Kitobni o'qish: «Красная земля. Египетские пустыни в эпоху Древнего царства»

* * *

© Лебедев М.А., 2025

© ФГБУН ИВ РАН, 2025

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2025

© Издательство «Альма Матер», 2025

* * *

Алле и маленькой Кире с любовью и благодарностью

Предисловие

Я очень хорошо помню, как в свою первую поездку в Египет четверть века назад лежал на палубе прогулочного судна и разглядывал огромные звезды над головой. Внизу тихо плескались нильские волны, от реки пахло тиной и одновременно свежестью. Это была Долина. И ее суть для меня с тех пор вполне определилась: жизнью в Долине управляет Река. А пустыня – это совсем другое. Самые яркие впечатления от пустыни – это всегда контраст. Раскаленное солнце и холодные ночи, сухость, которая буквально выпивает волю, и блестящие после дождя, напоминающие бока гиппопотама скалы. И еще более яркие, чем в Долине, звезды. Гораздо ярче.

За 17 лет работы в Египте и Судане я много жил и в Долине, и на границе с пустыней, ездил по барханам, бродил по каменистым вади¹, скрывался от палящего солнца в тени скальных навесов, ночевал под Млечным Путем, слушал шакалов и ночных сов. «Красная земля» – так говорили о пустыне древние египтяне. Да, это так. «Земля бога» – добавляли они. И это правда: в пустыне, как в горах, другое время, другие ценности и другие люди. По мере накопления опыта жизни и раскопок в Африке меня все больше удивляло, почему тема пустынь так редко проникает в область интересов египтологов? Ведь в Египте она повсюду: в воздухе, на горизонте, в камнях зданий.

Примерный план этой книги сложился три года назад, когда я шел пешком из Дахшура в Саккару: правая нога шагала по траве, левая – по песку. Трава, песок. В одном месте с бархана на картонках катались дети, съезжавшие на них прямо к первым финиковым пальмам, шумевшим под напором весеннего ветра. Этот шелест и крики ребятни создавали разительный контраст с тишиной у пирамиды Пепи II, где я только что бродил. И зелено-бежевая граница, убегавшая вдаль прямо к пирамиде Джосера, казалась такой четкой и при этом такой эфемерной, такой важной и при этом такой незначительной, что вопросов больше не оставалось: о том, как пустыня выглядит из Долины, а Долина из пустыни, надо написать книгу.

Ее бы не случилось, если бы мне не повезло оказаться на археологических раскопках в Египте и Судане. Я благодарен Элеоноре Ефимовне Кормышевой, Павлу Вольфу, Тиму Кендаллу, Эль-Хассану Мохамеду, Массимилиано Нуццоло, Камилу Курашкевичу и Александре Ридель, в чьих экспедициях я участвовал. Отдельно выражаю большую благодарность Павлу Вольфу, Мохамеду Осману и Сами эль-Амину за беседы об археологии и пустынях, а Мартину Одлеру – за доброе общение на некоторые темы, затронутые в данной работе. Я признателен Дмитрию Борисовичу Прусакову и Сергею Вячеславовичу Ветохову за ценные отзывы и комментарии к этой работе, Эдуарду Вагифовичу Мычко за консультацию по геологии, а Алексею Юрьевичу Сергееву за помощь с текстом по древней флоре. Все возможные ошибки, конечно, остаются при этом на моей совести.

Хочу поблагодарить также всех, кто в разные годы помогал нашим проектам в Египте и Судане и продолжает поддерживать работы в Гебель Баркале и Гебель эль-Нуре своим трудом, талантами, средствами или вниманием. Друзья, эта книга посвящается и вам тоже.

Введение

Никто в Египте не может избежать присутствия пустынь.

Pick 1991

 
Слепцы, числом их было пять,
В Бомбей явились изучать
Индийского слона.
 

«Ученый спор», С. Я. Маршак

В 2021 году мне неоднократно приходилось подниматься по утрам на пирамиду Униса в Саккаре. С ее вершины, где находился нужный для измерений геодезический знак, открывался замечательный вид: на север и на юг до горизонта возвышались пирамиды Гизы, Абусира, Саккары и Дахшура, на западе были бескрайние пески и галечники Сахары, на востоке – некрополь представителей египетской знати, зеленая полоса Нильской долины, а затем – величественное известняковое плато Восточной пустыни. Это и был весь Египет – страна, которую можно охватить одним взглядом. Как справедливо заметил в одной из статей Дэвид Джефрис, «очень немногие представители древних цивилизаций были столь же осведомлены об окружающем их ландшафте, как жители долины Нила»². Кажется, что география Египта (илл. 1) не могла не породить крайне своеобразного мировосприятия, пронизанного тесной связью с родными речными берегами и постоянным ощущением близости пустынь. Переход от обрабатываемых полей к Сахаре в Египте может быть очень резким. Увидев его своими глазами, сложно отделаться от мысли, что эта очевидная граница и была рубежом цивилизации³.

Однако это было не так. Или не совсем так. Во-первых, сразу на запад и восток, в те самые пески, простирается обширный монументальный ландшафт, созданный египтянами – некрополи. Во-вторых, еще дальше в пустыне находились многочисленные египетские памятники и целые поселения, как в оазисе Дахла. Там, в ныне пустынных областях, располагалась кладовая жителей Нильской долины – рудники и каменоломни, без которых древнеегипетская культура никогда не стала бы тем, чем является сегодня.

Со времен Геродота Египет принято называть «даром Нила». Так оно в значительной степени и было, и есть. Таково естественное первое впечатление. Но это не вся правда. Египет – это дар реки, протекающей через пустыню, долгое время бывшую саванной. Одно из самых ярких впечатлений, которые может получить египтолог, оказавшийся на памятниках где-нибудь южнее Гебель Баркала, – это отсутствие столь привычной резкой границы между зеленью и песками. В зоне Сахеля ее нет. И очень вероятно, что ее не было в начале египетской истории.

Что такое пустыня? Определений в современном русском языке очень много. Их можно встретить во всевозможных общих и специализированных – геологических, биологических, экологических, научно-технических – энциклопедиях, словарях и справочниках. Объединяют эти определения обычно следующие утверждения: 1) пустыня – это район с сухим климатом; 2) там либо скудная растительность, либо ее нет вовсе; 3) там нет или почти нет людей. Пустыни – районы с аридным и гипераридным климатом⁴ – покрывают сегодня примерно 20 % земной суши и, очевидно, сыграли большую роль в истории человечества. Полупустыни занимают еще порядка 17,5 %⁵. Пустынные территории имели и имеют не только географическое, климатическое или экологическое измерения, но и являются самостоятельными и крайне интересными историко-культурными регионами.

В этой книге речь пойдет о ныне пустынных и полупустынных областях за пределами Нильской долины и дельты (современные Восточная и Западная пустыни, а также Синай и зона Сахеля). Я буду называть их Пустыней (с заглавной буквы) в тех случаях, когда важно связать данные территории с древнеегипетским термином хасет (прочая земля, пустынная земля, чужеземное нагорье), т. е. когда дело будет касаться мировосприятия древних египтян и политики древнеегипетского государства.

Контакты Древнего Египта с окружающими территориями – тема для историографии традиционная, хотя и не очень популярная. Долгое время она рассматривалась преимущественно через призму государственных войн и экспедиций, а с начала 1990-х гг. внимание ученых в значительной степени переключилось на социальные и культурные последствия этих взаимодействий, проблемы этничности и самоопределения⁶. Заметное влияние на постановку современных исследовательских вопросов оказали процессы деколонизации, глобализации и последовавший затем кризис идентичности во многих современных развитых обществах.

Долгое время области за пределами Нильской долины и дельты (илл. 1) оставались на периферии крупных исследований. Даже сегодня в египтологических словарях и энциклопедиях, задача которых состоит, в частности, в разъяснении профессиональной терминологии и проблематики нашей науки, отдельные главы о пустынях не всегда встречаются⁷, а там, где они есть, речь, как правило, идет преимущественно лишь о климате и географии пустынь⁸ или восприятии этих пространств древним населением Нильской долины⁹.

Так как пустыни явственно занимают бóльшую часть современного Египта, а в древности, как и сегодня, там располагались основные источники полезных ископаемых¹⁰ и важные торговые пути¹¹, краткие описания пустынных областей и оазисов можно встретить во многих обобщающих работах о Древнем Египте¹². В них прослеживаются две основные тенденции: пустыни описываются либо как естественные стены, которые отделяли долину Нила от вторжений и культурных влияний¹³, либо как вполне проницаемые пространства, которые способствовали перемещению товаров, людей и идей¹⁴. Обе эти точки зрения на самом деле не противоречат друг другу, но найти баланс между ними непросто.

Хотя египтология была и остается преимущественно «нилоцентричной» наукой, исследования последних десятилетий убедительно показывают, что опыт жизни, работы, перемещений в ныне пустынных областях и взаимодействия с местными кочевниками влиял на древних египтян значительно сложнее и многообразнее, чем это казалось еще каких-нибудь полвека назад¹⁵. Все больше египтологов ежегодно отправляются за пределы Нильской долины и дельты, участвуя в археологических и эпиграфических проектах. Тем не менее до полноценного понимания значения пустынных областей, их ландшафтов, природных ресурсов и населения в политической и социальной истории, экономике, культуре и религии нильских цивилизаций нам, очевидно, предстоит пройти еще долгий путь. Главная причина имеющихся трудностей видится в том, что роль ныне пустынных областей в истории Египта и Куша (Древнего Судана) не была в действительности статичной и постоянно менялась в зависимости от природных условий, демографии, экономических потребностей как жителей Долины и Дельты, так и кочевых скотоводов за их пределами, а также политических процессов и технологических инноваций.

Настоящая книга – попытка нащупать пульс этих изменений в эпоху расцвета первого египетского централизованного государства, в период Древнего царства (ок. 2686–2160 гг. до н. э.). Из ее названия следует, что перспектива у данного исследования вполне определенная: я буду заниматься местом Пустыни в истории Древнего Египта, а не Древнего Египта в истории Пустыни. Поскольку даже такая тема слишком сложна и многообразна, я выношу за рамки настоящей работы обсуждение важных вопросов, связанных с изучением населения Пустыни, лишь в самых общих чертах касаюсь восприятия пустынь древними египтянами или места этих земель в царской идеологии. В центре внимания книги один главный сюжет – богатства ныне пустынных областей, факторы, влиявшие на их доступность для древних египтян, способы их получения и, наконец, роль в истории и экономике Древнего царства. Основное внимание в силу специфики имеющихся источников так или иначе будет приковано к древнеегипетскому государству, но я постараюсь не обойти вниманием и других акторов, которые могли участвовать в добыче и распределении богатств Пустыни.

В 2015 году у меня выходила монография, посвященная египетским экспедициям, которые отправлялись за пределы Нильской долины во времена Древнего и Среднего царств¹⁶. Тогда была проделана первоначальная работа по анализу текстов, реконструкции состава конкретных предприятий и судеб их участников. С тех пор появились новые данные, информация и свидетельства¹⁷, новые источники, ряд чтений, формулировок и интерпретаций я бы сегодня изменил. Но цель настоящей книги совсем не в этом. У нее принципиально иная задача – ввести изученные раннее письменные источники в контекст археологии и ландшафтов, которые осваивали древние египтяне.

«Деньги – это кровь государства». Данная метафора очень распространена в современном мире, но в несколько измененном виде ее можно встретить и у средневековых схоластов, и у физиократов Нового и Новейшего времени. Следуя за Аристотелем, они уподобляли государство живому организму и предостерегали от диспропорции в его членах, которая может возникнуть из-за концентрации питательных соков в одной из частей в ущерб остальным. Для тела государства, указывали они, одинаково опасны и чрезмерный отлив жидкостей на периферию, в руки или ноги, и бесконтрольное увеличение управляющей всем головы, которая может оказаться слишком тяжелой для иссохшего и ослабевшего организма¹⁸. Если перенести приведенную выше метафору на безденежные общества, то она могла бы звучать так: «Ресурсы – это кровь государства».

Доступные ресурсы – основа развития любой цивилизации и важный фактор, влияющий на формирование экономических отношений и социальных институтов. Египетское государство эпохи Древнего царства участвовало в получении и распределении сразу нескольких видов ресурсов, которые ныне принято называть ресурсами государственного управления. Некоторые из них были материальными (людские ресурсы, подати, сырье и пр.), другие – нематериальными (идеи и информация, культурные ценности, легитимность, право на принуждение и пр.). Многое необходимое для жизни египтяне могли получить в самой Долине: плодородные почвы, вода, дерево, аллювий для кирпичей и керамики, богатая растительность, речная живность, птица. Что-то было доступно на границе Долины с пустынными плато – пастбища, дичь, кремень, мергельные глины для керамики. Но металлы, многие твердые породы камня и другие минералы приходилось добывать в Пустыне. Через Пустыню проходили и важные караванные пути (илл. 1, 11а), по которым в Долину и Дельту поступали благовония, металлы, дерево, шкуры, ценные камни, раковины и кораллы, страусиные яйца, перья и пр. Это материальные ресурсы. Но черпали египтяне в Пустыне и ресурсы нематериальные – людей с их навыками, знаниями и контактами, военную силу и даже основания для легитимности отдельных лиц и институтов.

Если ресурсы в целом считать «кровью» египетского государства, то ресурсы, поступавшие в Нильскую долину и дельту из Пустыни, были важным элементом в ее составе. Настолько важным, что без него «кровь» не выполняла бы своих функций: именно из соседних областей египтяне получали бóльшую часть сырья для престижного потребления, внешне оформлявшего структуру их общества, а сам факт существования Пустыни был одним из столпов царской идеологии.

В эпиграф к предисловию я вынес первые строки стихотворения С. Я. Маршака, повествующего о пяти ученых мужах, попытавшихся составить представление о слоне, описав отдельные его части. Кто-то изучал бок, кто-то хобот, остальные взялись за бивни, колени и хвост. В итоге они ожидаемо пришли к совершенно разным выводам: для одного слон оказался чем-то шершавым, для другого – огромным, но безопасным змеем, третий посчитал, что слон небольшой и верткий и т. д. Отсылка к этой притче, восходящей в европейской культуре к образу пещеры Платона, встречается в заключении к книге М. Одлера, посвященной меди и медным орудиям в Древнем Египте¹⁹. Образ этот кажется весьма удачным для демонстрации важности комплексных междисциплинарных исследований. Отдельные работы в области анализа исключительно письменных источников, иконографии, археологических свидетельств или данных палеоклиматологии способны, конечно, создать самостоятельную и непротиворечивую картину, но как бы ни был при этом талантлив и кропотлив исследователь, велика вероятность того, что реконструированная им древняя реальность будет чем угодно, но только не слоном. Это в полной мере касается, конечно, и пустынь с их ролью в истории Древнего Египта.

Взаимодействие жителей Нильской долины с ныне пустынными областями, безусловно, не ограничивалось только лишь добычей или приобретением там ресурсов. Но если на примере этой весьма ограниченной темы мне удастся продемонстрировать читателям, в том числе неегиптологам, весь спектр и сложность имеющихся источников о роли пустынь в жизни древних египтян, их ограничения и преимущества, я буду считать свою задачу выполненной. Ведь это будет пусть небольшой, но еще один шаг в сторону согласования разнородных свидетельств в поисках их общего контекста – той самой древней реальности, к постижению которой мы все так стремимся, но которая постоянно от нас ускользает.

Терминология

В настоящей работе будут использоваться некоторые общие термины, которые для точности восприятия текста лучше сразу же пояснить.

Древнеегипетское государство. Государству, сформировавшемуся на рубеже IV–III тыс. до н. э. в нижнем течении Нила, его характеристикам и особенностям в последние годы посвящено немало работ, в том числе монографий²⁰. В науке пока нет и, видимо, уже не появится общепринятого определения государства. Многое зависит от того, как к исторической роли государства относится автор определения: видит в нем важнейший шаг в культурной эволюции или считает преимущественно репрессивной силой²¹. Соответственно, предложенные теории возникновения государства тоже можно разделить на две группы: те, что отдают приоритет изначально добровольному объединению отдельных коллективов, и те, что видят истоки государства в преимущественно насильственном объединении. Предлагаемые развернутые определения государства часто состоят из перечислений свойственных государству институтов, а вне их часто сводятся к тезису о том, что государство – это специальный институт управления обществом. Нередко также указывается, что в его основе лежит претензия на монополию (или приоритет) на насилие в границах определенной территории²².

Природа первых государственных образований – проблема неисчерпаемая и одновременно несколько умозрительная, так как слишком часто обсуждается в рамках игры терминами²³. В контексте настоящей работы одним из главных отличий государства от вождества мне видится способность к географическому расширению за счет делегирования власти через систему управления, для которой характерны разделение обязанностей и полномочий в рамках вертикальной иерархии, т. е. через чиновничество²⁴.

Вслед за Б. Андерсоном, я буду рассматривать государство как один из вариантов представленных (воображенных) сообществ (imagined community). Не в том смысле, конечно, что государства не существует за пределами воображения, а в том, что для существования государства воображение необходимо. «На самом деле, – отмечает автор концепции, – все сообщества крупнее первобытных деревень с прямым контактом лицом к лицу (а может быть, даже и они), – воображаемые. Сообщества следует различать не по их ложности/подлинности, а по тому стилю, в котором они воображаются»²⁵.

Как формируются государства – вопрос, далеко выходящий за рамки настоящей работы. Но существуют они вокруг представляемого общего. В центре египетского государства как воображенного сообщества находилось представление о царе как существе, способном поддерживать во вселенной должный порядок вещей (Маат)²⁶. При этом легитимность правителя и его места происходила не от египетского населения, а от богов. Таким образом, предлагаю считать, что египетское государство эпохи Древнего царства – это представление о центральной роли правителя в поддержании верного порядка вещей и воспринявшие его люди, которые управлялись царем через делегирование властных полномочий с привлечением бюрократии. Царь находился в центре государственной идеологии, но не был тождествен государству. Население Нильской долины и окружающих областей было для государства объектом. А вот администраторов и формы их кооперации можно было бы отождествить с государством. Таким образом, ниже термин «государство» будет использоваться в широком значении для обозначения воображенного сообщества и в узком – для обозначения совокупности государственных институтов.

Как в этом случае отделить государственную деятельность и ресурсы от негосударственных? Под государственной деятельностью я понимаю ту деятельность, которая была направлена на поддержание и развитие воображенного сообщества подданных египетского царя. Привлекаемые для этого ресурсы можно считать ресурсами государственного управления. Соответственно, та деятельность и те ресурсы, которые для этого не использовались, к государству отношения не имели.

Современная теория знает немало классификаций древнейших государств. Структурно династический Египет часто относят к так называемым «ранним государствам»²⁷, а морфологически – к «территориальным государствам»²⁸. Их характеристики и особенности постоянно обсуждаются. Для темы данной работы, как мне кажется, важнее другое – то, что Египет III тыс. до н. э. являлся одним из шести государств первого порядка²⁹, т. е. государством, которое возникло естественным образом и не имело предшественников, из-за чего египетские администраторы долгое время не могли воспользоваться чужим опытом. Этим же, пожалуй, определяется и важность Древнего Египта для истории человеческой цивилизации.

Бюрократия. Термин «бюрократия» широко используется в египтологии, но часто без обсуждения его значения. В недавней крупной коллективной монографии, посвященной египетской администрации, это понятие используется в большинстве авторских глав и ни разу пространно не поясняется, будто смысл его очевиден³⁰. Это же парадоксальным образом касается многих работ, посвященных непосредственно древнеегипетской бюрократии³¹. Одни авторы находят бюрократов уже в Додинастическом периоде, отождествляя их, подобно Дж. Гуди³², с управленцами, которые использовали письменность³³, другие доказывают их отсутствие даже в эпоху Нового царства, считая основными характеристиками бюрократии ее рациональность и деперсонализированность³⁴. В настоящей работе я следую за М. Вебером, который в самом общем виде определял бюрократию как систему управления (администрации), характеризующуюся вертикальной иерархией и специализацией³⁵. Не следует путать современную деперсонализированную рациональную бюрократию с бюрократией в обществах с традиционным типом господства, который опирался на веру подданных в священность издавна утвержденного порядка. Египетская администрация эпохи Древнего царства выстраивалась по иерархическому принципу, где верхние эшелоны определяли политику, а нижние ставили и выполняли конкретные задачи, и подразумевала некоторую подготовку чиновников и их специализацию. На этом ее сходства с современной бюрократией, похоже, заканчивались. М. Вебер считал, что по мере разделения функций и рационализации (т. е. возрастания роли письменной документации и формирования упорядоченной череды инстанций) патримониальное чиновничество могло принимать бюрократические черты и поэтому допускал для определения древнеегипетской администрации и других подобных систем термин «патримониальная бюрократия»³⁶. Главные отличия патримониальной бюрократии от истинной бюрократии заключались, по его мнению, в несвободе чиновников (их прямой зависимости от правителя), слабой профессиональной отраслевой специализации и отсутствии разделения частного и служебного³⁷.

В целом, это не противоречит доступным нам сведениям о египетской администрации эпохи Древнего царства. Хотя сохранившаяся терминология свидетельствует о стремлении администраторов классифицировать должности³⁸, сама система управления – судя по чрезмерно большому числу известных титулов³⁹ – не имела достаточно четкой структуры сколько-нибудь продолжительное время. Большýю роль в функционировании древнеегипетской администрации должны были играть передача положения родственникам (непотизм), патронатные отношения, неформальные связи и авторитет, близость к царю, дарообмен⁴⁰ и только затем, вероятно, сами занимаемые формальные должности. Все это, накладываясь на несовершенные методы и средства сбора, хранения и передачи информации, могло делать древнеегипетскую бюрократию значительно менее эффективной, чем деперсонализированные бюрократии Новейшего времени⁴¹. Одновременно есть мнение, что раз семьи чиновников имели стабильные источники доходов со своих хозяйств, коррупция со взяточничеством долгое время не существовали в классическом виде или, по крайней мере, не осознавались как серьезные проблемы⁴².

Развитие бюрократии имеет определенную внутреннюю логику. Прежде всего она стремится увеличивать специализацию (которая не равнозначна профессионализму), количество параллельных структур и объем контролируемых ресурсов. Рост числа бюрократов является естественным процессом и не зависит напрямую ни от изменения количества или сложности задач, ни от изменения объема доступных ресурсов. Последнее наглядно можно видеть на примере позднего Древнего царства.

Некоторые исследователи полагают, что в древнейших государствах социальная реальность долгое время осмысливалась исключительно в рамках иерархии домохозяйств, на вершине которой находилось расширенное домашнее хозяйство властителя. Для описания управленческих практик в таких обществах, державшихся на личных связях между властителем и его администраторами, используется предложенный М. Вебером термин «патримониализм». Такие авторы предполагают, что патримониализм не мог уступить место патримониальной бюрократии (бюрократии с отдельными элементами патримониальных отношений) ранее I тыс. до н. э.⁴³ В египтологии сравнение древнеегипетского государственного управления с иерархией патримониальных домашних хозяйств, где более крупные хозяйства выполняли функции администрирования и распределения для более мелких⁴⁴, появляется на контекстуальном этапе⁴⁵. Такой взгляд противопоставляется более традиционному образу всеохватной, четко структурированной и деперсонализированной древнеегипетской бюрократии⁴⁶.

Египетскую администрацию эпохи Древнего царства можно разделить на центральную (связанную с решением общегосударственных вопросов) и местную, или провинциальную. В какой момент бóльшая часть решений, связанных с функционированием государства, стала приниматься не в рамках института царской семьи или неформальных связей, а через бюрократию – сказать сложно. Скорее всего, бюрократия отвоевывала командные высоты на всем протяжении египетской истории. М. Барданова полагает, что патримониальная бюрократия могла существовать параллельно с более древней иерархичной системой патримониальных домашних хозяйств⁴⁷. Значение бюрократии в таком случае на протяжении египетской истории не было постоянным и менялось в зависимости от эпохи и конкретной сферы деятельности. Изначально администраторы должны были набираться из среды родственников царя, а затем личных слуг и зависимых людей, которые декларировали преданность правителю и веру в его особый божественный статус. Такая модель не подразумевала существования политического и экономического разделения на частное и служебное, наличия структурных или символических альтернатив правящему классу и возможности функционирования государства в отрыве от личности правителя. C рубежа IV–V династий в число администраторов начинают попадать люди из-за пределов большой царской семьи (за счет экспатримониального рекрутирования)⁴⁸. На протяжении V династии этот процесс становится все более заметным и значимым. К концу V династии начинают быстро развиваться провинциальные центры, в них фиксируется появление стабильных служебных элит с собственными традициями преемственности.

Древнеегипетская администрация выступала гарантом социального порядка в интересах правящего класса. При этом явных свидетельств ее заинтересованности в глубоком проникновении в жизнь локальных сообществ, за исключением сфер сбора податей и контроля повинностей, в эпоху Древнего царства не наблюдается. Р. Буссманн предлагает рассматривать III тыс. до н. э. как время постепенного роста масштаба древнеегипетского государства, происходившего за счет переформатирования «традиционного» Египта в соответствии с абстрактными моделями, которые транслировались из царской резиденции. Среди таких моделей, унифицировавших жизнь по всей стране, он называет представление о Египте как единстве «двух земель»⁴⁹, а также деление территории страны на номы и владения отдельных богов. По мнению Р. Буссманна, государство настойчиво продвигало эти модели в жизнь, в том числе за счет внутренней колонизации и монументального строительства, пока к началу Нового царства, т. е. спустя примерно полторы тысячи лет, они не стали наконец соответствовать реальной практике на местах⁵⁰. Как в Древнем царстве управлялись жители многочисленных селений, а также всевозможные скотоводы, охотники и собиратели, занимавшие окраины культурного ландшафта Нильской долины и дельты, практически не известно. Вероятно, в этой среде была велика роль неформальных (с точки зрения государственной администрации) лидеров, но как их власть или авторитет реализовывались в конкретных исторических условиях далеко не всегда ясно⁵¹.

Институты. Когда речь заходит о деятельности государства, то обычно имеются в виду институты, посредством которых правящий класс стремится достигать своих целей. В романо-германских языках, которые, собственно, преимущественно и используются для изучения Древнего Египта, существует разделение между терминами «институт» (организация с определенными задачами) и «институция» (может обозначать как организацию, так и обычаи, практики или законы, например, брак, семью, частную собственность). В отечественной науке второй термин используется редко. Это создает ловушку и нарушает однозначность научного языка. Привычные отечественным коллегам словосочетания вроде «социальный институт» или «экономический институт», обозначающие формы совместной деятельности людей, для большинства иностранных коллег, по сути, имеют смысл только в названиях каких-либо организаций⁵².

Осознавая сложившуюся ситуацию как данность, я буду использовать термин «институт» в привычном для отечественной историографии расширенном значении. То есть буду понимать под ним и совокупности формальных и неформальных норм, такие как царская власть, правосудие, семья или наследование, и организации – совокупности людей, объединенных для решения каких-либо задач на основе разделения обязанностей. Организации возникают в уже существующих институциональных рамках, но затем начинают выступать в качестве агентов институциональных изменений. Связанные с государством организации я буду делить на органы, занимавшиеся преимущественно реализацией государственной власти, и учреждения, занимавшиеся преимущественно производством, хранением и распределением. Оговорка про преимущественную функцию не случайна. Поскольку деление это условное и весьма модернизационное, оно, по всей видимости, не вполне соответствует древнеегипетским практикам, в условиях которых одна и та же организация, вероятно, вполне могла выполнять несколько указанных функций одновременно. Поскольку о реалиях управления в III тыс. до н. э. мы все еще осведомлены довольно слабо, то под термином «государственный институт» в большинстве случаев вряд ли получится описать что-то более конкретное, чем сфера деятельности.

Правящий класс. Под правящим, или господствующим, классом будет пониматься совокупность людей, которые получали в структуре древнеегипетского общества максимальные блага. Внутри правящего класса принимались основные управленческие решения, из него рекрутировались все или почти все кадры для институтов государственной власти и его следует отличать от остальных – более широких – слоев (страт) общества. Иногда, особенно при рассмотрении культурной роли правящего класса, в качестве синонима будет использоваться термин элита ⁵³.

Экономика и хозяйство. Под экономикой в настоящей работе будет пониматься комплекс отношений между людьми и институтами в сферах производства, обмена и распределения продукции, а под хозяйством – совокупность естественных и созданных человеком благ, которые использовались для обеспечения жизнедеятельности и улучшения существования людей.

Глава 1
Исторические исследования и египтология

D'où venons nous? Que sommes nous? Où allons nous?

Название работы Поля Гогена

1.1. Как мы познаем прошлое?

Из-за своей малочисленности египтологи по всему миру часто заняты большим объемом рутинной работы по сбору, переводу, описанию и базовому анализу источников, а потому, как отметил Дж. Бэйнс, «не очень-то открыты к вопросам теории и методологии», а «на уровне интерпретации нередко работают без осознания управляющих ими предпосылок»⁵⁴. С этим можно соглашаться или спорить, но, вне зависимости от склонности конкретных исследователей к рефлексии, следует помнить, что каждая историческая эпоха рождает свои доминирующие способы приобретения знания. В отечественной египтологической литературе обсуждать их не принято, поэтому, возможно, стороннему читателю будет интересно, если я остановлюсь на данном сюжете чуть подробнее. Итак, как мы узнаем то, что мы знаем?

Египтология – историческая наука, зарождение и развитие которой пришлось на Новое и Новейшее время. Соответственно, в ней представлены те модели исторического исследования, которые были предложены в XVIII–XXI вв.: классическая, неклассическая, неоклассическая и даже частично постмодернистская⁵⁵. Эти модели можно отнести к первому, философскому уровню методологии исторического исследования. Они по-разному определяют предметную область исторического познания, его когнитивную стратегию, основные познавательные средства и, наконец, роль ученого в получении нового исторического знания. Внутри каждой модели конкурируют различные парадигмы, которые определяют постановку и решение исследовательских задач – это второй уровень. Внутри парадигм, на третьем уровне, такая же конкуренция наблюдается между историческими теориями с конкретной предметной привязкой – здесь мы впервые оказываемся непосредственно в области египтологии. Наконец, на четвертом уровне в рамках теорий конкурируют отдельные методы⁵⁶.

Классическая модель исторического исследования – это порождение рационалистической культуры эпохи Просвещения с характерной для нее верой в познавательные возможности человеческого разума и критикой здравого смысла и обыденного опыта. Окончательно классическая модель сложилась в рамках позитивизма XIX в. Это была первая попытка создания исторической теории, которая будет столь же доказательной и общезначимой, как и теории в естественных науках. Исторический позитивизм развивался под лозунгом объективизма (принципиальной возможности познания исторического прошлого таким, каким оно в действительности было) и подразумевал существование общих закономерностей исторического процесса. Поскольку предметом классической модели исторического исследования выступала надындивидуальная реальность прошлого, сторонников этой философской позиции в первую очередь интересовали социальные отношения, процессы и структуры. А в силу того, что в исторической науке описание фактов (обязательное условие накопления эмпирического знания) неразрывно связано с повествованием, традиционной формой классической модели исторического исследования стал событийный нарратив. Так в египтологии появились большие истории Древнего Египта, охватившие, в частности, описание прошлого прилегающих к Нильской долине областей⁵⁷. Классическая модель породила целый набор теорий, из которых при изучении Древнего мира оказались востребованы преимущественно формационный подход, стадиальная теория цивилизаций и миросистемный подход.

Уже к рубежу XIX–XX вв. идеалы Просвещения перестали устраивать часть исследователей прошлого. Расширялась реакция на кризис позитивизма, который никак не мог превратить историческую науку в аналог естествознания. Трагические события первой четверти XX в. сформировали в Европе острое ощущение ценности жизни и убеждение в важности каждого конкретного человека как источника творческого начала. Новый тип рациональности требовал искать не только типичное, надындивидуальное, но и видеть индивидуальное. Это привело к изменению представлений о предмете исторической науки: от поиска общей логики исторического процесса исследователи стали переходить к поиску неповторимого и личного. Если для позитивистов работа историка – это взаимодействие нейтрального исследователя (субъекта) и совершенно внешнего по отношению к нему исторического объекта, то в неклассической модели человек из иной эпохи тоже начинает восприниматься субъектом со своей мотивацией и внутренним миром. Монолог исследователя о прошлом заменяется на диалог с прошлым⁵⁸, который по сути есть еще и диалог культур. Представление о том, что в прошлом люди базово обладали той же рациональностью, что и наши современники, способствовало реабилитации индивидуального здравого смысла в науке при одновременном отступлении теории. Потенциально это делало правдоподобие чуть ли не главным критерием научности, что таило в себе определенные опасности. К неклассическим направлениям в исторических исследованиях относятся, например, цивилизационный подход, история повседневности и микроистория. Все они в той или иной степени нашли применение в египтологии.

Во второй половине XX в. был предложен еще один ответ на кризис ценностей и идеалов Просвещения – постмодернизм. В его рамках отвергается самое базовое положение классической модели исторического исследования – принципиальная возможность получения объективного истинного знания о прошлом. Постмодернисты полагают, что так называемые исторические факты, которыми оперируют историки, – это суть конструкты, создаваемые самими исследователями под влиянием собственной личности, опыта и задаваемых источникам вопросов. Иными словами, историческая реальность недоступна, доступны лишь представления историков о ней, зависящие от точки зрения и инструментария исследователя: при их изменении будет изменено и представление о прошлом. Указывалось, что никакой уровень мастерства историка не способен преодолеть исследовательскую субъективность и помочь специалисту перейти от конструирования прошлого к его реконструкции. Поэтому самым продуктивным для историков будет поиск в прошлом чего-то единичного и уникального, а при изучении конкретного предмета – свободное комбинирование максимально большого числа методологических подходов. В XXI в. в своем наиболее вульгарном виде постмодернизм проник в сознание отдельных политиков, которые в своем увлечении прошлым стерли грань между изучением истории и пропагандой. Нет нужды говорить, что постмодернизм не нашел среди египтологов, как и среди других представителей исторических наук, значительной поддержки. Однако некоторое воздействие идеи постмодернизма на археологию Нильской долины все же оказали в рамках постпроцессуализма; кроме того, иногда влияние постмодернизма можно углядеть в проникновении в египтологические исследования неолиберальных идей и концепций (хотя это далеко не единственная причина данного явления).

Естественной реакцией на распространение постмодернизма, угрожающего самому статусу истории как науки, стало появление в конце XX в. неоклассической модели исторического исследования. В ее основе, как и в случае с классической моделью, лежат историзм (признание важности изучения объектов в связи с конкретно-историческими условиями их существования), объективизм (уверенность в возможности объективного познания прошлого) и холизм (признание приоритета целого над его частями). Однако неоклассики учли критику со стороны представителей неклассической модели и постмодернистов, отказавшись от наиболее уязвимых положений. Многие их них отошли от сущностного отождествления исторической науки и естествознания, признали важность изучения – помимо общих закономерностей – индивидуальной исторической реальности, единичного и уникального, подвергли критике представление о неизбежности прогрессивного движения в истории, признали принципиальную недостижимость абсолютной нейтральности ученого по отношению к объекту своего исследования и зависимость содержания научных фактов не только от исторической реальности, но и от представлений историков. Кроме того, неоклассический подход критикует стремление к созданию универсальных теорий исторического развития и практику заимствования теорий из общественных и социальных наук. Многие положения неоклассической модели нашли реализацию в египтологии, которая на современном этапе в теоретическом плане демонстрирует фрагментарность и разорванность, свойственную, впрочем, и другим историческим дисциплинам. Можно предположить, что рост консервативных настроений, правого и левого популизма и политической напряженности по всему миру вернет в обозримой перспективе интерес историков к большим теориям в духе классических моделей исторических исследований.

Отечественная египтология развивалась своим особым путем. Оставаясь значительную часть XX в. довольно оторванными от мировой науки и проходивших там дискуссий, советские и затем российские египтологи продолжали разрабатывать методы, присущие в основном классической модели исторического исследования. В этом можно увидеть как очевидные минусы, так и плюсы. К последним можно отнести готовность отечественных специалистов заниматься фундаментальными вопросами⁵⁹. Те же политические обстоятельства привели к тому, что археология и, шире, полевые исследования стали неотъемлемой частью отечественной египтологии только в последние два десятилетия⁶⁰, а до этого фактически отсутствовали⁶¹. Это существенно отличало специалистов из СССР даже от их коллег в других социалистических странах и привело к тому, что археологическая теория фактически не оказала на отечественную египтологию никакого влияния, а ее достижения не учитывались. Поэтому сейчас самое время присмотреться к египетской археологии чуть пристальнее.

1.2. Изучение Древнего Египта через призму археологии

Изучение человеческой деятельности в египетских и суданских пустынях и саваннах (илл. 8а-б, 9а-б) имеет длительную историю, которая началась задолго до рождения собственно египтологии и кушитских исследований и уходит своими корнями в античную традицию. А современная история изучения окружающих Нильскую долину областей начинается с Египетского похода Наполеона Бонапарта (1798–1801 гг.), когда в стране пирамид вместе с солдатами революционной Франции оказалась первая по-настоящему комплексная научная экспедиция, воплотившая идеалы и достижения эпохи Просвещения. Хотя в 1822 г. египтология родилась как наука, занимающаяся прежде всего работой с текстами, этому рождению предшествовал длительный «внутриутробный» период, наполненный не чтением оригинальных письменных источников, а многочисленными раскопками и работой с оригинальными памятниками материальной культуры. С тех пор, если выражаться словами С. Кёрка, «египтология занимает необычное положение в академическом ландшафте, где-то между археологией и историей»⁶². Это наблюдение справедливо для многих национальных школ, хотя в отечественной египтологии археология только становится самостоятельным полюсом притяжения.

Если взять археологическую составляющую египтологии, то историю нашей науки можно с некоторыми оговорками разделить на три этапа: эпоху антикварианизма, типологический этап и этап контекстуальный. Подобно любой простой модели, это деление не отражает, конечно, всей сложности происходивших в науке процессов и разнонаправленных движений, однако результирующие векторы движения она определяет, как мне кажется, верно. За это время в центре сущностных дискуссий попеременно оказывались предмет, тип и контекст. А если настроить оптику на историю изучения пустынных областей, то в центре внимания на этих этапах мы увидим поочередно поиск надписей, группировку надписей и помещение их в археологический контекст.

Эпоха антикварианизма характеризуется интересом к древностям как таковым, а также стремлением обладать ими. После похода Наполеона широкий круг европейцев, в том числе ученых, впервые познакомился с египетскими природными ландшафтами и отдельными, наиболее яркими категориями древних памятников. В результате Египет стал популярен среди широкой публики, египетские древности нашли свое место в крупнейших музейных и частных коллекциях, а иероглифическое письмо в итоге было расшифровано, что положило начало египтологии как науке. Продолжающиеся раскопки накапливали свидетельства разнообразия древнеегипетской материальной культуры, что создало предпосылки для перехода к следующему этапу.

Господствовавшая тогда классическая парадигма исторического исследования в своем стремлении к целостности неизбежно выводила на представление о египетской истории как единстве, имеющем определенную логику развития. Для выявления этой логики требовалась систематизация имевшихся данных. Новый, типологический, этап начался в конце XIX в. благодаря активной деятельности Флиндерса Питри и его современников. Основным вкладом археологии в исторические исследования в это время стала относительная хронология предметов материальной культуры. Именно тогда были описаны и обоснованы главные типологические последовательности, которыми египтологи пользуются по сей день – от архитектуры до керамики. Составление типологий требовало продолжительных раскопок большими площадями и крупных региональных исследований. Археологи типологического этапа работали преимущественно в рамках культурной истории, отвечая на три главных вопроса: «Что? Где? Когда?». А в основе классификаций тех времен лежали в основном форма, материал и стиль. К концу этого этапа исследователи уже многое знали о памятниках в пустынях – в особенности о надписях, доисторических петроглифах и архитектуре, – их датировке, содержании и типах.

На контекстуальном этапе добываемые археологами памятники и свидетельства стали широко привлекаться для изучения культурных и исторических процессов, а в типологии стали учитывать функциональное назначение, роль и даже агентность (способность вещей воздействовать на людей и другие вещи)⁶³. Основные актуальные вопросы предыдущего этапа была заменены на «Как?» и «Почему?». В немалой степени началу этого этапа способствовало появление так называемой новой, или процессуальной, археологии, развивавшейся с 1960-х гг. в странах Запада (прежде всего в США и Великобритании)⁶⁴.

Процессуализм – это попытка приблизить археологию к социальным и точным наукам в плане методологии и качества данных. В этом случае, как считалось, археология сможет перейти от простого описания прошлого к его объяснению. Процессуальный подход подразумевает, что главной задачей археолога является изучение динамики развития древних культур и происходивших там процессов⁶⁵. Это предполагает наличие у культуры определенных законов развития, которые можно изучить. Необходимым условием достижения поставленной цели процессуальные археологи считают получение как можно большего количества и разнообразия данных. Эти данные должны быть надежными, т. е. добытыми с использованием корректных научных подходов и методов, и пригодными для последующего дедуктивного анализа с целью получения информации и свидетельств⁶⁶.

Процессуальный подход развивался в парадигме позитивизма и затем постпозитивизма. Поэтому неудивительно, что «новые археологи» стремились как можно активнее привлекать к своим работам естественно-научных специалистов. Кроме того, они полагали, что значительную помощь им может оказать опыт современных этнологов (антропологов)⁶⁷. Соответственно, в качестве отдельного направления в археологической науке появилась этноархеология⁶⁸, задачей которой является реконструкция образа жизни древних обществ, исходя из материальной и нематериальной культуры более поздних, но хорошо описанных обществ. Она была дополнена экспериментальной археологией⁶⁹.

Интерес к кросскультурным исследованиям для выявления общих и особенных характеристик ранних государств – еще одна важная черта процессуальной археологии. Вероятно, не в последнюю очередь он зародился как следствие набиравшего обороты процесса глобализации. С конца 1970-х гг. в таких сравнительных исследованиях стал появляться и Египет⁷⁰, в результате чего были получены многие неочевидные наблюдения⁷¹. Главная проблема, пожалуй, заключалась в том, что работающие в данной сфере исследователи не выработали пока общепринятого мнения о том, какие категории свидетельств могут использоваться в сопоставлениях эффективно, а какие нет. Кроме того, поскольку у исследователей обычно нет возможности сравнивать данные напрямую, сравниваются традиционно интерпретации коллег⁷², изменения в которых сложно порой отследить. Впрочем, интерес к кросскультурным исследованиям сохраняется, и представление о том, что если специалист знает лишь одну цивилизацию, то он в действительности не знает и ее, регулярно озвучиваются в литературе⁷³.

Работая в рамках позитивисткой парадигмы, процессуалисты не могли со временем не подвергнуться критике за механизацию культуры, чрезмерное внимание к природным факторам и игнорирование в исследованиях тех аспектов человеческой деятельности, которые сложно представить в виде простых данных – например, моральные ценности, религиозность или эстетические вкусы. На волне критики процессуализма возникла так называемая постпроцессуальная археология⁷⁴. Как и во многих других случаях, приставка пост-, по большому счету, означает лишь то, что направление это еще полноценно не сложилось и не имеет достаточной теоретической базы, а следовательно, не может быть более точно определено терминологически.

Один из основателей постпроцессуализма британец Иэн Ходдер оказал большое влияние на методику ведения раскопок и документацию американской экспедиции в Гизе под руководством Марка Ленера⁷⁵, а через нее – на десятки специалистов, прошедших там практику и ведущих сегодня раскопки по всему Египту. По сути, представители постпроцессуальной археологии, разочарованные в процессуализме, структурализме и марксизме, встали на сторону релятивизма как альтернативы рационализму, предложив две вполне ожидаемые в рамках неклассической и затем постмодернистской науки инновации. Во-первых, они расширили понимание археологического контекста, добавив в него еще один элемент – самого археолога, который этот контекст выявляет и интерпретирует, его опыт, мировоззрение, интересы и убеждения. Во-вторых, они изменили приоритеты, перейдя от исследования культурных процессов к преимущественному изучению акторов, агентов⁷⁶ и их индивидуальных характеристик (гендер, идентичность, этничность, агентность, идеология и т. д.)⁷⁷.

Даже самые профессиональные исследователи во время работы вряд ли могут быть абсолютно свободны от общества, в котором они сформировались, институциональной организации науки в тех странах, где они трудятся, системы обучения или собственного социального статуса и личных воззрений. Впрочем, следует помнить, что научно доказать можно только наличие влияния внешних факторов на выводы ученого, а вот его отсутствие доказать нельзя. Размышляя над собственной работой, а также наблюдая за профессиональным развитием своих коллег, я должен согласиться с тем, что исследователи в среднем склонны более критично относиться к тем гипотезам, моделям и теориям, которые в наименьшей степени соответствуют их жизненному опыту и воззрениям, а принимать и развивать те из них, которые с ними согласуются⁷⁸.

Убежденный коммунист, пострадавший от нацистского преследования и перешедший после известий о сталинских репрессиях на антикоммунистические позиции, К. Виттфогель получил травмирующий опыт взаимодействия с тоталитарными системами. Его перу принадлежит, пожалуй, один из самых нелицеприятных для многих наших современников образов древнеегипетского государства – основанной на всепроникающем контроле, страхе и насилии восточной деспотии, в центре генезиса которой лежала задача централизованного регулирования ирригации⁷⁹. Совершенно другая модель предложена А. Е. Демидчиком, имеющим продолжительный опыт жизни в стране с ярко выраженным делением регионов на «доноров» и «реципиентов». Он полагает, что существование древнеегипетского территориального централизованного государства было в первую очередь вызвано потребностью населения отдельных номов в периодической продовольственной помощи извне⁸⁰. А живущий в испытывающей кризис идентичности и демократических институтов Западной Европе Р. Буссман считает, что древнеегипетскому государству была совершенно чужда забота о благополучии населения, поскольку главной его задачей было простое сохранение царской власти⁸¹. Изучив аргументацию данных авторов и подбор ими свидетельств, рискну допустить, что каждый из этих подходов отразил в той или иной степени личный жизненный опыт ученого, наложившийся на конкретные научные интересы и, соответственно, используемые источники. Если это так, то в рамках классической модели исторического исследования это будет слабость, а в рамках неклассической и неоклассической моделей в этом можно увидеть силу и ценность, ведь предложенные взгляды могут дополнять друг друга, а не исключать.

Сегодня процессуализм и постпроцессуализм, по сути, соседствуют на передовой археологической науки, где продолжают существовать и другие направления мысли, такие как классический марксизм, неомарксизм, бихевиоризм (потеснивший классический процессуализм)⁸², эволюционизм (дарвинизм) и др.⁸³, которые здесь не рассматривались лишь потому, что оказали пока несравненно меньшее влияние конкретно на египетскую и суданскую археологию. Впрочем, одна из современных теорий в области эволюции живых организмов все же проникла в египтологию последних десятилетий. Речь идет о теории прерывистого равновесия, которая была приспособлена историками и археологами к анализу развития социальных систем. Наиболее видным ее сторонником является крупный исследователь Древнего царства М. Барта. Согласно этой теории, развитие социальных систем протекает не равномерно, а сочетает длительные периоды без значительных изменений (периоды равновесия) с короткими периодами фундаментальных изменений, на основе которых устанавливается новое равновесие, учитывающее изменившиеся внешние и внутренние условия. Радикальный характер преобразований в периоды нестабильности связан с инерцией социальных систем, которые могут долго сохранять устойчивость, сопротивляясь изменениям за счет внутренних ресурсов, но слишком тесно связаны между собой, из-за чего изменения в одной области неизбежно вскоре перекидываются на другие. В истории Древнего царства М. Барта насчитывает четыре периода быстрых изменений: правление Нечерихета (Джосера) в начале III династии, правление Снофру в начале IV династии, рубеж IV и V династий и правление Ниусерра в середине V династии. После Ниусерра, по его мнению, наступило время значительно более частых изменений, закончившееся гибелью централизованного государства⁸⁴.

Современная египетская археология продолжает двигаться в сторону теоретического синтеза, где процессуализм и постпроцессуализм (как наиболее влиятельные пока направления, воплощающие идеи рационализма и релятивизма, модернизма и постмодернизма) начинают дополнять друг друга. Одновременно некоторые египтологи выказывают интерес к проблематике школы «Анналов», изучая как структуры большой длительности, существовавшие в социальных связях, культуре, религии, политике, экономике и палеоэкологии на протяжении столетий, так и краткосрочные процессы или индивидуальные события. Нередко они отстаивают использование в египетской археологии междисциплинарного подхода⁸⁵.

Как и любая другая наука, археология консервативна и не склонна избавляться от однажды возникших теорий полностью⁸⁶, поэтому разнообразие в ней теоретических подходов сегодня не просто велико, но и продолжает расти. Все чаще появляются работы, посвященные относительно новым темам – проблемам пространственного измерения древнеегипетской цивилизации, взаимодействия людей прошлого с природными и культурными ландшафтами, идентификации и самоидентификации, мировоззрения, восприятия собственного тела и возраста, гендерных границ и взаимодействий, диахронических тенденций в культуре и пр.⁸⁷ Все большее значение приобретает постколониальная теоретическая повестка, в том числе в изучении взаимодействия древних египтян с населением ныне пустынных областей⁸⁸. Конечно, историография по каждому из этих вопросов уходит своими корнями в XIX в., однако сегодня в распоряжении специалистов оказываются не только традиционные письменные и изобразительные источники, но и более качественные археологические данные, а также новые возможности, которые дают цифровые и естественно-научные методы.

Два последних крупных обзора археологии Древнего и Среднего царств написаны специалистами с ярко выраженным интересом к социальной истории и истории простых людей (истории снизу), но исповедующими разные подходы – антропологический⁸⁹ и социологический⁹⁰. Это кажется вовсе не случайным: одна работа отражает тренд на сближение археологии с антропологией и написана под влиянием проблематики школы «Анналов», а другая испытывает сильное влияние марксистской методологии и является одним из вариантов неоклассического ответа на проникновение в египтологию постмодернизма. Объективно говоря, современная историческая наука в целом все теснее сближается с антропологией и дрейфует в сторону социальных наук (хотя остается при этом и наукой гуманитарной). Тенденция эта закономерна, поскольку с момента своего зарождения историческая наука стремится использовать любые новые возможности для того, чтобы как можно более полно реконструировать прошлую действительность. Кроме того, на фоне общемировой тенденции к падению авторитета науки и экспертной оценки, только социальные науки, стремящиеся использовать эмпирические методы познания и формализацию знания, могут пока еще претендовать на тот же статус и влияние на общество, что сохраняют до определенной степени науки точные. По двум указанным причинам у историков древности проявился интерес к социальной географии, экологии, наукам о поведении и пр., а в качестве мостиков между гуманитарной и социальной опорами истории стали перекидывать не только археологию с ее традиционным вниманием к естественно-научным методам⁹¹, но и другие дисциплины, например, социоестественную историю⁹². Последняя нашла значительное развитие в отечественной египтологии в работах Д. Б. Прусакова⁹³.

Один из главных вопросов, стоящих перед социальными науками, можно сформулировать следующим образом: как и в какой степени на общества влияют универсальные и специфические факторы? Он актуален и для этой работы. С одной стороны, если сильно огрублять, на чаше весов находятся биологическая сторона нашего вида и биологические инструменты адаптации, с другой – культурное многообразие и культурные инструменты адаптации. По сути, по данному «водоразделу» (с одной стороны примат универсальных факторов, с другой – специфических) проходят границы между материализмом и идеализмом, рационализмом и релятивизмом, процессуализмом и постпроцессуализмом или, что будет ближе некоторым отечественным исследователям, классическим марксизмом и неомарксизмом⁹⁴.

О последнем стоит сказать отдельно. Интерес исследователей Древнего мира к историческому материализму за пределами стран бывшего социалистического блока (где он имел и продолжает иметь бóльшую укорененность в теории исторических исследований) демонстрирует некоторую закономерность. Времена экономических кризисов или обострения противоречий между Западом и Востоком (а сегодня – скорее между Севером и Югом) традиционно активизировали интерес западных исследователей к марксистскому подходу в истории⁹⁵ и археологии⁹⁶. Это кажется логичным, если предположить, что крупные кризисы часто стимулируют поиск общих закономерностей и надындивидуальных объяснений, а спокойные времена порождают интерес к индивидуальным особенностям и недоверие к общим моделям ввиду того, что они неизбежно упрощают рассматриваемый объект.

К началу XXI в. классическая марксистская теория исторического процесса, безусловно, безнадежно устарела⁹⁷, как устарела и классическая модель исторического исследования в целом. Однако это не отменяет того, что исторический материализм все так же предлагает ряд эффективных базовых инструментов и методов для критического исторического анализа в рамках неоклассической модели. В этом он напоминает современную себе эволюционную теорию Ч. Дарвина. Наилучшим образом исторический материализм применим к тем древним обществам, от которых в достаточном количестве сохранились источники, позволяющие тестировать традиционные марксистские модели (происхождения государства, взаимоотношения классов, соотношения базиса и надстройки, нарастания противоречий как движущей силы развития общества и др.). Иными словами, он вполне подходит для изучения Древнего Египта⁹⁸.

Сближение классического марксизма со структурной антропологией обновило его теоретическую базу. Современный неомарксизм уделяет значительное внимание сложному разнообразию способов производства, признает важную роль идеологии и может объяснять изменения в обществах не только борьбой за власть и контроль над ресурсами, но и, например, противоречиями между родственными, возрастными или гендерными группами. Что неомарксизм продолжает отрицать, так это способность внешних факторов спровоцировать социальные изменения, хотя иногда рассматривается их сдерживающее или активизирующее влияние.

Последнее, о чем следует здесь сказать, – это теоретический застой, в котором оказалась египтология как историческая наука. Здесь мы не одиноки: XXI век не породил пока никаких существенных теоретических инноваций в области истории ни на уровне теоретической рефлексии, ни в применении новых интересных концепций, ни в области междисциплинарной интеграции. Есть тенденции, которые начались во второй половине XX в. и продолжают развиваться сегодня, а также аналитические процедуры и методы, позаимствованные из прошлого столетия⁹⁹. Принадлежность одновременно к двум группам наук о человеке создает для историков очевидные проблемы сочетания теории и метода. Это особенно актуально в том случае, если в историописании начинают использоваться теории социальных наук, созданные для работы с совсем другими объектами исследования, т. е. опирающиеся на методологию, которая в той или иной степени подразумевает общение или длительное наблюдение за объектом¹⁰⁰. Такой подход может привести либо к продвижению теории без должного подкрепления данными (которых не будет в достаточном количестве), либо к необоснованной модернизации древних культур. Там, где В. Граецки видит влияние современного общества и идеологии на египтологов, пишущих о Древнем Египте в категориях свободного рынка, раннего капитализма, индивидуализма, феминизма и т. д.¹⁰¹, порой, возможно, логичнее усмотреть результат приложения теорий современных социальных наук к неподходящему для этого материалу¹⁰².

К началу XXI в. энтузиазм по поводу возможностей открытия новых общих законов развития общества и формулирования универсальных теорий существенно снизился как среди историков и археологов, так и представителей чисто социальных дисциплин¹⁰³. В несколько меньшей степени это касается веры в достижимость в обозримом будущем более глубокого междисциплинарного синтеза на основе естественно-научных или цифровых методов. Осознание плато, на которое вышли социальные и гуманитарные науки, породило неизбежную дискуссию о вероятном тупике, в который зашла к началу XXI в. историческая и археологическая теория¹⁰⁴. Среди египтологов похожие настроения удачно выразил Дж. Бэйнс: «Некоторые положения о Древнем мире могут быть опровергнуты в случае появления четких и подходящих контраргументов, но это нечастая ситуация; и очень редко что-то может быть подтверждено, если только речь не идет о суждениях, которые настолько очевидны, что не представляют серьезного интереса. Гораздо чаще новые свидетельства обогащают и усложняют картину или вместо ответа на старые вопросы лишь задают дополнительные»¹⁰⁵. Одним из результатов наступившего кризиса стало исчезновение больших исторических нарративов. Вот уже более 30 лет¹⁰⁶ истории Древнего Египта и Куша, если речь не идет об учебных пособиях, пишутся исключительно для широкой аудитории в научно-популярном формате или подменяются коллективными сборниками обзорных статей и энциклопедиями¹⁰⁷.

Как это часто случается, за большими надеждами и планами приходит время кропотливой работы с учетом обогащенной теоретической и методологической базы. В качестве примера таких исследований на материалах Древнего царства по теме настоящей книги можно привести работы М. Ленера и П. Талле, стремящихся использовать максимальное разнообразие данных (археологических, в том числе данных экспериментальной археологии, археоботанических, археозоологических, геоморфологических, письменных, изобразительных и др.) при изучении древнеегипетской инфраструктуры эпохи IV династии¹⁰⁸, или работы М. Одлера, посвященные производству, использованию и значению предметов из меди¹⁰⁹. Междисциплинарность уже не исчезнет, и кажется очевидным, что она будет определять развитие исследований об эпохе Древнего царства в ближайшие десятилетия. Важно при этом отметить, что осознание пределов возможностей социальных наук не только укрепило статус гуманитарных способов познания, но и привело к повышению внимания к традиционным историческим методам со стороны представителей социальных и даже некоторых точных наук. Это вполне объяснимо, ведь социальные науки заточены под изучение процессов, институтов, агентности (способности индивидов, ландшафтов и вещей воздействовать на окружающий мир), а гуманитарные науки имеют дело со смыслами, их инструментарий позволяет уловить вещи более эфемерные, но часто не менее значимые¹¹⁰.

1.3. Пределы наших возможностей

 
Лицом к лицу лица не увидать.
Большое видится на расстоянье.
 

«Письмо к женщине», С. А. Есенин

И предал я сердце мое тому,

чтобы познать мудрость

и познать безумие и глупость:

узнал, что и это – томление духа;

потому что во многой мудрости

много печали.

Эккл. 1: 17–18

Один из парадоксов научного познания заключается в том, что, расширяя объединенными усилиями область знания, ученые одновременно увеличивают границу ее соприкосновения с областью незнания. Иными словами, чем точнее наши сведения о Древнем царстве и чем сложнее и разнообразнее вопросы, которые задаются источникам, тем конкретнее обрисовываются масштабы (еще) непознанного. Превращая незнание в сформулированную задачу, мы можем двигаться вперед в своей научной работе. На этом пути мне видятся три крупных вызова: 1) оценка границ и качественных характеристик нашего незнания; 2) согласование разных типов и видов данных для получения более полной общей картины; 3) определение масштабов изучаемых явлений и траекторий развития выявленных процессов.

1.3.1. Границы нашего незнания

Первая проблема кажется наиболее серьезной. Лакуны в научных данных могут быть порой настолько значительны, что некоторые из них из-за своих масштабов будут попросту не очевидны. Представим, что какие-то категории населения древнеегипетской Нильской долины не находили регулярного отражения в сохранившихся письменных и изобразительных источниках, связанных преимущественно с культурой правящего класса и государством. Они, конечно, должны были оставить свой след в материальной культуре, которая отражает более широкий спектр акторов, агентов, процессов и действий, но интерпретировать ее часто еще сложнее. Как в этом случае можно определить границы нашего незнания, скажем, о структуре древнеегипетского общества? Это, по меньшей мере, непросто.

Выявленные лакуны в данных можно залатать с помощью аналитических методов, но они не компенсируют сами данные. Поэтому заплаты эти регулярно отваливаются и заменяются новыми. Рассматривая наиболее типичные логические ошибки, встречающиеся в египтологических работах, Дж. Ги особенно выделяет игнорирование противоречащих гипотезе свидетельств, поспешные обобщения и использование более ранних допущений в качестве истин¹¹¹ или, выражаясь словами А. О. Большакова, «традиции, освященной авторитетом времени»¹¹². Ими, конечно, ошибки не ограничиваются. Нередко, к примеру, велик соблазн принять отсутствие данных о явлении за доказательство отсутствия самого явления. Так же легко не заметить систематические ошибки отбора. Ошибок, искажений и упущений избежать нельзя, но можно уменьшить их количество и влияние на итоговый результат, если регулярно сверяться с известными ограничениями источниковой базы и используемых методов.

Эпоха Древнего царства отражена в источниках очень неравномерно. Это касается как текстов и изображений, так и археологических памятников, количество которых колеблется от царствования к царствованию, демонстрируя лишь общую тенденцию к увеличению с III по VI династии, после чего их число снижается. Неравномерность, конечно, наблюдается не только в области хронологии (более поздние источники, как правило, более многочисленны), но также в области материалов (неорганические материалы часто сохраняются лучше, чем органические), географического распределения (столичные памятники изучены лучше, чем провинциальные), типов памятников (гробничные и культовые комплексы часто исследованы лучше, чем поселенческие, производственные или инфраструктурные), их престижности (памятники, создававшиеся для правящего класса, известны подробнее, чем предметы и их комплексы из менее элитных контекстов) и массовости (массовые категории памятников традиционно изучены лучше, чем редкие).

Вероятно, следует признать, что подавляющая часть событий и значительная часть процессов, которым были свидетелями древние египтяне, никогда не были ими отражены в письменном виде¹¹³. Из тех, что были задокументированы, очень немногие сохранились до нашего времени. Из тех, что сохранились, далеко не все были найдены. Из тех, что были найдены, не все опубликованы. Не все опубликованные тексты представлены достаточно полно, чтобы их можно было легко использовать в доказательной базе¹¹⁴. Наконец, порой бывает, что не все хорошо опубликованные надписи находятся в поле зрения или доступны конкретному исследователю. Оценить лакуны, возникающие на каждом этапе такого отбора, непросто. Это же в целом справедливо и для изобразительных источников с той лишь разницей, что появились они раньше, а сфера их употребления не была тождественна сфере употребления письменных памятников, хотя с ней значительно и пересекалась. Данные вызовы хорошо осознаются профессионалами, привыкшими работать с традиционными историческими источниками. Позднее я коснусь их подробнее в главе 8, посвященной государственным экспедициям за пределы Нильской долины. А пока перейдем к археологии.

Для историков, филологов или искусствоведов, которых среди специалистов по Древнему миру большинство, ограничения археологов могут быть не всегда очевидны. Формально любое физическое действие оставляет в материальном мире тот или иной след. Однако эти следы сразу начинают преобразовываться, подвергаясь естественным тафономическим процессам: органические материалы разлагаются, металлы подвергаются коррозии, архитектура – эрозии, следы стираются, изначальное положение артефактов (вещей) и экофактов (мягких тканей некогда живых организмов, скелетов, макро- и микроостатков растений и т. д.) нарушается, культурные ландшафты изменяются. Человеческая деятельность влияет на сохранность исторических «улик» о конкретном событии, явлении или процессе столь же сильно: постройки разбираются, памятники переиспользуются, металлические изделия переплавляются, погребения разграбляются, культурный слой нарушается, ландшафты преобразовываются. Парадокс артефактов и экофактов заключается в том, что иногда они могут казаться очень красноречивыми и объективными, но это зачастую иллюзия. Сами по себе, подобно уликами на месте преступления, они молчат, начиная говорить лишь благодаря аналитическим способностям следователя и технологиям. Иными словами, все материальные свидетельства являются таким же конструктом, полученным в результате интерпретаций, как и любые другие свидетельства. С одной стороны, это порождает свойственный археологам, – в особенности изучающим бесписьменные общества, – эпистемологический пессимизм, с другой – стимулирует творческие научные инновации в теории и методологии¹¹⁵. Проработав более 20 лет в различных археологических проектах, вынужден согласиться с расхожим мнением о том, что археологи, занимающиеся письменными обществами, а тем более письменным обществом с такой яркой и, казалось бы, красноречивой материальной культурой, как древнеегипетская, в среднем менее склонны к рефлексии относительно инструментов, используемых для превращения археологических данных в археологическую информацию и археологические свидетельства. Это не отменяет того, что они проводят с артефактами, экофактами или древними ландшафтами ту же интерпретативную работу, что и их коллеги из других регионов, просто качество этой работы может быть ниже, а результаты – хуже.

Возьмем для примера контакты жителей Нильской долины с территориями современных пустынь, и мы увидим множество лакун даже по трем самым очевидным вопросам:

1) Что египтяне искали?

Египтяне эпохи Древнего царства получали из-за пределов Нильской долины широкий набор минералов и органических ресурсов¹¹⁶, а также дичь, скот и людей. Работая преимущественно с эпиграфическими источниками, а не хозяйственной документацией, которая почти не сохранилась, исследователю стоит готовиться к тому, что свидетельства о редких, но важных с политической, идеологической или культурной точки зрения событиях будут доминировать над свидетельствами о регулярных и вполне рутинных поставках или перемещениях ценностей и людей, которые потенциально имели большее хозяйственное значение¹¹⁷.

Многие египетские термины, использовавшие для обозначения минералов¹¹⁸ и органического сырья, поставлявшихся из ныне пустынных областей, не поддаются пока переводу. За редким исключением мы почти ничего не знаем о фактических объемах таких приобретений, конкретных источниках материалов, происхождении животных или переселенцев/пленных¹¹⁹. Археология здесь обычно может дать только самые общие ответы. К тому же археологам куда проще проследить перемещения предметов и материалов, чем выявить стоявшие за этим институты и ответить на вопрос о том, кем были добыты те или иные ресурсы. Нам действительно очень сложно судить, какие минералы и с каких месторождений египтяне были готовы добывать самостоятельно, а какие лишь обменивали у местных жителей в контактных зонах. В особенности это касается не самых ходовых минералов вроде слюды, графита, халцедона, полевого шпата, граната, горного хрусталя и пр.

Даже если мы оставим в стороне органические или малопрестижные дары пустынь и саванн, такие как шкуры, рога, смолы, лечебные растения, необычные камни и окаменелости, раковины, дерево, пигменты или мед, о которых – помимо археологии – данных практически нет, и возьмем лишь камень, шедший на строительство, саркофаги и скульптуру, ситуация все равно будет оставаться непростой. Даже проводившаяся в почти идеальных условиях попытка оценить объем добытого и использованного в Древнем царстве базальта (известны всего одни крупные каменоломни этого времени и практически весь добытый там камень шел на уже раскопанные царские погребальные и поминальные комплексы) дала результаты с двукратным разбросом¹²⁰. Что уж говорить о других материалах, таких как травертин, кварцит, граувакка, диорит, которые разрабатывались на нескольких месторождениях, а затем находили широкое применение не только в более задокументированной сфере царского строительства и производства, но и далеко за ее пределами. Добавим сюда традиционную для египтологии проблему с определением материалов «на глаз» с последующим воспроизведением этих интерпретаций в литературе. Петрографические исследования с целью точного установления породы камня и источника его добычи очень редки, а когда они все же проводятся, полученные результаты не гарантируют безошибочных выводов¹²¹.

То же самое касается другого важнейшего вида сырья – металлов. Возьмем, к примеру, медь. Нам известны основные районы добычи использовавшейся в Древнем царстве меди: Синай и Восточная пустыня, Нубия, Азия и Пунт, – но оценить фактическое значение поставок из этих регионов, их соотношение в общем балансе поступления металла в египетскую Нильскую долину и дельту в конкретные исторические периоды мы пока не можем. Изотопный анализ свинца в медных сплавах помогает установить происхождение руды, из которой был сделан предмет. Но ограничением остается очень небольшое количество опубликованных сравнительных данных изотопных исследований образцов с древних месторождений. Такая ситуация не позволяет пока даже приблизиться к оценке роли не только конкретных разработок, но и целых регионов добычи в обеспечении населения Нильской долины важным металлом¹²². На это накладывается и проблема существующей выборки: находившиеся в обороте медь и бронза очень ценились, и изделия из них многократно переплавлялись, поэтому большая часть дошедших до нас металлических предметов происходит из погребений или контекстов, связанных с культом и ритуалом¹²³, где у них шанс археологизироваться был выше. Если географическое происхождение медной руды имело значение в культуре (если, например, какие-то месторождения считались символически более значимыми или священными) или экономике (если, например, у государственных и частных мастерских были разные источники сырья), то имеющаяся у нас выборка может оказаться к тому же еще и нерепрезентативной для изучения источников минералов и объемов их добычи.

В завершение добавлю еще один штрих к пониманию масштабов нашего незнания. На типологическом этапе считалось, что единственным известным египтянам медным сплавом была оловянистая бронза, которая стала широко появляться в Нильской долине со Среднего царства¹²⁴. Однако изучение элементного состава медных изделий на контекстуальном этапе изменило эти представления. Выяснилось, что широко распространенной искусственной добавкой к меди на протяжении всего III тыс. до н. э. в Египте был мышьяк, который мог значительно увеличивать прочность и блеск изделий. В эпоху Древнего царства мышьяковистые бронзы, видимо, были основным материалом для металлических орудий и оружия¹²⁵. При этом мы пока совершенно не знаем где и как в это время добывали или откуда получали мышьяк древние египтяне¹²⁶, как он назывался тоже неизвестно. Такие вопросы – в действительности важнейшие для изучения хозяйства и экономики Древнего царства – пока в литературе серьезно не ставились.

2) Как египтяне перемещались?

Многие караванные пути реконструируются гипотетически. Если ранее в основе реконструкций лежали преимущественно разведки отдельных участков на местности с опорой на следы животных, материальную культуру и эпиграфические свидетельства, то теперь, когда поверхность пустыни значительно нарушена, в основе гипотез часто лежит анализ спутниковых данных или пространственный анализ рельефа местности и расстояний¹²⁷. Порой результаты, полученные при изучении материальных свидетельств и цифрового рельефа местности, входят в противоречие из-за сложностей с учетом дополнительных факторов, таких как, например, древние источники воды. Отделить следы караванов ослов (илл. 11а) времени фараонов от следов более поздних римских или средневековых верблюжьих караванов бывает возможно при разведке на местности или при анализе способов преодоления сложного рельефа¹²⁸, но более точную датировку способна дать только материальная культура¹²⁹. А она не всегда сохраняется в достаточном количестве, особенно если по путям перевозили преимущественно контейнеры из органических материалов (скажем, корзины, мешки и бурдюки вместо керамических сосудов). Найденная же в пустынях керамика недвусмысленно говорит только о перемещении вещей, но становится куда менее определенным свидетельством, когда речь заходит о возможном перемещении людей. Вот характерный пример: яркое обнаружение египетской мейдумской чаши времени IV или V династии в Вади Шоу¹³⁰ в 320 км к западу от III нильского порога и 550 км к юго-западу от оазиса Харга может свидетельствовать о присутствии египтян в этой крайне удаленной местности (и тогда это будет точка на карте для реконструкции караванных путей, которые использовали древнеегипетские экспедиции), но может говорить и о простом перемещении вещей в результате обмена или грабежа, который осуществляли местные кочевые группы. Петроглифы или надписи могут быть более надежными свидетельствами физического присутствия носителей конкретных культур, но опять же не всегда: иногда речь может идти о заимствовании отдельных знаков или изображений.

3) С кем египтяне взаимодействовали?

В археологическом плане население пустынь известно в основном по небольшому набору свидетельств: скромной материальной культуре, петроглифам и погребениям. Стоянки скотоводов III тыс. до н. э. почти невозможно обнаружить без разведок непосредственно на местности; следы таких лагерей, в особенности непродолжительных, обычно очень скромны и невыразительны. Свидетельства установки легких конструкций выявить крайне тяжело, чаще находят кострища, хозяйственные ямы, районы мастерских. Нередко предметы разного времени, разделенные тысячелетиями, могут лежать на одной и той же поверхности, где культурный слой оказывается разрушен или не успевал формироваться¹³¹. Некоторые археологические культуры известны преимущественно по некрополям, однако в какой степени география найденных захоронений соответствует ареалам фактической активности представителей этих культур – тоже вопрос без четкого ответа. Численность древних жителей ныне пустынных областей Египта и Судана оценить также непросто, поскольку не хватает данных о социальной структуре отдельных групп и их объединений, их институтах и доступных природных ресурсах.

Итак, объективная оценка границ и качественных характеристик нашего незнания является очень серьезным вызовом. Вторая крупная проблема – это согласование разных типов и видов данных для реконструкции более полной общей картины. Один из крупнейших инноваторов в истории археологии сэр Р.Э.М. Уилер однажды емко и удачно сформулировал основную проблему археологического источника: «Археолог может найти бочку, но при этом совершенно не заметить Диогена»¹³². Вероятно, Диогена можно попытаться найти сообща благодаря междисциплинарности. Но, во-первых, дошедшие до нас письменные, изобразительные и материальные источники часто повествуют о фактически непересекающихся событиях, явлениях и процессах – и это важнейшая проблема. А во-вторых, чтобы данные было легко сравнивать и анализировать, они все же должны быть однородными. Это касается обоих основных типов данных – и количественных, и качественных. В рамках одного вида данных (в нашем случае это могут быть числа, тексты, изображения, материальная культура) однородности достичь можно, хотя не всегда легко. Но вот согласовать разные виды и тем более типы данных куда сложнее. Классический пример – это соотнесение археологических культур (материальные данные) с известными этнонимами/псевдоэтнонимами (письменные и изобразительные данные)¹³³ или согласование письменных и изобразительных данных о древних природных и культурных ландшафтах с данными археоботаническими, археозоологическими и палеоэкологическими, о чем еще пойдет речь ниже.

Третья проблема – это оценка масштабов изучаемых явлений и траектории развития выявленных процессов. Я упоминаю о ней в последнюю очередь, так как она тесно связана со всем, что было сказано выше. Для ее преодоления необходимо четко понимать границы незнания и стараться согласовывать как можно больше разнородных данных. При этом успех все равно не гарантирован. Следует признать, что для большинства явлений и процессов в жизни древнеегипетского общества эта задача еще не решена. Письменные и изобразительные источники фиксировали в основном события (причем далеко не всегда реальные), культурный слой или естественные отложения также формировались из контекстов, отражающих конкретные события. Группируя события в кластеры и последовательности, мы выдвигаем гипотезы о существовании типичных явлений и процессов. На этом этапе есть много опасностей, в частности, опасность не заметить систематических ошибок отбора, таких как ошибка выжившего. В археологии и истории нередко случается так, что по одной группе акторов или событий («выжившим») наблюдается относительный избыток данных, а по другой («погибшим») их практически нет. В результате можно искать общие черты у «выживших» и упустить из виду не менее важную информацию, которую несут о некогда существовавшей единой картине «погибшие». Лучший пример, пожалуй, – это официальные экспедиционные надписи первой половины Древнего царства («выжившие»). Их число явно не соответствовало числу реально организованных государством предприятий («погибшие»), а сами они, естественно, никак не отражали возможную деятельность на тех же месторождениях не связанных с государством групп (другие возможные «погибшие»).

Повторяющиеся и связанные между собой явления, рассмотренные в диахронической перспективе, позволяют судить об исторических процессах: освоении выходцами из Нильской долины внешней ресурсной базы, изменении масштабов древнеегипетского государства, эволюции древних экспедиционных центров, развитии провинциальных элит, аридизации климата, формировании сообщества экспедиционных участников, усовершенствовании методов добычи полезных ископаемых и т. д. Следует при этом помнить, что многие процессы и в культуре, и в природе не происходят линейно. Они могут испытывать воздействие цикличных (например, сезонных изменений или циклов солнечной активности) и случайных факторов (например, вторжений, наводнений, болезней и т. д.). В результате траектория развития процесса может быть очень замысловатой¹³⁴. Так, рост масштабов проникновения египетского государства в жизнь населения Нильской долины и окружающих территорий¹³⁵ не исключал временных откатов к предыдущим состояниям, изменений вектора развития, ускорений или замедлений по объективным (например, климатическим, политическим, экономическим) или субъективным (например, в силу личных качеств правителей) причинам. Поскольку из-за неполноты данных мы не имеем доступа к значительной части «контрольных точек», восстанавливаемые траектории развития процессов могут серьезно отличаться от древней реальности. Это следует иметь в виду, особенно когда речь заходит о поиске взаимосвязей между разными процессами. Например, технологическими и экономическими или климатическими и политическими.

1.3.2. Проблемы хронологии

Для сопоставления событий, явлений и процессов необходима общая хронологическая канва, в которую можно укладывать все имеющиеся виды данных и свидетельств. Относительная хронология Древнего Египта постоянно совершенствуется, однако существует множество нюансов, которые препятствуют созданию бесспорно надежной хронологической схемы. Особенно сложна ситуация для наиболее ранних этапов развития древнеегипетской цивилизации, к которым относится и Древнее царство. В III тыс. до н. э. много спорных вопросов, связанных с установлением порядка восшествия египетских властителей на престол, числа правителей и продолжительности их царствования, что связано с большими лакунами в источниках и не совсем понятными правилами счета лет¹³⁶. Помимо задачи усовершенствования относительной хронологии египетских правлений, которая чрезвычайно важна для историков, филологов и искусствоведов, не менее насущной задачей является привязка такой хронологии к абсолютным датам. Это особенно важно археологам и специалистам, изучающим Древний Египет в контексте соседних культур или глобальных изменений (например, климатической истории). Сделать это можно, сопоставляя данные из письменных источников с астрономическими событиями, связывая ориентацию некоторых построек с положением небесных тел или используя радиометрические методы датирования, из которых наиболее распространенным является радиоуглеродное датирование. Кроме того, предпринимаются попытки развивать применительно к египетским материалам дендрохронологию¹³⁷. У каждого из этих способов есть серьезные ограничения.

В современной отечественной науке проблемы относительной древнеегипетской хронологии рассматриваются редко, а ее привязка к абсолютной хронологии III тыс. до н. э. в последнее время обсуждалась в основном лишь в связи с идеей О. Д. Берлева об отождествлении царя Сену/Тосортроса/Менофриса, введшего в Египте «календарь Сотиса» и солнечный год, с Нечерихетом (Джосером). Гелиакический (первый после периода невидимости) восход Сотиса (Сириуса), от которого тогда, согласно традиции, был начат отсчет новой эры, принято относить к периоду между 2788 и 2767 гг. до н. э. Следуя за гипотезой О.Д. Берлева, правление Джосера и начало Древнего царства следует датировать первой половиной XXVIII в. до н. э.¹³⁸ Пока это плохо согласуется как с наиболее разработанными современными хронологиями, так и с имеющимися радиоуглеродными датировками, которые относят начало царствования Джосера на столетие позже с пиком вероятности около 2670–2640 гг. до н. э.¹³⁹ Впрочем, недавно обнародованные радиометрические данные могут изменить эту картину и удревнить начало III династии¹⁴⁰.

О проблемах египетской хронологии в целом и Древнего царства в частности существует обширная литература¹⁴¹. И хотя авторы современных хронологий стремятся учитывать весь комплекс доступных данных, нехватка источников приводит к тому, что в нашей науке продолжают использоваться два основных варианта хронологии – «длинная», где все даты несколько древнее, и «короткая» (рис. 1). Разница между ними для начала Раннединастического периода может достигать в среднем 150 лет, для эпохи Древнего царства составляет порядка 100-50 лет и к Новому царству, по мере увеличения числа источников, сокращается до десятка лет. Кроме того, несколько отдельно существуют хронологии, базирующиеся преимущественно на радиометрических или астрономических данных. В результате восшествие на престол Хуфу, правление которого оказало важнейшее влияние на развитие древнеегипетской экспедиционной инфраструктуры за пределами Нильской долины и дельты, в современной литературе относят к 2636–2606¹⁴², 2613–2577¹⁴³, 2589¹⁴⁴, 2554¹⁴⁵, 2509¹⁴⁶ и даже 2480 ± 5 гг. до н. э.¹⁴⁷ Точными датами египтологи оперируют с 690 г. до н. э.¹⁴⁸

Рис. 1. Сравнение современных хронологий (Древнее царство и Первый переходный период)

Тема настоящей книги требует сопоставления времени правления отдельных династий и царей с событиями и процессами в естественной истории Северо-Восточной Африки и археологией бесписьменных обществ, памятники которых датируются почти исключительно с помощью радиоуглеродного анализа. Соответственно, наиболее логичным будет придерживаться хронологии, которая в наибольшей степени соответствует современным радиометрическим данным. За последние десятилетия радиоуглеродная хронология Египта была серьезно уточнена. Стало, в частности, понятно, что она находится в гораздо лучшем согласии с «длинными» хронологиями. При сопоставлении разница для отдельных правлений Древнего царства в этом случае укладывается в несколько десятилетий, что особенно вдохновляет археологов¹⁴⁹.

В данной работе я буду использовать вариант «длинной» хронологии, предложенный Я. Шоу (см. приложение в конце книги)¹⁵⁰. По моему мнению, пока среди других хронологий она в наибольшей степени учитывает как результаты применения классических исторических методов, так и радиоуглеродные данные¹⁵¹. В деталях она, конечно, требует уточнений. Например, продолжительность правления строителя Великой пирамиды Хуфу оценивается Я. Шоу в соответствии с Туринским царским списком в 23 года (ок. 2589–2566 гг. до н. э.), в то время как полученные уже после публикации его работы данные свидетельствуют о том, что царь дожил до 27-го или даже 30-го года правления¹⁵². Но поскольку многие социальные, политические, экономические и природные процессы и явления, о которых пойдет речь ниже, были растянуты на поколения, кажется, что в рамках настоящей книги и ее задач такими деталями пока можно пренебречь.

Глава 2
История изучения египетских и суданских пустынь

2.1. Этап антикварианизма (до 1880-х гг.)

Работая над «Описанием Египта» и многочисленными картами к этому изданию, французские специалисты впервые подробно описали климат, географию, природные ландшафты, флору и фауну, характерные для египетских пустынь (илл. 1), а также некоторые памятники и караванные пути, находившиеся там. Участник Египетского похода Ф.-М. де Розьер стал одним из первых европейцев, оставивших сведения о надписях и каменоломнях Вади Хаммамат¹⁵³.

После установления в Египте власти Мохамеда Али-паши (1805–1848), сумевшего не только стабилизировать ситуацию в регионе, но и распространить свою власть на Судан, в пустынях, прилегающих к Нильской долине и дельте, стало появляться все больше иностранцев. Многие из них отправлялись в пустынные области по заданию египетского правительства в поисках ресурсов или сбора данных, другие искали именно древности, находя финансирование для своих путешествий у частных лиц и европейских правителей или изыскивая их из собственных средств. Среди ранних путешественников были как египтологи, так и геологи, этнографы, биологи: Ф. Кайо, Дж. Б. Бельцони, Дж. Г. Уилкинсон, Дж. Бёртон, К. Р. Лепсиус, Г. А. Швайнфурт, В. С. Голенищев, А. Вейгал, Дж. У. Мюррей, Т. Баррон, Ф. У. Хьюм и др. Они внесли существенный вклад в описание и изучение флоры, фауны, геологии, местного населения и, наконец, археологических памятников в пустынях. Они же сохранили бесценные сведения о личном опыте перемещений по непотревоженным еще древним ландшафтам без использования современных транспортных средств и инфраструктуры¹⁵⁴.

Многие из упомянутых исследователей интересовались древностями и по возможности старались их описывать, зарисовывать, отмечать на картах и планах. Качество собиравшихся тогда данных, конечно, не всегда было однородным, сведения порой оказывались противоречивыми. Никто из них не вел раскопок, если только не желал извлечь из слоя что-то действительно привлекшее внимание. А если раскопки все же велись, то без «ложного формализма» и иногда с использованием взрывчатых веществ для ускорения процесса, как это делал, например, майор К. Макдональд, исследовавший рудники Древнего царства в Вади Магара на юге Синая.

Ценность усилий этих первопроходцев заключается в том, что они разведали многие археологические и эпиграфические памятники, записав или зарисовав увиденное до того, как природные и культурные ландшафты пустынь стали необратимо меняться, унося с собой контекст некоторых памятников, а то и сами древности. В Восточной пустыне К. Р. Лепсиус и В. С. Голенищев – впервые после Дж. Брюса, побывавшего там в 1769 г., и Ф.-М. де Розьера – изучили некоторые наскальные надписи и руины в Вади Хаммамат¹⁵⁵, Дж. Г. Уилкинсон и Дж. Бёртон посетили древние скальные галереи («катакомбы») в Вади эль-Джарф¹⁵⁶, Г. А. Швайнфурт обнаружил уникальную плотину Древнего царства в Вади Геррави¹⁵⁷, Дж. Ш. Перринг подготовил краткое описание и план каменоломен Туры¹⁵⁸. Одновременно проводились первые широкие разведки на Синайском полуострове (Ч. У. Уилсон и Г. С. Палмер), копировались надписи и изучались остатки архитектуры близ древних рудников в Серабит эль-Кадим и Вади Магара (У. Я. Зетцен, Дж. К. Лорд, В. Лоттен де Лаваль, Р. Вайл, К. Р. Лепсиус)¹⁵⁹.

В XIX в. пустынные памятники считались большинством исследователей Египта и Судана перспективными не столько для историков и археологов, сколько для этнографов. Научный интерес к пустыням среди египтологов поддерживали в основном наскальные надписи и редкие руины фараоновского и греко-римского времени – свидетельства «цивилизации» в обширных, труднодоступных и «варварских» землях. К этому можно добавить коптские древности и необычные доисторические петроглифы, которые в этих почти лишенных жизни ландшафтах удивляли изображениями тропических животных и лодок. Поскольку почти все названные потенциально интересные объекты были известны в те времена в основном с территории Восточной пустыни и Синая, Западная пустыня за пределами оазисов на этапе антикварианизма оставалась преимущественно на периферии внимания исследователей, хотя и посещалась регулярно¹⁶⁰.

2.2. Типологический этап (1880-1960-е гг.)

Признав пустыни территорией, где на протяжении тысячелетий незаметно для мировой истории проходила жизнь небольших, бедных и нецивилизованных сообществ, египтологи в основном отдали эти области склонным к разведкам путешественникам, исследователям доисторического периода, этнографам, геологам, географам и редким коллегам-эпиграфистам, которые были готовы терпеть ради необычного материала (как правило, наскальных надписей) чрезмерные по меркам Нильской долины лишения.

Именно в это время готовятся классические публикации древнеегипетских надписей из пустынных рудников и каменоломен, а также с путей к ним. Объем новых источников – в основном наскальных граффити – был настолько велик, что к концу типологического этапа Египет был назван «классической страной граффити»¹⁶¹, с чем трудно не согласиться. В это время публикуются надписи Древнего царства, найденные близ медных и бирюзовых рудников Синая¹⁶², травертиновых каменоломен Хатнуба¹⁶³, каменоломен Вади Хаммамат¹⁶⁴ и с других месторождений ценных минералов¹⁶⁵. Датировка наскальных надписей, классическая проблема типологического этапа, становится предметом диссертационного исследования Р. Гундлаха, посвященного надписям из Вади Хаммамат¹⁶⁶.

Типологический этап – это время начала активного исследования Западной пустыни – последнего большого белого пятна на карте Египта. Теперь эти усилия не ограничивались только оазисами, преимущественно интересовавшими более ранних исследователей, и распространились далеко за их пределы. Так как территории Западной пустыни более засушливы, а пространства значительнее, чем в Восточной пустыне или на Синае, всплеск изучения данного региона оказался тесно связан с развитием автотранспорта и аэропланов.

В 1917 г. было сделано важнейшее открытие: в 530 км к западу от Элефантины и в 175 км к юго-западу от оазиса Дахла, у подножий двух живописных останцев, было обнаружено большое количество древнеегипетской керамики – около 400 крупных сосудов для хранения воды. Из-за многочисленных целых и битых тарных форм местность получила название Абу Баллас, что в переводе означает «Отец сосудов»¹⁶⁷. Первые раскопки там были проведены в 1923 г. Выяснилось, что ученые обнаружили крупную стоянку, или станцию, организованную египтянами на одном из древних путей. Для египтологии это было знаковое событие: Абу Баллас стал наиболее удаленным от Нильской долины объектом древнеегипетской инфраструктуры. Неожиданно оказалось, что бескрайние пространства Западной пустыни за пределами оазисов пересекались древними египтянами на регулярной основе. При этом конечный пункт назначения для караванов, останавливавшихся в Абу Балласе, оставался неизвестным. Увы, это знаменательное открытие наложилось на тяжелые события: сначала в Европе шла кровопролитная война и многие египтологи были в нее вовлечены, а в 1920-е гг. внимание специалистов всецело привлекли другие яркие исследования – гробница Тутанхамона, раскопки в Гизе и Саккаре, новые эпиграфические проекты и пр.

В 1925 и 1926 гг. с двумя экспедициями на плато Гилф эль-Кебир побывал принц Камаль эль-Дин Хуссейн. Это плато, конечно, было издавна известно бедуинам, однако они сторонились его как пристанища джиннов и афритов. Название Гилф эль-Кебир, придуманное принцем, означает «Великая Стена». И действительно, вблизи это плато, сыгравшее важную роль в истории доисторического населения нынешней Западной пустыни, напоминает стену высотой в несколько сотен метров.

В 1927 г. молодой египетский археолог Ахмед Фахри, выходец из Фаюма, всей душой преданный делу изучения Западной пустыни, провел первые тестовые работы у деревни Балат, где выявил некрополь эпохи Древнего царства¹⁶⁸.

1930-е гг. были временем, когда египетские пустыни активно пересекали на всех возможных видах транспорта картографы и геологи, изучавшие, в частности, потенциальное поле битвы для новой большой войны. Среди исследователей той поры было велико стремление обнаружить в западных песках таинственный и легендарный оазис Зерзуру («Оазис Небольших Птиц»), где якобы располагался белоснежный город с несметными древними сокровищами. На Зерзуру была открыта настоящая охота, в ходе которой отрабатывалась логистика будущих исследований египетских пустынь с применением автомобилей различных классов. Участники первой такой экспедиции по возвращении в Вади Хальфу и, видимо, радуясь завершению опасного предприятия, торжественно основали «Клуб Зерзуры», ставший неформальным объединением искателей легендарного оазиса. Одним из его членов был венгерский граф Ласло Алмаши по прозвищу Абу Рамла («Отец Песков»). В 1933 г. ему, совместно с коллегами, посчастливилось обнаружить доисторические изображения в районе горы Гебель эль-Увейнат («Горы Родников») на границе современных Египта, Судана и Ливии. В том же году в районе плато Гилф эль-Кебир он открыл знаменитую «Пещеру пловцов» в Вади Сура («Долине Рисунков»)¹⁶⁹.

Наконец, типологический этап – это еще и время первых разведок и раскопок на рудниках и в каменоломнях Древнего царства, которые оставили след в виде научной документации и публикаций. В конце XIX – начале XX в. древние места добычи полезных ископаемых впервые становятся объектом профессионального интереса отдельных археологов и геологов¹⁷⁰. Работы этого времени на пустынных памятниках Древнего царства оказывались связаны с именами тех ученых, которые проявляли интерес к широким региональным исследованиям и вмещающим ландшафтам. Они изучали бирюзовые и медные рудники на Синае¹⁷¹, травертиновые каменоломни Хатнуба¹⁷² и Вади Геррави¹⁷³, район добычи граувакки в Вади Хаммамат¹⁷⁴, разработки окремненного песчаника и гипса в Умм эль-Саване и базальтовые каменоломни Видан эль-Фараса к северу от Фаюма¹⁷⁵, а также гнейсовые каменоломни Гебель эль-Асра в Западной пустыне¹⁷⁶.

Работы 1920-1930-х гг. оказались прерваны Второй мировой войной¹⁷⁷. Тем важнее, что в оазисах Западной пустыни продолжал активно трудиться Ахмед Фахри. В 1947 г. трехдневный штормовой ветер вскрыл в восточной оконечности оазиса Дахла руины поселения Айн Асиль III–II тыс. до н. э. Фахри стал первым исследователем, кто смог его датировать и оценить значение находки: это было первое крупное поселение эпохи пирамид, обнаруженное за пределами Нильской долины и дельты. Находка как нельзя лучше случилась на пороге наступления нового этапа развития египетской археологии – контекстуального.

2.3. Контекстуальный этап (1960-е гг. – наше время)

Исследователи типологического этапа интерпретировали сделанные в пустынях, на рудниках и в каменоломнях находки, исходя в основном из известных письменных источников. Большую роль здесь сыграла публикация надписей из Вади Хаммамат, сообщавших о многотысячных организованных государством отрядах¹⁷⁸. Соответственно, археологические свидетельства часто описывались в рамках именно такой картины. Посещавшие места древних разработок специалисты были склонны интерпретировать любые образования правильной формы как остатки созданной государством инфраструктуры. Характерный пример – это круговые образования в Умм эль-Саване. Они появились в результате добычи окремненного песчаника, который шел на терочники и точильные камни. Однако первые исследователи – в соответствии с представлениями своего времени – описали их как остатки крупного поселения времени Древнего царства¹⁷⁹. В действительности каждая из таких структур, а их в Умм эль-Саване было найдено более 250, – это яма, возникшая на месте выработки¹⁸⁰.

Постепенно такие ошибки неизбежно вскрывались, а накопленные за полтора столетия развития египтологии открытия, сделанные за пределами Нильской долины, создавали критическую массу вопросов, остававшихся либо вовсе без ответов, либо с очень приблизительными ответами. Каково было реальное географическое измерение пределов, знакомых древним египтянам? На чем строились взаимодействия древних египтян с окружающими Нильскую долину областями и их населением? Какие социальные, экономические и политические институты обеспечивали эти взаимодействия? Кто были те люди, что отправлялись за пределы Нильской долины и оставляли в пустынях надписи, изображения и археологические комплексы? Как они были организованы и как обеспечивались? Приступить к ответу на эти вопросы оказывалось невозможно без более глубокого и последовательного учета контекста уже известных или впервые обнаруживаемых памятников.

Контекстуальный этап в египтологии начался с кампании ЮНЕСКО по спасению древностей Нубии, когда на территории Египта и Судана оказались первые адепты процессуальной археологии. На этом этапе в деле изучения ныне пустынных областей проявились пять устойчивых тенденций: 1) расширение географии исследований и активные разведки в пустынях; 2) проведение первых систематических раскопок на объектах древнеегипетской инфраструктуры за пределами Нильской долины и дельты; 3) экспериментальная археология; 4) возвращение к ранее опубликованным эпиграфическим памятникам с целью их ввода в более широкий природный и культурный контекст; 5) рост значения цифровых технологий.

2.3.1. Разведки в пустынях

Одним из первых исследователей, откликнувшихся на призыв ЮНЕСКО о помощи в спасении памятников Нубии, был британский антрополог Ф. Вендорф, создавший в 1962 г. вместе с коллегами из Великобритании, Франции, Бельгии, Польши и Египта Объединенную доисторическую экспедицию. Ф. Вендорф руководил ею до 1999 г., а сама экспедиция продолжает работать и сегодня. За десятилетия исследований экспедиция открыла и сохранила сотни доисторических памятников в египетской Нильской долине, Фаюме, Западной пустыне и на Синае, а также на территории Судана. Привлекая к своим исследованиям археозоологов, археоботаников, геологов, геоморфологов, палеоклиматологов и других естественно-научных специалистов, Ф. Вендорф задал новые стандарты качества для комплексных археологических исследований в Египте и показал потенциал процессуальной археологии применительно к материалам из Восточной Сахары¹⁸¹. Масштабные исследования древних вмещающих ландшафтов, культурных практик и климатических изменений в пустынных областях проводились и в рамках других многолетних междисциплинарных проектов, таких как BOS¹⁸² и ACACIA¹⁸³.

Новые открытия включали не только доисторические памятники, которые помогли лучше понять природные и демографические условия генезиса древнеегипетского государства, но и находки III тыс. до н. э. Так, в 1977–1987 гг. были проведены масштабные разведки в оазисе Дахла, выявившие 57 памятников предположительно Древнего царства¹⁸⁴. Позднее к ним были добавлены сторожевые башни того же времени, обнаруженные на окраинах оазиса¹⁸⁵. В 1999 г. эксцентричный немецкий экономист и отважный исследователь пустыни Карло Бергманн поставил перед собой задачу найти тот древний путь, который вел к Абу Балласу. За время трех одиночных экспедиций, во время которых К. Бергманн использовал в качестве транспорта исключительно верблюдов, немецкому путешественнику удалось выявить 27 промежуточных станций и наблюдательных пунктов, вытянувшихся в линию от поселения в Айн Асиле до плато Гилф эль-Кебир (илл. 1). Двадцать из них были основаны в период позднего Древнего царства и Первого переходного периода¹⁸⁶. Считается, что от плато найденный им путь мог продолжаться дальше – к родникам у горы Гебель эль-Увейнат, где несколько лет назад была обнаружена иероглифическая надпись XI династии, упоминающая доставку благовоний из южной страны Иам¹⁸⁷. До этой находки Иам нередко помещали в районе Кермы у III нильского порога, однако граффито из Гебель эль-Увейната сместило поиски в зону Сахеля¹⁸⁸. Хотя археологических свидетельств этому пока не обнаружено, есть основания полагать, что 600-километровый путь мог продолжаться дальше на юг, достигая территории Судана, Южной Ливии или, через массив Эннеди, бассейна реки Чад¹⁸⁹.

В 2000 г. в 60 км к юго-западу от оазиса Дахла, у останца с удобной для отдыха террасой, был обнаружен небольшой египетский экспедиционный лагерь эпохи Древнего царства¹⁹⁰. Это место стоянки использовалось бродячими племенами еще во времена неолита, затем там останавливались носители местной археологической культуры Шейх Муфтах, а египтяне ставили лагерь по меньшей мере несколько раз при IV и, возможно, V или даже VI династии¹⁹¹. Считается, что последних в этом районе могли интересовать редкие минералы (возможно, красители)¹⁹².

Масштабные археологические разведки продолжились в Восточной пустыне и на Синае. Для изучения эпохи Древнего царства особое значение имеют работы в Вади эль-Шейх в Среднем Египте, северной части Восточной пустыни (окрестности Вади Араба и Вади Саннур, Вади Дара, Вади Умм Балад, Вади эль-Урф, Вади Абу Хад), на побережье Красного моря и на юге Синайского полуострова. Вади эль-Шейх – один из важнейших источников качественного кремня¹⁹³, основного материала для производства орудий в III тыс. до н. э.¹⁹⁴ Изученные там рудники дают представление о практике и логистике добычи кремня на протяжении нескольких тысячелетий, в том числе в эпоху Древнего царства¹⁹⁵. Разведки на красноморском побережье позволили выявить два порта эпохи Древнего царства с прилегающей складской, жилой и производственной инфраструктурой: один в районе Вади эль-Джарф¹⁹⁶, а второй – в Айн Сохне¹⁹⁷. Вади Араба – широкая долина на севере Восточной пустыни, по которой, как выяснилось, пролегал важный путь из района Мейдума к побережью Красного моря и портовой зоне в устье Вади эль-Джарф¹⁹⁸. В окрестностях верховий Вади Саннур египтяне добывали кремень¹⁹⁹, а в Вади Дара, Вади Умм Балад, Вади эль-Урф и Вади Абу Хад – медь и, возможно, золото²⁰⁰. Исследования на юге Синая уточнили хронологию и географию памятников местного населения²⁰¹ и значительно расширили наши знания о египетской инфраструктуре Древнего царства, созданной для добычи руды, выплавки металла²⁰² и обеспечения безопасного морского сообщения через Суэцкий залив²⁰³.

На новом этапе исследования пустынь большую помощью археологам оказывают современные технологии, в частности системы глобального позиционирования (прежде всего GPS), спутниковая съемка и цифровые модели рельефа. Они используются для поиска и каталогизирования как отдельных древних построек²⁰⁴ или надписей, так и более крупных объектов – караванных путей, рудников и каменоломен²⁰⁵. Кроме того, данные спутниковых снимков и модели рельефа традиционно используются в пространственном анализе для выявления возможных скрытых связей между археологическими памятниками, расчета продолжительности и удобности маршрутов и т. д.²⁰⁶

В последние 30 лет были завершены работы типологического этапа, связанные с поиском, предварительной датировкой и классификацией основных каменоломен и рудников за пределами Нильской долины и дельты²⁰⁷. Однако изучение большинства этих месторождений в парадигме контекстуального этапа еще впереди. И здесь археологи и историки будут сталкиваться со все возрастающими трудностями, ведь многие месторождения и связанные с ними постройки и древние ландшафты быстро разрушаются в результате расширения современных разработок и инфраструктуры. Из памятников Древнего царства к настоящему времени наиболее трагично, пожалуй, ситуация сложилась с золотыми и медными рудниками в Восточной пустыне, а из каменоломен – с выходами гнейса в Гебель эль-Асре. Из-за массового ввода в сельскохозяйственный оборот земель в районе озер Тошка древний природный ландшафт Гебель эль-Асра фактически уничтожен. Погибли и многие археологические объекты – каменные туры, отмечавшие древнюю дорогу к Нилу, остатки укрытий для людей, пандусы для погрузки добытого камня и др. Похожая судьба постигла многие известняковые, песчаниковые и гранитные каменоломни близ Нила и кварцитовые каменоломни Гебель Ахмара.

Продолжились эпиграфические разведки на территории пустынь, что привело к выявлению и публикации новых разновременных надписей (в том числе датированных III тыс. до н. э.) из рудников, с каменоломен и караванных путей²⁰⁸. Появились работы, которые обобщили имевшиеся к тому времени письменные сведения о древнеегипетских экспедициях за пределы Нильской долины и дельты в эпоху Древнего царства²⁰⁹. Эти исследования были выполнены еще в парадигме типологического этапа, где основными задачами являлись датировка и классификация текстов, выявление титулов и распределение источников по отдельным предприятиям с целью изучения состава экспедиционных отрядов. По сути, эти публикации заполняли белое пятно, остававшееся в историографии в наследие от предыдущего этапа исследования египетских пустынь, и подводили итоги почти столетней традиции изучения экспедиционных текстов без последовательного учета их археологического контекста.

2.3.2. Раскопки в пустынях

Важная особенность контекстуального этапа – это переход от разведок и эпизодических раскопок к систематическим археологическим работам на памятниках Древнего царства за пределами Нильской долины и дельты. Связано это прежде всего с осознанием редкости и большой значимости данных с этих малоизученных территорий. Кроме того, в силу своей труднодоступности, многие памятники в пустынях демонстрируют (или до недавнего времени демонстрировали) исключительную сохранность. На наших глазах в последние 50 лет археология пустынных областей пережила принципиальные изменения, прошла этап первоначального накопления данных и ясно обозначила большой потенциал региона. Многие проекты, упоминавшиеся выше, включали в свои программы полевых исследований раскопки на памятниках хотя бы в виде тестовых траншей, другие с самого начала были нацелены преимущественно на раскопки.

Важнейшую роль в понимании того, как древние египтяне администрировали пространства Западной пустыни, сыграли раскопки на востоке и в центральной части оазиса Дахла, где в местечке Айн Асиль, как уже отмечалось, египетский археолог А. Фахри обнаружил руины поселения позднего Древнего царства. Ему не составило труда связать новый памятник с уже известным некрополем того же времени, расположенным всего в 1,5 км, в Кила эль-Дабба. Поскольку оба памятника находятся на окраинах современной деревни Балат, иногда они фигурируют в литературе под этим более общим названием. Разведки и раскопки на поселении проводились в 1968 и 1970–1972 гг., а с 1977-го на поселении и в некрополе работает постоянная французская экспедиция²¹⁰. Раскопки выявили хорошо укрепленное поселение с крупной резиденцией правителей, мастерскими²¹¹, жилыми, культовыми и административными постройками²¹². Во время работ были обнаружены многочисленные глиняные таблички с корреспонденцией и административными документами²¹³. Связанный с поселением некрополь сформировался вокруг нескольких крупных сырцовых мастаб²¹⁴ и включал многочисленные более бедные погребения²¹⁵. Подходы к Айн Асилю из пустыни контролировали сторожевые посты²¹⁶. Имеющиеся теперь свидетельства говорят о существовании в Айн Асиле в конце Древнего царства стабильного египетского экономического, административного и культурного центра, из которого осуществлялось управление как сетью близлежащих поселений и хозяйств²¹⁷, так и, возможно, некоторыми другими оазисами, в частности, Бахарией²¹⁸. Располагаемые правителями Айн Асиля ресурсы и выстроенные ими отношения с местным кочевым населением – носителями культуры Шейх Муфтах – позволили египетскому поселению пережить разгром и пожар времени Первого переходного периода и продолжить существование в эпоху Среднего царства.

Гораздо меньше пока известно о, судя по всему, более древнем центре египетского присутствия в регионе – поселении Айн эль-Газзариин на западной оконечности Дахлы (илл. 14). Памятник был обнаружен в ходе разведок в 1979 г., а его раскопки начались в 1995–1996 гг.²¹⁹ Площадь поселения оценивается в более чем 5 га, уступая из местных памятников Древнего царства только Айн Асилю. В центре находилось огороженное сырцовыми стенами и плотно застроенное пространство размером ок. 125 × 55 м с жилыми, складскими и производственными помещениями, многие из которых имели несколько строительных периодов²²⁰. Датирующих надписей на памятнике пока не найдено, а керамический материал указывает на то, что поселение возникло не позднее V, а возможно даже при IV династии или чуть ранее. Просуществовало оно, судя по всему, вплоть до Первого переходного периода включительно²²¹.

Еще одним относительно крупным поселением могла быть Амхейда, расположенная чуть севернее Айн эль-Газзариина и более известная своими греко-римскими памятниками. В центральной части Амхейды была обнаружена керамика Древнего царства, в том числе многочисленные хлебные формы²²², а данные магниторазведки указывают на то, что в нижних слоях памятника находится огороженное прямоугольное пространство 105 × 56 м, очень напоминающее структуру, лежащую в основе поселения в Айн эль-Газзариин²²³.

Наконец, недавние раскопки на поселении Мут эль-Хараб на юге оазиса, также известного в основном благодаря слоям греко-римского времени, привели к обнаружению керамики раннего Древнего царства и Раннединастического периода, встречающейся в окружении вещей археологической культуры Шейх Муфтах. Судя по всему, здесь находилось поселение или торговый центр, планировка, размеры и стратиграфия которого пока не известны²²⁴.

Помимо раскопок в оазисе Дахла и изучения путевых станций, протянувшихся от Айн Асиля к плато Гилф эль-Кебир, важнейшие работы по исследованию памятников Древнего царства в Западной пустыне проводились в районе гнейсовых каменоломен Гебель эль-Асра, расположенных примерно в 60–65 км северо-западнее Абу Симбела. Древние памятники в районе Гебель эль-Асра, как уже отмечалось, были обнаружены и впервые исследованы еще в 1930-х гг. С 1997 г. и до начала 2000-х гг. c некоторыми перерывами в Гебель эль-Асре проводились разведки и ограниченные раскопки²²⁵. Они выявили значительные разрушения на месте древних разработок, причиненные строительством современной асфальтовой дороги из Тошки в Гебель эль-Увейнат. После этого работы по исследованию каменоломен и рудников Гебель эль-Асра продолжались международной группой специалистов из Великобритании, Норвегии и Египта. К 2008 г. им удалось описать несколько десятков крупных каменоломен, более 600 мелких разработок Древнего и Среднего царств, а также более 150 других памятников: жилых помещений, укрытий, производственных центров, колодцев, туров и пандусов, разбросанных на территории в несколько десятков квадратных километров. Помимо археологических разведок, проводились биоархеологические исследования, которые внесли важный вклад в реконструкцию местного природного ландшафта в III тыс. до н. э.

В Восточной пустыне основные археологические работы на памятниках Древнего царства проводились в каменоломнях Хатнуба²²⁶, Вади Хаммамат²²⁷ и на побережье Красного моря, где были обнаружены два ранее неизвестных порта Древнего царства²²⁸. Только в последнем случае они были достаточно продолжительными и масштабными. На синайском берегу Суэцкого залива был раскопан уже разведанный ранее небольшой форт Древнего царства Телль Рас Будран, который, судя по всему, был перевалочным пунктом для добытых на Синае минералов²²⁹.

Чуть подробнее стоит остановиться на каменоломнях Вади Хаммамат, так как это характерный пример непростой судьбы сложной археологической зоны за пределами Нильской долины. Отчеты исследователей типологического этапа, собиравших эпиграфический материал в самой Долине и ее окрестностях, полны упоминаний сложенных из необработанных камней древних построек, отвалов отработанного материала, каменных орудий или брошенных блоков и заготовок, даже погребений, однако точная датировка этих памятников, как правило, оставалась неясной. Собственно говоря, первый комплексный проект по изучению каменоломен начался совсем недавно: в 2010 г. к работе в Вади Хаммамат приступили Э. Блоксем, Я. Шоу и А. Келани²³⁰. Проект задумывался как классический пример изучения древнего производственного ландшафта в рамках подходов контекстуального этапа развития археологии. Как и на других объектах, где работала данная команда, основное внимание специалисты уделили изучению древнего культурного ландшафта и использованию археологических материалов при реконструкции древних производственных цепочек и социальных отношений. В плане новых данных наиболее важным результатом проекта к настоящему моменту, пожалуй, стало обнаружение в Вади Хаммамат жилой и производственной инфраструктуры Додинастического и Раннединастического периодов²³¹. Увы, пока участникам этого многообещающего проекта удалось провести всего шесть коротких сезонов, последний из которых состоялся в 2015 г.

2.3.3. Экспериментальная археология

Важная примета контекстуального этапа – развитие экспериментальной археологии. Применительно к изучению добычи богатств пустыни в ней пока лидирует французская археологическая школа, усилиями которой были проведены многочисленные эксперименты по обогащению медной руды и выплавке меди²³², а также вырубке известнякового блока²³³. Эксперименты показали, что обе сферы деятельности требуют обязательного наличия профессионалов, которые могут значительно увеличить производительность за счет грамотной организации рабочего пространства и самого процесса труда. В работе с твердыми материалами одними из лидеров являются российские экспериментаторы²³⁴. В целом данное направление только начинает развиваться и является крайне перспективным.

2.3.4. Эпиграфические исследования

Контекстуальный этап – это время возвращения на новом уровне к уже хорошо известным, казалось бы, комплексам надписей и петроглифов. Документирование наскальных текстов и изображений теперь подразумевает обязательный учет контекста (ориентацию по сторонам света, привязку к формам рельефа и плану местности, определение положения относительно других памятников, видимость и т. д.) и использование современных методов документации и анализа (фотограмметрия, многоугловая теневая съемка (RTI), мультиспектральная съемка и др.). Такие работы велись или ведутся в Вади Хаммамат²³⁵, Хатнубе²³⁶, на Синае²³⁷ и на острове Сехель в районе I нильского порога²³⁸, в результате чего были не только заново опубликованы уже известные памятники, но и найдены многие новые, причем счет идет на десятки (как в случае с Хатнубом) или даже сотни (как в случае с Вади Хаммамат). В настоящий момент ожидаются итоговые публикации, заявленные по данным проектам.

2.3.5. Рост значения цифровых технологий

Отдельно необходимо отметить наблюдающийся в последние два десятилетия бурный рост использования в исследовании египетских и суданских пустынь цифровых технологий. О цифровой эпиграфике уже было сказано выше. Не менее важную роль имеет использование возможностей географических информационных систем (ГИС), без которых сегодня уже невозможно представить ни разведки, ни раскопки в пустынях. В рамках некоторых проектов были созданы обширные базы данных, которые стали самостоятельным исследовательским инструментом. Одна из них, покрывающая значительную часть египетской Восточной пустыни, в настоящий момент уже находится в открытом доступе²³⁹. Увы, поскольку данная ГИС создавалась преимущественно с прицелом на памятники Нового царства и более поздних эпох, ее информативность об эпохе Древнего царства пока невелика. Нельзя также не упомянуть первую в своем роде работу М. Османа по реконструкции на основе ГИС потенциальных караванных путей эпохи строительства пирамид²⁴⁰.

Глава 3
Вмещающий ландшафт за пределами Нильской долины

3.1. Геология

Итак, что же удивительного, если какие-то части земли, теперь обитаемые, прежде были покрыты морем, а теперешние моря в прежние времена были обитаемы? Подобно этому случилось, что одни прежде действовавшие источники иссякли, а другие прорвались на поверхность, а также реки и озера; таким же образом горы и равнины превращались одни в другие.

Страбон. География, XVII, I, 36

Геология – ключ к пониманию древних ландшафтов, богатств и природных условий Восточной Сахары, которые, в свою очередь, определяли быт, инфраструктуру и экономические стратегии как древних кочевников, так и египтян, оказывавшихся за пределами Нильской долины. Поэтому знакомство с пустынями логично начать именно с краткого обзора их геологии.

Геологии и геоморфологии Египта посвящено несколько обобщающих работ²⁴¹, в том числе весьма свежих²⁴². В них подробно разбираются как история изучения геологических образований, так и их характеристики. Отдельные монографии посвящены роли геологии в истории пирамидного строительства²⁴³ и развитии древнеегипетской цивилизации в целом²⁴⁴. С общими обзорами геологии Судана ситуация пока сложнее, однако такие работы – несколько устаревшие – также имеются²⁴⁵. Специалистам, изучающим доисторические и исторические общества Египта и Судана, весьма полезными могут быть обзоры геологии четвертичных отложений нильского бассейна²⁴⁶.

В своем обзоре я буду двигаться вверх по хроностратиграфической шкале (илл. 2). Древнейшие отложения на территории ныне пустынных областей Египта и Судана, называемые кристаллическим фундаментом, представлены магматическими, метаморфическими и осадочными породами, были образованы в докембрии, т. е. сформировались более 540 млн лет назад²⁴⁷. Докембрийский фундамент формировался на протяжении большей части истории нашей планеты и потому имеет очень сложную структуру: там можно встретить изменившиеся под действием больших температур и давлений донные отложения, остатки погибших островов, разрушенных горных цепей, продукты вулканизма и внедрения магмы в более молодые слои. Как можно видеть на геологической карте (илл. 3), породы фундамента выходят на поверхность преимущественно на юге Синая, в Красноморских горах, в Нильской долине в районе порогов, а также в некоторых районах Западной пустыни (например, в Гебель эль-Асре и Гебель эль-Увейнате). На территории современного Египта общая площадь таких обнажений составляет порядка 100 тыс. кв. км, в основном это территория Красноморских гор (илл. 4а) и юг Синая. К наиболее древним породам относятся архейские гнейсы, различные сланцы, серпентиниты и конгломераты из ранних гранитов и андезитов. Более поздние породы фундамента представлены долеритами, гранитами, гранодиоритами, диоритами, метагабброидами, андезитами, порфиритами, граувакками и др.²⁴⁸

Значение выходов фундамента для становления и развития древнеегипетской цивилизации сложно переоценить. Во-первых, к фундаменту относится большинство твердых пород камня, находивших применение в производстве орудий, архитектуре и искусстве. Так, граниты и гранодиориты активно использовались в строительстве и для изготовления саркофагов и статуй, гнейсы и диориты шли на орудия труда, сосуды и статуи, граувакка использовалась для изготовления предметов мелкой пластики, сосудов, саркофагов и других предметов престижного потребления. Во-вторых, породы фундамента во многих местах содержат кварцевые жилы с золотой и медной минерализацией, которые активно разрабатывались египтянами или их соседями во множестве месторождений как на территории Египта, так и в Судане²⁴⁹. Металлы и другие минералы обычно распространены в земной коре относительно равномерно, но масштабные и продолжительные тектонические процессы нередко способствуют концентрации минерального вещества в полостях, образовавшихся между породами. Схожие процессы вели к образованию в пустотах древних пород драгоценных и полудрагоценных камней. Например кварцев, таких как сердолик, аметист или яшма, которые разрабатывались, в частности, в Гебель эль-Асре и Вади эль-Худи, а также берилла, оникса, сардоникса и пр.

Древнеегипетской цивилизации повезло: многие такие «ловушки» в исторический период оказались на поверхности недалеко от Нильской долины. По сути, именно близлежащие выходы докембрийского фундамента сделали возможным то изобилие памятников из золота и других эстетически привлекательных и долговечных материалов, которое прославило цивилизацию фараонов среди соседних держав и народов, а также обеспечило популярность Древнего Египта в Новое и Новейшее время. Те материалы, которые к жителям Месопотамии поступали с расстояния в 300–500, а то и более 1000 км, для жителей Нильской долины, как правило, были гораздо доступнее: их можно было найти на расстоянии не более 100–200 км от реки, а то и вообще на окраине Долины.

Наконец, именно выходы докембрийского фундамента (гранитов) создали на Ниле труднопроходимые пороги, которые разделили и реку и – в какой-то степени – обитавших вдоль ее берегов людей. Окрестности порогов были удобны для установления политических границ. В одни периоды эти естественные преграды дополнительно укреплялись, в другие периоды создавалась и развивалась инфраструктура для их безопасного преодоления. На протяжении тысячелетий естественной южной границей Египта считался район I нильского порога, за которым начинались земли Нубии²⁵⁰.

Хотя докембрийский фундамент сыграл важнейшую роль в истории нильских цивилизаций, 90 % этих древних пород на территории Египта покрыты более поздними отложениями. Палеозойская эра оставила относительно небольшой след в доступных для древних египтян областях. Значительную часть палеозоя будущая Восточная Сахара возвышалась над водой, и породы этого времени формировались в основном в результате разрушения более древнего докембрийского фундамента. Впоследствии большая их часть была уничтожена эрозией. Лишь в каменноугольном периоде, когда на территорию будущего Египта пришло море, началось значительное осадконакопление. От этого времени на обширных пространствах от Синая на севере до Гебель эль-Увейната на юге сохранились выходы песчаников и известняков. Важную роль в истории древнеегипетской цивилизации сыграли палеозойские отложения, сохранившиеся на юге Синайского полуострова. Продолжавшаяся сотни миллионов лет минерализация привела к тому, что в этих породах сформировались залежи медных руд и бирюзы²⁵¹. Эти месторождения стали целью для многочисленных государственных экспедиций III–II тыс. до н. э., а также разрабатывались и местными жителями. Месторождения меди в породах того же времени встречаются в Вади Араба на севере Восточной пустыни.

Мезозойская эра сыграла важную роль в геологии Египта и Судана. Если породы триасового периода сохранились относительно неплохо только на севере и востоке Синая, то отложения юрского периода представлены более широко. В это время территория Египта находилась значительно ближе к экватору и изобиловала жизнью, а ее северная часть (Северный Синай, Суэцкий залив, северное и южное плато Галала) находилась под водами океана Тетис. Большое влияние на облик, ландшафты и экологию современной Восточной Сахары оказал меловой период. В его начале значительная часть будущего Египта оказалась под водой, свидетельством чему являются отложения известняка. Затем на территории от оазисов Дахла и Харга на севере до низовий Белого и Голубого Нила на юге, а также от современного Аравийского полуострова на востоке до юго-восточных районов Ливии на западе активно формировался так называемый нубийский песчаник²⁵² (илл. 4б). В Северном Судане мощность этих пород достигает порядка 500 м, а в районе оазисов Харга и Дахла – уже около 3 км²⁵³. В свое время мезозойские отложения покрывали и горы по обе стороны Красного моря, но они были разрушены эрозией и смыты, вероятно, по большей части еще в плиоцене²⁵⁴. Если бы этого не произошло, минеральные богатства страны фараонов были бы значительно скуднее.

Благодаря своей мягкости и одновременно прочности нубийский песчаник нашел широкое применение в архитектуре Древнего Египта и Куша. Хотя в Южном Египте отложения нубийского песчаника прорезаны Нилом, удобных для добычи выходов этих пород не так уж много. Лишь в нескольких местах песчаниковые отложения вскрыты на глубину до 50 м, что давало древним египтянам возможность выбрать наиболее подходящий слой. Самым удобным местом для этого были теснины в районе Гебель эль-Силсилы в 70 км севернее Асуана, где за столетия сформировались одни из крупнейших каменоломен в истории Древнего Египта. Добывавшийся там нубийский песчаник позволял изготавливать для перекрытий не массивные блоки, как это было в случае с другим распространенным мягким материалом, – известняком, – а более легкие и тонкие плиты. Это дало возможность египетским архитекторам экспериментировать с перекрытием бóльших пространств и способствовало взлету архитектуры в эпоху Нового царства²⁵⁵.

Однако куда большее значение для истории древнеегипетской цивилизации и населения ныне пустынных областей имело другое свойство нубийского песчаника – его пористость. Песчаники на территории Египта, Судана, Ливии и Чада сформировали обширный водоносный горизонт площадью около 20 млн кв. км. Часть исследователей полагают, что эта вода накопилась в мезозойскую эру или вскоре после, а потому это исчерпаемый ископаемый ресурс²⁵⁶. Другие считают, что современный водоносный горизонт сформировался преимущественно во влажные эпизоды четвертичного периода²⁵⁷ и все еще может пополняться с поверхности благодаря сезонным дождям на территории Судана (о чем свидетельствует изотопный анализ проб воды из различных районов Западной пустыни²⁵⁸). В пределах Нубийского водоносного горизонта вода, вероятно, постепенно перемещается с юго-запада на северо-восток. Однако горизонт делится на несколько бассейнов, интенсивность связей между которыми в настоящий момент не ясна. Артезианские воды из Нубийского водоносного горизонта, выходившие на поверхность в естественных понижениях Западной пустыни, сформировали знаменитую цепь оазисов. Места ныне пересохших источников отмечают массивные отложения туфа, которые свидетельствуют о гораздо более высоком уровне грунтовых вод в древности. Именно по оазисам проходили важнейшие караванные пути, связывавшие Египет с Верхней Нубией, а также, возможно, с племенами и землями современных Дарфура, Южной Ливии и Чада.

Кайнозойская эра также оставила заметный след в геологии восточной окраины Сахары. Сегодня ее разделяют на три периода: палеоген, неоген и четвертичный период, или квартер. Палеогеновый период включает три эпохи (палеоцен, эоцен и олигоцен), неоген и четвертичный период – по две (миоцен и плиоцен; плейстоцен и голоцен). В палеоцене и эоцене значительная часть Египта оставалась под водой, что способствовало продолжению формирования морских осадков.

Эпоха эоцена длилась около 22 млн лет. За это время морские осадки сформировали мощные слои известняка, оказавшие большое влияние как на вмещающий ландшафт древнеегипетской цивилизации, так и на созданный египтянами монументальный ландшафт. Так, значительная ширина Нильской долины в Среднем Египте – это, в частности, результат того, что эоценовые породы, подверженные образованию карста и более быстрому выветриванию, разрушались стремительнее, чем нубийский песчаник на юге. Вызванное этим богатство Среднего Египта плодородными землями имело большие последствия для политической и экономической истории Нильской долины. Одновременно возвышающиеся по окраинам реки известняковые плато стали удобной площадкой для строительства пирамид и частных мастаб. Видимые как из пустыни, так и из Долины, они формировали ядро монументального ландшафта раннего государства и социализировали пространство.

Сегодня эоценовые породы покрывают приблизительно 21 % площади современного Египта (илл. 5а). Они делятся на несколько формаций и их групп. Сверху вниз (от более молодых к более древним) наиболее распространенная систематизация эоценовых отложений будет выглядеть следующим образом: формация Маади, мокаттамская группа формаций, формация Миньи, фиванская группа формаций и, наконец, формация Эсны, которая начала складываться еще в палеоцене. Несмотря на многочисленные палеонтологические исследования, провести точную корреляцию данных пород с другими известными отложениями эоценовой эпохи непросто, продолжаются и дискуссии об их датировке²⁵⁹. Поскольку эоценовые известняки формировались в весьма различных условиях, они могут сильно отличаться по своим свойствам: от прочного мелкозернистого белого известняка Туры и Эль-Масары, который пользовался повышенным спросом среди древнеегипетских элит, до рыхлых отложений маадийской формации с большим содержанием глин или часто ломкого и сложного для обработки фиванского известняка.

Удобно расположенные вдоль Нила палеоцен-эоценовые отложения были настолько востребованы, что с течением времени египтяне создали в них более чем 600-километровую цепочку из больших и малых каменоломен. Именно из этого материала строились пирамиды, храмы и мастабы Древнего царства²⁶⁰, в нем же вырубались наиболее известные скальные гробницы от древнего Мемфиса на севере до Фив на юге. Кроме того, эоценовые известняки содержат богатые залежи качественного кремня – одного из важнейших ресурсов для населения Египта с древнейших времен и до Нового царства. К эоцену относятся и наиболее ранние залежи гипса²⁶¹, широко использовавшегося с Додинастического периода для изготовления растворов, штукатурок и каменных сосудов.

В олигоцене на территории Египта происходили значительные изменения, связанные с тектонизмом, активностью вулканов и гейзеров, а также сильными дождями. Расхождение Африканской и Аравийской тектонических плит привело к образованию Красного моря и Суэцкого залива, которые стали частью Восточно-Африканской рифтовой системы. Тогда же стали подниматься Красноморские горы (илл. 5а), сложенные сегодня преимущественно из пород докембрийского фундамента и сыгравшие, как уже отмечалось, важнейшую роль в истории древнеегипетского государства.

На поверхности олигоценовые отложения представлены песчаниками и галечниками, – материалом, смытым с поднимавшихся в это время Красноморских гор, – а также изверженными породами, глинами и известняками. К эпохе олигоцена относится формирование знаменитого кварцита в районе Гебель Ахмара на территории современного Каира. Желтовато-коричневый и красный камень из этого месторождения сформировался в результате перекристаллизации песчаников под действием термальных источников²⁶². Данный материал высоко ценился древними египтянами и широко использовался в храмовом и гробничном строительстве, а также для изготовления саркофагов, статуй и орудий труда²⁶³. Еще одно месторождение кварцита находится на западном берегу Нила недалеко от Асуана (Гебель Гулаб и Гебель Тингар), но оно формировалось уже в эпоху миоцена²⁶⁴.

На рубеже олигоцена и миоцена в результате вулканической деятельности активно образовывались базальты, встречающиеся сегодня на большой территории от Абу Роаша на севере до Абу Симбела на юге. В Древнем царстве наиболее широко разрабатывалось месторождение базальта в Видан эль-Фарасе к северу от Фаюма (массив Гебель Катрани). Базальт использовался преимущественно в храмовом строительстве, при изготовлении саркофагов, скульптуры и каменных сосудов²⁶⁵.

В миоцене сформировались все разрабатывавшиеся египтянами месторождения травертина (археологи в Египте часто называют его кальцитом или «египетским алебастром»). Травертиновые каменоломни в Египте всегда связаны с выходами известняков. По большому счету, травертин – это и есть не что иное, как кристаллизованный переотложившийся известняк, побочный продукт карстовых процессов, проходивших под воздействием геотермальных источников²⁶⁶. В эпоху Древнего царства основные разработки травертина находились в Вади Геррави напротив Саккары²⁶⁷, в Хатнубе (илл. 6а)²⁶⁸, Вади Забайда, чуть севернее Телль эль-Амарны²⁶⁹, и, возможно, в Эль-Каватире около Миньи²⁷⁰. Этот мягкий и очень красивый камень широко использовался в строительстве, шел на саркофаги, статуи и бесчисленные сосуды.

Миоцен, судя по всему, стал временем появления крупной реки, на месте которой сегодня течет Нил. Основных причин для ее формирования, вероятно, было три: 1) небольшой прогиб в земной коре по оси север-юг, образовавшийся на месте будущего русла Нила в результате поднятия Красноморских гор; 2) иссушение Средиземного моря (одного из реликтов гораздо более крупного океана Тетис), которое увеличило градиент стока дождевой воды и повысило ее эрозионное воздействие; 3) и, наконец, сильные дожди, которые питали многочисленные более мелкие реки, сбегавшие с Красноморских гор (результат испарения колоссального объема морской воды). Образовавшаяся в итоге крупная африканская река, получившая название Эонил, пробивала себе путь в относительно мягких песчаниках и известняках. К концу миоцена (ок. 5,3 млн лет назад) каньон Эонила достиг в Среднем Египте ширины порядка 25 км, а его глубина составляла от 170 м в районе Асуана до 2,5 км у Каира. Те известняковые и песчаниковые возвышенности, которые сегодня можно повсеместно наблюдать из Нильской долины, – это верхние части крутых скал, что некогда ограничивали гигантский каньон древней реки.

Плиоценовые отложения на территории Египта довольно редки. Они формировались в условиях постепенного иссушения климата, которое предшествовало началу плиоцен-четвертичного оледенения. Именно с эпохи плиоцена следует, вероятно, отсчитывать историю современной Сахары, которая начала активно пылить около 4,6 млн лет назад²⁷¹. В начале плиоцена грандиозный каньон Эонила превратился в залив вновь заполнившегося океанскими водами Средиземного моря. Однако в позднем плиоцене новая река – Палеонил – питавшаяся, вероятно, все так же стоком из современных Восточной и Западной пустынь, постепенно опреснила воду в каньоне и продолжила заполнять его аллювиальными отложениями²⁷².

Помимо глубоких вади (илл. 6б), неогеновые реки оставили и другое зримое наследие – массы наносного песка, которые по мере аридизации климата сформировали так называемые песчаные моря. Эти пески возникли в результате разрушения более ранних пород, в частности, нубийского песчаника. Потоками воды эти материалы сносились с юга на север и аккумулировались вдоль прибрежной полосы Средиземного моря. После иссушения доисторических рек аллювиальный песок стал двигаться обратно под влиянием преимущественных северных и северо-западных ветров²⁷³, сформировав основные эоловые песчаные «моря» и пояса барханов и дюн²⁷⁴. Впоследствии то же самое, но в меньших масштабах, повторялось, вероятно, в четвертичный период, когда более влажные межледниковья чередовались с этапами иссушения.

От палеогена и неогена в Восточной и особенно Западной пустынях сохранились многочисленные окаменелости: раковины моллюсков и нуммулитов, панцири морских ежей, кости китов, черепах, крокодилов, змей, сухопутных млекопитающих – носорогов, слонов, гиппопотамов, приматов, – а также окаменелая древесина. Часть из них – это остатки морских и прибрежных организмов; другие живые существа погибли в окрестностях рек, бравших начало в Красноморских горах или в районе плато Гилф эль-Кебир. Время от времени египтяне собирали эти свидетельства древней жизни, удивлялись им, посвящали богам или использовали для производства предметов мелкой пластики и быта²⁷⁵.

Четвертичный период, квартер или, реже, антропоген, делится на две эпохи: плейстоцен и голоцен. В начале плейстоцена аридизация климата привела к тому, что Палеонил прекратил функционировать, его русло обмелело. В среднем плейстоцене произошло важнейшее изменение: основным источником новой реки – Пренила – стали не традиционные реки, стекавшие с Красноморских гор и частично с территории современной Западной пустыни, а нагорья Эфиопии. Река в это время была весьма бурной и накопила большой объем отложений, состоящих преимущественно из гальки и песка. Со временем они превратились в прекрасный водоносный горизонт. Правда, чтобы его достичь сегодня, требуются колодцы глубиной от 40 м.

В позднем плейстоцене ситуация вновь изменилась, началась новая фаза существования реки – Неонил. В это время – на фоне значительных климатических колебаний – ее связи с источниками воды на территории современной Эфиопии то обрывались, то восстанавливались. Современный Нил с регулярными летними паводками, основным источником которых являются муссонные дожди, выпадающие в нагорьях Эфиопии, сформировался на рубеже плейстоцена и голоцена около 12,5-11,5 тыс. лет назад. Это происходило на фоне завершения последнего покровного оледенения и перехода к современной теплой эпохе – голоцену²⁷⁶.

В плейстоцене и голоцене окончательно оформился современный облик ныне пустынных областей (илл. 4а, 5а-б, 7а-б, 8а-б, 9а, 16а-б). К этому времени относятся отложения древних озер (плая) и вади, каменистые равнины и различные обломочные образования, дюны и барханы. В исторический период озерные отложения сформировали плоский рельеф с удобным для путешествия твердым грунтом, отложения вади стали водоносными горизонтами (илл. 6б) и источником золота из разрушенных кварцевых жил, а дюны и барханы затрудняли перемещения за пределами Долины и угрожали обрабатываемым землям в оазисах Западной пустыни и Нильской долине. Такова, вкратце, роль геологии в формировании тех условий, в которых зародились цивилизации Египта и Куша.

3.2. География

Современная Сахара – крупнейшая жаркая пустыня на нашей планете. И довольно древняя: ее возраст, как уже отмечалось, оценивается минимум в 4,6 млн лет. Площадь Сахары составляет сегодня порядка 9,2 млн кв. км. Она протянулась на 4800 км от красноморского побережья Египта на востоке до вод Атлантического океана на западе и на 1800 км от Средиземного моря и гор Атласа на севере до саванн (зоны Сахеля) на юге (илл. 9б). Много это или мало? Представьте себе более половины площади России, занятую песками, горами и руслами древних пересохших рек – такова великая жаркая пустыня сегодня. По своим размерам Сахара уступает только холодным пустыням Арктики и Антарктики. Ее территория поделена между 10 современными государствами: Египтом, Ливией, Тунисом, Алжиром, Марокко, Мавританией, Мали, Нигером, Чадом и Суданом. В центральных районах пустыни нет крупных постоянных населенных пунктов, они встречаются только на окраинах Сахары. И лишь около 2 % площади пустыни занимают оазисы, путевые станции и поселения²⁷⁷.

Пустыня Сахара получила свое название от арабского, что означает просто «пустынная/дикая местность». Сахара составляет значительную часть так называемого пояса великих пустынь Палеарктики – относительно непрерывной засушливой полосы, протянувшейся от западных берегов Африки через Аравийскую пустыню, Ирак и Иран к Центральной Азии вплоть до территории современного Китая. Жаркие пустыни тропических и субтропических широт, к которым относится Сахара, значительно отличаются как от внутриконтинентальных пустынь в более высоких широтах (таких как Гоби и Каракумы), так и от прохладных прибрежных пустынь (таких как Намиб и Атакама).

На территорию Египта и Судана приходится восточная часть Сахары. Районы пустыни к западу от Нила традиционно называются Западной (Ливийской) пустыней, а к востоку от реки – Восточной (Аравийской) пустыней. Иногда восточную границу Сахары проводят по руслу Нила, выделяя, таким образом, из ее состава Восточную пустыню, простирающуюся вплоть до побережья Красного моря. Однако гораздо чаще Восточная пустыня описывается все же как часть Сахары; так она рассматривается и в этой книге. Синайский полуостров отделен от Восточной пустыни Суэцким заливом; он может считаться частью Азии и одновременно продолжением большой Сахары.

3.2.1. Западная пустыня

Западная пустыня – понятие не столько географическое, сколько политическое. Оно появилось на рубеже XIX–XX вв. для обозначения британских владений в Сахаре от границы с Ливией на западе до долины Нила на востоке. Никаких естественных границ между Западной и Ливийской пустынями не существует, поэтому нередко, применительно к территории Египта и Судана, эти два понятия объединяются.

Ливийская пустыня сегодня – одно из самых суровых, сухих и жарких мест на нашей планете (илл. 7а). С запада ее территория ограничена лавовым массивом Эль-Харудж эль-Асуид, с юго-востока – нагорьем Тибести и плато Эннеди, с востока – долиной Нила. Таким образом, протяженность Ливийской пустыни с востока на запад составляет порядка 1800 км. От средиземноморского побережья Египта на севере до Кордофана в Судане на юге пустыня простирается сегодня на 1600 км. Общая площадь Ливийской пустыни составляет около 2,6 млн кв. км, из которых на современный Египет приходится 681 тыс. кв. км, а это более 2/3 площади арабской страны.

Египетская Западная пустыня – это преимущественно плато с каменистой поверхностью, несколькими обширными областями, покрытыми дюнами (песчаными морями – эргами) или плотными песками, и многочисленными низменностями. Плато сложено из эоценовых известняков на севере и нубийского песчаника на юге (илл. 5а). Низменность в районе оазиса Харга является западной границей распространения известнякового плато, а район Тошки (Синн эль-Каддаб и Куркур) – его южная окраина²⁷⁸. В своей северной части эоценовое плато постепенно понижается к побережью Средиземного моря. С востока и запада известняковое плато имеет сравнительно крутые склоны и удобный доступ на него возможен только через пустынные долины – вади. Однако в районе Асьюта восточные склоны плато выполаживаются, и подъем на его вершину становится значительно проще. Именно этим, вероятно, объясняется то, что близ Асьюта начинались важные пути, ведшие из долины Нила к оазисам Харга, Дахла и, возможно, Фарафра²⁷⁹. Близ излучины Кены известняковое плато имеет выступ, который значительно изрезан древними водотоками. Многие из них превращаются в вади и спускаются к Нильской долине, обеспечивая, таким образом, другой удобный доступ в пустыню. На юге, в районе Тошки и оазиса Куркур, известняковое плато постепенно понижается и подъем на него с точки зрения рельефа прост.

В своей центральной части плато почти плоское и покрыто преимущественно слоем из несцементированных отложений древних водных потоков, – песками и галечниками, – а также каменными обломками. В целом это типичная каменистая пустыня – хамада. В руслах небольших водотоков на поверхности плато, покрытых более мягкими отложениями, во время дождей скапливается вода, которая способствует росту пустынной растительности²⁸⁰.

К югу от оазисов Харга и Дахла основной породой становится нубийский песчаник. Отсюда до плато Гилф эль-Кебир и далее на юг в Судан простирается пустыня Арбаин²⁸¹, названная так в честь караванного пути Дарб эль-Арбаин («Дороги-сорока-(дней)»), связывавшего Средний Египет и современный Дарфур в Судане. Сегодня это одно из самых сухих мест во всей Ливийской пустыне.

Низменности Западной пустыни сыграли важнейшую роль в истории египетской цивилизации, поскольку в них после окончания большого атлантического оптимума голоцена сформировалась цепочка оазисов, ставших прибежищем для неолитического населения. Оазисы заложили основу альтернативных караванных путей, протянувшихся в обход легко контролируемой Нильской долины от Среднего Египта на севере до современного Судана на юге. При этом геоморфологи по сей день ведут споры о причинах формирования этих низменностей. Некоторые ученые полагают, что оазисы образовались в результате водной эрозии²⁸², другие указывают на эрозию ветровую²⁸³.

К северо-западу от Нильской долины расположено крупнейшее понижение Сахары – Каттарская низменность. Сегодня это безводная котловина площадью около 19,5 тыс. кв. км, самые глубокие участки которой находятся на 134 м ниже уровня моря. С севера и запада впадина обрамлена известняковым плато с высотой обрывов до 100 м, а с юга дно постепенно поднимается к поверхности плато. Находящийся во впадине небольшой оазис Кара – единственное место, заселенное людьми. Другие низменности позволили сформироваться гораздо более известным и густонаселенным оазисам Сива, Бахария, Фарафра, Дахла, Харга и Фаюм. Большинство этих впадин ограничены скалами лишь с нескольких сторон и всегда имеют хотя бы один выположенный подъем на плато. Исключением является понижение на месте оазиса Бахария, которое окружено крутыми склонами со всех сторон. На юге Египта и севере Судана сформировались несколько небольших оазисов – Куркур, Дункул, Салима и Лакия. В самих впадинах и рядом с ними существовали древние озера – плая ²⁸⁴. Наиболее часто упоминается в литературе Набта Плая, находящаяся в 100 км к западу от Абу Симбела на древнем караванном пути из долины Нила к оазису Бир Кесейба²⁸⁵ и, возможно, далее к Гилф эль-Кебиру и в центральные районы Африки. Термин «плая» пришел из испанского языка, где им принято обозначать побережья или пляжи. Для характеристики рельефа на территории египетских пустынь он был впервые использован в начале XX в. при описании четвертичных отложений в районе оазисов Харга и Дахла²⁸⁶. Площадь плая на территории Египта может быть очень разной – от нескольких сотен кв. м до сотни кв. км, а вот их глубина варьируется меньше – как правило, в пределах 1-10 м (хотя в районе Набта Плая глубина бывает больше)²⁸⁷. На территории современного Египта известно более 100 плая с площадью от 2 кв. км и более, причем 70 из них сконцентрированы в трех больших понижениях в районе оазисов Харга, Дахла и Фарафра²⁸⁸. Большинство известных плая находятся на территории Западной пустыни, но есть они и в Восточной пустыне, и на Синае. Так, примерно в 40 км на северо-северо-запад от порта Кусейр расположена равнина Содмейн Плая, известная благодаря палеолитическим археологическим памятникам²⁸⁹. На Синае многие древние озера располагались в вади или в низменностях между возвышенностями²⁹⁰.

Харга – самый крупный оазис Западной пустыни. Он расположен в продолговатой низменности, вытянутой по оси север-юг на 220 км. С севера и востока к низменности подходят величественные склоны эоценового плато. С запада и юга склоны низменности довольно пологи. На некоторых участках оазиса земная поверхность находится в 10 м ниже уровня моря. Дно низменности довольно плоско и покрыто аллювиальными отложениями, – смытыми сюда песками и галечниками, – озерными отложениями древних плая, а также песчаными дюнами. Перепад высот при подъеме из оазиса на плато Арбаин, где пролегали караванные пути к оазисам Дункул и Салима, достигает порядка 200 м, но набор высоты происходит плавно. Через вади, подходящие к низменности с севера и северо-запада, во впадину проникают пески пояса дюн под названием Абу эль-Махарик. Наступление песков – серьезная проблема сегодня. Так, в начале XX в. они уничтожали пальмовые рощи и дома жителей оазиса²⁹¹. Кроме того, дюны затрудняют подъем на эоценовое плато. Если в III–II тыс. до н. э. дюны на северных подступах к оазису уже существовали, древние пути из Харги в долину Нила в районе Асьюта должны были их, безусловно, учитывать.

Примечательна редкость египетских памятников IV–III тыс. до н. э., найденных в районе оазиса Харга. Исследователи сообщали о небольшом количестве керамики культур Бадари и Нагада, Раннединастического периода и Древнего царства²⁹² и, быть может, о нескольких раннединастических петроглифах²⁹³ и серехе²⁹⁴ с именем царя Ка²⁹⁵. Все эти находки свидетельствуют о как минимум эпизодических появлениях выходцев из Нильской долины на территории оазиса уже с рубежа IV–III тыс. до н. э. Постоянных египетских поселений там пока не найдено, но относительная близость Харги к Нилу, расположение оазиса прямо на традиционном пути Дарб эль-Арбаин и соседство с оазисом Дахла позволяют предположить, что там могли быть по меньшей мере экспедиционные стоянки Древнего царства, предназначенные для отправки, снабжения и встречи караванов. Путь от южных окраин оазиса до каменоломен Гебель эль-Асра, например, составляет порядка 200 км, а до Нильской долины в районе Бухена – 300 км.

К западу от оазиса Харга находится оазис Дахла (илл. 5а). На деле это цепочка небольших оазисов, расположенных в продолговатой низменности, вытянутой с востока на запад. Рельеф Дахлы напоминает рельеф Харги: довольно плоская поверхность, покрытая песчаными и галечными аллювиальными наносами, озерными отложениями и наступающими дюнами²⁹⁶. С севера и востока впадина ограничена известняковым плато с весьма крутыми склонами, а с юга имеет выположенный склон песчаного плато пустыни Арбаин. Удобных спусков с известнякового плато в оазис немного, главный путь, соединявший Дахлу напрямую со Средним Египтом – это Дарб эль-Тауиль²⁹⁷. С востока в низменность Дахлы можно было попасть по пути Дарб эль-Габари, соединявшем оазис с Харгой. Оба пути заканчивались у поселения Айн Асиль. Кроме того, низменность была легко доступна с юга, где находились древние пути, ведшие из оазиса к плато Гилф эль-Кебир (путь Абу Баллас) и к караванному пути Дарб эль-Арбаин по направлению к оазису Салима. Как и в Харге, в Дахле выходцы из Нильской долины появились, судя по всему, на рубеже IV–III тыс. до н. э.²⁹⁸ В Древнем царстве они сумели значительно преобразовать местный культурный ландшафт в целях развития сельского хозяйства.

Долгое время считалось, что первые свидетельства вовлечения оазиса Бахария в сферу интересов египетского государства относятся к периоду XII династии Среднего царства. Однако теперь данные из архива глиняных табличек в Айн Асиле позволяют допустить, что оазис Бахария подчинялся правителям оазиса Дахла уже в позднем Древнем царстве²⁹⁹. Фарафра начинает фигурировать в известных египетских источниках, быть может, с XIX династии³⁰⁰, а Сива и того позже – при XXVI династии³⁰¹.

Фаюм, расположенный примерно в 85 км к юго-западу от древнего Мемфиса, – самый нетипичный оазис Западной пустыни. Как и другие оазисы, он сформировался в крупной низменности площадью около 12 тыс. кв. км. Но если остальные оазисы питались артезианскими водами, то в Фаюм, находящийся всего в 35 км западнее Нила, поступали паводковые воды великой африканской реки. Значение Фаюма в истории Египта трудно переоценить, ведь именно там зафиксированы одни из наиболее ранних свидетельств одомашнивания растений и животных в нижнем течении Нила³⁰². Оазис окружен известняковыми возвышенностями, которые на севере и западе переходят в эоценовое известняковое плато, поднимающееся над оазисом на 300 м. Как уже отмечалось выше, известняки вблизи Фаюма содержат выходы гипса и покрыты более поздними олигоценовыми базальтами. И гипс, и базальт активно разрабатывались египтянами Древнего царства. К юго-западу от фаюмской низменности расположена меньшая по площади низменность Вади Раян. Из нее к Нильской долине Среднего Египта тянется пояс дюн, борьба с которыми с середины XXIV в. до н. э.³⁰³ стала постоянной заботой оседлого населения западного берега от Бени Суэфа на севере до Асьюта на юге.

Значительную часть фаюмской котловины занимало крупное голоценовое Меридово озеро, уровень и соленость которого неоднократно менялись³⁰⁴. Еще в IV тыс. до н. э. его площадь могла достигать 2200 кв. км, а уровень превышать современный на 59 м³⁰⁵. В периоды нильских разливов вода в оазис поступала через естественный рукав, отделявшийся от Нила в районе Дайрута и проникавший в оазис через зазор в окружающих низменность возвышенностях в районе Хавары. Сегодня он известен под названием Бахр Юсеф. В наши дни остатки Меридова озера именуются Биркет Карун («Озеро рогов»). Это соленое озеро, поверхность которого расположена в 43 м ниже современного уровня моря, сформировалось в результате аридизации климата. Процесс засоления его вод ускорился в конце Древнего царства и в Первом переходном периоде на фоне снижения нильских паводков. К настоящему дню озеро практически лишилось своих рыбных ресурсов, которые были одним из основных источников пищи для неолитического населения оазиса, но оно остается, как и в древности, важным пунктом на пути перелетных птиц.

В западной части Египта, между Каттарской впадиной и оазисом Сива на севере и плато Гилф эль-Кебир на юге, расположено так называемое Великое песчаное море, занимающее площадь около 72 тыс. кв. км (более 10 % площади египетской Западной пустыни). Это подвижные пески с дюнами (эрг), которые перемещаются в южном направлении под действием ветра и постепенно поглощают плато Гилф эль-Кебир. На границе Египта и Судана значительные пространства (ок. 60 тыс. кв. км) также покрыты песком; во многих местах это абсолютно плоская и плотная поверхность, удобная для передвижения. В литературе она известна как пески или песчаный щит Салимы³⁰⁶. Об удобстве данных территорий для караванов должны были хорошо знать древние путешественники, направлявшиеся из египетских оазисов в оазис Салима и далее на юг в район Кермы близ III нильского порога или в Северный Дарфур.

Плато Гилф эль-Кебир в юго-западной части Египта, на границе с Суданом и Ливией – массивный останец древних пород площадью около 12 тыс. кв. км и высотой более 1000 м над уровнем моря. К юго-западу от плато Гилф эль-Кебир расположен горный массив Гебель эль-Увейнат («Гора родников»), главная вершина которого достигает высоты 1516 м. У его подножия до сих пор функционируют несколько источников, а в вади на склонах горы имеется растительность, в том числе акации и даже невысокие финиковые пальмы. В плейстоцене с плато Гилф эль-Кебир в восточном направлении стекали многочисленные реки, русла которых сегодня полностью скрыты под позднеплейстоценовыми галечными наносами и голоценовыми песками. Обнаружение и картографирование таких русел стало возможным благодаря применению спутниковой съемки с использованием радара, из-за чего эти древние водотоки получили название «радарных рек». Еще одна сеть таких невидимых ныне водотоков обнаружена в районе Тошки³⁰⁷. Сегодня «радарные реки» продолжают аккумулировать грунтовые воды, благодаря которым поддерживаются сельскохозяйственные фермы в песках Салимы между плато Гилф эль-Кебир и Тошкой.

3.2.2. Восточная пустыня и Синай

Восточная (Аравийская) пустыня и Синайский полуостров значительно отличаются по своему рельефу от Западной (Ливийской) пустыни и тесно связаны между собой геологически. Учитывая эти соображения, а также тот факт, что путь на Синай для египтян неизбежно проходил через Восточную пустыню, рассмотреть их вместе в географическом обзоре кажется логичным.

Восточная пустыня простирается от Нильской долины на восток плоть до Суэцкого залива и побережья Красного моря. Ключевой особенностью рельефа Восточной пустыни является наличие нескольких цепочек гор, протянувшихся параллельно красноморскому побережью от Гебель Ум Тенассиб на севере до территории современного Судана на юге. Они не формируют единого хребта и между горными цепочками есть значительные более ровные пространства. Высота Красноморских гор сильно варьируется; наиболее высокий пик – гора Гебель Шайиб (2184 м), а многие другие пики превышают 1000 м. Сложены горы, как указывалось выше, из пород докембрийского фундамента и иногда покрыты остатками более поздних пород.

Цепочки гор расположены ближе к побережью Красного моря, а к западу от них находятся плато, сложенные осадочными породами. Севернее Кены это меловые и эоценовые известняки, а южнее – нубийский песчаник (иногда с остатками более поздних пород). Восточная пустыня покрыта плотной сетью вади, которые часто гораздо более живописны, чем в Западной пустыне (илл. 6б). Все это следы рек, стекавших с Красноморских гор на восток в сторону моря или на запад в сторону Эонила (затем Палеонила). Поскольку водораздел между двумя бассейнами проходит по горам, расположенным вблизи моря, обращенные на восток вади короткие, узкие и довольно крутые, а западные – более длинные, широкие и пологие. Направленные к Нилу вади часто пересекаются и соединяются в более крупные долины, такие как Вади эль-Тарфа, Вади эль-Асьюти, Вади Кена и Вади эль-Аллаки. Их наполненные четвертичными отложениями выположенные русла были удобны для передвижения из Нильской долины в глубь пустыни. Подъем при этом мог быть очень незначительным, не более 100 м по вертикали за один дневной переход. Что касается вади, впадающих в море (илл. 7б), то их воды приносили питательные вещества, способствовавшие росту древних коралловых рифов, которые разбивали волны и могли формировать лагуны, удобные для создания портов³⁰⁸. Именно в разрыве такого барьерного рифа в устье Вади эль-Джарф, например, была выстроена древнейшая из известных пока египетских морских якорных стоянок.

Северную часть Восточной пустыни покрывают два впечатляющих известняковых плато – Северная Галала и Южная Галала высотой 1270 и 1460 м над уровнем моря соответственно. Между ними находится широкая долина под названием Вади Араба. На самом деле она не является истинным вади, поскольку возникла не в результате неогеновой и четвертичной водной эрозии, а в силу более древних тектонических движений и эрозионных процессов³⁰⁹. Через широкую долину Вади Араба пролегает удобный путь из района Мейдума к побережью Красного моря, который активно использовался во времена Древнего царства³¹⁰. По ее сторонам обнажаются палеозойские породы, в которых встречаются кварцевые жилы с медной минерализацией, поэтому уже в раннем Древнем царстве северная часть Вади Араба привлекла египетских рудознатцев.

Синайский полуостров занимает площадь примерно в 61 тыс. кв. км и отделен от Африки Суэцким заливом, а от остальной части азиатского материка – Акабским заливом. Южную часть полуострова занимают гористые выходы изверженных и метаморфических пород фундамента с вершинами высотой более 2000 м над уровнем моря (самая высокая гора – Гебель Катерина, 2641 м). Благодаря своему ландшафту с глубокими ущельями и красивыми пиками эта часть полуострова очень живописна. Здесь же, преимущественно в палеозойских отложениях, расположены все рудники, разрабатывавшиеся древними египтянами или местным населением. К северу от этих гористых районов располагаются известняковые плато Эгма и Гебель эль-Тих. Они разрезаны многочисленными вади, которые ведут к Средиземному морю, Суэцкому или Акабскому заливам. Наконец, у самого побережья Средиземного моря сегодня встречаются высокие голоценовые песчаные дюны и барханы³¹¹.

На южном синайском берегу Суэцкого залива находится широкая и удобная для высадки с кораблей долина Эль-Марха, от которой можно легко достичь медных месторождений вблизи Вади Хариг, Умм Богмы или Вади Магара, расположенных в радиусе 20 км от побережья. В начале IV династии в долине Эль-Марха был выстроен форт Телль Рас Будран, связанный, по всей видимости, с якорной стоянкой того же времени. Однако древнейший путь из резиденции в районе Мемфиса к рудникам южного Синая был, вероятно, наземным. Он примерно восстанавливается по археологическим находкам и вмещающему рельефу. От столичного региона караваны могли следовать к побережью Суэцкого залива в районе современной Айн Сохны, затем огибать залив с севера и следовать к цепочке небольших оазисов и родников (Айн Форгея, Айн Шалала, Айн Йерка, Айн Абу эль-Натигана), тянувшейся вдоль восточного берега залива на расстоянии около 40 км от моря. Поднявшись на плато Гебель эль-Тих, отряды могли поворачивать на запад в сторону моря и, пройдя через Вади Амейру, где недавно были найдены многочисленные раннединастические граффити³¹², путники достигали бы рудников в районе Вади Хариг, Бир Насиб и Вади Магара. В этом случае путь составлял порядка 350 км, что эквивалентно недельному путешествию с караваном ослов. Проследовав далее на юго-восток, можно было добраться до рудников Вади Рикейты к северу от горы Гебель Катерина, которые разрабатывали уже носители местной неегипетской культуры³¹³.

3.2.3. Формы и элементы пустынного рельефа

Вот опустится он на твою голову подобно песчаной дюне —

mtw = f hȝ.y ḥr tbn = k mj wȝb.t-n-šʼ

Папирус Анастаси IV (Gardiner 1937: 46)

Рельеф – это совокупность неровностей земной поверхности. В геоморфологии выделяют формы рельефа – отдельные трехмерные тела, различающиеся по размеру, морфологии, происхождению и возрасту – и элементы рельефа, т. е. поверхности, грани и вершины таких тел. В древности, как и сегодня, формы и элементы рельефа могли играть важную роль в формировании и развитии культурных ландшафтов. Бесчисленные местные легенды о происхождении и значении моренных валунов, необычных холмов, скальных выходов, каменных останцов, вершин, долин и ущелий можно встретить в любой стране мира. Может показаться, что Сахара очень однообразна: в представлении многих, вероятно, всплывает картина с морем песка и бредущими по нему верблюдами. Однако в действительности, как уже можно было понять, это очень разная пустыня с каменистыми плато, галечными равнинами, горами и холмами, обрывами, каньонами, высохшими озерами, оазисами и, конечно, песчаными грядами, дюнами и барханами. Это настоящий заповедный парк древних ландшафтов, которые удобно изучать и обозревать благодаря отсутствию сколько-нибудь значительной растительности. Этим, безусловно, занимались и люди древности. Не исключено даже, что некоторые формы пустынного рельефа, например, часто встречающиеся в Западной пустыне пирамидальные холмы, древние египтяне воспроизводили на окраинах Нильской долины уже в рукотворном монументальном ландшафте³¹⁴.

Молодые формы рельефа в египетских и суданских пустынях представлены дюнами и барханами, высохшими озерами (плая), а также конусами выноса в устьях вади или более мелких хоров (устьях древних ручьев). Они образовались вследствие накопления материалов и имеют эоловую (нанесенные ветром), аллювиальную (снесенные водой) или лакустринную (отложившиеся в озерах) природу. Для подножия и нижних частей склонов характерны делювиальные отложения, сформированные смытыми или осыпавшимися продуктами выветривания. Более древние формы представлены горами, холмами, плато, впадинами, карстом и вади.

Большая часть рельефа Сахары сформировалась в других – значительно более влажных – климатических условиях. Будь Сахара влажнее и сейчас, они бы исчезли или значительно преобразовались. Однако с конца Древнего царства и по начало XIX в. изменения, по всей видимости, были минимальны, поэтому во многих местах пустыни мы все еще можем видеть рельеф почти таким, каким он был в конце III тыс. до н. э.

Для древнего населения Сахары или путешествовавших через нее египетских отрядов и караванов многие формы и элементы рельефа должны были иметь свой смысл и значение. Они использовались при планировании пути, для ориентирования на местности, укрытия, ведения примитивного сельского хозяйства, скотоводства, строительства поселений или устройства некрополей. Анализ рельефа – важнейший этап при поиске древних караванных путей и памятников. Специалист в этом деле знает, например, что верблюды не всегда способны штурмовать склоны, доступные ослам, поэтому караваны эпохи строительства пирамид и римского или арабского времени могли очень по-разному преодолевать одни и те же препятствия. Ему также известно, что дюны, проникающие через известняковые плато в оазисы Западной пустыни, удобны для спуска, но очень затрудняют подъем. Пересекать плато по кратчайшему пути часто труднее, чем идти по руслу извилистого вади, ведь на плато нет ни тени, ни источников воды, ни укрытия от ветра. Возвышенности по краям вади удобны для некрополей, поселений и террасного земледелия, а обломки скал у их подножия предоставят строительный материал. В ложах пустынных долин сложнее укрыться от солнца, но зато они подходят для рытья колодцев в аллювиальных отложениях. Узкие русла ручьев – это не только тень, но и возможное место обнаружения естественных бассейнов с дождевой водой.

Необычные скалы и булыжники, характерной формы холмы и пики, гладкие каменные стены, скальные навесы издревле привлекали людей, живших или перемещавшихся по пустыням. Особенно если такие формы и элементы рельефа встречались в начале, середине или в конце пути, а также на пересечении важных трактов. Нередко вблизи или в прямой видимости таких мест оставляли изображения и тексты, устраивали стоянки или оборудовали святилища. Это хорошо знают специалисты, ведущие разведки в пустынях. Один из самых опытных в этом деле египтологов, Дж. К. Дарнелл, как-то отметил, что, оказавшись на местности, хороший эпиграфист должен прислушиваться ко всем своим чувствам, ведь в древности выбор средства для коммуникации в пустыне был часто результатом очень личного ощущения пространства³¹⁵. Многие места привлекали как жителей Нильской долины, так и местных кочевников, которые на основе характерных форм и элементов рельефа конструировали свой монументальный ландшафт. Оставляя личные знаки, выбивая изображения или надписи, они социализировали пространство и начинали диалог, который мог продолжаться затем тысячи лет³¹⁶.

3.3. Современный климат

Племя это погибло вот каким образом: южный ветер дул с такой силой, что водоемы [у них] высохли и вся страна, лежащая внутри [Сирта], стала совершенно безводной. Тогда псиллы единодушно решили идти войной против южного ветра (я сообщаю только то, что передают ливийцы). И когда они оказались в песчаной пустыне, поднялся южный ветер и засыпал их песком. После гибели псиллов землей их владеют насамоны.

Геродот. История, IV, 173

Современные физические условия и климат Сахары неоднократно описывались в специализированных работах³¹⁷. Определяющую роль в формировании регионального климата сегодня, как и в древности, играют циркуляция атмосферы Земли и рельеф африканского континента. Жаркие пустыни нашей планеты расположены вдоль тропиков. Сахара протянулась вдоль тропика Рака, где системы давления и ветра, определяющие циркуляцию атмосферы, препятствуют образованию облачности и осадков. Дополнительными факторами, снижающими количество дождей в Сахаре, являются протяженность континента вдоль тропика Рака (она максимальная) и характер соседних водоемов – Средиземного и Красного морей, которые почти полностью окружены сушей, из-за чего их поверхностные воды значительно теплее океанских. Сочетание глобальных и региональных факторов делают Сахару территорией экстремальной сухости, высоких температур и сильного ветра.

Осадки на территории пустыни связаны с функционированием двух независимых систем циркуляции воздушных масс (илл. 10). В конце осени и в зимние месяцы в северные области Сахары через Северную Атлантику и Средиземное море проникает прохладный и более влажный воздух из умеренных широт и Арктики. Хотя на своем долгом пути эти воздушные массы успевают существенно прогреться, они все равно регулярно создают облачность и редкие дожди, привычные на севере, но выпадающие иногда и на юге Египта. Благодаря им узкая полоса вдоль Средиземного моря получает ежегодно порядка 200 мм осадков. Сразу к югу эти показатели сегодня резко снижаются, но на более ранних этапах голоцена, даже в эпоху Древнего царства³¹⁸, дожди, связанные с воздушными массами из Средиземноморья, могли проникать значительно глубже на территорию современной Сахары³¹⁹.

В летние месяцы и в начале осени источником осадков на границе Сахары и Сахеля становится сезонное перемещение внутритропической зоны конвергенции (ВТЗК), которое переносит влажные воздушные массы из Индийского океана. Эти летние муссоны приносят дожди в Эфиопию и Судан³²⁰. Долгое время считалось, что под влиянием природных факторов и антропогенного воздействия (перевыпаса и сведения деревьев) Сахара постепенно продвигается на юг, занимая все большие территории. Однако мониторинг спутниковых снимков и анализ исторических данных показал, что современная пустыня пульсирует: в засушливые годы ее граница отодвигается на юг, а при наличии достаточного количества осадков – отступает к северу. В наши дни, по мере роста среднегодовых температур в Северном полушарии, климат Северной Африки постепенно увлажняется. После засух 1970-1980-х гг. зона Сахеля вновь активно покрывается растительностью благодаря дождям и росту содержания CO₂ в атмосфере. Это дает основание полагать, что в будущем южная граница Сахары вновь сдвинется на север. Собственно, этот процесс, вероятно, уже начался³²¹. Те же закономерности должны были наблюдаться и в древности.

Как и в других пустынях, осадки в Восточной Сахаре выпадают неравномерно и их количество может различаться год от года в десятки раз. Так, в 1930-е гг. в районе Хелуана, напротив некрополя Саккары, несколько лет подряд выпадало 2–5 мм осадков, а в 1945–1946 гг. их количество составило вдруг не менее 125 мм³²². Важно также, что в радиусе нескольких километров годовое количество осадков в пустыне может различаться в разы. Все это подсказывает, что, когда речь заходит об изучении распространенности растений, животных и людей в Сахаре, данные о среднегодовом количестве осадков не очень показательны. Они приобретают куда большее значение, когда рассматриваются вместе с данными о почвах и локальном рельефе.

Осадки в Сахаре выпадают как в форме небольших дождей, так и в виде внезапных и продолжительных ливней или даже снега и града. После дождей пустыня может быстро и сильно преобразиться³²³. Проливные дожди, приносящие более 50 мм осадков и приводящие к разрушительным последствиям, в том числе сходу селевых потоков, могут случаться на всей территории Египта³²⁴. Отсутствие устойчивого растительного покрова приводит к тому, что большая часть воды довольно быстро стекает по твердой поверхности и попадает в русла вади, создавая там бурные потоки. Они переносят скудные почвы, смытые с окрестных территорий и смешанные с песком и галькой, формируя в устьях долин конусы выноса.

В узких вади опасные мощные потоки образуются чаще. Но иногда они наблюдаются и в самых широких пустынных долинах. Так, в 1954 г. в результате сильного дождя потоки воды дошли по Вади Кена до города Кена в Верхнем Египте, нанеся большой урон городской инфраструктуре. Регулярные стремительные наводнения случаются и в другой сравнимой по размерам долине – Вади эль-Аллаки на границе Египта с Суданом, где египтяне бывали по меньшей мере с эпохи Древнего царства (вероятно, в поисках золота и камня). Нередко внезапные потоки, образовавшиеся в результате сильных дождей, приводят к гибели людей. Особенно разрушительными они бывают на Средиземноморском побережье, на Синае и в Верхнем Египте³²⁵.

Весьма значительную роль атмосферные осадки играют – и, очевидно, играли в древности – в жизни скотоводов Восточной пустыни. До недавнего времени местные кочевые группы старались перемещаться в районе Красноморских гор, которые «порождают» дожди: зимой горы стимулируют выпадение осадков из циклонов, движущихся со стороны Средиземного моря, а летом они способствуют появлению конвективных осадков – коротких ливней с впечатляющими молниями, которые случаются вследствие того, что влажный морской воздух нагревается быстрее, чем сухой пустынный, и движется вверх, где стремительно охлаждается. В зимние месяцы в горах и на плато Восточной пустыни случается выпадение снега, причем иногда его слой может быть по щиколотку³²⁶. Кроме того, в зимние месяцы горы способствуют образованию туманов из влажных воздушных масс, поднимающихся со стороны моря. Все это в той или иной степени пополняет водоносные горизонты в растрескавшихся породах докембрийского фундамента и аллювиальных отложениях вади.

Пустынные почвы малопродуктивны, но в случае выпадения осадков флювисоли (аллювиальные карбонатные глинистые почвы) могут покрыться растительностью, пригодной для скота (илл. 11б-в).

Такие почвы в Египте характерны для окраин дельты и Нильской долины, а также встречаются в некоторых широких долинах вроде Вади Араба на севере Восточной пустыни или Вади Кена³²⁷. При увлажнении флювисоли могут использоваться даже для сельского хозяйства³²⁸. Если в древности после сезонных дождей там появлялась растительность, такие территории должны были привлекать группы скотоводов и могли превращаться в контактные зоны для кочевого и оседлого населения.

Среднегодовые температуры в Сахаре превышают 30˚С, и самые жаркие месяцы ожидаемо приходятся на лето. При этом, как и в случае со среднегодовыми осадками, средние температуры не являются очень показательными для характеристики конкретных ландшафтов, ведь колебания дневных и ночных температур в различные сезоны в одной и той же местности могут быть очень велики. Так, в Вади Хальфе на границе современных Египта и Судана во второй половине XX в. температура менялась в течение года от -2˚С до +52,5˚С³²⁹. Похожая ситуация наблюдается в Западной пустыне, где современные температуры варьируются в среднем от -2˚-0˚С ночью до 20˚-25˚С днем зимой или 40˚-50˚С днем в летний сезон³³⁰. При этом на живые организмы особенно сильно влияют именно крайние значения температур.

Сильные ветры, характерные для Восточной Сахары, в июле-сентябре порождают движения южных воздушных масс, а в феврале-мае – северных³³¹. Хотя они имеют разную природу, местные жители часто используют для их обозначения общий термин – хабуб. Сезонные ветры способны поднимать так много пыли, частичек грунта и песка, что небо становится оранжевого или коричневого цвета, а видимость сильно снижается³³².

Глава 4
Природные условия в эпоху Древнего царства

Сейчас можно считать твердо установленным, что в начале IV тыс. до н. э. в Африке не существовало сколько-нибудь значительных пространств, занятых пустынями, похожими на современные.

Клименко 2009:17

В своей работе я исхожу из того, что изменения природных условий (под ними понимаются климат, ландшафт, флора и фауна) оказывали и оказывают влияние на общества, причем в древности это влияние, по всей видимости, было более прямым и значимым. В современной египтологии такой взгляд развивается в рамках неоклассической модели исторического исследования и процессуализма в археологии уже более 50 лет³³³. А громко заявил он о себе впервые на фоне дебатов о причинах падения на рубеже XXIII–XXII вв. до н. э. первого египетского централизованного государства³³⁴.

Оценить истинную роль природных изменений в истории развития конкретных древних обществ можно при учете трех типов данных, – исторических (письменных, изобразительных, археологических), природных и хронологических³³⁵. В отличие от своих коллег, изучающих современные природные условия, исследователи природных условий прошлого имеют дело не с точно привязанными к хронологической шкале показателями температуры, влажности или биоразнообразия, а с их косвенными свидетельствами (так называемыми прокси) – отобранными на удаленных друг от друга объектах речными, озерными, морскими или пещерными отложениями, палинологическими спектрами, антропологическими материалами, органическими и неорганическими образцами для датирования и т. д. (рис. 2). Свести данные о составе древней пыльцы из кернов в дельте с данными по осадконакоплению в африканских озерах и изотопного анализа туфовых отложений в пещерах на территории Израиля и Синая для выявления непротиворечивой картины изменения интенсивности осадков в северо-восточной части Сахары в IV–III тыс. до н. э. непросто. Не всегда достаточно высокая точность радиоуглеродного и других радиометрических методов датирования также влияет на обоснованность предлагаемых причинно-следственных связей – необходимого условия для выстраивания исторического нарратива. Как пример можно привести регулярно появляющиеся работы по уточнению объема нильского стока на протяжении голоцена³³⁶. Несмотря на эти и многие другие трудности, за последние десятилетия ученые, в том числе в России³³⁷, значительно продвинулись в реконструкции древних природных условий Восточной Сахары и понимании практик адаптации к ним живших там обществ.

Рис. 2. Некоторые климатические прокси-данные, доступные для III тыс. до н. э.

4.1. Древний климат

В таких регионах, как Северная Африка и Аравийский полуостров, даже умеренные изменения средней температуры в северном полушарии могут приводить к очень существенным изменениям осадков – до 200–300 %³³⁸, – а осадки, как была возможность убедиться, оказывают наибольшее влияние на растительность, животный мир и жизнь людей в аридных зонах. Современные палеореконструкции убедительно показывают, что на территории Египта глобальные похолодания приводят к возрастанию зимних и летних температур, а также уменьшению количества осадков, т. е. способствуют иссушению (аридизации). И наоборот: рост глобальных температур смягчает и увлажняет климат в нильском бассейне³³⁹. Последний эпизод резкого похолодания пришелся на верхний дриас и завершился ок. 12 300 калибр. л. н.³⁴⁰ накануне современной теплой эпохи – голоцена (ок. 11 700 л. н. – настоящее время). Однако уже в конце плейстоцена около 14 700 лет назад начался африканский влажный период, который с некоторыми колебаниями, связанными с изменением глобальных температур³⁴¹, мог продолжаться на территории Египта вплоть до середины или даже конца III тыс. до н. э.

На ранний и средний голоцен пришелся теплый период, который в литературе называется неолитическим субплювиалом или влажной фазой голоцена. Примерно 9500 калибр. л. н. увлажнение Северной Африки сформировало на территории нынешней египетской Сахары весьма благоприятные условия для жизни людей – цветущие саванны с сезонными водотоками, озерами и артезианскими источниками, богатые растительностью (в том числе деревьями) и животными³⁴². Этот этап максимального увлажнения часто именуется периодом зеленой Сахары. Считается, что северная граница зоны летних муссонов в это время могла достигать 25˚ с. ш., т. е. находиться на 800 км северней сегодняшнего положения³⁴³. Отложения туфа на территории Синая (27˚ с. ш.), формировавшиеся в то же время, свидетельствуют об одновременном увеличении количества осадков, поступавших на север Египта с воздушными массами из Средиземноморья³⁴⁴. Влажная фаза голоцена прерывалась несколькими похолоданиями (межплювиалами), когда климат становился более аридным³⁴⁵. Но и позже условия жизни в ныне пустынных областях долгое время оставались благоприятнее, чем сегодня.

Свидетельства существования периода зеленой Сахары многочисленны и хорошо задокументированы: озерные и речные отложения, палинологические спектры, археоботанические и археозоологические находки, наскальные изображения. Столь драматичные изменения на территории величайшей пустыни мира, произошедшие на памяти нашего вида, безусловно, привлекают исследователей и делают африканский влажный период одним из наиболее изученных и точно датированных древних климатических явлений³⁴⁶. Тем не менее ряд ключевых вопросов – например, интенсивность дождей на территории Сахары на разных этапах влажного периода или география перемещений северной границы распространения муссонов, – продолжают широко дебатироваться³⁴⁷.

Как уже отмечалось, отличительной особенностью ландшафтов Восточной Сахары во влажный период было наличие постоянных или сезонных озер. Интерес к египетским плая значительно возрос в 1970-х гг., что было напрямую связано с повышением внимания процессуальных археологов к доисторическим памятникам плейстоцена и голоцена на территории нильского бассейна. На протяжении африканского влажного периода вблизи плая существовали благоприятные условия для жизни доисторического населения, о чем свидетельствуют многочисленные разновременные археологические памятники, найденные у древних водоемов или непосредственно в их отложениях. Связанный с плая археологический материал и общие стратиграфические соображения позволяют заключить, что более ранние плейстоценовые озера были крупнее, существовали перманентно и подпитывались преимущественно грунтовыми водами. Более близкие к современности голоценовые озера были, как правило, уже меньшего размера, приобрели сезонный характер и питались в основном за счет осадков³⁴⁸. Голоценовые озера были распространены преимущественно на территории Западной пустыни и существовали в основном в раннем и среднем голоцене (ок. 11 700-5000 калибр. л. н.). Сформировавшиеся в это время отложения красноречиво свидетельствуют об изменениях климата от гипераридного к аридному, а затем обратно к гипераридному³⁴⁹.

Благоприятный в климатическом отношении оптимум голоцена достиг своей кульминации во второй половине V тыс. до н. э.³⁵⁰ В это время на территории Египта и Судана выпадали обильные дожди, которые способствовали процветанию неолитического населения³⁵¹. Прогрессирующее похолодание началось ок. 4300 г. до н. э. и продолжалось без малого тысячу лет. Спровоцированный им процесс аридизации Сахары сопровождался постепенным перемещением людей на запад, юг и восток – в низменности, которые стали оазисами, в некоторые вади и, наконец, Нильскую долину³⁵². Население Восточной пустыни также перемещалось в долину Нила или ближе к побережью Красного моря. Процесс этот активизировался между 3500 и 3400 гг. до н. э., когда началось стремительное похолодание, и достиг своего пика около 3200 г. до н. э.³⁵³ Таким образом, Протодинастический период в Египте пришелся на сильное иссушение.

В глобальном масштабе существующий сегодня на территории Египта и Северного Судана гипераридный климат (климат жарких пустынь), судя по всему, окончательно установился ок. 3000–2500 гг. до н. э.³⁵⁴ К этому времени зона летних дождей могла сместиться в Судан, а на территории современного Египта остались только зимние дожди.

Хотя последние примерно 5000 лет климат на территории Египта оставался в целом стабильным, некоторые температурные и влажностные колебания вносили известные коррективы в хозяйственную жизнь населения Нильской долины и прилегающих к ней областей. Об этих изменениях свидетельствуют преимущественно данные седиментологии, археоботанические и археозоологические источники, а также реконструкция температуры Северного полушария³⁵⁵. Так, засуха конца IV тыс. до н. э. в Раннединастический период сменилась, судя по всему, непродолжительным, но достаточно резким увлажнением. Примерно с 2900–2850 и по середину 2650-х гг. до н. э., т. е. всю II и большую часть III династии, количество осадков, вероятно, вновь сокращалось на фоне холодного эпизода в рамках долговременного тренда потепления³⁵⁶. А с середины или конца III династии территория современного Египта вступила в фазу увлажнения во время так называемого малого пика суббореального климатического оптимума голоцена: приблизительно с 2650 г. до н. э. количество зимних осадков должно было вновь начать расти, а уровни нильских разливов – повышаться³⁵⁷. По поводу последнего относительно недавно были высказаны сомнения³⁵⁸, но насколько они обоснованы, сказать пока сложно. Данные археологии³⁵⁹ и некоторые другие свидетельства (например повышение уровня Меридова озера³⁶⁰ и результаты анализа изотопного состава сталагмитов из пещеры Кунф в Омане³⁶¹), вроде бы, не только не свидетельствуют об иссушении и снижении нильского стока, но даже наоборот. Именно в это время, на рубеже III–IV династий, египтяне предприняли попытку перекрыть дамбой Вади Геррави неподалеку от современного Хелуана напротив Саккары. Вероятно, так они стремились защитить инфраструктуру в устье вади от стремительных селей. Однако инженерное сооружение то ли не было достроено, то ли было размыто потоком после мощного дождя³⁶². Время правления IV и начала V династий, судя по всему, характеризовалось благоприятными летними паводками и относительно высоким количеством зимних осадков³⁶³. Предложенные для IV династии реконструкции изменения нильского стока рисуют то картину некоторого повышения³⁶⁴, то постепенного снижения объемов воды³⁶⁵. В любом случае, эти колебания происходили в рамках общего теплого тренда и, даже если объем стока при IV династии в среднем действительно сокращался, изменения оставались плавными. Именно на этот период приходится строительство великих пирамид, широкое статусное потребление ценных пород камня и возникновение обширной экспедиционной инфраструктуры для добычи меди на юге Синая и севере Восточной пустыни. Пик дождей мог прийтись на правление Хафра, а примерно с 2550 г. до н. э. начался продолжительный тренд на их снижение³⁶⁶.

С начала XXIV в. до н. э. наступает новое похолодание, которое сопровождалось прогрессирующим высыханием водосборного бассейна Нила и дальнейшим уменьшением осадков. Результаты анализа сталагмитов из пещеры Кунф говорят о возможности некоторой интенсификации муссонов после начала VI династии (ок. 2350 г. до н. э.) на примерно 60 лет³⁶⁷, после чего уменьшение нильского стока продолжилось с одновременным резким падением уровня воды в Меридовом озере³⁶⁸. Оставшаяся часть Древнего царства проходила на фоне продолжающегося похолодания и прогрессирующей аридизации. Только в правление Меренра I или Пепи II случился перелом в 250-летнем тренде уменьшения зимних осадков. Данные изотопного анализа туфа из пещеры Сорек на территории современного Израиля (рис. 2) позволяют заключить, что с первой трети XXIII в. до н. э. по примерно 2200 г. до н. э. количество дождей – по крайней мере, на севере Египта – выросло³⁶⁹. Археологические свидетельства указывают на разрушительные ливни этого времени в районе мемфисского некрополя³⁷⁰. Если предшествовавшее им многолетнее уменьшение осадков привело к деградации растительного покрова за пределами Нильской долины, то фиксируемые археологически следы значительных смывов могут быть результатом эрозии незащищенных более пустынных почв. Пик начавшегося в XXIV в. до н. э. похолодания и наиболее низкие разливы Нила пришлись, вероятно, приблизительно на середину XXI в. до н. э., то есть на конец Первого переходного периода. Таким образом, наиболее тяжелые природно-климатические условия наблюдались отнюдь не во время падения Древнего царства, а в начале восстановления централизованной власти в нижнем течении Нила правителями поздней X – ранней XI династий. Что касается первого египетского централизованного государства, то оно прекратило свое существование примерно за 100 лет до этого, не выдержав, видимо, комплексного давления экологических, социальных, политических и экономических кризисных явлений. Падение Древнего царства совпало с сильной и длительной засухой планетарного масштаба, начавшейся около 4200 калибр. л. н. (ок. 4250 г. до н. э.) и продолжавшейся около 200 лет³⁷¹. На фоне этого события («4.2-kiloyear event») заметные кризисные явления наблюдались не только в долине Нила, но и в районах зарождения других древних цивилизаций – в Месопотамии и долинах рек Инд и Янцзы³⁷².

Важно понимать, что, несмотря на аридизацию, большую часть III тыс. до н. э. условия в современных Западной, Восточной пустынях и на Синае должны были оставаться более благоприятными для путешествий и разработки полезных ископаемых, нежели сегодня. В особенности это касается времени IV–V династий. Около 3200 г. до н. э., на пике похолодания, сток Нила все еще превышал современный примерно на 20 %³⁷³. Благодаря сохранявшемуся более высокому уровню грунтовых вод и более интенсивным зимним дождям (уровень осадков приблизился к современным, вероятно, только к концу Древнего царства³⁷⁴), в Западной пустыне продолжали наблюдаться более разнообразные экосистемы³⁷⁵. Неолитические группы скотоводов вполне комфортно существовали в районе Гилф эль-Кебира до примерно 3000 г. до н. э., покинув эту местность только около 2700 г. до н. э., когда – с началом длительного тренда на уменьшение зимних осадков³⁷⁶ – высохли последние сезонные озера³⁷⁷. Впрочем, и после этого район горы Гебель эль-Увейнат к югу от Гилф эль-Кебира посещали кочевники; даже сегодня там сохраняются источники пресной воды. Вблизи оазисов Харга и Дахла, судя по всему, кочевые группы оставались на всем протяжении III тыс. до н. э.³⁷⁸, там же регулярно бывали и египетские охотники³⁷⁹. Все это время в Западной пустыне теоретически могли сохраняться и регулярно возобновляться отдельные озера (плая)³⁸⁰. О сохранении важной роли дождей на рубеже IV–III тыс. до н. э. и в эпоху Древнего царства свидетельствуют данные из оазиса Харга. Кочевники и охотники культуры Харга D, которая в Нильской долине была синхронна культурам Нагада I–III, Раннединастическому периоду и раннему Древнему царству, при планировании стоянок явно предпочитали артезианским источникам, востребованным у носителей более ранних культур Харга B и Харга С, ложа древних озер (плая) и источники на склонах гор, которые питались дождевой водой. К Древнему царству большая часть артезианских источников в Харге могла перестать функционировать³⁸¹, зато осадки какое-то время продолжали поддерживать хозяйство взаимодействовавшего с египтянами населения оазиса³⁸². Красноморские горы с их традиционно более регулярными и обильными осадками и вади Восточной пустыни также должны были предоставлять более благоприятные, нежели сегодня, условия для жизни кочевых племен.

В наши дни северная граница зоны муссонных дождей в Восточной пустыне проходит в районе Красноморских гор у Порт Судана между 20˚ и 19˚ с. ш. и пересекает долину Нила у Дангейла южнее V нильского порога, т. е. в районе 18˚ с. ш. В Западной пустыне она уже не смещается сколько-нибудь значительно на юг. При этом ситуация год от года, конечно, может меняться, особенно на фоне современного глобального потепления климата, поэтому летние или осенние дожди могут выпадать и в районе Гебель Баркала у IV нильского порога (18,5˚ с. ш.), а сильные осенние дожди характерны уже для верховий Вади эль-Аллаки (21˚-22˚ с. ш.), вызывая там порой крупные селевые потоки. В плане экологии к регулярным муссонным осадкам привязана северная граница Сахеля (травянисто-акациевой саванны). Сегодня она пересекает Нильскую долину в районе все тех же 18˚ с. ш. В эпоху же раннего Древнего царства граница Сахеля, согласно реконструкции Р. Купера и С. Крёпелина, могла проходить через Нильскую долину между 23˚ и 22˚ с. ш.³⁸³, т. е. между Махараккой и Бухеном. В этом случае, учитывая современное распределение экологических регионов Судана, северная граница южносахарских степей и редколесий в начале Древнего царства могла пролегать примерно между Кубаном в устье Вади эль-Аллаки и Эдфу. Сегодня южносахарские степи и редколесья характеризуются скудной растительностью и нерегулярными осадками, которые приходятся преимущественно на летний период; вдоль русел вади там встречаются деревья и возможно орошаемое земледелие³⁸⁴.