Kitobni o'qish: «Пан Станислав. Изгой»

Name: Пан Станислав. Изгой
Author: Максим Мацель
ISBN: 978-5-389-31766-6

Shrift:

Все исторические события, битвы и имена, описанные в книге (за исключением, конечно, вымышленных главных героев), происходили на самом деле.

Тот, кто не может определиться, кто он, станет изгоем у обеих сторон.

Рисунки на форзаце Александры Мацель

АЗБУКА^®

Пролог

Речь Посполитая, Минский повет¹, декабрь 1791 года

– Пан Краси́нский! Пше́ про́ше² на воздух.

Ян Красинский недовольно оттолкнул руку пытавшегося ему помочь хозяина имения Павла Судзиловского. «Черт бы побрал эту провинциальную шляхту³ с их Рождеством, – негодовал Красинский. – Перечить мне, посланнику великого гетмана⁴! Да как они посмели! Быдло! Холопы!» В душе он проклинал и Минского воеводу за то, что тот оставил его на Рождество в этой дыре, а сам укатил гулять в Вильно⁵. Там и шинки⁶ побогаче, и дамы не в пример изящнее этих вульгарных захолустных паненок. Хотя дочери хозяина – пани Елене Судзиловской – не составило бы труда стать украшением королевского двора в самой Варшаве.

Красинский был сильно пьян. Летевшая из гостиной задорная музыка отдавалась звенящей болью в висках и затылке. В широком дверном проеме мелькали разодетые фигуры гостей. Осанистые усатые шляхтичи в цветастых кунтушах⁷, подпоясанные широкими узорчатыми кушаками, толпились у камина и весело горланили, довольные, что нашелся новый повод для спора.

Посреди комнаты парочка юнцов чересчур бойко отплясывала краковяк, прижимаясь к раскрасневшимся от вина и стремительных оборотов дамам. Посланник покривился. Несмотря на длинные фраки по последней варшавской моде, юноши подскакивали и притопывали, словно простые мужики. Красинский то и дело ловил на себе их насмешливые взгляды, принимая на свой счет и дерзкие ухмылки, и частые громкие взрывы хохота. Голова закружилась, и его резко замутило.

– Хорош! Нечего сказать! – обратился к своему собеседнику огромного роста шляхтич Николай Блощинский, смахивавший повадками на медведя. – Полюбуйся, Викентий! Экая свинья! Ведро вина вылакал, а всё держится на ногах. Вот что значит столичная выучка.

– Осторожней, Николя́. – Викентия эта ситуация не забавляла. – Ты ему чуть ребра не сломал. А ut notum est⁸ варшавские хлыщи злопамятны.

– Не переживай. Этот наутро ничего не вспомнит.

– Не стоило его дразнить, что под Могилёвом Россия армию собирает. И что прусаки в Петербург зачастили с посольствами. Может и воеводе накляузничать. А то и самому королю.

– Тоже мне секрет! Вся Европа о том гудит. Это он на людях, Викентий, так петушится. А сам труслив, как барсук. Не сегодня-завтра русская императрица войско на нас двинет. На хорошем коне от Днепра до Минска два дня ходу. Вот и обделался твой Красинский со страху, что может угодить, как сливка в компот.

– Как бы он до утра чего не натворил.

Посланник с трудом оторвался от стены. Не найдя сил накинуть теплую волчью шубу – подарок самого короля – он поплелся к двери. На улице ему и впрямь полегчало. Он спустился с крыльца и подставил разгоряченное лицо под крупные хлопья декабрьского снегопада. С улучшением самочувствия к Красинскому начала возвращаться и прежняя спесь. «Шайка предателей! Они плохо меня знают, – вновь закипел он. – Я всё выскажу этому старому ослу Судзиловскому и его прелестной доченьке, этой недотроге Елене. – Он на секунду представил волнующий образ строптивой красавицы и плотоядно осклабился. – Пусть знает правду о своем папаше и братце. Папаше! Ха-ха! Знала бы она, что…» Посланник развернулся и, сделав неловкое движение, поскользнулся, а затем рухнул лицом в снег.

– Ку́рва! – вырвалось у него.

– Осторожнее, пан Красинский! – сверху раздался хохот.

Посланник не успел поднять голову, как чьи-то крепкие руки подхватили его и помогли встать.

– Опять вы! Идите к черту! Я же сказал…

Красинский не успел договорить. Сильный тычок в живот заставил его согнуться пополам и захрипеть от боли. Второй удар тяжелого кулака пришелся по затылку. Посланник очнулся, когда до него дошло, что его волокут за ноги по глубокому снегу куда-то прочь от дома, в темноту. На фоне ночного неба смутно мелькали два огромных силуэта. Красинский ощутил, как из головы моментально выветрился хмель. Его место заполнил липкий страх, вызвавший резкий спазм в желудке. Его вырвало.

В этот момент еще одна тень незаметно нырнула в сумрак сада. А спустя час истошный женский вопль разорвал ночную тишину. Мужчины разом кинулись на двор, толкаясь в узких дверях.

– В сад! – крикнул кто-то, указывая на мерцавший в темноте огонек.

Под высокой грушей с факелом в руке молча стоял сам хозяин – Павел Судзиловский. В его ногах валялась окровавленная, припорошенная снегом голова Красинского с вытаращенными глазами и безобразно распахнутым ртом. Обезглавленное тело несчастного находилось рядом – всего в нескольких шагах. Недавно начавшийся снегопад еще не успел замести огромную лужу ярко-алой крови, которой было забрызгано всё кругом. Шляхтичи столпились вокруг убитого.

– Вот и отгуляли Рождество, – нарушил тишину Николай Блощинский, внимательно разглядывая Павла Судзиловского. – Это, часом, не ты, пан Павел, его располовинил?

Глава I

Мы, обоих народов прелаты, князья, паны-рада, бароны и все чины, должны также помогать друг другу во всех невзгодах всеми силами и средствами, какие общему совету покажутся полезными и нужными, считая счастливые и злополучные дела общими и поддерживая друг друга чистосердечно⁹.

1

Речь Посполитая, Минский повет, декабрь 1792 года

Стас поблагодарил возницу, похлопав того по плечу, и на ходу ловко соскочил с саней в глубокий снег. Чем ближе подъезжал он к родовому имению, тем беспокойней становилось у него на душе. Стоило только на миг мысленно окунуться в прошлое, как давно отвыкшее от переживаний сердце предательски начинало выбивать частую дробь. К горлу подкатывал тяжелый ком, запирая дыхание. Сейчас Стас с беспокойством вышагивал по колее, оставленной полозьями, и размышлял о том, что его ожидает дома.

Двадцать лет минуло с той поры, как, овдовев, его отец Богу́слав Була́т оставил родовое имение под Минском на попечение старшего брата – дяди Стаса. Сам Богуслав перебрался в Краковское воеводство, прихватив с собой и пятилетнего сына. Несмотря на принадлежность к старинному шляхетскому роду, их семья едва выживала. В Кракове Богуслав поступил на военную службу. После захвата Австрией южных польских земель отец так и не воротился в Минск. Он осел в Австрии, приняв австрийское подданство.

Не видя для сына иной карьеры, кроме как армейской, Богуслав отдал мальчика в военную академию Марии Терезы. Все годы учебы Стас жил впроголодь, подвергаясь нападкам и унижениям со стороны сверстников за свою бедность. Шляхетская гордость, привитая ему отцом, не позволяла влезать в долги и – что еще хуже – быть на побегушках у своих богатых приятелей. Отец так и не дожил до выпуска сына. Стас же поступил на службу в польский уланский полк австрийской армии, расквартированный под Веной. Двадцать лет он не был дома. Считай, что всю жизнь на чужбине провел.

Вскоре след от саней свернул в сторону. Стасу пришлось пробираться через снег по колено в чистом поле. До имения оставалось миль пять-шесть. По таким наметам два часа ходу. Есть время, чтобы привести в порядок свои чувства. Некстати заныло больное колено. Сильно хромая, Стас доковылял до леса и остановился перевести дух. Он совсем утомился и расстегнул полушубок. Снег зарядил с новой силой. Начиналась метель. Только этого не хватало. Не заблудить бы. Стас обернулся и посмотрел на свой след, который уже заметала поземка.

Вдали показалась черная точка, которая росла на глазах. Стас сошел с дороги, опасаясь наткнуться на казачий разъезд. Встречаться с русскими солдатами ему не хотелось. Он уже знал, что Россия возобновила военные действия против Речи Посполитой. Еще весной перейдя Днепр, русское войско давно прошествовало победным маршем через Минское воеводство и, по слухам, уже летом дошло до самой Варшавы. Неизвестно, как посмотрят на него патрульные. Тем более что и документы у него выправлены вовсе не в Минское воеводство, а в далекую Австрию. Могут и во враги определить. Для них сейчас все местные – поляки. Без разбору.

И что толку объяснять им, что в последней войне против турков¹⁰ он воевал на стороне Австрии, которая была союзницей России. И что он так же, как и русские солдаты, проливал свою кровь в боях с османами. И как он заслужил похвалу от самого фельдмаршала Румянцева при осаде Хотина, когда спас от истребления янычарами целую русскую батарею.

В подорожной, выданной русской войсковой канцелярией, про все это не написано. Сказано лишь, что из он турецкого плена вызволен. А что с того? У турок и свои в рабство иной раз могли угодить. Кто же так просто поверит на слово первому встречному, смахивавшему скорее на пугало или бродягу, чем на бравого улана и благородного шляхтича? Нет уж! Лучше схорониться в придорожных кустах от греха подальше. Стас поправил видавший виды полушубок и выглянул из-за деревьев.

Вскоре стали видны очертания быстро приближавшейся повозки. Это был крытый возок из досок, по бокам обитый железом. Похоже, что почтовый. Кучер, лица которого было не разглядеть из-за высоко поднятого воротника и нахлобученной на глаза шапки, торопил и без того резвую кобылку. Стас привстал и сделал шаг навстречу, махнув рукой, чтобы тот остановился. Однако, вопреки ожиданиям, возок не замедлил ход. В последний момент Стас уловил грозный жест кучера, резко развернувшегося к нему с широким замахом кнута. Он все-таки не успел увернуться, и плечо обожгло ударом плети. Опешив, Стас рухнул в снег.

То, что произошло, было настолько неожиданным, что он лишь молча посмотрел вслед быстро удалявшейся повозке, морщась от боли. С языка уже готовы были сорваться ругательства, но он сдержался, горько усмехнувшись. Неужто так изменились нравы на его родине за эти годы? В былые времена за такое оскорбление, нанесенное шляхтичу, этого холопа разорвали бы на куски. Стас заставил себя успокоиться. Откуда этому вознице знать, что он шляхтич? Полушубок драный, вид изможденный. Разве шляхтич попрется пешком по такой непогоде сквозь сугробы? Черт с ним. Пускай себе едет с богом. Вот чертяка! Ловко кнутом управляется. Одежда лопнула в месте, где по ней прошлась плеть.

До Стаса докатилось эхо недалекого выстрела. Что это? Сейчас не время для охоты. Почувствовав неладное, он вскочил на ноги и бросился в лес по еще видимым следам от саней. Он бежал долго. Дважды останавливался, чтобы перевести дыхание. Стас поразился, как далеко успел укатить возница за такое короткое время. Проклятое колено совсем разболелось. Однако как же он ослаб за время скитаний. Раньше бы такое расстояние втрое быстрее покрыл. Наконец он заметил застрявшую посреди лесной дороги повозку. Лошадь спокойно стояла, отворачивая морду от пронизывающего ветра и колючей снежной крошки.

Кучер лежал рядом навзничь, раскинув руки в огромной луже крови. У Стаса похолодело внутри – у трупа отсутствовала голова. Судя по всему, убийца оттяпал бедолаге голову, а после сунул ее в мешок и унес с собой. Стас понял это по отсутствию кровавого следа. Он прислушался: тихо, разбойников и след простыл. Он не собирался их преследовать. Те уже явно далеко, да и оружия при нем никакого. Что делать? Его била дрожь. Он видел много смертей. И сам не одного врага проткнул своей пикой или зарубил тяжелой кавалерийской саблей. Но то в бою, на войне. А вот чтобы так обезглавить безоружного человека… Сама эта мысль вызывала отвращение. Стас подошел к лошади и погладил ее по шее, пытаясь сообразить, что предпринять.

Первой мыслью было убежать. Однако Стас прогнал эту идею прочь. Нельзя же так просто оставить этого несчастного на растерзание волкам. У того ведь и семья имеется, наверное. Хоть похоронят по-людски, пускай и без головы. Ничего не оставалось, как погрузить тело кучера на сани и везти в Минск. Заявляться в имение к дяде с таким подарком он не решался. Надо поторопиться. В любом случае до темна не управиться. Может, крестьянина какого повстречает. Попросит помочь до ближайшего старосты добраться. Обойдя повозку кругом, он только сейчас заметил, что замок с двери сбит, и заглянул внутрь. Из-за темноты толком ничего не было видно. Подавшись вперед, он оказался в возке. Пошарив руками, нащупал какие-то мешки. Ладно, пора выбираться. Что толку оттягивать неизбежное?

Солдаты налетели, как вихрь, когда он только вылез наружу. Еще секунду назад их не было, и вот они окружили его с саблями наголо.

– Кажись, поймали злыдня! – только и успел услышать Стас перед тем, как его сбили с ног, и он потерял сознание от сильного удара по голове.

2

Бом! Бом! Мерные удары тяжелого кожаного барабана разносились по зловонному трюму с обессилевшими гребцами. На лоснящуюся от пота жилистую спину одного из них с резким свистом опустился кнут надсмотрщика. И тут же на месте удара вздулся длинный багровый рубец, из которого хлынула темная густая кровь.

– Шевелитесь, грязные свиньи! Гребите быстрее! Тому, кто первым пришвартуется у пристани, капудан-ага¹¹ лично купит корзину персиков! А я от себя добавлю! – Толстый надсмотрщик осклабил беззубый рот.

Он гнал судно форсированным ходом, который, коверкая французскую речь, вместо vogue forceé называл на турецкий манер «вах-фарси». Это был самый тяжелый режим гребли. Даже бессердечные турецкие капуданы, смотревшие на гребцов как на скот, из практических соображений редко прибегали к нему. После они всякий раз добавляли в скудный рыбный рацион выбившихся из сил невольников дешевое прокисшее вино.

Стас еле держался на ногах. Старая рана от падения с коня во время его дерзкой атаки на отряд янычар давала о себе знать. Как же глупо было нарушать приказ командира и в одиночку бросаться на целую сотню турок. И всё ради того, чтобы спасти жизнь пленному русскому пехотинцу. Стас его и разглядеть-то толком не успел. Подоспевший на выручку отряд улан отогнал турок. Только Стасу это не помогло. Тонкий аркан вырвал его тело из седла, и его, потерявшего сознание от удара оземь, успел скрутить ловкий аскер. Турок перебросил Стаса через круп лошади и увез с собой. «На галеры гаденыша!» – прошипел тогда рассвирепевший спахия¹², едва унесший ноги от преследовавших его улан. Так и разменял Стас свою свободу на жизнь совсем чужого ему человека. Хотя в душе знал, что была и другая, совершенно отличная причина его столь безрассудной атаки. Только о ней он предпочитал не вспоминать.

Выбитое распухшее колено вновь отозвалось острой болью. Стас лишь на миг сбился с общего ритма. Однако от взгляда опытного надсмотрщика ничего не укроется. Стас уже видел, как толстый Сулейман направляется в его сторону, занося кнут для удара. Он закрыл руками лицо и опустил голову, чтобы не лишиться глаз и тотчас провалился в темноту.

Стас очнулся. Снова один и тот же сон. Бом! Бом! Он прислушался к утренней суете воинского гарнизона, куда его доставили солдаты. «Это же кузнец с утра пораньше зарядил свою шарманку, – мелькнула догадка. – А мне всё галеры мерещатся».

Стас кое-как потянулся. Руки за спиной были связаны, а голова гудела от вчерашнего удара. Вот и вернулся на родину. Это ж надо! Пол-России отмахал на своих двоих и так влип на самом пороге дома. Теперь торопиться было уже некуда. Хорошо, если живым из этой истории выпутается. Хотя он и без того не сильно туда спешил. Он не знал, что ожидало его в так давно покинутом и уже совсем не родном доме. Стоило ли вообще возвращаться? Думы эти угнетали его. Потому он, наверное, и дал такого крюка, протопав пешком от самого Крыма до Минска, чтобы как можно дольше оттянуть момент встречи с родней.

В который раз ему снился тот последний поход. Тогда командующий объединенным турецким и алжирским флотами капудан-паша Гуссейн направил его легкий быстроходный кирлангич¹³ с парой других в Анапу для разведки, а также за зеленью и прочими припасами. Имея почти двукратное преимущество в артиллерии, османская эскадра, словно голодная волчья стая, рыскала вдоль северного побережья Черного моря в поисках Севастопольского флота. Не зная, что Анапская крепость уже неделю как отбита у Юсуф-паши русской армией под командованием генерала Гудовича, кирлангичи вошли на рейд¹⁴. Первые два из них, пришвартовавшись у пристани, к великому изумлению команды, тотчас были взяты в плен. А третий, завидя на подходе российский флаг над крепостью, тут же пустился в море.

После неожиданного и нелепого освобождения Стас еще месяц провел за веслом, только уже под Андреевским флагом. Россия готовилась к генеральному сражению, потому каждое судно было на вес золота. Их шустрому небольшому кораблю посчастливилось целехоньким выйти из самого пекла легендарного сражения при мысе Калиакра, где адмирал Ушаков наголову разбил османский флот.

Получив от русского командования на правах союзника подорожную до Австрии, Стас растерялся и не знал, как быть дальше. Как же он завидовал бывшему товарищу по несчастью донскому казаку Роману Волгину, которого на берегу Дона ждала семья. «Что же ты за пан такой, – часто любил подшучивать над Стасом казак, – коли не можешь себя из неволи выкупить? Так и околеешь на бабайках¹⁵». «А зачем? – отвечал тому Стас. – Куда мне податься?» Стаса никто не ждал. В Австрию он возвращаться не хотел. С войной покончил раз и навсегда. Решил пробираться в Минское воеводство к дяде. Только жив ли тот? Как примет заблудшего племянника? В общем-то всё равно. Так у него появилась хоть какая-то цель – дойти до Минска.

Три года каторги странным образом повлияли на Стаса. Только на галерах он понял слова отца о том, что «всякое худо и на добро наведет». Именно там Стас узрел всю бессмысленность своих прежних устремлений, желания обрести богатство и власть. Вопреки рассудку, только став рабом, он полностью избавился от забот и тревог и научился радоваться каждому новому дню. Именно на галерах он понял, как иллюзорна и нелепа погоня за славой. Он осознал, что ему нечего делить ни с плененным в бою чубатым донским казаком, ни с пучеглазым турком, проданным в рабство за долги своими же соотечественниками. Жизнь раба ничего не стоила. Готовый с ней расстаться в любой момент не то от истощения, не то от болезни или бича надсмотрщика, Стас начал ценить каждый малый глоток соленого морского воздуха, который так редко пробивал тяжкий смрад зловонного трюма с гребцами, считая его последним.

А вот хмельная радость от освобождения принесла с собой страх. Стас отдавал себе отчет, что ранее он обрел какой-то, пускай искаженный, но все-таки смысл в своем прежнем заключении. Может, потому и удалось ему выжить в этом аду. Он невольно содрогнулся, вспоминая, как не реже раза в неделю Сулейман вышвыривал за борт высохшие и почти лишенные плоти тела умерших за веслами рабов. Беззубые, скрюченные от судорог, с узловатыми воспаленными суставами, все в язвах и незаживающих струпьях от ежедневной порки – такими уходили из жизни гребцы на галерах. Выйдя из войсковой канцелярии с заветной бумагой, даровавшей ему пропуск домой, Стас растерялся. В тот момент он напоминал циркового зверя, родившегося в неволе и не знавшего свободы, и теперь жалобно скулящего и скребущего лапой землю перед распахнутой дверью клетки.

Дверь отворилась, и в тесное помещение вошел конвоир.

– А ну-ка, поднимайся, бандюга! Отведу тебя куда следует! – приказал солдат, при этот пнув Стаса тяжелым сапогом.

3

Советник Тайной экспедиции¹⁶ Михаил Иванович Репнин с недовольством поглядывал на кипу бумаг, сваленную в углу его нового кабинета в здании Минской ратуши. Вот уже две недели как Репнин пребывал в Минске. Сюда его направил с особым поручением сам обер-секретарь Тайной экспедиции Шешковский. Этот орган политического сыска был учрежден Екатериной II в первые же дни ее восхождения на российский престол. Он стал преемником снискавшей себе дурную славу Тайной канцелярии. В ведении этой всесильной конторы находились только самые важные дела, касаемые безопасности государства. Михаил Иванович служил в Московском отделении экспедиции. Все свои сорок лет советник безвыездно прожил в Москве, лишь изредка наведываясь по делам в Петербург. И тут нате! Отправил обер-секретарь к черту на кулички.

Репнину следовало обеспечить полицейский надзор в Минском воеводстве¹⁷. Территория его вот-вот должна была отойти к России после завершения очередной войны с Польшей. Истинную же цель приезда – возглавить вновь создаваемое Западное отделение конторы – до поры до времени следовало держать в секрете. «На то она и тайная, экспедиция-то наша, – напутствовал Репнина обер-секретарь на прощание. – Чем позже узнают, тем лучше. Ты, Михаил Иванович, давно в экспедиции служишь. Еще совсем мальцом мне по делу Емельки Пугачёва дознание вести помогал. А после в одиночку такие дела распутывал, что не всякому по зубам. В сложном ремесле дознания опыт твой немалый. Потому верю, что справишься». Репнин вздохнул. Пока в штате числился только он сам да пара казачков с кучером, взятых им с собой для сопровождения.

Такой сумятицы и бардака, с какими он столкнулся в Минске, советник давно не встречал. Как он и рассчитывал, гражданская власть в городе была парализована. Формально и воевода, и каштелян, державшие в своих руках закон и порядок при старой польской власти, до сих пор продолжали исполнять свои обязанности. Только ни того, ни другого советнику сыскать не удалось. Что же до военных, то и здесь Репнина ждало разочарование. Боевые действия против поляков закончились два месяца назад. Командующий войсками генерал-аншеф Кречетников еще в сентябре укатил в Петербург для высочайшего доклада. Поговаривали, что назад он возвратится уже в сане губернатора новоприобретенных земель. Слухи эти ходили среди армейских, откуда Репнин пока что и черпал новости.

Будучи личностью весьма деятельной, Репнин навестил расположение воинского резерва под Минском, быстро придя к согласию с командованием Курского пехотного полка и Ингерманландских карабинеров о выделении небольших отрядов для поддержания порядка в городе. Вот где пригодились грамоты, выправленные Шешковским и подписанные самим генерал-прокурором Сената¹⁸. По сути, Репнин взвалил на себя временные обязанности коменданта города. Разместившись в ратуше, советник забыл про покой и сон, пытаясь на первых порах хоть как-то наладить привычный уклад в работе. Что же до задач Тайной экспедиции и полицейских функций, на них пока не хватало времени.

Как ни странно, никаких внешних проявлений роста числа преступлений не наблюдалось. Отчасти это объяснялось высокой плотностью расквартированных войск, порядок среди которых стоял образцовый. На удивление, эта польская кампания была в целом неплохо спланирована и проведена. Да и сопротивления поляки практически не оказали. Кроме того, часть польской шляхты еще до выступления русских войск переметнулась на сторону России, объединившись в очередную конфедерацию – на этот раз Тарговицкую¹⁹. В конце мая к ним примкнул и сам король Август Понятовский²⁰. Изменения в политической ситуации как в самой Варшаве, так и на оккупированных в эту кампанию землях происходили столь стремительно, что новости успевали устареть еще до того, как о них узнавали.

Была и вторая причина подобного относительного спокойствия. Как отметил в одной из бесед пехотный капитан Карамзин: «А чему удивляться, Ваше Высокоблагородие? Здесь уж сколько лет шляхта заправляет. А у той и суды свои есть, и исправники, и даже войско. Пока что всё по накатанной идет. Да и народец пуганый. Надобно только успеть новый порядок установить, прежде чем старый развалим».

После двухнедельной суеты Репнин впервые позволил себе насладиться относительным затишьем. Город, казалось, вымер. Трудно было предположить, сколько жителей оставалось в нем сейчас. По тем данным, что Репнину удалось выяснить, до начала кампании в нем проживало не больше шести тысяч душ. Отмечая провинциальность Минска, сами горожане любили говаривать про него – наполовину застроен, а наполовину засеян.

Немногочисленные кабаки были пока закрыты. Поэтому столовался советник у тех же военных, от которых обеды ему носил один из его казачков – Роман Волгин. При этом, всякий раз приступая к трапезе, он с тоской вспоминал наваристые домашние щи. Скучать по дому не было времени, а вот спартанское однообразие армейского стола ему уже порядком поднадоело.

Со вчерашнего дня непрестанно сыпал снег. Улицы замело, и вся эта зимняя благодать добавляла лишнюю толику спокойствия в облик будущего губернского города. До Рождества оставалось чуть меньше месяца. Репнин надеялся, что к празднику в городе появятся хоть какие-нибудь признаки светской жизни, столь обожаемой поляками.

– Ваше Высокоблагородие! Может, прикажете заключенного покормить? Мается бедолага. Мы ему со своих харчей подкидываем. Невмоготу уже. Больно он до жратвы охоч, – обратился к советнику Волгин, накрывая обед.

– Какого еще заключенного? – искренне удивился Репнин. За суетой он забыл провести ревизию тюремных камер, размещенных в подземелье ратуши.

– А леший его разберет. Поляк, по всему. Тихий, не бузит. Оброс, как лев, одни усищи торчат. По-нашему говорит.

– Давай-ка его, как отобедаю, ко мне. Посмотрим, что за птица. Потом и решим, накормить или повесить. А может, и отпустим на все четыре стороны.

4

Однако спокойно отобедать Репнину не дали. Конвойный из Курского пехотного полка доставил ему молодого парня в разодранном полушубке, смахивавшего на настоящего бродягу. Арестант сильно хромал на правую ногу. На виске у него красовалась свежая ссадина от удара.

– Разрешите, Ваше Высокоблагородие! Убивцу доставили. Господин капитан приказал лично к вам привести, – отсалютовал советнику молоденький поручик.

– Куда прешь, дурень? Не видишь, обедаю! Постой! – приказал он испуганному поручику, который попытался выскользнуть назад в коридор. – Давай своего убивцу! Все равно это жрать невозможно! – Репнин отодвинул тарелку с едой.

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие! – конвоир усадил арестованного на стул.

– Убийцу, говоришь? И кого же он убил?

– Кучера вчера порешил, Ваше Высокоблагородие! Начисто башку оттяпал. Подельники смылись, а этого наши сцапали.

Стас молча поглядывал на худощавого темноволосого чиновника в зеленом мундире коллежского советника. Он ждал момента, когда ему дадут слово, чтобы объяснить, что произошло в лесу. В пехотном полку его толком никто и не допрашивал.

– Что еще скажешь? – спросил поручика Репнин.

– Больше ничего. У меня приказ только вам доставить. Остальное в рапорте господина капитана. – Он протянул Репнину пакет.

– А что похитили? – уточнил советник.

– Жалованье в полк везли. Все деньги подчистую пропали, а почта на месте.

– Ладно, братец. Задержанного оставляй и можешь быть свободен. И кликни кого из моих казачков сюда.

Поручик удалился. Репнин перевел взгляд на Стаса. «Ну и пугало! – подумалось советнику. – Ему самое место в богадельне среди калик и юродивых. Ладно. Послушаю, что он напоет». Репнин заметил желание задержанного выговориться и решил ему не мешать, а поначалу узнать про того побольше. После уж и к деталям самого убийства можно подойти.

– Ты что за птица? Кто таков? – обратился он к Стасу.

Стас попытался сообразить, как себя вести и что ответить этому властному на вид чиновнику с цепким взглядом. Решил не юлить. Лучше сказать правду. Такой сразу обман почует. Стас привстал со стула.

– Станислав Булат. По батюшке Богуславович. Кадет польского уланского полка Императорско-королевской армии его величества Франца Второго Иосифа Карла. Возвратился из турецкого плена. Вызволен с галер во время славной победы адмирала Ушакова в Калиакриях.

– Поляк, стало быть. А служил у австрияков. В последней войне с турками Австрия с нами заодно была. Выходит, союзники мы, пан Станислав. Где так чисто по-русски говорить выучился?

– Так из литви́н²¹ я, Ваше Высокоблагородие! Русский мне родной язык.

– Шляхтич?

– Так точно, Ваше Высокобла…

– Будет уже чинами кидаться! Обращайся ко мне «Михайло Иванович». Да перестань тянуться, как новобранец. Того и гляди, зенки повыскакивают. Садись. Ты мне не подчиненный. Бумаги есть у тебя какие, Станислав Богуславович?

– Есть, Михайло Иванович. – Стас кивнул на рапорт поручика, откуда Репнин выудил его подорожную.

– Ну и куда ты, пан Станислав, путь держал?

– В Минское воеводство.

– В Минское воеводство? За каким делом?

Репнин слушал историю Стаса внимательно, покусывая губы. Ему нравился этот молодой шляхтич. Его убогий вид после стольких лишений никак не вязался с грамотной речью и живой искрой в глазах. Да и страха юноша перед ним не испытывает, хоть внешне и ведет себя покорно. В его «высокоблагородии» не больше чести, чем в той кобыле. Вроде как по краю ходит, а меру знает. Репнин невольно подумал, что не отказался бы от такого помощника. Приезжие российские чинуши были в большинстве своем тупы и ленивы, а местная шляхта держалась особняком.

– Кому ж ты служить собираешься, пан Станислав?

– Богу и отечеству!

– Что Богу, то хорошо! А с отечеством как быть? Минское воеводство не сегодня-завтра к России отойдет. Минской губернией станет. Придется в трехмесячный срок присягу нашей императрице дать, а кто не желает, подлежит высылке. Что смолк? А коли дядька тебя не примет, куда подашься? Заедешь на двор да поворотишь оглобли несолоно хлебавши? Может, он помер давно? Может, и имения уж нет? Под Минском вроде как больших сражений не было, но всё ж таки… На военную службу пойдешь?

– Нет, Михайло Иванович! Навоевался. Сыт войной. И у дядьки на шее сидеть не хочу. Хозяин из меня никудышный, так что толку от моих потуг в имении немного будет. Не по мне богатства копить или власть пользовать. Буду гражданской службы искать.

– Да ты, братец, филезоф! Только одной философии для твоих планов маловато будет. Бумаги у тебя выправлены на Австрию. Доказать свое происхождение из Минского повета ты можешь, коли дядька бумагу напишет. Да у местного старосты заверит. А как не напишет? Он, поди, уж и не вспомнит тебя. Ты сейчас больше на лешего или на голодранца похож. Как убедишь его, что ты это? Ты и сам его скорее не узнаешь. Тебе тогда всего пять годков было. Ну а пока с этим крючкотворством возиться будешь, как вор от каждого разъезда побегаешь. Только от всех не убежишь. Сцапают тебя, голубчика. Как пить дать сцапают. Правды при военной власти ты не сыщешь.

– В Австрию я не пойду!

– Ай да ухарь! Тебе еще отсюда живым выйти надо. Иль ты позабыл, по какому делу тебя ко мне привели?

– Не убивал я никого, Михайло Иванович!

– Что ж ты, братец, хочешь? Чтобы я так просто без дознания тебя на волю отпустил? У вас в Польше так правосудие вершится? Может, еще словом шляхтича поклянешься? – усмехнулся Репнин.

В этот момент дверь отворилась, и в кабинет вошел Волгин, ведя следом еще одного оборванца.

– Звали, господин советник? А я вам того поляка из подвала доставил. – Роман мельком взглянул на Стаса и замер. – Станислав! Ты ли? – выдавил опешивший казак.

5

– Роман! Ма́тка Бо́ска!²² Роман!

Казак сделал несколько шагов навстречу Стасу и крепко обнял такого же оторопевшего друга.

– Станислав! Сукин ты сын! Вот так встреча!

– Тише ты, медведь, – чуть не задыхаясь, прохрипел Стас. – Не видишь, что ли? Мешок с костями обнимаешь.

– Ну ты и бродяга, Станислав! А говорил, ясновельможный пан! – Казак засмеялся. – Как же ты здесь очутился? Неужто до сих пор домой топаешь?

– Как видишь, Роман. Всё еще топаю.

– Ах, Станислав, Станислав! Дорогой мой человече. Я ведь тебя искать собирался. Меня в Минскую губернию служить отправили. Я и надеялся, что тебя повстречаю. А вот как судьба кости-то кинула. А ты чего связан-то?

Казак только сейчас обратил внимание на путы на руках Стаса и недоуменно уставился на Репнина.

– Наворковались, гуси-лебеди? – проговорил Репнин. – Ты что, Волгин, знаешь его?

– Ваше Высокоблагородие! Это ж Станислав! Я с ним на каторге за одним веслом три года промытарился. Да он мне жизнь спас, когда меня в первый день надсмотрщик бичом почем зря исполосовал. Почитай, неделю я тогда шевельнуться не мог. Вот Станислав с Юсупом и гребли за меня. Кабы не они, кинули б меня турки в море, и поминай как звали. Ну, да страшен сон, а милостив Бог. Хоша один басурманской веры, а другой польской, все мы одни божьи твари. Как в беде оказались, никому и дела не было, с какого боку ты на себя крест кладешь или сколько раз на дни головой пол колотишь – своему еллаху поклоны бьешь.

– Вот что, Волгин, – прервал казака Репнин, – выдь-ка пока за дверь. Я с тобой после побеседую. Поляка своего оставь.

– Ваше Высоко…

– Молчать! Выполняй приказ! – повысил голос Репнин.

– Слушаюсь! – И казак вышел.

– А ты присядь, Станислав. Поможешь мне этого поляка опросить, если я его понять не смогу.

Репнин повернулся ко второму пленнику и молча указал тому на стул. «На вид лет пятьдесят, – заключил про себя советник. – Хотя еще крепкий. Тоже, видно, из бывших вояк». Арестант имел весьма жалкий вид. Он исхудал, зарос. Одежда на нем висела лохмотьями. Он молчал, время от времени проводя шершавой ладонью по давно не бритой голове. Иногда подкручивал густые с проседью усы, растерявшие свой прежний залихватский вид. Тяжелая нижняя челюсть и обвислые щеки вкупе с короткой шеей делали его похожим на английского бульдога. Судя по тупому безразличию, сквозившему в потухшем взгляде поляка, он безучастно покорился судьбе, спокойно ожидая, когда его мучениям наступит конец. «Вот чертовщина, – мелькнула мысль у Репнина. – Собрался вести допрос, а даже писаря нет. Надо будет выпросить у вояк на первое время. Так и быть, пока просто побеседуем, а там видно будет».

– Кто таков? Как звать? – спросил советник.

– Анжей Шот. Судо́вы уже́дник. По-вашему, судебный урядник воеводства Варшавского.

– Интересно! Откуда русский язык знаешь?

– Ниц дивнэ́го²³. Половина поляков по-русски говорит.

– Так то другая половина. В Варшаве, думается мне, только польский в ходу.

– Я учился в кадетском корпусе с русскими.

– Хитер ты, пан. Чего только не придумаешь, чтобы на волю выйти.

– Нахале́ра²⁴ мне та воля, пан! – в сердцах воскликнул Анжей. – Ку́рва, не понятно, цо на той воле творится! Найлепше²⁵ в тюрьме посидеть, пока порядок будет. Не вем²⁶, кто есть друг, а кто враг. Моя забота – ловить разбойников. Я точно знаю, цо они злыдни! Только мне и это не дозволяют делать. А цо, уже нет разбойников на свете? Не розу́мем! Юж сколько раз, ясновельможный пан, меня тягали на допросы. Только, пше проше, ваши русские офицеры ниц не розумеют в польской политике. Я им сто раз повторял, цо я человек гетмана. А наш гетман Браницкий²⁷ теперь с Россией в союзе. А в ответ только и слышу: «Пущай пока посидит, а после будет кому разобраться». А потом и совсем про меня забыли. Если бы не твои, пан, казачки, уже издох бы в камере.

– Не кипятись, урядник! Что же ты не ловишь разбойников у себя в Варшаве? Зачем в Минск приехал? Почему не убежал, когда война началась?

– От кого мне убегать? Я цо, бандит?

– Может, и не бандит, но дурак изрядный. Небось, пьяным под лавкой валялся, когда русская армия город занимала? – По опущенному в пол взгляду поляка Репнин догадался, что не далек от истины. – Ну да ладно. Это дело десятое. Раз ты, пан – судебный урядник, то должен понимать, что не всякому слову верить можно. Бумаги нужны.

– Были у меня бумаги, – насупился Шот. – Забрали. Тут пови́нны быть! – Он кивнул головой на огромную кипу документов в углу комнаты.

– Всему свое время, – успокоил его советник. – Найдем. А пока сам скажи, каким делом в Минске занимался?

– Меня прислал коронный гетман. Я вел дознание по убийству его посланника – Яна Красинского.

– Нашел?

– Не нашел. Не поспел.

– И как же твоего посланника укокошили?

– Голову отсекли.

– Как-как?

– Голову, кажу, отсекли.

– Это что у вас, поляков, новая мода теперь пошла – головы рубить?

– Не розумем пана, пше проше, – удивленно уставился на Репнина урядник.

– А ну-ка, Станислав, расскажи нам с самого начала, что с тобой в лесу приключилось. А ты, урядник, тоже послушай. Тут вчера кучера в лесу угробили, что жалование в наш полк вез. Золото похитили. Так вот ему тоже голову отрубили. Говори, Станислав.

6

– Я ту повозку нашел, когда кучер уже мертвый был. Не успел глазом моргнуть, как солдаты налетели.

– Пока поверим на слово, позже видно будет. Опиши в мелочах, что видел. Досмотр на месте мы учинить не сможем – снегом замело.

– Если бы он голову кучеру срубил, сам бы весь с ног до головы в крови был. А на хлопа́ке²⁸ ни единого пятнышка, – невольно заступился за Стаса урядник.

– Разберемся.

Стас на минуту задумался. Потом закрыл глаза и попытался мысленно вернуться назад в лес, где все произошло.

– Кучер тот странным был. Уж больно торопился. Я его остановить пытался, чтобы подвез. Снегу намело, и идти тяжело было. А у меня нога разболелась. Так он даже не замедлился. Только хлыстом меня перетянул. Разбойников не меньше троих было – по следам сказать можно. Управились они быстро. Я минут десять после выстрела до места добирался, а их уж и след простыл. Голову кучеру уже мертвому отрубили, когда он на земле лежал. Зачем, не понятно. Для чего-то они ее с собой забрали.

– Почему мертвому? – не удержался Шот.

– Сердце остановилось, и кровь не била, а павольно²⁹ из шеи сочилась. Да и дырка от пули у кучера в груди была в таком месте, что долго не живут. Вот еще, стреляли в упор. Порох на груди остался. Значит…

– Значит, что не на ходу стреляли, а он остановился перед разбойниками, – заключил Репнин.

– Точно! – кивнул Стас. – Значит, знал он разбойников. Или был с ними в сговоре.

Шот и Репнин переглянулись.

– А у посланника твоего, – обратился Репнин к уряднику, – тоже голову унесли?

– Нет, там рядом с мертвым лежала.

– Что еще скажешь? – спросил Репнин у Стаса.

– Сходу пока ничего не добавлю. Надо подумать.

– Вот и подумай. До утра. Времени у тебя много. Волгин! – Советник громко кликнул казака.

– Слушаю, господин советник! – В дверь снова протиснулся Роман.

– Вот что, голубчик. Определи пока этих двоих в камеру побольше да посветлее. Стол туда принеси и стулья. Бумагу, перья, свечей с запасом. Всё, что ни спросят, неси. Ты, Станислав, всё по порядку в рапорте изложи. Урядник тебе поможет нужное вспомнить и правильно написать. – Репнин кивнул на Шота. – А ты, урядник, перебери все бумаги. И те, что до твоего дела касаемы, отложи. Шляхтич пускай их на русский перепишет. Волгин вам весь архив перетягает. Понятно, Волгин?

– Так точно, Ваше Высокоблагородие!

– Ну вот и ладно. Исполняй. А мне подумать надо.

Репнин остался в кабинете один. События приобретали интересный поворот. Делом этим следует заняться незамедлительно. Шутка ли, столько денег похитили. Не сегодня-завтра жди в гости вояк. Им придется у казначея новую сумму истребовать. То, что дело будет непростым, советник ничуть не сомневался. И не быстрым. Сведения брать неоткуда. Разве местная шляхта с ним поделится? Придется подключать Станислава и Анжея. Как удачно всё складывалось… Захотят на волю выйти, будут ему помогать, никуда не денутся.

Анжей ему понравился. Матерый дознаватель. От такого помощь на вес золота. Особенно в его ситуации, когда кругом если и не враги, то уж точно не друзья. Выпить, правда по всему, любит. Ничего. У Репнина не забалуешь. Тут надобно поддержкой Шешковского заручиться. Как-никак поляки. России не присягали. А он их к дознанию допустил. Остается еще вероятность, что Станислав замешан в убийстве кучера. В душе Репнин в это не верил – а если так, то он перестал разбираться в людях. Но подстраховаться не повредит. А пока ответ из Петербурга придет, поживут в тюрьме под надзором.

Интересно, есть ли связь между вчерашним ограблением и убийством посланника, которое этот урядник расследовал? Пока неясно. Мало ли кто кому башку с плеч сносит. В любом случае первым делом депешу начальству надо отправить. А завтра спокойно заняться делом. Начать с разбора бумаг. Он надеялся, что поляки справятся со своей задачей к утру. Репнин давно привык знакомиться с обстоятельствами дела из опросных листов и рапортов, и только после беседовать с участниками и свидетелями событий. Так он был уверен, что не пропустит ни одной сколько-нибудь значимой мелочи. А вот любые расхождения в бумагах и словах обнаружит, если таковые будут иметься.

В кабинет снова вошел Волгин.

– Прикажете начать переносить вниз бумаги, Ваше Высокоблагородие?

– Начинай, голубчик. После сходишь к евреям. Купишь водки и чего перекусить. Так, чтобы и на поляков хватило. Смотри, Волгин, головой мне за них отвечаешь! Ты по-польски понимаешь?

– Самую малость, господин советник. Пока на галерах лямку тянули, от Станислава чуток перенял.

– Ежели они меж собой по-польски говорить будут, слушай внимательно. А как что интересное услышишь, мне говори незамедлительно. Водки уряднику не смей давать! Охоч он до нее, на роже у него написано.

– Слушаюсь, господин советник. Разрешите идти?

– Погоди, Волгин. Скажи-ка мне, братец, а что твой Станислав, хорошо ли воевал?

– Право слово, хорошо, господин советник. Что и говорить – польский улан. Как наш сотник про них сказывал: «чертовы пикинёры». Пиками только наши казачки да их уланы воевать умеют. Так они, ироды поганые, хвосты на свои пики цепляют. А как в атаку лавой прут, иной раз душа в пятки уходит – такой вой от хвостов этих, просто жуть. А Станислав при осаде Хотина знатно отличился, когда мы разом с австрияками эту крепость обложили, ну и садили по басурманам день и ночь изо всех стволов. На четвертый месяц осады не стерпели османы. Кто-то из канониров им склады со жратвой ядром разнес. Вот и кинулись турки из города наших пушкарей резать. Кабы не Станислав со своими уланами, не пойми, чем тогда бы всё обернулось. Его сами басурмане «кара-огланом» прозвали – «черный улан» по-ихнему. Он и на саблях почище любого мадьяра рубится. Сказывал, в его отряде много татар служило, а они в этом деле кой-чего кумекают. Видать, здорово его натаскали.

– Тебе-то почем знать? Ты же с ним рядом не воевал.

– Так за три-то годка мы друг дружке про всё свое житье успели поведать. На каторге только и радости, что про жисть побалакать.

– И ты всему поверил?

– Станислав врать не будет. Не такой он человек, Ваше Высокоблагородие. Там, куда мы угодили, всё нутро сразу видать. Не скроешь.

– Что же он пленить себя дал, коли так хорош?

– Уж не знаю, что там за история у него вышла. Один на сотню башибузук³⁰ кинулся. Солдатика спасал. Нашего, русского. Солдатика того басурмане истязали и казнить готовились. А что ему за забота была до того служивого – молчит, не кажет. Только глаза воротит и шипит, как змей. Я уж и пытать его про то перестал. Может, смерти искал. Такое случается иной раз.

– Ишь ты! Один на сотню! Дурак он, твой пан Станислав! Что еще про него скажешь?

– Больше и нечего. Человек как человек. Вы и сами, Ваше Высокоблагородие, видели. Хотя… чудной он. Иной раз не разберешь, что у него на сердце творится. Нас, как с галер к своим в лагерь привели, он за турчанку одну заступился. Ее наш капрал снасильничать хотел. Даром, что только от весла оторвали – худой, как смерть, – а так отходил голыми руками бугаину, что все солдатики диву давались. А другой раз было дело, пока мы еще вместе до донских степей топали, басурманин один на дороге дочурку свою солдатне продавал попользовать. И так нам всем ту малыху жалко было! Уж как только этого папашу мы не кляли, аж сердце кровью обливалось. Удушить хотели подлюку, да дитя бы сироткой осталось. А Станислав – хоть бы что. Мимо прошел и бровью не повел. Нету, сказал, в ней чести, в этой девахе. Потому и не помог. Чудно́! Как он это разобрал? Вот и думай после: один раз готов последнюю рубаху отдать, а иным часом не трогает его людское горе. Хотя, на мой розум, какая-то у него история в прошлом с бабой вышла. Я в этом малость разбираюсь. Меня бабы любят. Он девок боится. Особливо как красивую увидит, сразу глаза в землю и тушуется.

– Ладно, Волгин. Иди. После договорим. Притомился я.

7

Стасу и Анжею отвели просторное помещение в центре подвала. Под высоким сводчатым потолком находились два широких окна с железными решетками. По словам урядника, раньше здесь располагалась охрана и оружейная. На дворе стояла глубокая ночь. Несколько свечей ярко освещали оказавшуюся довольно уютной комнату. Сообразив, что в этом временном пристанище они могут задержаться надолго, Шот первым делом навел чистоту, подрядив в помощь казаков. За долгие годы холостяцкой жизни обыкновение держать свое жилище в порядке крепко вошло у него привычку. Сейчас оба были погружены в работу с документами.

– Ну цо, написал? – Анжей оторвался от кипы бумаг и глянул на Стаса.

Тот старательно продолжал выводить изящным почерком ровные строки на листе бумаги. Анжей вернулся к своему занятию – сортировке архива.

– Закончил, – отозвался Стас.

– Читай, цо вышло.

Стас неспеша прочел вслух опросный лист, где подробно описывал события, произошедшие с ним накануне в лесу. Анжей слушал с довольным видом, наслаждаясь прекрасным слогом и четким изложением мысли молодым шляхтичем.

– Как ниц боле не добавишь, ставь подпись.

– Дикость какая, – сонным голосом отозвался пристроившийся в углу Роман. Он потягивал крепкую донскую махорку и решил от скуки вклиниться в разговор. – Первый раз такое слышу, чтобы голову разбойнички с собой снесли. На кой черт она им сдалась? Лишняя обуза, да и только. Вот ты, Станислав, говоришь, что кучеру ее уже после смерти оттяпали. Тоже задачка не из легких. Это ж надо попотеть и тело ровно уложить. И ворот задрать, чтоб шею заголить. Вспомни, как турки в плену двух болгар казнили, как тот осман вокруг них плясал. И так, и эдак им головы наклонял – всё ему не по нраву было. А после глаза им завязал, чтобы не вертелись со страху. И рубахи распорол. А саблю какую взял – не ровня казацкой шашке, а настоящий тесак. Правда, в два раза длиннее обычного. Хотя и снял головы чистехонько, не придраться, – отдал должное Роман сноровке палача. – А тут второпях. В лесу. По колено в снегу. Нет! Только дурень таким заморочится. Да и момент неподходящий. Хапнул золотишко – и тикай, что есть мочи! А вдруг какой камень под саблю подвернется. Можно и клинок сломать.

– Напра́вде, – протянул Анжей, соглашаясь с Романом. – Саблей не ба́рдзо³¹ удобно. Проще топором.

– Топором сподручнее, – согласился Волгин. – Только с одного разу тоже никак не выйдет. Востер топор, да и сук зубаст. Ну не бердыш же, в самом деле, этот злыдень с собой по лесу таскает! Станислав! А края раны ровные были, как будто шашкой ему башку снесли? Или, может, в ошметках? Ну вроде как топором несколько раз хряпнуть пришлось?

– Ровные, как от бритвы, – после небольшой паузы ответил Стас. – И кость чисто перерублена по хрящу. Я такого еще до галер у турок насмотрелся. Вот где мастера головы с плеч снимать. А может, добавить это в опросный лист? А, пан Анжей?

– Добавляй, хуже не будет. А для себя на новом листе пиши этот вопрос первым: «Каким оружием голову отсе́кли?»

– Мне-то зачем? Разве что для советника.

– Пан советник эти вопросы и без тебя знает. Он много лет дознания проводит. А ты не спорь, послушай старшего. Пиши, сто дъяблов тебе в бок!

Стас улыбнулся. Он послушно взял чистый лист и записал под номером один нужный вопрос.

– Что вторым писать?

– Зачем убийца голову снес?

– Ну и зачем? – снова не удержался Волгин.

– Не́ вем, – рассмеялся Анжей. – На то они и вопросы, чтобы на них ответы искать. Как сможем понять, то и убийца легко сыщется.

– Первое, что на ум приходит, – задумался Стас, – не хотел убийца, чтобы кучера узнали. А вот с убийством твоего, пан Анжей, посланника не вяжется. Такую персону и без головы легко узнать.

– А может, он помешанный, убийца этот? – предположил Роман. – А что? Всяко в жизни бывает. Ум за разум заходит, и не знает человек, что творит. А как опомнится, уже поздно.

– Вши́стко³² мо́же быть. Пиши третий вопрос: «Почему кучер ехал без охраны?»

– Верно, пан Анжей, говоришь, – не унимался Роман. – Из полка должны были конвойных прислать.

– Следующий какой вопрос?

– Куда разбойники после поехали?

– Как куда? – воскликнул казак. – В чащу поглуше залегли. Там и схоронились.

Стас и Анжей не удержались и дружно рассмеялись. Роман посмотрел на них непонимающим, слегка обиженным взглядом.

– Они цо, медведи или волки, чтобы в лесу жить? – решил пояснить Анжей. – Разумнее на хуторе каком. Или в фольварке³³. А может, и в маёнток³⁴ поехали.

– Видишь ли, Роман, здесь не Сибирь и не Урал, – дополнил Стас. – Каждый шляхтич свой лес хорошо знает. Охоты постоянно проводятся. Егеря из леса не вылезают. По крайней мере, раньше так было. Можно день-два от силы в лесу прятаться. А после найдут тебя. Те же, кто на возок напал, слишком хорошо организованы были. Управились лихо. Кучер, опять же, с ними в сговоре. Не похожи они на случайную шайку.

– Ты что, Станислав, думаешь, какой-то шляхтич разбоем промышляет? – догадался казак.

– Хватит на сегодня, – подвел черту Шот. – После еще вопросов добавим. Как дознание вести будем, новые появятся. Вот, Станислав, лучше переведи на русский бумаги по делу посланника. Я часть отыскал. А пока писать будешь, остальные найду.

– А мне что делать? – спросил Роман, оставшийся не у дел.

– А ты, пан Волгин, водки мне принеси.

– Водку Михайло Иванович не велел вам давать, – вздохнул казак. – Ты уж сам, пан Анжей, у него разрешения завтра спроси. А то как бы и мне без головы не остаться.

– Послушай, Роман, а он не обмолвился случаем, как долго нас здесь держать собирается? Я ведь не убивал никого. Мне к дядьке надо.

– Не знаю, Станислав. Ничего не говорил. Видел только, как сегодня письма в Петербург отправил. Напарник мой Семён с войсковым курьером отослал. Может, и про вас в них написал? Ответа ждать надо.

– Так это месяц, не меньше.

Казак только пожал плечами.

– Не переживай, Станислав, – вставил Шот. – Через пару дней выпустит нас пан советник.

– С какой такой радости?

– Ему убийцу найти надо. И деньги. А без нас он не справится. У него даже писаря нет. Округи не знает. По-польски не розу́мет. На два дня нам бумажной работы хватит. А потом надо настоящее дознание проводить – выезжать на место. И одним, без сопровождения. В компании с Волгиным шляхта с нами говорить не станет. Покусает локти твой советник, и придется нас на волю отпустить.

– И что ж ты, Анжей, не поедешь в Варшаву, как свободным будешь? Здесь останешься?

– Хоть стрелять и перестали, но мир пока не подписан. До того момента в Варшаву не попасть. Так чего сидеть без дела? Кепско³⁵, цо разбойник на свободе. Может снова человека убить. Чем тот кучер хуже любого поляка из Варшавского воеводства? Через день, может, два советник нас сам на разговор позовет. Верно я мыслю, а, пан Волгин?

– Хорошо бы. Не с руки мне вас сторожить. Что я тюремщик, что ли? Да и за какой такой заботой тебе в Варшаву-то, пан Анжей? Шило на мыло сменяешь. Ее ведь наша армия еще в августе заняла.

– Uch, cholera! Biedna moja Polska!³⁶

– Да ты не серчай так, пан Анжей. Без горя и печали, что без греха – человеку век не изжить, – пожалел поляка казак. – Станислав! – обратился Роман к другу. – Ты бы поведал нам чего. Он, пан Анжей, на галерах, бывало, всякий раз по ночам меня уму-разуму учил. Ох, и грамотей! Про такие дива сказывал, что не всяк и поверит. Помнишь, Станислав, про светила небесные? Что Земля наша матушка круглая, как шар, и с другими шарами круг солнца вертится. Я как про то у себя дома ляпнул, на смех подняли. А как до попа дошло, он меня на службе кадилом по лбу огрел. «Вот тебе, – говорит, – за Землю! А вот за шар!» – ну, и второй раз меня хвать по маковке. Кабы тятенька мне тогда руку не сдержал, я бы его поганую рожу так размалевал, что хоть сразу икону с него пиши. Ну и атаман заступился. Хотя тоже меня дурнем обозвал. – Роман вдруг рассмеялся. – У нас церковка-то махонькая, бедная. На хорошие иконы, видать, поп денег пожадничал. Ну и отдал местному дурачку заказ святые лики писать. А после сам и освятил его мазню. Так наш дурачок таких там рож понамалевывал, что и не разберешь, кто на них. Не то святые угодники, не то наш поп после Пасхи. Он тогда нализался, что своей же кобыле под копыта угодил. Почитай, месяц после того с опухшей рожей ходил. А всё ж, хоть и чудно́ писаны те иконы были, а благодать от них исходила. Виш, как оно бывает-то. Кто знал, что таким талантом дурачка нашего бог наделил? Не грело, не горело, а вдруг осветило. Его после в столицу забрали. Бабы поговаривали – большие храмы расписывать.

– Темный вы народ, пан Волгин, – смеясь над рассказом казака, высказался Анжей. – Мы уже двести лет как про небесные светила знаем.

– Брешешь, пан Анжей! Тебя послушать, так вы, поляки, и весь белый свет сотворили.

– А ты у Станислава попытай, – еще больше развеселился урядник.

– Ты, Роман, шел бы спать. Не до историй сегодня. Видишь, сколько работы. До утра бы управиться.

– Жалко. Я, может, после твоих баек сюда и приехал. Сам вызвался. Мне после турецкого плену еще полагалось дома быть. А я, вишь, поехал. Да меня и станичники не хотели пускать. А я не усидел. Хоша и люблю я наши степи донские, просторы вольные, а на мир посмотреть захотелось. Своими глазами эти дива повидать. И такая, понимаешь, тяга в душе открылась, что ноги сами со двора понесли.

– Как бы твоя тяга тебя до беды не довела, – покачал головой Анжей. – Утянут дъяблы в пекло раньше времени.

– Не боись, пан Анжей! Житье наше и так не сладкое – от печалей к немощам, от немощей к печалям. Все под богом ходим. Самому-то, небось, тож дома не сиделось при квашне у жинки под боком, раз в Минск приперся. А уж если на то воля Божья будет и случится мне на чужбине сгинуть, то вы мне, панове, родной земли на глаза положите из ладанки, что на груди рядом с крестиком ношу.

8

– Пузы́на, Блощи́нские, Орда́, Судзило́вские, Булга́рины, Була́ты… – Репнин запнулся и посмотрел на Стаса. – Булаты?

Стас сжался под взглядом советника. Еще ночью, переписывая протоколы Анжея по делу об убийстве Яна Красинского, он наткнулся на список фамилий шляхтичей, гостивших в тот злополучный вечер у хозяев имения – Судзиловских. Он не знал, как отнестись к такому совпадению. Стас всё утро чувствовал себя как на иголках и с тревогой ожидал момента, когда эти сведения станут известны Репнину. Анжей также с любопытством поглядывал на Стаса. Он сразу догадался, что это родня молодого шляхтича, только не хотел приставать к нему с ненужными расспросами. Захочет – сам расскажет. За разбором бумаг времени познакомиться поближе у них не было. Анжей лишь в общих чертах представлял себе, что за человек пан Станислав.

– А кто у нас из Булатов присутствовал? – продолжил советник, внимательно вчитываясь в переведенный протокол. – Антон и Ян. Отец и сын. Это как же понимать? Твои дядька с сыном?

– Да. Хотя с братом я не знаком. Он родился уже после моего отъезда.

Репнин встал из-за стола и нервно заходил по комнате. События продолжали накладываться одно на другое. Вот так совпадение. Рискнуть или подождать? Эта мысль со вчерашнего дня не давала ему покоя. А тут такая удача подвернулась. Отправить бы парня к дядьке. Он бы и без принуждения столько сведений за вечер выудил, что иной дознаватель и за год бы не управился. Только как довериться этому молодому шляхтичу? Черт его знает, что у него на душе творится. Могут и патриотические чувства взыграть. И тем более родственные. Уж больно своевольный. С виду тихий – сделает вид, что послушает, а всё одно по-своему повернет. Хотя сейчас это может оказаться как раз на руку. Только вот как потом его в узду взять?

Репнин был уверен, что каторга только внешне ненадолго укротила сильный дух юноши, на время подавив в том страсти. Тоже мне – философ. Нутро не обманешь. Советник повидал много подобных «агнцев божьих» и правдолюбов, следом за которыми реки крови лились. Сколько времени еще пройдет, пока этот шляхтич умерит свой пыл и начнет спокойно принимать жизнь со всеми ее бедами и несправедливостью? У этого Станислава как-то всё выходит попадать в самую гущу событий. Угораздило же его на убийство кучера наткнуться. А теперь вот его дядька. За долгие годы службы Репнин уже научился понимать, что подобным «даром» нельзя пренебрегать. Столь редкое умение оказаться в нужное время в нужном месте дорогого стоило. При других обстоятельствах он бы сказал, что Станислав просто рожден для сыскного дела. Другой месяц будет головой об стенку биться, и хоть бы что – ни одной зацепочки не появится. А этому рыба сама в руки плывет.

– В общей сложности около трех десятков подозреваемых вместе со слугами, – задумчиво протянул Репнин. – Многовато. Что думаешь, урядник?

– Я давно подумал. Женщин и юна́ков можно из списка убрать. Стариков так са́мо. Обслугу рассматривать тэж не будем. Может, это и какой гайдук³⁷ голову посланнику отрубил, но только с приказа хозяина. Можем и другой лист писать, покороче.

– Давай писать, – согласился советник. – Станислав, бери перо и бумагу.

Урядник взял свои протоколы и уткнулся в них, освежая память.

– Первым запишем Адама Судзиловского. Правда, я с ним так и не встретился. Не было его дома, когда я приезжал. После, отца его – Павла Судзиловского. Дальше идут Антон и Ян Булаты – Станислава родня. За ними – Бо́гдан Пузына, Николай Блощинский, братья Александр и Войцех Булгарины, Викентий Орда. Последний – местный доктор. Остальные – хозяева имений. Всех выходит девять человек.

– Получше, хотя тоже многовато, – вздохнул Репнин. – Хотя это у нас только по посланнику. Если оба дела меж собой связаны, список быстро уменьшится. А может, схватить их всех одним махом и посадить в подвал к заплечных дел мастеру? Быстро бы правду нашли.

– Толку от такой спешки не будет, пан советник, – спокойно возразил Анжей. – Есть в списке такие, цо ни под какими пытками не сознаются, хоть на кол их сади. Потом, шуму много наделаешь, а так и до мятежа недолго. А как мы ошибаемся и кто другой убил? В нашем деле торопиться не надо. Сперва больше выяснить требуется.

– Опять больше выяснить, – раздраженно произнес Репнин. – А ты, Анжей, чем три месяца занимался? Говорил, что всё выведал, а на деле только куча подозреваемых. И ни одного стоящего свидетеля.

– Холе́ра я́сна!³⁸ Как пан советник полагает, что пользы от моей работы нет, то, с вашего дозволения, пускай меня Волгин в тюрьму отведет. Там я точно ни от кого таких обидных слов не услышу!

– Не серчай, Анжей! Это я сгоряча сказал. Времени у меня нет. Надо поскорее убийцу кучера найти и деньги. В Петербурге уже через две недели всё известно станет. А еще через месяц запрос придет с истребованием результатов. Думаю, сроку мне дадут до весны, от силы. А как не управлюсь, тогда точно из Петербурга заплечного пришлют. Убийцу, может, и не сыщут, а под пытками кто-нибудь себя и оговорит. Отчет генерал-прокурору напишут, что дело закрыто, и конец всему.

– До́бже³⁹.

– А с чего бы тебе, урядник, помогать мне? – Репнин ехидно улыбнулся и посмотрел на поляка.

– А кто сказал, цо я тебе, пан советник, помогать буду?

– Вот еще новости! Что же ты второй день мне ваньку валяешь? Протоколы свои нашел и подозреваемых назвал.

– Давай начистоту говорить, советник! Тебе никакого дела нет до того, кто посланника год назад убил. Он был подданным Речи. И приказ отыскать убийцу от гетмана пришел, а не от российской стороны.

Репнин сделал неопределенный жест рукой.

– Продолжай, – кивнул он поляку.

– Так и мне нет дела до твоего ограбления и убийства кучера. Минское воеводство скоро в Россию войдет. Да и золото то ехало для вашей армии. Для чего мне жилы рвать?

– Ну-ну.

– Я не могу в Варшаву возвратиться, не скончив своего дела. Вши́стко е́дно⁴⁰ гетман спросит с меня за посланника. Бумаги от него нашлись, и силы своей они пока не стратили. Дай мне от себя привилею⁴¹, цо я могу в Минском воеводстве свое дознание продолжать. Тогда я тебе и с твоим делом помогу.

– Ну, примерно так я себе и представлял. Только почем мне знать, что ты завтра, Анжей, в Варшаву не сбежишь?

– Ма́тка Бо́ска! Я в Варшаве никому без убийцы не нужен. Но если ты, советник, сомневаешься, то я тебе слово шляхтича даю, цо без твоего на то дозволения не уеду.

– Слово шляхтича… – Репнин покривился. – Так себе зарука, Анжей. Другого бы к чертям послал, но тебе поверю, урядник.

Репнин был доволен, что не обманулся в Анжее. В Минске он столкнулся с неожиданной для себя языковой проблемой. На тех землях, что отошли к России после первого раздела Польши еще двадцать лет назад, делопроизводство велось на русском. Польская речь на них постепенно вытеснялась из обихода. А вот в Минске бумаги писались на польском. В обычной жизни говорили кто на польском, кто на русском, а большей частью на какой-то странной смеси обоих языков. И хотя большинство хорошо понимало по-русски, но многие, как выразился Волгин, из «панской зловредности» часто выпячивали глаза и отрицательно мотали головой, бубня свое «не розу́мем, пан».

Вот здесь ему Шот и сгодится. Да и от Станислава польза немалая может выйти. Тот, как успел выяснить за время их недолгого знакомства советник, помимо русского, польского и французского языков, в совершенстве владел еще немецким и латынью. А также легко мог изъясняться на турецком и татарском. Советника поразило, насколько начитанным и образованным оказался Станислав. Даром что из вояк, а прекрасно разбирался и в истории, и в философии, и в точных науках.

– Такой договор и обмыть не помешает, про́ше па́на, – с надеждой в голосе произнес Анжей. – Скажи, пан советник, казаку своему, чтобы водки принес. Полгода не пил, пока в тюрьме сидел. Стомился юж.

– Как бы ты не загулял, урядник.

– За то не беспокойся, Михайло Иванович. Дело найпе́рше!

– А со мной как? – прервал их беседу Стас.

– А с тобой, голубчик, посложнее будет, – задумался Репнин. – Ты у нас пока под подозрением. Солдаты-то тебя на месте убийства взяли.

– Да не убивал я никого! Вы что ж, Михайло Иванович, думаете я тут спокойно сидеть буду и наблюдать, как вы мою родню пытаете!

– Ишь, какой прыткий! Тебе еще отсюда для начала выйти надо. Ну выпущу я тебя, дальше что? Поваришься недельку-другую среди шляхты, глядишь, и крамольными идеями заразишься. А мне за тебя ответ держать. Это ты мне раньше был союзник, а сейчас не пойми кто. Вольная пташка. Ты двадцать лет дядьку не видел, а с братом и вовсе не знаком. А уже спасать их кинулся. А что, если они убийцы? Чью сторону примешь?

– Ну, какими идеями он заразится, одному Е́зусу известно, – пришел Стасу на выручку Анжей. – Половина шляхты и сейчас за Россию стоит. Устали они от разлада, что в Польше столько лет не скончится. Может, через какое-то время они и захотят по новой Крулевство Польское незалежным сделать. Только сейчас им надо в мире и спокойствии немного пожить.

– А ты, Станислав! – Репнин уставился на Стаса. – Ты слово шляхтича мне дашь, что не будешь противо нашей матушки императрицы действовать?

– С вами, Михайло Иванович, мне в прыти не тягаться. Двух дней не прошло, как вы меня к себе в подданные определили. Вот что я вам скажу, господин советник: ежели я решу здесь остаться и придется подданство российское принять, то и приму. Сомневаться не буду. Но только как проведаю я, что кто из шляхты дурное против империи Российской задумал, доносить не стану. И воевать более не стану. Ни за одну и ни за другую сторону. А в деле поиска убийцы вы, Михайло Иванович, можете на меня всецело положиться. Что надобно для этого сделать, всё исполню. Вот такое я вам мое шляхетское слово даю! Другого не будет!

– Ладно, парень! На первое время сойдет, – недовольно буркнул Репнин. В глубине души он надеялся на более лояльную позицию молодого шляхтича. – Спасибо за прямоту. На двух стульях усидеть хочешь, я тебя неволить не стану. И без меня охотников найдется. Смотри, как бы тебя на части не разорвали. Раз уж ты так со мной откровенен, то и я тебе кое-что скажу. Ежели ты, по дурости своей, в какое дело политическое встрянешь, то уж не обессудь – я тебя первый на дыбу вздерну. Паштет из твоих костей французский сделаю. Касаемо помощи убийцу сыскать, мы с Анжеем подумаем, как тебя лучше применить. Мыслю я отпустить тебя пока. Поедешь до дядьки своего. Пробудешь там до Рождества. Ко всем фамилиям, что в списке, на визиты напросишься. Как себя вести, что говорить и что выведывать, тебе Анжей подробно расскажет. Месяц тебе даю. Месяц! Слышишь? Не более! После Рождества в Минск воротишься. Если сдюжишь, выправлю тебе должность при канцелярии губернатора. Вот и будешь закон блюсти, смотреть, чтобы твоих соотечественников не притесняли, коли не передумаешь. По своей воле на себя ярмо заступника вешаешь. А как не справишься и в месяц не уложишься, пеняй на себя! Всех, кого записал, под арест возьму и пытку устрою. И тебя тоже. На том и сойдемся!

Глава II

За Россию, ура! – провозгласил он снова. Все, кроме панов, выпили, а Грушенька выпила разом весь свой стакан. Панове же и не дотронулись до своих. – Как же вы, панове? – воскликнул Митя. – Так вы так-то? Пан Врублевский взял стакан, поднял его и зычным голосом проговорил: – За Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года!⁴²

1

– Ах, отец! Я даже не припомню более постыдного отступления. Трудно сказать, чего в нас оказалось больше – трусости или предательства. Русская армия гнала нас от самого Киева. Если бы не дивизия генерала Костюшко⁴³, которая на всём этом позорном пути прикрывала наши тылы, русский корпус Кутузова уже давно бы разбил нас в пух и прах. – Адам Судзиловский резко поднялся со стула и нервно зашагал по комнате. При этом вся его крепкая, ладная фигура излучала силу и энергию, а глаза светились огнем.

– До нас доходили отдельные слухи о вашем бегстве, – грустно кивая седой головой, ответил ему старый шляхтич. – Особенно когда стало известно, что из-под Любара часть магнатов и подстрекаемого ими войска удрали в австрийскую Галицию. Признаться, сын, я тогда совсем потерял надежду встретиться с тобою снова. Однако, как ни рад я видеть тебя, меня не покидает тревога за судьбу Польши. Неужто не осталось ни одного полководца, способного поднять боевой дух в рядах наших солдат?

– Боюсь, отец, ваши чаяния напрасны. Русская армия вступила в Варшаву еще летом. У нас было достаточно времени организовать сопротивление перед тем, как разъехаться по зимним квартирам. Однако вы и сами видите. Скоро Рождество, а никаких, даже слабых потуг на организацию вооруженной борьбы не видно. Я уже говорил вам про Тадеуша Костюшко. Вот, кому бы я, не сомневаясь, вверил судьбу Польши и собственную жизнь. Я намерен присоединиться к нему в начале весенней кампании. Все остальные командиры разбежались, как крысы, и попрятались по норам. А те, что остались, переходят на сторону России.

– Я верю в тебя, мой мальчик. – Старик Судзиловский приосанился, расправил плечи и даже позабыл о своих недугах, которые донимали его с начала осени. – До весны ты можешь без опаски оставаться здесь. Думаю, что, кроме слуг, о твоем отсутствии никто не знает. Как только начались боевые действия, мы совсем не выезжали в свет и не принимали гостей. Как же тебе удалось прорваться через все кордоны?

– Мало кто ждет, что найдутся желающие возвращаться в Минск со стороны Варшавы. Скорее, всех заботят перебежчики в обратную сторону.

Дверь в комнату распахнулась, и стройная темноволосая девушка бросилась к Адаму и крепко обняла его.

– Адам! Братик! Родной! Ты дома!

В отличие от брата, Елена казалась самим воплощением благодушия. Однако в тонкой фигуре девушки не было даже намека на хрупкость или слабость. Недомогание отца вынудило ее взвалить на себя все заботы по хозяйству. Елена рано вставала, много времени проводила в разъездах по имению и ложилась спать после захода солнца. Умеренность в еде и постоянное движение оставили здоровый румянец на ее щеках, только подчеркивавший правильные черты красивого лица.

– Здравствуй, Елена! – Адам мягко отстранил от себя сестру и поцеловал в лоб. – Скучала без меня?

– Еще бы! Как ты уехал, отец не разрешал мне отлучаться дальше наших фольварков. Даже к соседям не пускал. Ну теперь-то у меня будет провожатый. Ты согласен? – Девушка засмеялась и прильнула к брату.

– Неужто других кавалеров не появилось?

– Да какие там кавалеры, когда кругом война, – смутился старый шляхтич. – Пойдемте-ка за стол. Ты только с дороги. Должно быть, проголодался, а мы тебя разговорами потчуем.

– А где София? – удивился Адам. – Что брата не встречает?

– Уехала на прогулку, – нахмурился старик. – Вот уж где чертовка! Совсем от рук отбилась. Почище Елены может фортель выкинуть. Насилу гайдука ей дал в сопровождение, а то одна собралась. Двенадцать лет девке, а совсем отцовской воли не слушается. Да и Елена ей не указ. Воспитал на свою голову.

Беседа за столом продолжилась. Адам в подробностях пересказал отцу хронологию всех событий, участником которых ему выпало стать. Елена всё это время с восхищением и любовью смотрела на брата. Несмотря на огромную радость видеть Адама, в ее сердце сразу же поселилось беспокойство о его судьбе. Его появление воскресило в памяти события прошлого года, когда на рождественские праздники в их усадьбе произошло жуткое убийство одного из гостей. Елена так и не открылась отцу и брату, что она стала невольной свидетельницей их ссоры с Красинским, которого спустя час нашли в сугробе с отрубленной головой.

Последовавший поспешный отъезд брата только усилил ее подозрения. И хоть она не верила, что ее Адам мог совершить такое жуткое злодеяние, она так и не отважилась поговорить с ним напрямую. Сейчас, слушая о приключениях брата, она немного успокоилась, понимая, что тот отбыл на войну, а вовсе не для того, чтобы скрыться от правосудия. Однако тень сомнения, омрачавшего ее радость, всё же оставалась.

А три месяца спустя появился тот противный урядник, похожий на бульдога. Он долго беседовал с отцом, запершись в кабинете и что-то скрупулезно записывая на нескольких листах бумаги. После он пошел в сад осмотреть место, где произошло убийство. Прощаясь, урядник обещал наведаться вновь. А вечером того же дня отец известил Елену, что они уедут на несколько недель погостить к его друзьям в соседнее воеводство. Это был единственный раз, когда они покидали имение. В гостях отец всё время пребывал в дурном настроении, и они возвратились домой раньше срока. Вскоре началась война, и урядник больше не объявлялся. Скорее всего, возвратился к себе в Варшаву. Елена совсем позабыла про это происшествие, пока приезд брата не напомнил ей о нем.

– А что, отец, может, мы с Еленой на самом деле нанесем визиты соседям? Не век же нам в норе, как барсукам, прятаться. Мы ведь на своей земле, как-никак. Может, и вы с нами?

– Мысль хорошая. Поезжайте, развейтесь. Софию возьмите. Да вы и так от нее не отделаетесь. Скучно ей. В Минске сейчас делать нечего. Вся шляхта по маёнткам разъехалась – кто не сбежал. Ты, Адам, пожалуй, напиши письма ближайшим соседям. Я отправлю с ними поутру гайдука. Посмотрим, кто ответит. Булат с сыном должны у себя быть. Старший совсем плох был по весне. Надеюсь, пока еще здравствует. Булгариным тоже можешь отписать. – Старик внимательно посмотрел на Елену. – Александр точно обрадуется. Да и Рождество на носу.

2

С раннего утра в Заболотье – родовом имении Булатов – не прекращалась суета. К полудню ожидали гостей: Судзиловских сестер с братом и Богдана Пузыну. Большой деревянный дом хоть и был вдвое старше своего нынешнего хозяина, всё еще выглядел весьма внушительно. Новая кровля из осинового гонта, уложенная в прошлом году, не успела потемнеть и резко выделялась на фоне серых обветренных вековых бревен в местах, где с нее сошел снег. Антон Булат не поскупился на новые окна с резными наличниками. Он также переконопатил стены и перебрал все печи. В гостиной варшавский мастер выложил большой английский камин. Лишнего лоску хозяин не наводил. Однако для себя расщедрился и заказал из Италии мраморный портал для камина. Он любил проводить у него много времени, грея у огня больную поясницу. На этом была поставлена точка. Всё в доме выглядело добротно и надежно – так на деле и было.

Благодаря упорному труду дела Антона в последние годы шли в гору. Он прикупил несколько земельных наделов у соседей и намеревался и дальше расширять хозяйство. Тревожило старого шляхтича только, что единственный сын Ян, которому летом исполнилось семнадцать, не разделял увлечения отца работой на земле. Приехав весной на каникулы из Вильно, Ян вынужденно задержался дома из-за наступления русской армии. В имении он изнывал от скуки, всем своим видом наводя на старого Булата одновременно расстройство и огорчение. А в последнее время и вовсе днями пропадал у братьев Булгариных. И если за общение сына со старшим из Булгариных – Александром – отец не переживал, то дружба с младшим – Войцехом, который был одногодкой Яна, беспокоила старого шляхтича.

Войцех Булгарин был ярым противником раздела польских земель. Об этом он заявлял всякий раз при каждом удобном и не очень случае. Пока Войцех был еще совсем юнцом, старшие снисходительно посмеивались над его петушиным задором. Войцеху пока не довелось понюхать пороха, в отличие от покойного отца, который принимал активное участие в сражениях на стороне конфедератов накануне первого раздела Польши. После войны отец Булгарин вернулся домой и зажил вольной шляхетской жизнью. Он быстро скоротал свой недолгий век, всецело поглощенный охотой и пирушками. На охотах он пропадал иной раз неделями, наводя шуму на всю округу. Он совсем забросил воспитание сыновей и практически перестал уделять им внимание. Не выпуская из рук бутыль с вином, он и свернул себе шею на одной из загонок, неудачно свалившись с коня.

В прошлом году Антон сильно захворал, а хозяйство требовало непрестанной заботы. Вместо того чтобы помогать отцу, Ян вбил себе в голову дурацкую идею бросить учебу и махнуть с Войцехом в Варшаву. Там эти сопляки намеревались воевать против русских за свободу Польши.

Вот и в это утро Ян ускакал, сказав, что на прогулку. Только Антон был уверен, что на встречу с Войцехом. Его злило, что сын уехал в самый неподходящий момент, когда вот-вот должны были нагрянуть гости.

Антон набил потрескавшуюся трубку, накинул на плечи полушубок и вышел на крыльцо. Оттуда открывался вид на дорогу, ведущую к имению. Старый шляхтич закурил, то и дело поглядывая на заснеженные поля в надежде увидать возвращающегося с прогулки сына. На горизонте показался одинокий всадник, неспешно направлявшийся в сторону имения. До него было еще далеко, но Булат был уверен, что это не Ян. Всадник ехал медленно, шагом. А Ян всегда летел на подъезде к дому широким галопом, давая волю своему резвому жеребцу.

– Эй, Томак! – кликнул он мальчонку, прибиравшегося в конюшне. – А ну, подь до меня! Глянь-ка, кто сюда едет. Твои глаза помоложе будут. Это не пан ли Пузына?

Мальчик оставил работу и вскочил на крыльцо. Он повернул голову в сторону незнакомца и, приложив ко лбу ладонь, начал пристально вглядываться вдаль.

– Не. Чужак какой-то. Пан Пузына верхом не любит ездить. Всё больше на возке или на бричке. С его-то брюхом попробуй на коня взобраться. Да и один он никогда не выбирается. Всегда со своим Волкодавом.

– А ну, брысь, холера! Не смей так про доброго шляхтича говорить. А не то угощу батогами!⁴⁴

Мальчонку как ветром сдуло со двора. Антон снова уставился на дорогу. Теперь он и сам смог разглядеть всадника. Он не любил незваных гостей, справедливо полагая, что таковые чаще объявляются лишь с дурными вестями. Сердце его тревожно забилось. Однако Антон остался на улице, решив выяснить причину, по которой к нему пожаловал незнакомец. Судя по осанке и тонким чертам красивого смуглого лица, тот был явно из шляхтичей, только из небогатых. Об этом говорили старая кобыла и потрепанный полушубок. Да и оружия при нем никакого.

Всадник подъехал к дому и осторожно спешился. Он слегка прихрамывал на правую ногу. Что-то знакомое было в его манере держаться и пронзительном взгляде умных черных глаз. Легкое волнение охватило Антона, но он не подал виду.

– День добрый, пан! – поприветствовал гость. – Я ищу хозяина имения Антона Булата.

– Я Антон Булат! Кому я понадобился?

Незнакомец вдруг смутился и умолк. Было похоже, что он подыскивал нужные слова для начала разговора.

– Я Станислав, – наконец произнес он тихим голосом. – Сын Богуслава Булата.

3

Дыхание у Антона перехватило, а ноги готовы были подкоситься. Он всё же устоял и сделал несколько шагов навстречу Стасу, крепко того обняв, но не сдержался и заплакал. У него не было никаких сомнений, что перед ним стоял сын его брата Богуслава. Ему тут же стало ясно, почему всё в этом незнакомце сразу показалось ему таким родным. Ну, конечно же! И эта рослая, но худощавая фигура, и вьющиеся темно-русые волосы, и высокий открытый лоб. И глаза. Он был уверен, что ему хватило бы и одних глаз, чтобы признать родную кровь.

– Станислав! Матка Боска! Я знал, что ты приедешь! – Речь Антона была сбивчивой. Он запинался, утирая с морщинистого лица слезы. – Как же ты… где был всё это время? Как Богуслав? Ну, не молчи! Говори же! Почему один? Откуда? А худой какой, чертяка! Одни глазищи остались!

– Отец умер.

Антон склонил голову на грудь Стасу и разрыдался.

– Богуслав, братик. Как же так? Уж сколько лет прошло, как я от него последнее письмо получил. – Антон поднял голову и посмотрел Стасу в глаза. – Он писал, что ты в академии учишься. Хорошо учишься. Так гордился тобой. А потом перестал писать. Я думал, может, почта не доходила. А видишь, как всё обернулось? Как же он погиб? В бою?

– Нет, дядя Антон. От лихорадки слег.

– Ах, Богуслав. Я еще так надеялся свидеться с ним. – Антон начал понемногу приходить в себя. – Что же мы на улице стоим? Пошли в дом! Рассказывай, каким ветром тебя к нам занесло. Эй, кто-нибудь! Примите коня у гостя!

Антон потянул Стаса в дом, держа за рукав, как будто боялся, что чудом объявившийся племянник вдруг исчезнет.

– Мария! Мария! Иди посмотри, кто к нам приехал! – Антон громко звал свою жену, продолжая вести Стаса вдоль длинного коридора. Печаль его сменилась бурной радостью и даже восторгом. Глаза сверкали, а голос звучал надрывно. – Это же Станислав! Сын Богуслава! Мария!

Из комнаты вышла высокая статная женщина с аккуратно собранными в красивую прическу поседевшими волосами.

– Мария! Это же Станислав! Братика моего сын! Племянник наш!

– Боже, а худющий какой! – только и смогла произнести женщина. Затем она вдруг спохватилась и крепко обняла Стаса. – Я ж его и не видала ни разу. Он же с братом твоим еще до нашей свадьбы уехал. Только с твоих рассказов и знаю, да из писем, что от Богуслава приходили. Только уж давно он ничего не писал. Как вы там живете?

– Нет Богуслава. Богу душу отдал, – ответил за Стаса старый шляхтич. – Да не стой ты, что стату́я! Принимай гостя!

Суеты в доме Булатов прибавилось. С удвоенной силой забегали слуги. Стаса провели в комнату, помогли раздеться и умыться с дороги. Непрестанно хлопали двери и слышался командный голос Антона, налево и направо раздававшего указания.

– Тише ты, старый черт! – не выдержала наконец Мария. – Только смуту мне вносишь! А ну, иди в столовую! Я прикажу вам стол накрыть перекусить гостю с дороги. Там и поговорите спокойно. А как остальные съедутся, так вдоволь и нагуляетесь. Слава богу, повод есть.

Антон послушно прошел в комнату и уселся за стол, подпрыгивая как на иголках в ожидании Стаса. На столе появились холодные закуски, бутылка домашней настойки и миска ароматных вареников, от которых шел густой пар. Старый шляхтич всё подкладывал и подкладывал гостю лучшие куски, с умилением наблюдая, как тот с завидным аппетитом поглощает пищу. Сам он к еде не притронулся, однако успел опрокинуть несколько больших чарок настойки, не забывая подливать и племяннику. Стас сразу захмелел. Не привыкший к обильным шляхетским застольям, он быстро утолил голод и поблагодарил дядю.

Затем от Антона последовали непрекращающиеся вопросы. Стас долго рассказывал тому о своей учебе, их жизни с отцом, начале службы, войне и турецком плене. Поведал, как работал на галерах и как его освободили. И как долго еще после этого он скитался по пути на родину. Как пешком прошел не одну сотню миль. Как удалось проехать с соляными баржами по Днепру до самого Могилёва, а после – верхом до Минска. Утаил он только про свою встречу с Репниным и Шотом. Как и условились с Анжеем, Стас вскользь упомянул, что в Могилёве он по случайности повстречал одного из старых друзей отца, который и помог ему, ссудив денег для покупки одежды и дохлой клячи, на которой он и приехал в имение. Старик всё продолжал сыпать вопросами. Он непрестанно охал и хватался за голову, когда Стас доходил до казавшихся невероятными поворотов в его судьбе.

Шум в прихожей заставил хозяина оторваться от беседы.

– Погоди, Станислав! Это сын мой, Ян, приехал. Сейчас я вас познакомлю.

В комнату вбежал молодой человек, разгоряченный верховой ездой. Он был точной копией отца. Тот же благородный прямой нос, красивый выпуклый лоб, легкая, почти воздушная, поступь. Правда, в отличие от Антона, высохшее лицо которого было покрыто глубокими морщинами, а короткие седые волосы уже стали заметно редеть, Ян выглядел молодо и свежо. Над верхней губой его пробивался тонкий юношеский пушок будущей шляхетской гордости – густых и пышных усов. От всего облика молодого человека веяло беззаботностью и непринужденностью. Стас поймал себя на мысли, что ему давно уже не приходилось видеть настолько беспричинно счастливых людей. Следом за ним, тяжело дыша, степенно вошел невысокий дородный лысый шляхтич.

– Отец! Смотри, кого я повстречал по дороге! А что Судзиловские? Еще не приехали?

– А! Пан Пузына! Рад приветствовать. – Антон поднялся из-за стола и тепло поздоровался с толстяком. – Нет, Ян. Вот-вот должны появиться. Только у нас сегодня еще один гость! Особый! – Старик кивнул на Стаса.

Стас встал и поздоровался с Яном и Богданом Пузыной. Он назвался, чем вызвал искреннее удивление у обоих. Дядька, не дав ему и полслова вставить, за пару минут вкратце пересказал чуть не половину жизни Стаса. Ян моментально обнял брата. Очевидно, он относился к тому редкому типу людей, которые ничего не таят за душой и в каждом встречном видят только хорошее, а после пяти минут беседы уже записывают себя в лучшие друзья незнакомца. Их все любят, зовут в гости, и они зачастую являются душой любой компании, а потому им с легкостью прощают все проделки и даже грешки. Пан Пузына был более сдержан и лишь молча уселся за стол, покачивая большой головой. При этом он напоминал крупную рыбину. Тяжелая нижняя челюсть, сильно выдвинутая вперед, и длинные жиденькие усы делали его похожим на сома.

– Да уж, Антон! Чего только в жизни не случается? – промолвил он, цокая языком. – Ты столько про своего брата рассказывал, что с мальцом до Кракова подался. Говорят, вдовец – дитю не отец, сам круглый сирота, а смотри-ка, вырастил такого шляхтича. Так ты в уланах служил? Может, порадуешь нас стариков? Расскажешь про свои похождения? – обратился он уже к Стасу. – Я и сам когда-то в бравых вояках ходил. Ловко с саблей на коне управлялся.

– Да погоди ты, Богдан, – оборвал его Антон. – Пускай все соберутся. Всем и расскажет. А пока давайте еще по чарочке выпьем за здоровье моего племянника.

– О! То дело! – живо отозвался Пузына, с жадностью поглядывая на блюда, которые начали подавать на стол.

4

Судзиловские не заставили себя долго ждать. Вскоре все гости сидели за столом. Хозяйка имения о чем-то непринужденно беседовала с Еленой. Мужчины, не забывая про еду и выпивку, увлеченно слушали рассказы Стаса. Младшая сестра Елены, совсем еще девочка, откровенно скучала, игнорируя всеобщее веселье. Без особого аппетита поковыряв в тарелке, она с интересом принялась изучать Стаса. Тот заметил, что, несмотря на замашки юной дикарки, на него София смотрела вполне дружелюбно, хотя в ее общении с остальными у нее явно проскальзывал подростковый протест. Только Яну удалось вызвать на ее лице улыбку какой-то безобидной шуткой. Антон перехватил у Стаса инициативу и говорил уже больше племянника, добавляя выдуманные им самим подробности.

Стас чувствовал себя неловко, окруженный таким вниманием. Тем более что на фоне хорошо одетых и ухоженных шляхтичей он выглядел как белая ворона. Хоть Анжей и выбил деньги у Репнина, но времени привести его в порядок и обзавестись хорошим платьем у них не было. Помогая уряднику провожать Стаса в дорогу, Волгин, весело зыркая глазищами, со свойственным ему юмором заявил: «Из холопов ты уже вышел, Станислав, а вот на пана пока не тянешь – так, с серединки на половинку! – Он глянул на такого же потрепанного Анжея и добавил: – Ну, каков сват, таков и жених!»

Всё еще не оправившись от скитаний, Стас выглядел болезненно худо. Одежда с чужого плеча. Скомканные неопрятные волосы. И, что больше всего его смущало, неухоженные руки: все в синяках и мозолях, с грязью под ногтями. Да и ссадина на голове, полученная в лесу от солдат, добавляла мало приятного к общей картине его внешнего облика. Возможно, он бы так и не робел, если бы не присутствие Елены.

Девушка, только войдя в комнату, словно обожгла его взглядом. Стушевавшись, вместо приветствия, Стас лишь неловко пожал ей руку, еще больше покраснев. Во время застолья он не мог удержаться, чтобы не кидать украдкой взоры на Елену. Каждый раз, встречаясь с ней глазами, он натыкался на, как ему казалось, то ли насмешку, то ли жалость на ее лице. Не рискуя больше глядеть ей прямо в глаза, он переводил взгляд то на тонкую жилку, бьющую на открытом виске, то на ее нежные запястья с красивыми длинными пальцами. Он стал рассеянным и несколько раз ответил собеседникам невпопад. Заметив, что Стас стал тяготиться разговорами, и приняв это за обычную усталость, дядя резко прекратил все вопросы к нему о его планах на жизнь, попросив оставить племянника в покое.

– Дайте парню перевести дух от вашей трескотни. Видите, как он утомился с дороги. Шутка ли, столько мытариться. Еще наговоритесь. Я думаю, что Ян займется им. Покажет хозяйство и свозит в гости в соседние маёнтки.

– То дело, Антон, – согласился Пузына. – До меня чтобы первые пожаловали. На охоту съездим. А, Ян? Что скажешь?

– Так и сделаем! Охоты пан Богдан устраивает первоклассные. Завтра, пожалуй, отдохнем, а на следующий день сразу к вам.

Гости стали выходить из-за стола, чтобы растрясти съеденное. Хозяйка удалилась распорядиться насчет сладкого и кофе. Мужчины, закурив, переместились в гостиную. Они тут же завели спор о том, как будут дальше развиваться события в Варшаве и как это отразится на Минском повете. Стас и Елена остались одни. В комнате повисла неловкая пауза.

– Что же вы так долго домой ехали? – первой нарушила молчание Елена, и опять в ее тоне Стасу почудились насмешливые нотки.

– Так уж вышло, – неопределенно пожал он плечами.

– И что сейчас намерены делать?

– Попрошу дядю потерпеть меня до Рождества. А там поеду в Минск. Буду службу искать.

– Это у новой власти?

– Какая бы власть ни была, бед у людей хватает. Надо же, чтобы кто-то этим занимался, – несколько резко и даже грубо ответил Стас.

Он извинился и вышел из столовой в гостиную, чтобы присоединиться к мужчинам. Пока он шел, затылок у него горел, и он ощущал на себе всё тот же насмешливый взгляд Елены. Он клял себя последними словами за свою неуклюжесть. Придется снова вспоминать хорошие манеры, иначе его просто перестанут принимать в обществе. Ему это вдруг начало казаться не таким безразличным, как ранее. Неожиданно кто-то взял его за руку.

– София? – удивился Стас.

– Я всё видела.

– Что видела? – Стас смутился.

– Как ты на мою сестру смотрел. Опять всё ей достанется. Еще один жених.

– Ты не так всё поняла, София.

– Тоже считаешь меня ребенком? – вздохнула девочка. – Ты мне понравился. Хочешь, помогу тебе с Еленой?

– Думаю, ничего не выйдет. – Стас попытался перевести разговор в шутку. – Твоей сестре нужна птичка другого полета. – Он наклонился и легонько щелкнул Софию по носу.

– Такой, как Александр?

– Не знаю. Я с ним не знаком. Но думаю, что он хороший.

– Он гадкий. А ты хороший. Только чумазый.

Они оба рассмеялись, и Стас обнял прильнувшую к нему Софию.

В отличие от продолжительных застолий, как правило тянувшихся далеко за полночь, которыми так славилась шляхта, в этот раз гости начали расходиться, как только опустились сумерки. И Пузына, и Судзиловские были ближайшими соседями Булатов, поэтому они намеревались вернуться домой до темна. Прощаясь, все благодарили Адама, что тот наконец прервал долгое затворничество их семьи. Сетовали, что Павел Судзиловский не смог приехать. Антон клятвенно заверил Адама, что в гости к ним он и сам заглянет в скором времени вместе с сыном и новоявленным племянником.

Стас, совсем потерянный, жал руки и что-то невнятно бормотал. Затем снова невпопад кивал, натужно улыбался и раздавал пустые обещания. Елена, которая долго прощалась с хозяевами и Пузыной, лишь коротко кивнула Стасу, одарив его своей очередной ироничной улыбкой. София же никак не хотела выпускать Стаса из объятий, чем вызвала удивленные взгляды Адама и Елены. «Похоже, несмотря на большую семью, девочка совсем одинока. Вот и увидела во мне родственную душу», – подумалось Стасу.

Он вышел на двор, сказав дяде, что ему нужно подышать морозным воздухом. На деле же он хотел еще несколько мгновений продлить свое присутствие рядом с Еленой. Он долго провожал взглядом ее гибкую изящную фигуру, будто плывшую над землей верхом на дивной, под стать хозяйке, кобылице, что, словно играючи, метала свои тонкие длинные ноги по глубокому снегу.

5

Через день после его приезда Ян повез Стаса в маёнток Пузыны. После долгой череды теплых пасмурных дней наконец засветило солнце, принеся с собой легкий морозец. Снега успело насыпать вдоволь, и сейчас он искрился под яркими лучами, заставляя всадников щуриться. Резвая лошадка из дядиной конюшни то и дело норовила перейти в галоп, и Стасу приходилось постоянно ее успокаивать.

– Эх, жалко, охоту пропустим! Смотри, сколько зверья за ночь переходило. – Ян указал на огромные следы секача, пересекавшие их путь. – Знаешь, какие охоты у пана Пузыны? А и здоров же ты поспать, Станислав!

Стас улыбнулся, ничуть не сожалея о несостоявшейся охоте. Вчера он всласть выспался на мягкой перине, а после долго парился в жарко натопленной бане. Ян принес стопку своей одежды, которая юноше пришлась как раз впору. После обеда они уединились в кабинете с дядей. Услышав от племянника о его планах, дядя Антон искренне огорчился.

– Что ты удумал, Станислав? Не успел домой попасть, как опять сбегаешь! Ян не сегодня-завтра в Варшаву уедет. Сам черт его здесь не удержит. Войцех – сопляк, дуралей – ему мозги запудрил! Опять я один останусь. А кто за хозяйством смотреть будет? Я всю жизнь на эту землю положил. Неужели зря горбатился? У меня здоровье совсем слабое. Ты мне родной! Хочешь, любой фольварк забирай? А хочешь, новый дом заложим?

В порыве благодарности Стас обнял дядю и пообещал не торопиться с решением. После такого сердечного приема он чувствовал себя крайне неуютно, вынужденный скрывать истинную причину своего появления. Ах, как же ему сейчас хотелось забыть и про Репнина с его ограблением, и про Анжея с убийством посланника, и про таинственного убийцу, рубящего головы. Поддаться на дядины уговоры и раствориться здесь среди родных и новых знакомых. Пожировать, предаться праздности, съездить на охоту, покутить с местными шляхтичами. А может, даже завести семью. При мыслях о семье перед ним возник образ Елены. Он вспомнил, как ему хотелось выглядеть героем в глазах девушки, быть веселым, обаятельным, остроумным. «Куда тебя занесло, шляхтич? Опомнись! – одернул себя Стас. – Раскис всего за один вечер!»

Нетронутая войной, эта часть Минского повета, казалось, продолжала жить своей прежней жизнью, искушая юношу простыми житейскими радостями. Стас с ужасом думал, как он поступит, если дядя, или того хуже Ян, виновны в убийстве. Как бы ни настаивал Анжей, что нельзя сбрасывать со счетов ни одной фамилии из списка, Стасу хотелось верить в непричастность своих родных. «В жизни в самый неподходящий момент придется выбор сделать: ты за правду, или за цо иное», – напутствовал его Анжей. «Платон мне друг, но истина дороже», – успокоил урядника Стас. «Ну, то посмотрим, когда это не Платон будет, а Антон», – покачал тот головой.

– А что, Ян, как вы в этом году собираетесь Рождество праздновать? – решил Стас направить беседу в нужное русло.

– Наверное, дома. Нам в прошлом году гостей хватило.

– Ты о чем?

– Да так! Прошлое Рождество мы в гостях у Судзиловских провели. Там прямо в разгар праздника одного из гостей убили. Вместо веселья весь следующий день со старостой и урядником проговорили. Даже сам Адам Хмара⁴⁵ приезжал – это наш воевода Минский.

– Воевода? С чего бы это?

– Так убитый важной персоной был. Из Варшавы. Гетманский посланник.

– А ты что, знал его?

– Не знал. Никто его не знал. В Минске такие особы редкость. Его Викентий Орда – наш доктор – у воеводы дома от мигрени лечил. Вот и попросил Хмара того на праздники развлечь, по имениям свозить. Сам-то воевода от такого гостя хотел избавиться. Он в Вильно на Рождество укатил. Да, по правде, поделом этому посланнику. Ходил как петух, хвост распустив. Почти со всеми гостями переругался. Чуть не до дуэли дело дошло. На Елену Судзиловскую он глаз положил. Ну и увивался за ней весь вечер. Тут он и с братцем ее Адамом поссорился. А уж с Александром Булгариным и вовсе разругался. Булгарин-то наш спит и видит, как бы Елену в жены взять.

– А что Елена? – не удержался Стас и тут же пожалел о своем вопросе.

Однако Ян не заметил, как дрогнул голос юноши.

– А что Елена! Красивая она, чертовка. До войны много кто за ней пытался ухаживать. Да только до сватовства дело никак не доходило. Поотпугивала она всех женихов. Она – как ящерица. Вроде и поймал ее за хвост, а она уже далеко. И новый хвост вырос. Так зыркнет своими глазищами, что и не поймешь, то ли она смеется, то ли правду говорит. Своенравная она девица. Не смотри, что божьим ангелочком прикидывается. Даже отец ей ничего поперек сказать не может. Только Адама и послушает. Но в делах сердечных разве совета спрашивают? Для тебя по возрасту она в самый раз, Станислав! Может, сосватаем? Надо только тебя в божеский вид привести. Малость откормить да приодеть. Усы тебе нужны, Станислав. В таком виде она на тебя и не глянет. – Ян весело рассмеялся. – Александр своего добьется. Он всегда добивается. Не мытьем, так катаньем. А вообще, я не пойму, чем он Елене не угодил. Красив как греческий бог. Знатный, богатый. Нет, Станислав, ты прости, братик, но против Александра тебе никак. Да ты не расстраивайся! Найдем мы тебе невесту!

– Куда мне жениться! Дай время очунять! – засмеялся в ответ Стас. При этом сердце у него забилось чаще. – Ты лучше скажи, гостя этого, может, на дуэли и убили?

– Хороша дуэль. Ему голову отрубили.

– Ну и страхи ты рассказываешь! Как такое быть может?

– Да я правду говорю, – обиделся Ян. – По утру, как рассвело, следы убийцы искали. По всему похоже, тот в лес убежал. Ночью такая пурга поднялась, что всё замело. А уж с рассветом даже собачки след не взяли. Специально пан Пузына за своими посылал. Ох у него и псарня! Такой в округе не сыскать. Да и егерь у него опытный. На лешего, правда, смахивает. Петром звать. Только его все Волкодавом кличут. Глаза у него одного нет. Но он гайдук незлой. Меня на охотах всегда на лучший номер ставит. Если уж Волкодав убийцу не нашел, то, считай, и никто другой не сыщет. – Ян привстал на стременах и указал рукой вперед. – Вон, видишь, впереди уже и Пузыны дом виден. Ты как, Станислав, на своих галерах совсем ослаб? Или крыху́ сил осталось? А то рванем до ворот наперегонки?

Не дожидаясь ответа Стаса, Ян резко припустил с места в направлении усадьбы. Стас, недолго думая, слегка наклонился вперед, сильно сжал бока лошади и послал ту широким галопом вслед быстро удаляющемуся брату. Если бы расстояние было бо́льшим, Стас бы уверенно нагнал Яна. Его кобыла медленно, но верно сокращала дистанцию, забирая широкими махами длинных передних ног. Ян резко осадил своего жеребца перед распахнутыми настежь воротами, обойдя Стаса на целых три корпуса. На двор въезжали шагом. От коней валил густой теплый пар. Здоровенный гайдук, еще издали приметивший двух всадников, на всём скаку мчащихся к усадьбе, принял у них лошадей. Судя по всему, это и был тот самый Волкодав. Один глаз у него закрывала черная повязка.

– Что ж вы делаете, пане Ян? Так и коней попортить недолго, – виновато улыбаясь, пробасил тот. – Давайте-ка я их хоть по двору немного проведу. Хозяин у себя. Вас ожидает. Только с охоты вернулись. Панове Блощинский и Орда с ним приехали. Вместе на охоте были. Оленя взяли! Рожи́щи – во! – при этом Волкодав развел в стороны свои огромные руки.

Ян с легким упреком глянул на Стаса, молча коря его за пропущенную охоту, и направился в дом.

1
Повет – административно-территориальная единица Речи Посполитой. Территория Минской области современной Беларуси, вошла в состав Российской империи после 1793 г. (2-й раздел Речи Посполитой). Здесь и далее прим. автора.

[Закрыть]

2
Пожалуйста (польск.).

[Закрыть]

3
Шляхта – польское дворянство.

[Закрыть]

4
Великий гетман – министр Короны Королевства Польского, руководитель польского войска.

[Закрыть]

5
Вильно, или Вильнюс, отошел к России в результате третьего раздела Речи Посполитой в 1795 г. После присоединения к России Вильно был третьим по количеству населения городом Российской империи после Петербурга и Москвы.

[Закрыть]

6
Шинок – небольшой трактир.

[Закрыть]

7
Кунтуш – старинная польская и украинская верхняя мужская одежда в виде кафтана с широкими откидными рукавами.

[Закрыть]

8
Как известно (лат.).

[Закрыть]

9
Из Акта Люблинской унии о создании Речи Посполитой – единого государства, состоявшего из двух ранее независимых держав: Королевства польского и Великого княжества Литовского (1569 г.).

[Закрыть]

10
Русско-турецкая война (1787–1791), в которой Россия одержала победу.

[Закрыть]

11
Капудан-ага – капитан судна.

[Закрыть]

12
Спахия – феодальный воин-землевладелец в Османской империи, получавший за свою службу право на владение землей.

[Закрыть]

13
Кирланги́ч (от тур. kırlangıç – ласточка) – небольшое быстроходное парусно-гребное судно, распространенное в Средиземноморье. Одни из последних судов, где до начала XIX века всё еще использовался труд рабов гребцов.

[Закрыть]

14
Здесь: водное пространство вблизи порта, берега, предназначенное для якорных стоянок судов.

[Закрыть]

15
На веслах.

[Закрыть]

16
Центральное государственное учреждение в России, орган политического розыска (1762–1801).

[Закрыть]

17
Воеводство – военный округ. В современной Польше воеводства – крупнейшие административно-территориальные единицы, соответствующие российским областям.

[Закрыть]

18
Генерал-прокурор Сената – одна из высших государственных должностей в Российской империи; он следил за законностью деятельности правительственных учреждений.

[Закрыть]

19
Тарговицкая конфедерация (1792) – пророссийская конфедерация, созданная против польской Конституции 1791 года, которая расколола польское общество на два противоборствующих лагеря.

[Закрыть]

20
Стани́слав Август Понятовский – последний польский король (годы правления 1764–1795).

[Закрыть]

21
Литвин – житель Великого Княжества Литовского (территория современной Беларуси).

[Закрыть]

22
Матерь Божья! (польск.)

[Закрыть]

23
Ничего удивительного (польск.).

[Закрыть]

24
На кой черт (польск.).

[Закрыть]

25
Лучше (польск.).

[Закрыть]

26
Не знаю (польск.).

[Закрыть]

27
Браницкий Франциск Ксаверий (1731–1819) – крупный военный и государственный деятель Речи Посполитой, гетман великий коронный (1774–1793). Начиная с 1-го раздела Речи Посполитой занимал пророссийскую позицию. После 1793 г. перешел на службу в русскую армию. Вышел в отставку в чине генерала.

[Закрыть]

28
На парне (польск.).

[Закрыть]

29
Медленно (польск.).

[Закрыть]

30
Башибузуки – нерегулярные военные формирования в Османской империи.

[Закрыть]

31
Очень (польск.).

[Закрыть]

32
Всё, всё подряд (польск.).

[Закрыть]

33
Фольварк – помещичье хозяйство в Речи Посполитой.

[Закрыть]

34
Маёнток – поместье, имение.

[Закрыть]

35
Плохо, скверно (польск.).

[Закрыть]

36
Ах, холера! Бедная моя Польша! (польск.)

[Закрыть]

37
Гайдук – слуга, личный охранник.

[Закрыть]

38
Черт возьми! (польск.)

[Закрыть]

39
Хорошо, ладно (польск.).

[Закрыть]

40
Всё равно (польск.).

[Закрыть]

41
Привилея – грамота с полномочиями.

[Закрыть]

42
Ф. М. Достоевский «Братья Карамазовы».

[Закрыть]

43
Тадеуш Костюшко (1746–1817) – военный и политический деятель Речи Посполитой и США, участник Войны за независимость США, руководитель польского восстания 1794 года, национальный герой Беларуси, Польши, США, почетный гражданин Франции. После второго раздела Речи Посполитой в марте 1794 года он организовал и возглавил восстание.

[Закрыть]

44
Батог – палка, толстый прут для телесных наказаний.

[Закрыть]

45
Хмара Адам (1720–1805 гг.) – последний воевода Минский. Занял пророссийскую позицию после второго раздела Речи Посполитой в 1793 г. В том же году возглавил посольство в Петербург для воздания почестей Екатерине II.

[Закрыть]

Bepul matn qismi tugad.