Kitobni o'qish: «Завещание старца Федора Кузьмича»

В давней стране, где крестьяне боялись земли, а литераторы – слов; когда телефоны не помещались в карман, но крепились к стене кривыми болтами, когда наши бабушки шли в первый класс, надев половик вместо пальто; на ледяных полустанках грузили вагоны людьми, а ватные конвоиры давали овчаркам слизывать кровь на сугробе; в те времена та страна крепилась новейшей религией, в центре которой был Он – червивые щеки и пальцы, как черви, с «Герцеговиной флор».

Капище той веры всем знакомо: суровый полумрак, сукном оббитый стол, зеленый абажур, тяжелый полутрон, в полупоклоне Ленин на портрете, который выполняет ту же роль, что крестное распятие над ложем сатаниста.

Маршал был не робкого десятка человек, но в этом кабинете чувствовал себя канатоходцем, стоящем на веревке в полной темноте. Хотя сегодняшний доклад был безупречен. Все просчитано до мелочей, все учтено, четкие стрелки на карте не оставляют сомнений.

– А если в двух словах, Борис Михайлович…

Маршал не услышал грузинского акцента.

– Если в двух словах, товарищ Сталин, – начал он.

Вождь его прервал:

– Ми отражаем нападение и разгромив передовые части вермахта, переходим в стремительное наступление.

– Так точно, товарищ Сталин, – отрапортовал маршал. – С главной задачей отрезать Гитлера от румынской нефти. Северо-западный фронт при этом освобождает Польшу, форсирует Одер.

– И что тогда?

– Победа над Германией, – уверенно сказал Борис Михайлович. – Через одиннадцать месяцев.

– Хороший план, – одобрил Сталин. – У вас в Генеральном штаби все плани имена имеют. А как этот зовется, – вождь кивнул на испещренную линиями карту, покрывающую почти весь стол.

– План «Ломбардия» – несколько смутился маршал. И пояснил. – Намеченный на будущий год план Гитлера называется «Барбаросса». А император Фридрих Барбаросса потерпел единственное поражение – поражение в Ломбардии.

– Это ви в юнкерском училище изучили?

Маршал сглотнул. Офицерское прошлое в царской армии было пятном на его биографии.

– Благодарю вас, Борис Михайлович. Мы обдумаем план «Ломбардия», обсудим с товарищами.

– Разрешите идти?

Резко развернувшись, строевым шагом маршал удалился из кабинета.

Вождь задумался. План был хорош. Но! Одиннадцать месяцев. И что за настроение тогда возникнет у победоносной армии? Как в Отечественную, не иначе. Да, отечественная война. Император Наполеон, император Александр первый, благословенный… и декабристы.

Сталин снял трубку телефонного аппарата

– Дело Бельского мне, – приказал безлично.

Бельский был на самом деле Абрамом Левиным, хитрый еврей с удовольствием и фамилию Скуратов к псевдониму бы добавил. Но нет, не тянул зам Ежова на Малюту, не тянул. Недавно арестован. Пишет письма покаянные, придурок. Хрен тебе, и никакой пощады. Бельский лично задерживал Глеба Бокия, и кое-что сакральное при обыске присвоил. Тибетский амулет, корону золотую вроде бы гиперборейскую, на Крайнем Севере откопанную. Бокий оккультизмом занимался, мистикой, паранормальными явлениями, но было кое-что не выходящее за рамки – к делу приобщенное письмо.

Вот и папка с документами, протоколы, рапорты, донос, где ж то письмо?

Вперед письма идет экспертная справка. Сталин вытащил бумагу, положил перед собой. Так, специальные почерковедческие термины опустим, и в сухом остатке получаем:

«Секретно

Специальный отдел НКВД СССР

Комиссару государственной безопасности 3 ранга

Г.И. Бокию

Мной, экспертом Богуславским К.Ю. исследован представленный Государственным архивом СССР образец за №171208 –д.

Объект исследования представляет собой документ, составленный с использованием шифра на бумаге грубого качества образца 1850 – 1870 гг.

Автором текста является предположительно некий старец Федор Кузьмич, умерший 20 января 1864 года в Сибири близ Томска на заимке купца Хромова. Сравнительный анализ с образцами почерка Романова Александра Павловича (так называемый император Александр I) показал идентичность с вероятностью 99,9%».

Бумага местами не сохранилась, но разобрать кое-что возможно. Давно не читал старорежимных текстов, с ятями, ерами, вычурными завитушками.

«… и до нашей глуши дошли слухи о том, что не повторилась эта ненужная, постыдная помпа празднования битвы при Бородино, какая имелась в 1837 –м. По всей справедливости за компанию 12 –го года я должен быть проклят потомками. Тогда стало понятно, что армия слабее Наполеона, когда удалось выторговать Финляндию, очередной кусочек Польши…

…если действительно состояло бы мое желание в умиротворении Европы, чтобы прекратились бессмысленные смерти человеческие, что был обязан я сделать? Но это ужасное тщеславие! Гордыня, о которой нынче вспоминаю с омерзением. И не нашлось ни единого …

…а только весь этот двор с его напыщенностью и самолюбованием, бесформенное, изуродованное лицо К. с его пренебрежением к жизни человеческой; лукавая ухмылка Бенигсена, жаждавшего реванша; педантичный Барклай уже поставивший под ружье чуть ли не каждого десятого мужика крестьянина. Мы хотели войны. Глупое желание, постыдное, тем более, что победить мы могли, лишь бросив на алтарь народ, предав огню пол-России.

          Августейший предок, великий Пётр Romanoff тоже не жалел душ людских, но в интересах державы. Пётр Holstein мой несчастный дед (по крайней мере, официальный) пошел против выгоды империи, но в тот недолгий срок, что было отпущено его царствованию кое-что сделал для людей. Кто же тогда я и мое окружение, коли тогда, больше полувека назад, пренебрегли народом, но и интересов державы не видели.

… только недавно, как говорят, завоевали Коканд, но ведь по замыслу Бонапарта о Индийском походе русский флаг должен был уже тогда появиться над Бухарой и Ак-Мечетью.

А мы желали поквитаться с Наполеоном. Я объявил войну, не объявляя. Таков план, что, видя невозможность победы в честных боях, спровоцировать француза…

….объявил войну, не объявляя, французские армии перешли границу России, где и должны их измотать наши холода, наши расстояния, наше бездорожье, в конце концов. Однако, чего не могу простить себе, это того, что в наше противостояние честолюбий, для доказательства собственного величия, вовлекли в эту кровавую распрю простых людей.          Эта была паршивая идея – объявить Наполеона антихристом по всем храмам, батюшкам предписано говорить, что чуть ли не людоеды идут по земле русской, что загоняют они жителей деревень в один сарай и сжигают, что многие детишки распяты ими. Да был бы народ наш поумней, да не так доверчив начальству, да спросил бы кто-нибудь, а если Наполеон –антихрист, что же ты, Александр Павлович целовался с ним, ужинал, беседы вел и чуть было родную сестру замуж ему не выдал? А ежели ты, Александр Павлович, знал каковы они, французы, что ж ты их в страну-то нашу пустил, ты же к войне уж несколько лет готовился? Шел бы да воевал где подальше, зачем же наши села да деревни врагу отдавать?

… заговорщики? Да коли гвардейские офицеры проведали про то, что мы партизанщину загодя готовим, что пускаем француза в Россию по собственной воле, уж не прибиди ли мое ничтожное величество, как папеньку? И правы были бы. Низко, богомерзко…

… коли измученный народ поворотил штыки бы – неужто были бы они не правы?..

Видит Бог, я не желал сдачи Москвы.  Это Кутузов – гадкий старик. Но сам план компании 12 –го года тем не менее ужасен. Я ясно осознал это, когда на балу по случаю сражения на Бородино, человек от К. принес донесение о том, что француз в Москве. Мне стало дурно и кто-то, по-моему, Кочубей, подхватил меня и вскричал «Ваше императорское величество!» Величество? Ничтожество! Так я подумал тогда. Моё императорское ничтожество! Как дикари у Геродота, убегали от персов по всей своей не обжитой земле, так и мы убегали. Но наша земля не дикая, а мы свое бросили. А ради чего? Чего ради?!…

И сейчас. Брат Николай, развязавший войну и кроваво ее проигравший, племянник, захвативший Туркестан, разграбивший древнюю Бухару – следуют моим деяниям греховным, вызванным венценосной гордыней, толкающей к завоеваниям, да к расширению границ. Да неужели страна наша будет бесконечно страдать от царской спеси?!».

(Далее – прочтению не поддается)

«Какой же нытик этот император», – подумал Сталин. Завязал тесемки папки и бросил на стол. К плану «Ломбардия».

Сталин поднял трубку. Ему ответили мгновенно, он веско, с расстановкой проговорил:

– Есть мнение, что маршал Шапошников по состоянию здоровья не может руководить генеральным штабом. Пусть Борис Михайлович займется… менее ответственной работой. Но недалеко от Москвы.

Сталин закурил, прошелся по кабинету.

– Заговорщики, – обратился он к фотографии Ленина. – Царь слабый, не продумал. Декабристы. Кругом враги.

Вождь сел за стол, придвинул к себе доклад маршала Шапошникова и написал в левом верхнем углу: «В архив. Рассекречиванию не подлежит».

Шел тысяча девятьсот сороковой пока еще победоносный год, когда наши бабушки на полустанках лузгали семечки, а мимо везли в эшелонах врагинь и вражонков с новых земель; тогда перспективные конвоиры носили еще петлицы, а крестьяне бросали свои пашни и сенокосы, чтобы завоевать чужие на западе; ведь всем казалось, что малой кровью, что на чужой территории, что легкая победа ждет, и никто – почти никто – не знал, не мог предсказать какой ценой это все обернется.