалы беспрестанно соблазняют местной кухней, пытаясь заманить тебя на какую-нибудь неприметную улицу, в дом, на первый взгляд и не похожий на кафе. Входишь во двор, здороваешься с хозяевами – и только после целого лабиринта лестниц и коридоров вдруг оказываешься на террасе, уже полной народа. На плите, источая восхитительный аромат, готовятся лобстеры, рыба и мясо, за столиками гости потягивают газировку или пиво, а вокруг суетится персонал, мастерски лавируя среди тесно расставленных столиков. И, конечно же, улицы заполнены сувенирами. В домах, на торговых прилавках, с рук вам предложат все возможные творения местных умельцев. При взгляде на уличную торговлю создается впечатление, что продавцов заметно больше, чем их возможных покупателей, поэтому последним значительно легче найти понравившийся им товар по сходной цене.

Тринидад самобытен. Он имеет свой шарм, свою притягательность. Он не похож на другие города, но при этом, глядя на него, понимаешь, что здесь тоже Куба. Это проявляется во всём: в ребятах, играющих в мяч, в работниках музеев, проверяющих билеты, в продавцах магазинов и почтовых служащих. Проходя по улице, вдыхаешь запах истории города. Чудится, что за поворотом стоит испанский офицер и накручивает усы, в соседней таверне капитан набирает новую команду на судно, а по мостовой громыхает повозка, унося в тенистую аллею прекрасную сеньориту. Город будто застыл во времени, но это не остановка, а своя, особая манера движения. И он позволяет ощутить, что жизнь – это не гонка и не бег, а размеренный осознанный ход.

Я без лукавства могу сказать, что видел много городов, больших и малых, индустриальных и патриархальных, закрытых, не пускающих к себе на порог и готовых распахнуть свои объятья любому. Что заставляет их быть такими разными? Что заставляет человека, никогда не бывавшего в них, чувствовать себя комфортно? Я думаю, это открытость, эмпатия к чужестранцам и радушие, но главное – доступность информации. Впервые очутившись в городе, человек теряется в новых условиях. И каждое действие, казавшееся ему в родном городе незначительным, доведённое до автоматизма, приобретает новый смысл. Всё вокруг кажется знакомым, но остаётся немного другим. К примеру, транспорт. Обычно я сажусь в автобус, точно зная, что этот номер довезет меня до нужной остановки, передаю деньги за проезд, помня, сколько стоит билет, и могу, не глядя в окно, по количеству поворотов определить, где мне выходить. Но представьте новый, незнакомый город. Ходит ли в нужное вам место транспорт, а если ходит, то какой именно, где купить билет и даже уже оказавшись в пути – после какой остановки вам выходить? В таких условиях каждое действие – это целое приключение. Конечно, можно возразить, что везде есть такси, но достаточно ли у вас средств постоянно пользоваться их услугами и где гарантии, что езда от Казанского до Ленинградского не превратится у вас в полуторачасовую поучительную поездку вокруг Площади трёх вокзалов? Информация даёт нам силу, знания и инструмент, чтобы не затеряться в многомиллионных городах, разбросанных по всей планете. И её доступность существенно облегчает знакомство с новым городом.

И как бы ни пыталась Россия стать открытой для мира, она так и остаётся дремучей, насупившейся, нелюдимой страной. Страной, вызывающей у людей, которые здесь никогда не были, ассоциации с икрой, балалайкой, водкой, шапкой-ушанкой и медведями на улицах городов, а у тех, кто был, – те же самые, только без медведей, которых они так и не повстречали. Мы не даём иностранцам прочувствовать нашу гостеприимность. Из любой мелочи мы делаем непреодолимую преграду. Серая одежда, угрюмое выражение лиц, холод в общении: более половины россиян не чувствуют себя счастливыми. Так можем ли мы сделать счастливыми других? У нас невозможно из аэропорта добраться до ближайшего города ни одним способом, кроме такси (простите, москвичи, конечно же, можно), у нас нет информационных туристических центров, у нас не дёшевы ночлег и еда, у нас нет указателей на английском языке, и прохожие на улицах смогут помочь вам в лучшем случае жестами.

Мы пытаемся гордиться обновлённым туристическим курортом Сочи, доступным каждому, при этом не понимая, что цены там выше, чем в Западной Европе, а ненавязчивый сервис напоминает пародию на Брайтон-Бич. Байкал, Камчатка, Алтай – всё это непомерно дорого для русских туристов, уже привыкших к чартерам в Египет и Турцию, а для иностранцев эти регионы находятся в информационном вакууме. Наше Золотое кольцо не наберёт и десятой доли путешественников, посещающих Баварию, грандиозная Транссибирская магистраль не выдерживает сравнения с изящным Восточным экспрессом, а Северная столица по доступности не может соперничать ни с одним городом Европы. Мы заведомо проиграли эту битву, даже не подняв оружие. И в то время как страны «первого мира» развивают постиндустриальную экономику, основанную на туризме, сфере услуг и высоких технологиях, мы так и продолжаем, как посконная Русь, вывозить на Запад «воск, пеньку и лес».

Я с содроганием представляю, как из ямы Канавинской автостанции Нижнего Новгорода, с горем пополам купив билет на ПАЗик, иностранец выезжает смотреть красоты Городца. Он добрался до вокзала, втридорога переплатив таксисту. Не раз, проезжая по промышленным районам города, он думал, что его везут грабить и убивать – к счастью, обошлось. Он попытался найти, где перекусить, но тщетно, хотел переждать полтора часа до отправления автобуса, но негде. Дай Бог, он разберёт слова, которыми объявят его рейс: даже русскоговорящим их иногда не понять. И вот, после всех переживаний и двух часов тряски в автобусе, он на месте. В надежде, как это бывает во всех туристических городах, получить прямо на вокзале от девушки с приятной улыбкой карту исторического центра. Боюсь, он будет сильно разочарован. Девушка не скажет ему: «Welcome to Russia. Have a nice day!» и не подарит улыбки, впрочем, и девушки никакой нет. А есть площадь со старенькими автобусами, пара «капельниц» с постоянными клиентами да бабушки, продающие с рук нехитрую снедь. Он ещё долго может бродить вокруг, пытаясь расспросить местных жителей, где же жил герой ополчения 1613 года и где находится музей русского пряника или самовара. После блужданий по узким улочкам старого города выйдет он на высокий берег Волги, взглянет вдаль и воскликнет: «Сибирь!». А потом возьмёт такси, чтобы поскорее вернуться к самолёту. Вот такой он – туризм по-русски.

От парка Сеспедэс (Parque Central Cespedes) на улице генерала Лино Переса (Calle General Lino Perez) к побережью ходят местные автобусы. Не воспользоваться таким шансом было бы непростительной ошибкой. Небо затянуто тучами. Просвета ждать не стоит. На остановке мы знакомимся с англичанкой, увлекающейся дайвингом. Ей за сорок, она тоже ждёт транспорт и, наскучавшись в одиночестве, с нескрываемым удовольствием рассказывает о местных подводных красотах и о коралловых рифах других стран, которые она видела прежде. Так, к общей радости, мы коротаем тяжкие двадцать минут до прибытия автобуса. А всего через полчаса мы с Полиной уже бежим по тёплому песку пляжа, жадно всматриваясь в слегка потемневшее от непогоды море. Но наше купание не затянулось надолго: начавшийся дождь прогнал нас обратно на остановку. Нам пришлось вернуться в город. А дождь не прекращался до самого утра.

На следующий день мы отправляемся в центр, чтобы посетить городской музей и музей архитектуры. На улице жарко. Хочется спрятаться в тень. Управившись за два часа, встречаем зазывалу, который предлагает прогулку на лошадях к предгорьям – насладиться красотой и свежестью скрытого в лесу водопада. Клиентов немного, поэтому продавец, посоветовавшись с братом, значительно снижает цену. Договариваемся на три часа в расчёте перекусить перед отправкой. Но найти приемлемое место для еды так и не удалось, поэтому в назначенное время мы оказываемся на месте встречи с сожалением о несъеденном обеде и настроем после прогулки расправиться хотя бы с половиной туши телёнка. Мы долго плутаем по пути к окраине города, где двое братьев перепоручают нас проводнику. Будучи в этой цепочке лишь посредниками, они получают часть денег и удаляются восвояси.

Наш проводник поправляет сёдла на лошадях и приглашает нас сесть. Даже не поинтересовавшись нашими навыками в верховой езде, он резво пускает свою кобылку рысью по асфальту, а мы, как можем, устремляемся за ним, на ходу вырабатывая свой индивидуальный дёрганый стиль. Лошадки идут привычно, дыша друг другу в спину. Рысь иногда перемежается галопом, а иногда сменяется шагом. Мы пробираемся через деревни, пастбища для скота, поля, заросшие бурьяном. Лошади, очевидно, привыкшие к трудной работе, даже после продолжительных скачек и труднопроходимых участков не покрываются пеной. Коровы в испуге кидаются в кусты, завидя нашу троицу. Впереди можно разглядеть очертания гор. После часовой езды останавливаемся около хижины, крытой пальмовыми листьями. Нам предлагают сок из сахарного тростника. Для его изготовления стебли, с виду напоминающие очищенные от коры осиновые ветви, прогоняют несколько раз через ручной пресс, получая мутноватую жидкость светло-зелёного цвета. В неё добавляют лёд, сок лайма, а затем подают нам в бокалах. Мы с упоением наслаждаемся прохладой напитка.

Небо между тем незаметно покрывается тучами, становится темнее, но духота не проходит. Седлаем лошадей и скачем дальше. Пересекаем горные ручьи. Лошади играючи несутся вскачь по камням, будто это всего лишь детская забава. Едва мы взбираемся на холм, как начинается дождь. Сначала мелкие осторожные капли, будто проверяя нашу реакцию, падают на лицо. Но уже через несколько минут, окрепнув и осмелев, они превращаются в стену мелкого осеннего дождя, заполняющего всё пространство. Прорезая себе путь сквозь эту сплошную водную преграду, скачем через поле мяты высотой в полтора человеческих роста. Запах её листьев смешивается с каплями воды, навевая воспоминания из детства о чаепитиях летом в деревне, когда вечером, под серенады кузнечиков в темноте, на плите кипятился чайник и аромат листьев чёрной смородины и мяты заполнял комнату. Все садились за стол и коротали вечер за весёлыми разговорами и чаепитием.

Насквозь промокшие, доходим до предгорий. Пробираемся по тропе, раскисшей от воды, через плотно обступившие её кусты и оказываемся на небольшой площадке около ручья. Здесь мы оставляем лошадей и уже вдвоём продолжаем путь пешком. Дождь ещё моросит, хотя уже не с такой силой; крупные капли падают с листьев деревьев, а скользкие камни под ногами вынуждают быть осторожными, чтобы не свалиться в ручей. Карабкаемся выше к водопаду. По пути часто попадаются крупные улитки, заставляющие сбавлять шаг и внимательнее смотреть под ноги. Минут через пятнадцать добираемся до естественной каменной чаши озера, чуть выше – ещё одна, пошире, пробитая в рыхлой породе водой, падающей с высоты двадцати метров. С боку полукуполом свисают сталактиты, придавая открытой пещере причудливую форму. Невзирая на дождь, отправляемся купаться. Когда тело погружается в воду, пропадает ощущение дискомфорта от дождя. Поток воды приятно щекочет пятки. Шум водопада заполняет воздух, биение сердца замедляется, и чувство покоя раскрывает свои нежные объятия. Тонкие прозрачные нити влаги, словно невидимая паутина, подвешивают мир в небесном эфире, будто давая легкую передышку грузным телам трёх слонов, держащих с незапамятных времён диск планеты. И нам дождь даёт возможность прийти в себя и ощутить, как усталость вымывается струящейся водой.

Человек всегда стремился к уюту, создавая вокруг всё более удобные условия жизнедеятельности, преобразовывая окружающую среду. Ведь если подумать, людям очень трудно угодить: промежуток температуры, комфортной для нашей жизни, не так уж велик. Ниже 16 градусов – и мы уже мёрзнем, выше 24 – и нам жарко. Вряд ли кто-то ещё из живых организмов способен «похвастаться» более низкой приспособляемостью. И при всём этом мы единственные, кто смог занять настолько широкий ареал обитания – от тропических лесов и песчаных пустынь до тундры и горных массивов, за такой короткий промежуток времени (в глобальном историческом масштабе) оккупировав каждый уголок планеты. Не удобство двигало тогда людьми, заселявшими новые земли, но именно в угоду ему были придуманы одежда, тёплые дома, автомобили и кондиционеры. И до сих пор мы живём на стыке внутренней борьбы комфорта и желания доказать, что мы чего-то стоим. Это чувство отрывает нас от привычного уклада вещей и гонит из дому в непогоду и неизвестность. Трудно ли его побороть? Трудно ли остаться на месте? Не знаю. Да и нужно ли? Подгоняемый этим чувством, я оказался на другой стороне планеты. Передо мною лес, а вокруг лишь шум водопада…

Минут через пятьдесят мы возвращаемся обратно, к уже изрядно нервничающему проводнику, который не понимает, что можно делать так долго у горного ручья. Небо стало светлеть, и мы тронулись в обратный путь.

Проснувшись рано утром, ещё в темноте, мы отправились на автовокзал в надежде добраться до следующего пункта нашего путешествия – города Морон (Moron). Но наши планы не сбылись: из-за начавшегося на Ямайке шторма «Сэнди» рейс автобуса был отменен. Шторм приближался к Кубе, задев одну из соседних к нам провинций, Лас Тунас (Las Tunas), из которой правительству пришлось даже эвакуировать часть населения. Весь этот день мы провели в Тринидаде, ожидая следующего утреннего рейса. Но и его нам не суждено было дождаться. Тогда мы сели на автобус до Сантьяго-де-Куба (Santiago de Cuba), идущий через Сиего-де-Авила (Ciego de Avila), ближайший к Морону крупный город. А уже оттуда, не имея права пользоваться местным междугородним транспортом, взяли такси до Морона. Только потом мы узнали о разрушениях и жертвах урагана в Сантьяго-де-Куба и близлежащих городах…

Глава 4.4
Морон. Песнь ветра, шум волн и слепящее солнце

Будьте реалистами – требуйте невозможного!
Жан Дювиньо и Мишель Лерис

Я шагаю в тени колоннад Морона. Под ногами мозаика плитки, будто собранная разными людьми в разное время. Неровные стены в синих, зелёных и розовых тонах. Кубинцы любят яркие цвета – возможно, они помогают им забыть о нищете и раскрасить серые будни, а может, это их разноцветное настроение стремится заразить своими красками окружающих. Я так и не решил, к какому из этих вариантов больше склоняюсь, но в глубине души думаю, что всё-таки ко второму. Улицы напоминают мой первый калейдоскоп, который я с таким упоением рассматривал под разными углами, слегка тряся картонную трубку, наполненную стёклышками. Я кручу головой в попытках изменить пейзаж, но улица остаётся всё такой же: те же небольшие магазинчики, аптека, лотки с едой. С рук продаются лепёшки с названием «пицца» всего за 5 песо национале. Я не знаю, бывали ли в гостях у здешних кулинаров итальянцы и читали ли местные жители книги о вкусной и здоровой пище Апеннинского полуострова, но с уверенностью могу сказать, что пиццы они в глаза не видели и сравнивать свои кулинарные творения с оригиналом им не доводилось.

Мужчины на улицах играют в шахматы и домино. Рядом с зарешёченной дверью сидит бабушка с металлическими мочалками для мытья посуды и молчаливо смотрит поверх голов прохожих. Я долго не мог понять, зачем столько людей в городах продают совершенно ненужные, по моему мнению, вещи. Они добросовестно сидят перед небольшим столиком со скромным скарбом и смотрят сквозь решётки окон и дверей на снующих мимо людей; некоторые при этом вяжут или поглядывают в телевизор. Я уверен, день за днём они открывают и закрывают ставни, раскладывают коробки спичек и заколки, губки и прищепки. Они не кричат, пытаясь привлечь внимание, не уговаривают и не просят – они ждут. И только по прошествии времени я понял, что они продают всё это, потому что им больше нечего предложить. Им ничего не остаётся, кроме как сидеть и ждать.

Они заложники ситуации. Как у нас в перестроечное время в пустых магазинах, кроме банок с томатной пастой и рыбными консервами, больше ничего невозможно было найти, так и на Кубе для местных жителей нет ничего – и только в магазинах «Гламур», как в наших «Берёзках», прилавки ломятся от разнообразных вещей и деликатесов. И в погоне за валютой ушлые представители кубинского народа готовы любыми средствами вынудить туристов расстаться с деньгами. Но можем ли мы винить их в том, что они тоже хотят жить? В том, что иногда приходится забывать про совесть, честь, патриотизм, когда желудок пуст? Я полагаю, каждый из нас сам себе судья, но не судья для ближнего своего.

Город прерывается неожиданно, так и не став чем-то большим. Дома теперь напоминают глинобитные хижины: неброские, одноэтажные, кое-где подтопленные. Люди одеты просто. Дети откровенно таращатся на нас, наверно, принимая за диковинных существ. На поваленных стволах деревьев тут и там сидят пожилые женщины, о чём-то шумно беседуя. Минут через двадцать и эти ветхие дома остаются позади – их сменяют хвойные деревья. Проходим вдоль реки, где через каждые пятьдесят метров встречаем ребят с сетями – они охотятся на местного сома. Те, кому повезло, тут же потрошат пойманные туши и складывают их в большие мешки для отправки. По пути попадаются отары овец, сгрудившиеся в кучки, заброшенные строения, когда-то служившие амбарами, да редкие велосипедисты, медленно скользящие по дороге. Асфальт местами подтоплен из-за сильных дождей, запруженные участки приходится переходить по щиколотку в воде.

Добравшись до берега самого крупного озера Кубы, мы понимаем, почему оно называется Молочным. На расстоянии ста метров от нас вода приобретает светло-мутный оттенок, действительно становясь похожей по консистенции и цвету на молоко. Противоположный берег кажется далёким и недостижимым. Здесь особенно заметны последствия затяжных дождей урагана «Сэнди». Мостики захлебнулись в волнах, на некоторые причалы нет доступа, кафе закрыты, а вода озера плещется на подтопленной набережной. По голень в воде мы пробираемся шаткими досками к переходу через реку, который находится у самого её устья. Всё покрыто водорослями и кувшинками. Мостки выглядят скользкими и непрочными, но вид отсюда на гладь озера поистине чарует. Лишь в отсутствие человека так тонко чувствуется грация природы и её извечное спокойствие. Хотя она совсем ненадолго вытеснила отсюда людей, но в очередной раз демонстрирует свой непокорный нрав, как бы сообщая, что бой с человечеством ещё далеко не проигран.

Мы строим города, сваливая миллионы тонн бетона, железа и асфальта на поверхность земли, мы роем туннели, добываем ископаемые, оставляя за собой горы шихты и кратеры от породы, так похожие на язвы на теле планеты. Мы вырубаем леса – и вместо них, словно проплешины, образуются пустыни, мы выбрасываем в воздух газы – и они отравляют природу и даже нас самих, мы разрушаем озоновый слой – и подвергаемся жёсткому солнечному излучению, мы выливаем в моря бессчётное количество нефти и мазута – и они убивают всё живое на многие километры. Наш мусор не разлагается тысячи лет и отравляет источники пресной воды, наши дамбы нарушают формировавшиеся тысячелетиями экосистемы. Мы разрушаем, добываем, используем и выбрасываем. Нас стало слишком много, и с каждым днём мы хотим потреблять всё больше. Планета давно устала от нас, устала от человеческой обузы. Она чешется, пытаясь избавиться от дискомфорта. Землетрясения, цунами, ураганы – просто реакция Земли на наши действия. И я думаю, в какой-то момент ей надоест всё это, и тогда она встряхнётся, как рыба-кит, чтобы избавиться от надоевших созданий, эгоистично копошащихся в её теле. И тогда всё начнётся заново, но нас с нашими мелочными заботами и поминутными прихотями уже не будет.

Опять начинается дождь, и мы поворачиваем обратно в город. По пути нас догоняет автобус. У водителя узнаём, что он едет в центр, и с радостью занимаем свободные места. Старый салон дребезжит, когда наш транспорт подпрыгивает на неровном асфальте или переваливается через ямы, но всё же автобус с торжественным гулом направляется в Морон. Через пятнадцать минут мы уже в центре города, где находим замечательное кафе с ценами в национальных песо. Ужинаем в компании местных жителей, потратив не более 100 песо, при этом угостившись изрядным количеством местного пива «La palma», по вкусу напоминающим разливное «Окское бочковое» десятилетней давности. На улице уже темно, дороги едва освещаются окнами выходящих на проезжую часть фасадов, но это не мешает нам жадно вдыхать незнакомый воздух тропической страны и вслушиваться в ночные шорохи утомлённого города. Чернота каплями дёгтя сползает на кварталы, и ещё недавно цветные фасады захлёбываются густым воздухом, подвластным Луне и сумраку. Сон, призрачный морок уносит нас на ту сторону дня.

На следующее утро мы просыпаемся рано, чтобы до темноты успеть добраться на острова Коко и Гильермо, расположенные в ста километрах от центра. В самом крупном отеле города берём напрокат скутер, отдав ему предпочтение перед дорогостоящим автомобилем. Заправив бак до полного в надежде, что этого хватит до ближайшей заправки на острове, пересекаем городскую черту и устремляемся на север. Густой непроходимый лес с обеих сторон дороги окутывает зелёным маревом всё пространство до горизонта, создавая иллюзию бесконечного изумрудного тоннеля. Кое-где на асфальте греются змеи, обласканные живительными лучами солнца. Над дорогой то и дело кружат огромные птицы, высматривая добычу. Через пару десятков километров лес сменяется пастбищами и фермами крупного рогатого скота. Мы едем всё дальше и дальше, оставляя позади понурые взгляды коров и слабое мычание. Небольшие деревушки, бредущие иногда вдоль дороги люди и старенькие автомобили попадаются вплоть до побережья, где нас ожидают патруль и пропускной пункт для въезда на остров.

Полиция лениво проверила документы, взяла положенную пошлину, и перед нами открылась дорога длиной тридцать километров по насыпной дамбе до острова Коко (Cayo Coco). Яркое солнце, резвые барашки волн и весёлый ветер сменили мелкий кустарник побережья и, словно подхватив, понесли нас к полоске горизонта, размытой из-за дымки. Дорога, окружённая водой, стрелой указывала путь, казалось, не имея при этом намерения когда-нибудь закончиться. И мы готовы были вечно, подставив лица жаркому солнцу, нестись вперёд навстречу ветру сквозь пелену искрящихся брызг.

Морская пена сугробами лежала на обочине дороги. Изредка её кусочки отрывались порывами ветра от основной массы и, устремившись в воздух, пересекали дорогу, снова скрываясь в море. Они кружили хлопьями пуха, заигрывая с проезжающими машинами, и от их быстрого передвижения ещё больше раззадоривались в волшебном вальсе. Волны с шумом накатывали на берег дамбы, будто пытаясь сдвинуть её. Вода устремлялась в переливные трубы, с напором вырываясь с другой стороны, и на каждой трубе сидели пять-шесть рыбаков, с азартом вытягивая каждые 10–15 минут рыбу из воды. Проезжая мимо, мы улыбались им, а они приветливо махали нам руками.

Плавно и незаметно для нас дамба превратилась в остров. То справа, то слева виднелись поля затопленного кустарника. Изредка навстречу проезжали машины или автобусы, но в целом ощущение было таким, как будто люди давно покинули этот остров, а дороги сохранились лишь по чьей-то немыслимой прихоти. Иногда в стороны уходили грунтовки поменьше, теряясь в густом кустарнике, часто на них имелись небольшие таблички с указанием отеля, но некоторые и вовсе оставляли путников в неведении, куда по ним можно добраться. На одну из таких дорог мы и свернули, попав в результате на скалистый берег моря, поросший мелким кустарником практически до самой кромки воды. Воздух был напитан морской свежестью и мелкой взвесью капель воды, долетающих от волн, раскалывающихся о побережье. Мы сели на камни и погрузились в созерцание лазури моря… Не знаю, сколько времени прошло, пока мы осознали, что пора двигаться дальше. Лишь это ощущение заставило нас очнуться и продолжить путь. Остров казался длинным, растянутым, он словно двигался в ту же сторону, что и мы, не позволяя приблизиться к своей западной оконечности. Мы пытались его догнать, но он то нырял под воду – и тогда море едва не лизало нам пятки, то щетинился – и тогда кустарник пытался ухватить нас с обочин за карманы штанов. Белые птицы, похожие на аистов, взмывали рядом с нами и, пролетев совсем немного, опять скрывались в зелени.

По прошествии часа показался мост. Это был мост острова Гильермо (Cayo Guillermo). На той стороне виднелись бунгало, пристани для небольших яхт, прибрежные ресторанчики. Маленький остров выглядел куда более оживлённым, чем его больший сосед. Пересечь этот клочок земли не составило большого труда. Мы оставили скутер на парковке и двинулись по деревянным мосткам к пляжу. Пляж Пилар (Playa Pilar), названный так в честь лодки Хемингуэя (говорят, он любил заплывать на этот остров), оказался довольно людным. Хотя вряд ли его можно назвать людным, если вспомнить столпотворения на пляжах Коста де Соль в Испании или наплывы посетителей в мексиканском Акапулько. Здесь же это просто десятка два счастливчиков, оказавшихся на берегу моря, больше напоминающем край света. Высокие волны, ровным строем подходящие к побережью, белый песок, словно зимний снег, тающий под ногами от нашего тепла, и скалы вдалеке, о которые с шумом разбивается море, пеной разлетаясь в стороны. Это стоило того, чтобы преодолеть такое расстояние.

Солнце клонится к горизонту, и закат уже на подходе. Мы прощаемся с побережьем и устремляемся обратно, чтобы успеть засветло добраться до дамбы. Сидя на берегу плотины в отсветах заходящего светила, мы напоследок ещё раз смотрим в сторону острова, подарившего нам всего за один день столько тепла и радости. Последняя оборка апельсинового солнца тает в море, словно кусок сахара в чашке мокко. Я ненадолго закрываю глаза, пытаясь уловить ускользающие от меня солнечные зайчики, отпечатавшиеся на сетчатке глаз, и вздыхаю. Немного грустно прощаться с удачным днём. Уже в темноте ночи мы добираемся до Морона, чтобы на следующее утро отправиться обратно в шумную Гавану.

Глава 4.5
Куба. День последний

Как мне кажется, на Земле нет большей радости, чем добиться потерянной свободы.
Мигель де Сервантес Сааведра

Гавана. Вечер воскресенья. Снова четырёхэтажные здания, такие огромные после домишек малых городов. И облако людей, подобных частицам в непрерывном броуновском движении. И я.

Этот прекрасный зелёный остров Куба посреди безбрежного океана стал для многих олицетворением несбывшейся мечты. Здесь чистейший песок и свежий морской бриз, высоченные пальмы и заливные луга, поля сахарного тростника и горы, покрытые густыми изумрудными лесами. Это Остров Свободы с несвободной страной на нём, и счастливые люди в несчастном государстве. Борьба противоположностей здесь создаёт гармонию жизни, а из нищеты рождается богатство духа.

Здесь такие же люди, как и мы: они радуются, злятся, обижаются, воображают, но никогда не хандрят. Годы рабства, эксплуатации и бедности убедили их, что хуже быть уже не может и впереди только хорошее. Им удаётся на тысячу рублей в месяц кормить себя и семью. Они готовы прийти тебе на помощь (и лучше за деньги) и уж точно не откажут близкому. Ведь только сообща можно выжить в таких тяжёлых условиях. Их дети допоздна играют в футбол на проезжей части, не боясь несчастных случаев. Их первые этажи зарешёчены, но двери не всегда закрыты на ночь. Они могут пить газировку за рубль и доехать на другой конец страны за полторы сотни. В них нет лицемерия, надменности и жадности, ведь они живут в стране, где всё общее. Здесь можно пойти на любой пляж без опаски упереться на своём пути в забор частного дома или отеля. Здесь с тебя постараются получить как можно больше денег, но не для себя, а на благо Революции.

Куба – страна-заповедник, где холят и лелеют социализм, такой понятный нам, но такой неподходящий для простого неидеального человека со своими ценностями и мечтами. Ведь любой из нас хочет двигаться туда, куда он желает, а не туда, куда ему укажут. На земле осталось всего два уникальных места – здесь и в Северной Корее – где ещё можно наблюдать результаты великого эксперимента двадцатого века по порабощению человеческого ума в едином стремлении и ради «Великой цели». Здесь государство тотально во всём. И если вы параноик – вам здесь не место. Вас записывают в журналы в кассах, вам дают только специальные билеты на автобус, ваши крупные купюры переписывают по номерам, вас изолируют от общения с местными жителями, позволяя контактировать только с лицензированными людьми – официантами, таксистами, проститутками. Вам отведены специальные магазины, специальные отели, специальный транспорт. Вы в заповеднике, а значит, можете только наблюдать, но ничего не трогать, дабы не разрушить привычный ареал обитания. За вами следят – даже не сомневайтесь, но при этом вам нужно расслабиться и просто получать удовольствие.

Познакомившись в последний день с парнем по имени Леонардо, обладателем прекрасной шевелюры а-ля Джимми Хендрикс, и сидя допоздна на набережной около не на шутку разыгравшегося моря, мы узнали для себя немного о «внутренней» Кубе с её запретами, полицией, доносчиками и нелегальной торговлей. Эта тёмная сторона не имеет ничего общего с обложками рекламных буклетов и телевизионными передачами о путешествиях. Это серая безысходная жизнь студентов, не имеющих возможности стажироваться за границей, домохозяек, пытающихся прокормить ораву детей, рабочих, которые, не покладая рук, трудятся в мастерских по пятнадцать часов в сутки, но за полгода едва зарабатывают дневной бюджет туриста. Эта жизнь похожа на нашу в 90-х, ту, которая была так недавно и так давно…

А между тем есть кубинцы, которые едят в тех же кафе, что и иностранцы, катаются на новых авто, ходят в супермаркеты, покупают модную одежду в сети магазинов «Гламур». У молодёжи есть плейеры, и слушают они отнюдь не грампластинки, а в домах стоят телевизоры, иногда жидкокристаллические, и не найти уже в городской черте «Чайку» или «Рубин». Быть может, расслоение по материальному достатку здесь уже достигло критической отметки. И даже российские правдоборцы, кричащие, как трудно нам живётся на фоне многочисленных нефтяных магнатов, узнав всю правду о Кубе, лишь вздохнули бы тяжело. Но если в России всему голова – нефть, то на Кубе это туризм. На туризме держится вся экономика страны, государство молится на него так же, как наше правительство – на чёрное золото. И те, кто оказался у щедрого потока, обеспечили себя на всю жизнь. Исторически сложилось так, что Кубе нечего предложить мировому рынку, кроме того, что дала живописная природа. И так же, как в Египте ждали разлива Нила, здесь с придыханием ждут начала туристического сезона, когда поток долларов окропит землю, позволяя Революции и дальше благоденствовать, с презрением поглядывая на Запад.

Если Испания открыла для Европы большой путь в Латинскую Америку, то Куба стала воротами в покорении этих далёких земель. Благодаря огромному притоку советского капитала в экономику сахарного тростника и сигар, дружбе советских лидеров с бессменным Фиделем и урокам истории Карибского кризиса для русского человека это самая близкая и понятная из всех испаноговорящих стран. Но как же мы ошибаемся, думая так! Это государство сложено из противоречий. Здесь нет частных яхт, но и общественные туалеты найти невозможно. Здесь, благодаря развитому бесплатному здравоохранению, тебе не дадут умереть от болезней, но быть здоровым предпринимателем также не позволят из-за чахоточной тоталитарной экономики. Здесь яркие фасады домов, высокие потолки и живописные барельефы, но лишь потому, что построить новое жильё нет возможности, а если свернуть в переулок, то станет понятно, что дома не красили уже более пятидесяти лет.

Здесь так любят и ждут туристов, что специально для них придумали разорительную валюту. Здесь не терпят Америку, поэтому на обменный курс доллара установили десятипроцентный штраф. Здесь на улицах не курят табак, а только пытаются продать его втридорога «из-под полы», да колоритные бабушки весь день напролёт сидят в чепчиках с огромной сигарой, чтобы получить от туристов немного денег за фото. Здесь человек, работающий на государство, в месяц зарабатывает столько же, сколько уборщица туалетов в музее нелегально получает чаевых в день. Здесь нет ничего советского, а тем более русского. Ни автоматов с содовой, ни бородинского мороженого, ни «Агдама». Знание русского языка ограничивается пятью словами, а фраза «Куба-Россия друзья» и улыбка во всё лицо лишь прячут желание выпить за чужой счёт или получить звонкую монету.

В Гаване, подобно многим другим городам, всё становится туристическим, а самобытность превращается в аттракцион для иностранцев, готовых отдать свои деньги. Вам покажут любой спектакль на ваш выбор, если он будет хорошо оплачен. Вы можете прийти на чужую свадьбу, день рождения, похороны. «Будьте как дома», только не забудьте оплатить своё посещение. Тут своя жизнь, она по-своему уникальна, красочна, но в основном скрыта от чужих глаз в подъездах, на террасах, в семейных тайнах и дружеских сплетнях. А для туристов это грохочущие кадиллаки, льющаяся из баров сальса, яркое солнце и пляжи с умопомрачительно белым песком. Это, без сомнений, «Остров свободы», но за свободу, как и за всё остальное, нужно платить.

В течение всего путешествия по Кубе я долго думал, кто же из нас за решёткой: мы или они. И только сидя в последний вечер около неспокойного моря, я понял, что все мы находимся в клетке. В клетке, из которой нет выхода. В клетке с золотой дверцей, от которой уже давно потеряны ключи, которую куют туристы, а кубинцы разгрызают. Только она и разделяет нас, но мы всё равно пытаемся протянуть друг к другу руки…

Глава 5.1
Мехико. Котёл культур и цивилизаций

Лучше ад, чем рай, разделённый с испанскими мерзавцами.
Атуэй

Земля ацтеков. Здесь создавались и разрушались великие города. Здесь расцветали и исчезали могущественные цивилизации. Эта земля видела подъём и упадок, когда захватчики становились хозяевами, а став ими, подчинялись новым завоевателям. Здесь 13 августа 1521 г. мезоамериканская культура оборвала своё существование, навсегда унеся с собой тайны жизни десятков народов, населявших эти земли. А вместо неё, широко шагая ботфортами, на эти берега вступила Испания.

Мы приземляемся в одном из самых крупных городов на земле. С высоты птичьего полёта он выглядит осьминогом, раскинувшим среди холмов свои щупальца. Он весь лежит в дымке и, кажется, сам задыхается своими выхлопными газами. И не мудрено: более двадцати миллионов человек пытаются существовать здесь рука об руку на высоте 2200 метров над уровнем моря. Сегодня это полноценный мегаполис со своими магистралями, подземными парковками, небоскрёбами и метро. И уже сложно представить, каким был этот ацтекский город, когда его в первый раз увидел Кортес. А это было действительно чудо, сотворённое человеческой волей. Посередине озера – сотни рукотворных островов, соединённых с берегами при помощи мостов, гигантские пирамиды, прославлявшие богов, жаждущих постоянных жертвоприношений, и совершенно уникальная культура, не имевшая ничего общего ни с европейской, ни с азиатской, – вот лишь малая толика того, что предстало перед иноземцами. Это был прекрасный и одновременно жестокий мир, где рекой лилась кровь и ступень за ступенью возводились храмы, всё выше тянувшиеся к солнцу. Люди здесь считали за благо отдать свою жизнь на жертвеннике и бережно хранили не только свою культуру, но и культуру исчезнувших до них цивилизаций.

История распорядилась так, что государство, чья армия имела превосходство по численности и могуществу и сражалась на знакомой территории, пало под натиском людей, которых жажда наживы привела сюда с Востока. Много факторов решили судьбу ацтеков, и вряд ли кто-то найдёт среди них решающий, но не последнюю роль сыграло предсказание о возвращении в год «се акатль» изгнанного из Тулы Кетцалькоатля. Эта дата совпала с появлением на землях ацтеков испанцев, что сильно подорвало у коренных жителей боевой дух и желание сопротивляться. Тенотчитлан пал – и город сровняли с землёй, переименовав в Мехико, а на месте дворца Монтесумы возвели Национальный дворец. История не терпит сослагательных наклонений, и мы уже никогда не увидим Доколумбову Мексику – чистокровные индейцы стали национальным меньшинством, исповедующим католицизм и говорящим на испанском языке, а имена народов и их вождей, некогда такие грозные, используются только для слоганов в рекламных кампаниях крупных корпораций. Сейчас здесь бурлит жизнь, город увеличивается на глазах, обрастая всё новыми районами одноэтажных картонных домиков, куда заселяются приезжающие из провинции индейцы. И, несмотря на то, что по статистике более шестидесяти процентов индейцев живут за чертой бедности, столица всё так же продолжает наращивать свои мускулы, крайне скупо отпуская финансовые вливания для провинций.

Мексика – молодое государство, где более половины населения страны не достигло двадцатилетнего возраста, а это значит, что не далее чем через несколько лет уровень безработицы значительно повысится. Уже сейчас на улицах городов выстраиваются очереди в центры занятости, а каждый мексиканец любым возможным способом пытается заработать свой песо. Местные жители трудолюбивы и, несмотря на мягкий климат, не устраивают сиест. Они дорожат тем, что у них есть, и стремятся сохранить свой образ жизни. И пусть зачастую им тяжело, они не теряют оптимизма и надежды на светлое будущее.

Гуляя по Мехико, постоянно забываешь, что находишься на другом конце света. Здесь стандартные квадратные и прямоугольные площади, характерные для Испании, ажурные каменные дворцы и здания в кастильском стиле, английские и французские парки и бульвары, мадридские улицы – и лишь смуглый цвет кожи горожан возвращает всё на свои места. И всё равно Испания здесь в каждой детали: в фасадах зданий, в уличных музыкантах и артистах, в пекарнях и кондитерских… И повсюду вы слышите знакомый европейский язык: «Como estas?», «Muy bien!»

Потратив немало времени на поиски отеля, мы всё-таки поселились на одной из центральных улиц. С неё были слышны постоянный шум машин и звуки неумолкающей шарманки, на первом этаже располагалось кафе со сводящей с ума выпечкой, а напротив – через дорогу – манил к себе огромный выбор свежевыжатых соков.

Ещё добираясь из аэропорта в центр, мы поразились местному метро. По размерам этот гигант немного уступает московскому, но по импульсивности превосходит его в разы. Целый подземный город затягивает горожан в узкие проходы, подхватывает и несёт их по переходам и станциям. Лотки с едой, наверняка такой же жуткой, как и у нас, стойки с газетами, где на первых страницах «красуются» фото убийств и насилия, мини-макдональдсы, где ничего, кроме мороженого, не найдёшь, и сотни людей, продающие сладости, шоколад, жевательные резинки и чехлы для телефонов.

Поезда на пневмоходу каждую минуту заполняются людьми с платформ и исчезают в тёмных тоннелях. А люди снова плывут одной серой массой. Их лица пасмурны и тяжелы, одежда, такая цветная и красочная на поверхности земли, здесь теряет свой облик, превращая всех в сплошной безликий поток. Я помню, какая ты, российская подземка, и здесь вижу твои отголоски. Но если приглядеться, то в метро Мехико можно увидеть свои уникальные черты. Мы стоим на платформе, большая часть которой свободна для прохода к вагонам, но с правой стороны отгорожено пространство для посадки только женщин и детей, куда нам вдвоём доступ запрещён. Поворачиваю голову к стене: на ней понятные, но своеобразные схемы метро с уникальными значками для каждой станции – это для тех приезжающих из деревень мексиканцев, которые не умеют читать. На выходах из станций – схемы городских улиц. Метро – это огромный урчащий подземный зверь, который дышит, двигается, рычит, но не кусается; он дружелюбен и не раз выручал нас в мегаполисе.

В пяти минутах ходьбы от гостиницы расположена главная площадь Мехико – площадь Конституции (Plaza de la Constitucion). Огромное мощённое камнем пространство зажато между резиденцией городской администрации, Национальным дворцом (Palacio Nacional), Главным собором (Catedral Metropolitana) и Саграрио Метрополитано (Sagrario Metropolitano). Около собора индейцы в ритуальных костюмах проводят свои обряды очищения, пожилые женщины в пёстрых платьях продают украшения, и тут же сидят на парапете безработные в ожидании случайного заработка. Заходим в главный Городской собор, который считается самым большим на континенте. Шум улиц моментально смолкает, звук становится более приглушённым, и только лучи света, проникая сквозь орнамент витражей, цветными пятнами ложатся на мраморный пол возле алтаря. Скамьи из кедра, позолоченные обрамления икон, орган и взмывающие ввысь арочные своды центрального и боковых нефов внушают благоговение и заставляют задуматься, что же могло происходить в душах средневековых горожан (не говоря о провинциальных крестьянах), если им приходилось оказаться здесь. Они должны были ощущать всем телом, насколько они малы по сравнению с Богом и насколько сократилось расстояние до него теперь, когда они пришли в храм. Отсюда любой их шёпот и даже любая мысль непременно будут услышаны наверху.

Мы покидаем собор и направляемся в соседний квартал, к руинам ацтекского храма Темпло Майор (Templo Mayor). Они были обнаружены лишь в середине двадцатого века при реконструкции центра города, когда мировая культура обрела огромное количество находок. На территории раскопок сейчас находится музей с богатой коллекцией найденных здесь вещей. Полчаса мы гуляли среди разрушенных стен пирамид и алтарей, но лишь благодаря макету в музее смогли представить реальный масштаб существовавших здесь когда-то строений. Этот комплекс перестраивался семь раз, каждый раз покрываясь новым слоем земли и облицовываясь камнем, и в итоге за столетия образовал пирамиду, едва уступающую по своему размаху пирамидам Гизы.

Только на следующий день нам открылось, что в действительности представляет собой наследие таких могущественных цивилизаций, как ольмекская, тольтекская, сапотекская, ацтекская и майя. Мы отправились в Национальный музей антропологии, находящийся в одном из самых больших городских парков Латинской Америки – Чапультепек (Bosque de Chapultepec). Его уникальная коллекция, собранная из артефактов, добытых со всех уголков страны, стоит целого дня, потраченного на её осмотр. На первых этажах павильонов выставлены экспонаты древних мезоамериканских культур, а вторые этажи демонстрируют культуру и быт индейцев, проживающих на этой территории по сей день. Правое крыло, откуда начинается осмотр, рассказывает о жизни первобытного человека, путях его развития и заселения всей территории планеты.

Целый день мы бродили среди безмолвных статуй, каменных барельефов и украшений, которые сотни лет покоились в земле, храня память о своих давно умерших создателях, но по воле людей вернулись обратно на свет. Что они могли поведать нам, что скрывало их молчание? История учит не совершать одних и тех же ошибок. И тот, кто желает услышать, сможет понять и тишину. Я всегда думал: что останется от нас следующим цивилизациям? Как будут они представлять нас, откапывая через тысячелетия безликие бетонные и кирпичные коробки, наполненные неразложившимися пластиковыми пакетами и обёртками от чипсов и мармеладок? Что они станут выставлять в своих музеях вместо глиняной посуды и статуэток? Какую «правду» напишут о нас? На уроках истории нашим детям рассказывают о цивилизациях, воевавших друг с другом; о нас же, наверное, будут говорить как о цивилизации, поедающей саму себя, подобно змее, заглатывающей свой хвост. Мы так увлечены, что не желаем останавливаться. И в ход уже идёт не только хвост, но и туловище, и перед нами возникают два возможных пути к концу – поглотить себя до головы или, не успев, поперхнуться. Но пока, со смаком и упоением, слегка прикрыв глаза, мы продолжаем вкушать своё тело, всё больше подстёгивая аппетит, и сдабриваем уже пресное и надоевшее блюдо новыми соусами наших желаний.

Bepul matn qismi tugad.