Kitobni o'qish: «Уточкин»

Name: Уточкин
Author: Максим Гуреев
ISBN: 978-5-235-04703-7

Shrift:

Если человек долго находится под действием солнечных лучей, он ими пропитывается, его мозг, его организм удерживают в себе надолго эти лучи, и весь его характер приобретает особую яркость, выразительность, выпуклость и солнечность. Эта насыщенность лучами солнца сохраняется на долгое время, пожалуй, навсегда. Ярким примером тому может служить Сергей Уточкин… излучался он постоянно, и все его друзья и даже посторонние грелись в этих ярких по-южному, пышных струях тепла и радости.
Аркадий Аверченко

Я не лгу в жизни. Я принадлежу к партии голубого неба и чистого воздуха…
Прошу меня не считать гордым или самонадеянным… Там, где мне – трудно, другому – невозможно. Там, где я неуязвим, забронирован, дышу свободно, – другой развалится – и задохнется…
Сергей Уточкин

Время как будто остановилось для нас. Вечность задевала нас своим крылом.
Любовь Голанчикова

Пролог

Из доклада околоточного надзирателя по улице Елисаветинской и прилегающим к ней улицам участковому приставу города Одессы:

«Страдавший алкоголизмом преподаватель Ришельевской гимназии Роберт Эмильевич Заузе (Краузе) покончил жизнь самоубийством путем повешения на чердаке дома, в котором проживал со своей супругой Елизаветой Павловной и четырьмя малолетними детьми. По свидетельству очевидцев, г-жа Заузе, обнаружив тело мужа, провисевшего в петле не менее двух суток, полностью повредилась в рассудке, впала в исступление и, вооружившись кухонным ножом, сначала зарезала своих спящих детей, а потом покончила с собой. Также стало известно, что перед смертью покойная пыталась зарезать и Сергея Исаевича Уточкина 1 т. е. от роду, который проживал в семье Заузе на пансионе, но мальчику чудом удалось спастись, он убежал и был впоследствии обнаружен в нескольких кварталах от места происшествия на берегу моря.

Так как в течение нескольких дней Сергей Уточкин был лишен дара речи вследствие перенесенного им сильнейшего потрясения, давать показания мне, околоточному надзирателю, он не мог».

Долго перед глазами потом стояло бледное, перекошенное гримасой страдания лицо мадам Заузе – уродливое, почерневшее. Правая половина его дергалась, и казалось, что она жила отдельно от левой, словно бы уже окоченевшей и потому неподвижной, восковой.

Елизавета Павловна что-то говорила, вероятно, даже кричала, но Сережа не мог ее слышать, потому как из разверстого рта обезумевшей женщины ничего кроме горячего дыхания и слюны не исходило. Она вещала без слов, и именно от этого становилось страшно, ведь могла зародиться мысль, что ты оглох и ничего кроме грохота крови в собственной голове различить не можешь.

И это уже потом Сережа увидел в руках мадам Заузе нож, перепачканный в какой-то густой, черной жиже, напоминавшей квасное сусло.

Она размахивала им как саблей.

Нож был перепачкан в крови.

И тогда Сережа побежал.

Нет, совершенно не помнил он своих первых шагов, полностью и безоглядно доверившись какому-то неведомому ранее движению токов в ногах. Абсолютно не чувствовал ни земли, ни ступней, не испытывал никакого усилия, толкая себя вперед. Порой ему даже казалось, что он летит, задыхаясь от страха и радости одновременно, щуря глаза, не смея оглянуться назад.

Вполне вероятно, что мадам Заузе и гналась за ним какое-то время, безмолвно крича, вознося над головой окровавленный нож, которым еще вчера на кухне стругали капусту, потрошили курицу или отслаивали огромные ломти белого хлеба, но потом оступилась, упала и напоролась на этот самый кухонный нож, испустив при этом дух мгновенно.

А Сережа ничего этого не видел и не знал, он бежал мимо водолечебницы Шорштейна, в мавританского стиля окнах которой можно было видеть голых людей, некоторые из них были завернуты в простыни.

Бежал через проходные дворы, мимо Воронцовского дворца, по Приморскому бульвару.

Он остановился только где-то в районе Угольной гавани и вовсе не потому, что устал, а потому, что дальше бежать было некуда, перед ним до горизонта простиралось море.

Первая мысль, пришедшая тогда ему в голову, была – броситься в воду с пирса, чтобы сразу уйти в непроглядную тьму глубины и там превратиться в рыбу.

Тогда уж точно его никто не найдет и никому не надо будет рассказывать о том, что произошло.

Но именно здесь, в Угольной гавани, его и нашли.

Он молчал и лишь через некоторое время начал говорить, сильно при этом заикаясь, словно бы его мучили горловые спазмы, судороги, и слова, налезая друг на друга, превращались в поток нечленораздельных звуков. Однако постепенно он привык к этим разорванным не по его воле речевым оборотам и даже научился складывать из них понятные слушателю фразы.

Испытывал, однако, крайнее напряжение, когда доносил самую нехитрую мысль, самое простое суждение или самую немудрящую догадку, более же всего томясь в эти мучительно долго тянущиеся минуты разговора от того, что уже однажды, убегая от сумасшедшей мадам, испытал невесомость движения вперед, совершаемого безо всякого усилия, упивался легкостью, парением, абсолютной свободой, а теперь был вынужден мучительно пробираться сквозь дебри забытых слов и понятий, воспоминаний и снов, плутать в них, остро чувствуя свое невыносимое бесправие, свою полную несвободу.

Был полностью опутан ими по рукам и ногам.

Стало быть, испытал свободу и несвободу, остро ощутил разницу и осознал, что одно без другого едва ли может существовать.

Впрочем, существует еще одна версия произошедшего, которую в своей книге «Тренировка духа. Русский Авиатор Уточкин» в 1911 году изложил журналист Леонид Алейников:

«Сережа на верху лестницы… В классной, в тускло освещенном с улицы окне, вырисовывается висящая в воздухе фигура, вокруг груды книг… Роберт Эмильевич!..

И бросился обратно в квартиру, в кабинет, за Елисаветой Павловной, поближе к людям. У стола со щелкающим револьвером в руках Елисавета Павловна… Сережа бросается к ней, револьвер летит на пол, выстрела не было.

Сережа в кухне, будит прислугу, бегут по коридору…

В столовой Павлуша бегает вокруг стола в красной рубашке с белыми пятнами, за ним с окровавленным кинжалом в руках, в одной рубахе, его мать.

Увидев людей, бросается в кабинет, Сережа за нею…

В кабинете никого, дверь балкона открыта, кабинет в крови.

Сережа бежит в спальню, здесь сплошной ужас, два изуродованных тельца, в залитых кровью кроватках Орест и Макс…

Где Валя?!..

Бегает, ищет Сережа, ее нет…

В столовой на полу Павлуша.

Где Елисавета Павловна? Сережа бросается в кабинет, на балкон… Под балконом группа людей, среди них что-то белое, еще бегут люди, на лестнице шум, все в каком-то тумане, первое, что ясно увидел Сережа, в столовой на диване мертво-бледное, безжизненное, спокойное лицо Елисаветы Павловны…»

Детали, как видим, разнятся, но картина в целом вырисовывается жуткая, апокалиптическая, зрелище невыносимое не то что для маленького мальчика, тут, пожалуй, не всякий взрослый человек устоит перед тем, чтобы не зажмуриться, но и в полной темноте увиденное будет еще долго будоражить сознание.

Спустя годы происшедшее в доме Заузе Сергей Исаевич Уточкин будет вспоминать уже безо всякого страха и сожаления, при этом все более и более утверждаясь во мнении, что той ночью он раз и навсегда пережил страх и убежал от него, дабы больше никогда в жизни его не испытывать.

В 1913 году он напишет: «Подрастая, вечно находясь в движении, уставая за день, я крепко спал, без сновидений. Наблюдая всегда себя и живших вокруг, я пришел к заключению, что нужно двигаться и двигаться, что недостаток движения губит моих товарищей-сверстников… Перестал ходить совершенно, заменив ходьбу ритмичным бегом».

Страх продуктивен.

Страх неизбежен.

Он всегда стоит за спиной.

Знание страха есть знание ценности жизни, а порой и ее смысла.

Наконец, смелость является преодолением страха, победой над ним, но не его отменой, упразднением, потому что человек смертен, и отменить это невозможно.

Конечно, можно перечислять в уме свои страхи (ни в коем случае при этом не произнося их вслух, не призывая их тем самым), можно даже с ними собеседовать, представляя себя в том или ином несчастном и безнадежном состоянии, положении ли, но всякий раз при этом должно помнить о том, что ты ответствен перед сделанным тобой выбором и любящими тебя людьми, что это и есть реальность, жизнь, а страхи есть не что иное, как иллюзия, обман, сумеречное состояние души, порожденное праздностью и неподвижностью, черствостью и окоченением.

Из очерка Сергея Уточкина «Моя исповедь»:

«Кажется, я всегда тосковал по ощущениям, составляющим теперь мою принадлежность, – принадлежность счастливца, проникшего в воздух.

Мне часто случалось летать во сне, и сон был упоительным.

Действительность силой и яркостью переживаний превосходит фантастичность сновидений, и нет в мире красок, способных окрасить достаточно ярко могучую красоту моментов, – моментов, могущих быть такими длительными».

Однако не следует забывать, что еще есть отсутствие страха, полное и бесповоротное, которое дает такую силу, что становится возможным не чувствовать усталости, боли, напряжения во всех группах мышц и сухожилий, даже когда они напряжены до предела или совершенно налились кровью.

Нечувствие.

Но не бесчувствие.

Скорее нечувствие как омертвение сверхчеловеческого, когда уверенность в самом себе отменяет законы Дарвина, отменившие, в свою очередь, Закон Божий.

Из газеты «Русское слово» от ноября 1913 года:

«Вчера ночью Уточкин взломал дверь в лечебнице для душевнобольных, где он содержится, и ушел оттуда. Он явился к присяжному поверенному Богомольцу, занял у него один рубль и отправился в клуб, где вскоре выиграл 50 руб. В клубе он держался совершенно спокойно, шутил, говорил, что выздоровел и освобожден. Выйдя из клуба, он сел на первый попавшийся автомобиль и просил прокатить его. Автомобиль принадлежал частному лицу, и шофер отказался исполнить эту просьбу. В лечебнице заметили исчезновение Уточкина и узнали о его местопребывании. Уточкин был задержан и водворен обратно в лечебницу. При задержании Уточкин пытался оказать сопротивление».

Так и остался заикой на всю жизнь, был отмечен этим недугом как постоянным напоминанием о том, что за особый дар физического совершенства нужно заплатить высокую цену. Вот и платил, растрачивая силы и здоровье на постоянный взнос.

Начал болеть, разумеется, потому что ни один, даже самый могучий организм не может выдержать подобных нагрузок – бег, плавание, бокс, велосипед, бесконечные травмы и снова бег, плавание, бокс, велосипед, футбол, коньки.

Особенно мучился от частых и невыносимых мигреней, когда голова оказывалась зажатой внутри металлического ошейника, который с каждой минутой стягивался все более и более, и единственным спасением становился морфий.

А потом остался совсем один.

Из письма брату Леониду Исаевичу Уточкину: «Прежние друзья не желают встречаться со мной. Кажется, пошел бы и бросился в море, и тем бы дело и кончилось, но я этого не могу сделать».

Хотя, конечно, писал эти строки и внутренне смеялся над ними, потому что не мог подобно Роберту Эмильевичу Краузе прервать свою несчастную жизнь.

Например, путем утопления!

Нет, совершенно не боялся безвозвратно уйти в небытие, в непроглядный мрак подводного царства, просто очень хорошо плавал, как рыба, находя сей инстинкт (он же навык) непреодолимым.

Например, однажды ради спортивного интереса переплыл от Аркадии до Лиманной. Испытал тогда непередаваемое наслаждение, чувствуя под собой глубину, бездну, как бы пролетал над морским дном, наблюдал за раскачивающимся горизонтом и неподвижным небом, понимал, что пребывает в движении на стыке стихий.

А потом, когда вернулся домой, лег и проспал 20 часов кряду.

По пробуждении же воскликнул: «Хочу… бросать вызов природе! Инстинкт борьбы, владеющий всем живым, увлекает меня на этот бой, для одного меня лишь опасный, бескровный для других. Рано или поздно я должен слиться с природой, но, пока это не случится, буду всячески издеваться над ней и, мстя за грядущую неизбежность, обнимая ее всю, владеть».

Стало быть, не понимал, как можно утопиться, даже привязав к ногам мельничный жернов или забив рот найденной в лодочном сарае старой промасленной ветошью. Подобная процедура скорее добавила бы азарта борьбе за жизнь, превратив абсолютно патетический акт самоубийства в фарс или в трюк неподражаемого Гудини по самоосвобождению в наручниках из закрытого резервуара с водой.

Да, Сергею Исаевичу нравилось рассуждать следующим образом: вот он человек, не ведающий страха, смятения и с радостью принимающий любой вызов, даже если он смертельно опасен, вот он человек, который уверен в том, что ужаснее того, что он пережил в детстве, с ним уже не случится, что он уже побывал на дне, и теперь ему есть от чего оттолкнуться, вот он человек, который осознает собственную исключительность, но совершенно при этом не гордится ею, не возносится, понимая, что это может быть результатом многих причин, в том числе и психического заболевания.

Вот, например, любил привлекать внимание красивых женщин следующим образом – брал металлическую шпильку, предназначенную для украшения дамской шляпы, и протыкал ею насквозь себе обе щеки, сообщая при этом, комично складывая губы трубочкой: «Мне не больно… Спросите у врачей – они вам скажут, что у всех психических больных резко снижен порог болевой восприимчивости».

Заикался, таращил глаза от напряжения.

А в ответ – крики изумления, нервный смех, просьбы прекратить немедленно, даже обмороки случались у натур впечатлительных.

Но все это будет потом, спустя годы, а пока десятилетний Сережа Уточкин, едва начавший говорить после перенесенного им сильнейшего потрясения, сидит перед околоточным надзирателем по улице Елисаветинской и прилегающим к ней улицам и, заикаясь, пытается рассказать о том, как все произошло.

Впрочем, ничего нового к известным следствию фактам он прибавить не может.

Помнит только искаженное судорогой лицо Елизаветы Павловны.

Помнит у нее в руках перепачканный чем-то густым и липким кухонный нож.

Или револьвер?

Может быть, и револьвер.

А еще смутно помнит входящий в него вместе с предсмертными криками малолетних детей Краузе ужас наступления конца света, о котором в своих проповедях часто рассказывал огромный, звероподобного обличья протоиерей Матфей Исполатов из Успенской церкви Херсонской духовной консистории, в которой Сережу Уточкина покрестили летом 1876 года.

Глава первая

Чтобы двигаться в путь, нужно сделать первый шаг.
Сергей Уточкин

30 июня (12 июля по новому стилю) 1876 года в Одессе, в Успенском переулке, в доме 23, в семье купца второй гильдии Исайи Кузьмича Уточкина и его супруги Устиньи Стефановны родился сын Сергей (известно, что Исайя Кузьмич и Устинья Стефановна находились в дальнем родстве).

В церковной книге Успенской церкви Херсонской духовной консистории сохранилась следующая запись: «У одесского 2-ой гильдии купца Исая Кузьмича сына Уточкина и его законной жены Аустиньи Стефановны, оба православные, родился сын Сергей».

В этом же храме мальчика и покрестили. Крестными стали купец второй гильдии Дмитрий Федорович Алексеев и его супруга, известная одесская домовладелица Параска (Прасковья) Азафьевна Алейникова.

После ее кончины один из принадлежавших ей домов выкупит Исайя Кузьмич Уточкин и оставит его в наследство своим детям.

И еще один интересный момент: сын Прасковьи Азафьевны – Леонид Алейников в 1911 году напишет книгу «Тренировка духа. Русский Авиатор Уточкин», которую мы уже цитировали.

В 1881 году во время родов умерла Устинья Стефановна.

После смерти матери в семье осталось три мальчика – Сергей, Леонид и Николай.

Соответственно, все бремя воспитания сыновей легло на Исайю Кузьмича, человека строгого и требовательного.

Например, во время прогулки с малышами он мог ссадить их с тарантаса и требовать, чтобы они бежали рядом. Укреплял тем самым их выносливость и воспитывал волю к победе.

И они бежали что есть мочи, падали, вставали и опять бежали.

Конечно, это было жесткое мужское воспитание, но для темпераментного, взрывного Сережи подобные выходки отца не были чем-то унизительным и обидным. Физические нагрузки, необходимость постоянно доказывать всем и себе в первую очередь, что ты можешь, что добьешься поставленной цели любой ценой, оказались созвучны кипучей натуре мальчика, который ни минуты не мог находиться в состоянии покоя.

С самого раннего возраста проявилась еще одна черта Сережи Уточкина, которая впоследствии объяснит многие его безумные на первый взгляд поступки, – во всем он хотел дойти до сути, постичь всю глубину смысла, быть уверенным в том, что он это знает, что он это прошел.

Читаем в книге «Тренировка духа. Русский Авиатор Уточкин»:

«Он тогда уже твердо знал, что каждый обязан делать свое, и за все свое отвечать…» И далее: «С механикой Сережа знакомится в этом же возрасте. Отец подарил ему большой музыкальный ящик, и Сережа не успокоился до тех пор, пока не разломал его и не убедился, что ящик совсем не интересен; он очень надеялся, что механизм бесконечно сложен, и отвернулся от своего музыкального чуда, когда кроме вала и гребня ничего интересного не нашел».

«Бесконечная сложность» – как достойный и труднопостижимый соперник.

Пожалуй, таким неожиданным и запредельным соперником для Уточкина стали книги, чтение которых погружало его в такие состояния и миры, обнаружить которые в повседневной жизни было решительно невозможно.

Тайник для прочитанных книг был устроен мальчиком за печью.

Сюда пряталось всё, что было прочитано, и хранилось как особая реликвия, прикосновение к которой означало прикосновение к тайне, что могло быть уделом только избранных, посвященных.

Это было особое место в доме, о котором знали только Сережа и его двоюродный брат Спиридон.

Однажды о тайнике узнал отец.

Возмущенный тем, что в его доме делается что-то без его ведома, Исайя Кузьмич отреагировал сурово и в присущей ему манере – он велел сжечь все книги и именно в этой самой печи.

И они сгорели.

А в 1886 году от «скоротечной чахотки» сгорел и сам Исайя Кузьмич Уточкин.

Сколько Сергей помнил отца – он постоянно болел, и, по сути, его угасание происходило на глазах сыновей. Может быть, эти постоянные физические страдания Уточкина-старшего и были причиной его мрачного, желчного характера, а его суровые поступки – результатом смертельной усталости от бесконечного, забирающего жизненные силы недомогания.

Из воспоминаний Сергея Уточкина:

«Совершенно определенно сознаю я себя под столом, вокруг которого собрался консилиум по случаю болезни моего отца. Мне, девятилетнему любопытному мальчику, любившему вытеснять воздух, – интересно знать результаты от сборища всех приглашенных знаменитостей, а что они знаменитости, я знал, чувствовал, догадывался по приему, который им оказывала тетя Груша – сестра моего отца. И еще по многим другим причинам. Никогда у нас, в доме постоянного веселья, смеха, не бывало еще так много старых, серьезных и скучных людей. Личный доктор отца, которого мы все называли “Степа” и на котором катались верхом, был совсем не похож на своих коллег, и настоящее представление о враче я получил там же, под столом, рассматривая их ноги, которые меня в достаточной степени стесняли. Единственной моей заботой, управляя кораблем своего подстольного плавания, было не наскочить на какой-нибудь ножной риф. Утонуть я не боялся, но боялся быть вытащенным из-под стола и не получить сведений, которыми я интересовался. То, что потом случилось, заставило меня позабыть себя и всю обстановку вокруг. Некоторое время, довольно продолжительное, доктора говорили о своих делах, об опере, разбирали вокальные качества и тембр голоса певицы, певшей партию Амнерис. Я спокойно слушал, совершенно не считая положение своего отца серьезным, и терпеливо выжидал, пока они скажут что-нибудь о нем. Вдруг голос обладателя ног, которые были ко мне всего ближе и по которым я совершенно не мог угадать, с бородой он или нет, хотя усиленно занимался разрешением этого вопроса, – безо всякого перехода сказал голосом, который мне показался сухим, металлическим и бесцветным:

– А нашему Исайе Кузьмичу до первого мая не протянуть…

– Да, – послышался второй голос, – маевки он справлять не будет и на травке сидеть ему больше не придется.

Сидя на полу, я почувствовал, как вокруг меня растет трава. Вслушиваясь дальше, я понял, что мнения всех ног, которые уже мне казались стволами столетних деревьев, – одинаковы, расходятся они только в продолжительности времени, которым каждый из них определил грядущий конец моего отца. Степа – наш доктор – рассказал о ближайших симптомах, имевших место в последние дни, и длительность жизни моего отца определена была maximum в 10 дней.

Споров не было никаких, дело представлялось совершенно ясным, и весь почтенный ареопаг вновь продолжал говорить совсем не о том, что мне хотелось бы слышать. Я забыл о своем местоположении, о людях, ходивших и сидевших вокруг меня, и ясно видел голову своего отца, его всегда улыбающееся лицо и не мог понять того, что должно было случиться.

Степа предложил позвать тетю Грушу и особенно советовал не говорить ей сразу, а подготовить постепенно. И все порешили, что результаты сборища, называвшегося непонятным для меня словом “консилиум”, объявит ей один Степа, когда уйдут все остальные.

Задвигались стулья. Я, безучастный уже ко всему, остался один.

Долго, очень долго пролежал я под столом, не меняя положения, собирая все возможности помочь своему отцу. Я совсем не сознавал себя бессильным сделать это и нечувствительно для себя начал молиться, вылез из-под стола и побежал в Успенскую церковь, находившуюся недалеко от нашего дома. Там, обращаясь непосредственно к Богу, не говоря заученных слов молитв, которые заставляла меня каждое утро и каждый вечер читать нянька Настасья, – я со слезами на глазах упрашивал всех святых помочь мне перед Богом и сохранить жизнь отца.

Давал клятвы вести себя хорошо, никогда впредь не раздражать его, приходить в церковь каждый день и через некоторое время, ослабев от слез, я получил уверенность, что жизни отца не угрожает больше никакая опасность. И веселый с красными глазами прибежал домой обратно.

Через три дня в ночь отец умер, и с тех пор никогда мысль о Боге меня больше не занимала. Величие смерти я понял, увидев труп отца в комнате, распластанный на полу, и двух старух, переворачивавших его, обнаженного во время обряда омовения. Отца мыли большим куском простого прачечного мыла. Я взял с умывальника кусок туалетного и предложил одной старухе им мыть отца.

Старуха взяла меня за руку и вывела из комнаты. На следующий день состоялись похороны. Обычные слезы тети Груши и трех старших сестер привели меня в очень веселое настроение.

И с тех пор больше не видел своего отца».

После смерти отца братья Уточкины оказались в семье дяди.

Леонид Алейников пишет: «Дома, у опекуна и дяди он (Сергей Уточкин) занимал слишком много места, отнимал слишком много времени, доставлял слишком много огорчений, накладывал слишком много “ответственности” на старших, благодаря беспокойному, непокорному нраву, хотя всегда отлично знал, что можно и чего нельзя, старался оставлять содеянное на своей совести, не доводя о нем до сведения старших… Он был силен, смел, независим и потому одинок».

По перечисленным выше причинам проживание у родственников не стало продолжительным и переход на пансионное проживание к чужим людям за деньги, оставшиеся от отца, оказался неизбежен.

Именно таким образом Сережа и появился в доме страдавшего алкоголизмом преподавателя Ришельевской гимназии Роберта Эмильевича Заузе.

Результатом этого пансиона, как мы помним, стал логоневроз (заикание) Уточкина, хотя по версии А. И. Куприна (еще одна версия событий той ночи), причиной глубокого стресса стала вовсе не кровавая резня, устроенная мадам Заузе, а некий пожар, в котором спасся только один Сережа.

Читаем воспоминания Сергея Исаевича Уточкина о том времени:

«Во дни зеленой, звонкой молодости я, потерявший родителей, – мать в пять, а отца в десять лет, направляемый опекунами, перекочевывал от воспитателя к воспитателю.

Отец оставил крупное состояние, и десятая часть процентов его оплачивала жизнь и потребности гимназиста. Проникновение в корни мудрости и постижение их пестрой листвы, – я боюсь сказать – зеленой (ребят учат очень и очень кургузо) заставило меня переменить шесть однокалиберных, но разнородных по преподаванию, больниц мудрости. Началом зигзагов по дороге накопления премудрости был латинский язык. Ярко выраженное нежелание усваивать ненужный, как мне казалось, классицизм.

Начались дебаты из угла, куда я был поставлен преподавателем, преследовавшим тишину класса и обязывавшим исключительно меня к пребыванию в покое; не теряя обязательств, я вынужден был кончить стоянием на уроках латыни в углу, откуда обстоятельно доказал бесцельную ненужность латыни примером: “Вы, вот, с Нероном умели бы разговаривать, но не можете, а с Золя смогли бы, но языка не знаете. Вот вам и разница живого и мертвого языков… Впрочем, вы ничего не теряете: Золя с вами никогда не стал бы говорить…”».

Вполне возможно, что столь дерзкий характер мальчика был во многом обусловлен складом его психики, его чрезвычайной экспансивностью, его умением постоять за себя не только словами, но и кулаками. Агрессивным он не был, но напора и грубости не терпел, сразу же переходя в контрнаступление.

Последней «больницей мудрости» Уточкина стало Одесское реальное училище Святого Павла, питомцами которого в разные годы были Лев Давидович Троцкий (Бронштейн), известный одесский писатель Сергей Снегов, архитектор Владислав Городецкий.

В училище Сергей Исаевич проучился пару лет и так его и не окончил.

Александр Иванович Куприн писал: «Учился (Уточкин) плохо, и не так по лености, как вследствие необычно пылкого темперамента. Пребывал во множестве учебных заведений и, кажется, ни одного не окончил».

В ту пору пятнадцатилетнего Сергея опекал некий приват-доцент Шульгин, который подарил своему питомцу английский велосипед марки «Диана».

По другой же версии, первый велосипед Уточкину купил все же его дядя в награду за успехи племянника на конькобежном поприще (коньки стали первым спортивным увлечением Сергея Исаевича).

Интересно заметить, что пользование велосипедом на рубеже XIX–XX веков было занятием не вполне рядовым хотя бы потому, что строго регламентировалось разного рода постановлениями и предписаниями.

Так, в 1894 году вступили в действия правила, обязательные к исполнению всем, кто сел за руль двух- или трехколесного транспортного средства на мускульной тяге.

Приведем эти правила:

«1. Движение по городу допускается только на низких двухколесных велосипедах или велосипедах иного типа, признанных безопасными Городскою Управою по соглашению с Начальником городской полиции. К езде на велосипедах допускаются только лица, получившие на то именное разрешение по надлежащем испытании, произведенном ими в комиссии, состав которой определяется по соглашению Обер-Полицеймейстера с Городскою Управою. Неявка кого-либо из членов комиссии к назначенному часу для испытания не останавливает действий комиссии. Испрашивающий разрешение должен в своем словесном или письменном заявлении означить свое звание, имя, отчество, фамилию, возраст и местожительство. Лица моложе 1 т. е. к испытанию не допускаются.

2. Каждый, получивший разрешение езды по городу на велосипедах, должен получить от Городской Управы два нумерных знака, которые имеют силу в пределах срока, установленного Городскою Думою для взимания сбора с велосипедов. Из нумерных знаков один прикрепляется позади седла, а другой спереди, на верхнем стержне велосипеда внутри рамы. На каждом велосипеде должен быть звонок или рожковый сигнал и по заходе солнца зажженный фонарь с изображением нумерного знака…

3. Каждый велосипедист при езде обязан иметь при себе именное разрешение с напечатанными на нем настоящими правилами.

3а. Воспрещается передавать велосипед другому лицу вместе с нумерными знаками без одновременного заявления Городской Управе, кому именно передается велосипед.

4. Быстрая езда и езда вперегонку по городу воспрещается».

Но, как известно, правила созданы не для того, чтобы их соблюдать, а для того, чтобы их нарушать.

Для Сережи Уточкина это была, что и понятно, непреложная истина.

Отныне езда на двухколесном аппарате с мускульной тягой полностью завладела всем существом юного велосипедиста. Сев в седло утром, он мог слезть с него уже только глубокой ночью, объехав не только всю Одессу, но и ее ближайшие окрестности.

Сам того не подозревая, пятнадцатилетний спортсмен проводил ежедневные многочасовые цикловые тренировки.

А ведь известно, что именно в этом возрасте в человеке наряду с формированием и ростом организма складывается общая физическая (цикловая) выносливость.

Более того, неизбежные падения с велосипеда, травмы и умение преодолевать боль во многом способствовали формированию характера мальчика, когда некому было пожаловаться и некому тебя пожалеть, когда оставалось надеяться только на самого себя, на силу своих рук, ног, на собственную смекалку и опыт.

Можно предположить, что к семнадцати годам, времени вхождения Сергея Исаевича в профессиональный велоспорт, уровень его тренированности, готовности успешно переносить силовые, циклические, а также психологические нагрузки был необычайно высок.

Большую роль в этом, надо думать, играл особый психофизический склад натуры Уточкина.

Его повышенная эмоциональность, порой граничащая с экстатическим возбуждением, во многом генерировала готовность переходить от среднетемповых нагрузок к взрывным, от длительного, монотонного удержания скорости к ускорению и обратно. Более того, рвать темп, испытывая свой организм на предельных перегрузках, доставляло Сереже неизъяснимое удовольствие. Все это напоминало ему детскую игру, когда важен результат, но не средства достижения этого результата, ведь, как известно, в детстве об этом не задумываешься, особенно когда тебе сопутствует успех.

А задуматься, право, было о чем.

Систематические тренировки в столь юном возрасте, ставшие в наше время нормой, как известно, приводят к целому ряду изменений в организме человека, следить за которыми должен врач. Но так как в начале ХХ столетия спортивной медицины не существовало в принципе, многие профессиональные деформации в организме происходили произвольно и без надлежащего врачебного контроля.

Речь в данном случае идет о таких типичных патологиях, как: увеличение объема сердца, так называемая спортивная гипертрофия, естественное снижение вязкости крови для улучшения кровотока при нагрузках, снижение артериального давления в покое, эмоциональная заторможенность во внетренировочный и внесоревновательный периоды. Также к этому списку следует прибавить травмы разного уровня сложности и посттравматические состояния (синдромы) психологического характера, грамотно выходить из которых юный велосипедист Уточкин, конечно, не умел хотя бы по той причине, что подобной практики в те годы просто не было, да и что мог знать вообще экспансивный подросток о депрессии или эмоциональном переутомлении?

Сейчас мы можем с уверенностью говорить о том, что психологическое (психическое) восстановление является важнейшей составляющей не только хороших результатов на тренировках и стартах, но и вообще самой жизни спортсмена, который отдает своему делу всего себя без остатка.

Современная спортивная медицина обращает внимание на такие непреложные составляющие психологического тренинга, как: контроль эмоциональных состояний – ожидания старта, тревоги за исход поединка, предстартового мандража, также чрезвычайно важны тренировка стратегии, развитие уверенности в себе, воспитание трудолюбия и дисциплинированности в тренировочном процессе, системность и цикличность занятий спортом.

Являясь лидером по натуре, Сережа не мог не переживать глубоко проигрыши и неудачные выступления, которые были и остаются непреложным условием в жизни всякого спортсмена любого уровня. Следует предположить, что единственным способом преодоления подобного рода стресса у Уточкина могли быть еще более насыщенные тренировки (доказать себе, что «можешь»), неизбежно приводившие, в свою очередь, к переутомлению, травмам и падению результатов.

Это был замкнутый круг, выйти из которого Сергей мог, только остановившись, эмоционально разгрузившись, взяв передышку, чтобы с новыми силами приступить к тренировкам.

Но ничего этого начинающий амбициозный спортсмен не знал…

Он все постигал на собственном опыте, допускал ошибки, которые при другом стечении обстоятельств не допустил бы ни за что.

Итак, увлечение велосипедом в результате привело к тому, что в возрасте пятнадцати лет Уточкин окончательно забросил учебу, заявив своему оторопевшему опекуну: «Я не хочу быть философом… Я – спортсмен».

В те годы, когда спорт был не более чем экзотическим развлечением на потеху публике, подобное заявление прозвучало абсолютно немыслимо!

Вообще следует заметить, что профессиональный спорт рубежа XIX–XX веков (сокольская гимнастика, велосипед, бокс, борьба, гиревой спорт) в принципе воспринимался как часть (новый формат) циркового представления. Не случайно, кстати, первые соревнования борцов, боксеров, гимнастов, гиревиков проходили именно на цирковом манеже.

Однако постепенно развитие таких дисциплин, как легкая атлетика, велоспорт, борьба, тяжелая атлетика, приводило как зрителей, так и спортсменов к пониманию того, что спорт – это особый род человеческой деятельности, призванный не только развлекать, но и формировать мировоззрение, подавать нравственные ориентиры, а также форматировать физическую конституцию отдельно взятого человека, исходя из существующей от рождения (астеническое сложение, плотное сложение, высокий рост, низкий рост, склонность к полноте, поперечная или продольная мускулатура).

Например, на спортивную специализацию Сергея Исаевича оказала ключевое влияние именно его комплекция – невысокого роста, коренастый, с сильно развитой поперечной мускулатурой. По мере взросления Уточкина цикловые нагрузки отошли на второй план и спринт на циклодроме (велотреке) стал его настоящим призванием.

Валентин Петрович Катаев писал: «Уточкин – великий гонщик на короткие дистанции… Единственный вид спорта, в котором он был действительно гениален, – это велосипедные гонки. Велосипед был его стихией. Не было в мире равного ему на треке. Лучшие велосипедисты мира пытались состязаться с ним, но никогда ни одному не удалось обставить нашего Сережу».

Вполне возможно, что экзальтированное поведение Уточкина – недоучившегося гимназиста и подающего надежды спортсмена – производило на его современников и на его ровесников двоякое впечатление: ему завидовали и им восхищались, ему пытались подражать (вплоть до заикания) и его обвиняли в невежестве и разгильдяйстве.

Из «Моей исповеди» Сергея Уточкина: «Я жил всегда продуманно, по плану размышляя, самоулучшаясь, образовываясь. Я укрепил свой дух и тело. Довел свой мозг до высшей восприимчивости, приведшей меня к неоспоримым рассуждениям. Мои выводы логичны вследствие умения подойти к мелочам, составляющим целое, и по массе целых причин создать стройное понятие, которое и есть истина».

В этих словах невозможно не увидеть системный подход нашего героя к выбранному им в столь раннем возрасте пути, качество, без которого невозможно организовать тренировочный процесс пусть интуитивно, не вполне умело, но более чем органично применительно к собственной физической и психической конституции.

Итак, осмысленность нагрузок.

Логика в достижении результата.

Скорость поступательного движения.

Сопротивление воздуха.

Аэродинамические характеристики.

Эмоциональное и физическое состояние.

Крутящий момент.

Вращательное движение.

И наконец, неоспоримость вращательного движения педалей, переходящего в поступательное движение велосипеда.

Мощность – это скорость, с которой расходуется энергия, измеряемая в ваттах.

Соблюдение законов физики и в то же время нарушение их.

В свою очередь, поступательное движение трансформируется в полет.

Отрыв от земли.

Первый полет.

В этой связи интересно рассказать историю, которая произошла с Сережей Уточкиным во время его поездки с двоюродной сестрой в Евпаторию.

Сергей Исаевич вспоминал:

«Руководительницей в доме стала старшая двоюродная сестра, семнадцатилетняя Леля. Она перебралась к нам на жительство и приняла бразды правления. Я любил ее, любил гулять с ней, и меня занимало неизменное внимание встречавшихся нам людей, оборачивавшихся и смотревших ей вслед. Тогда я впервые понял значение красоты; я понял, какую роль в жизни могут играть розовые щечки, алые губки и блестящие, задорные голубые глаза. Да и все вокруг убеждали меня своими действиями, разговором, что она необыкновенно красива».

Итак, они долго шли вдоль берега моря в сторону соленого озера Сасык, где можно было купаться в розовой воде, а также принимать грязевые ванны от бессонницы, ипохондрии и суставных болей.

Двоюродная сестра Сергея Исаевича посещала, разумеется, водолечебницу Шорштейна в Одессе, но избавиться от бессонницы и острой мигрени так и не смогла. Будучи наслышанной о целебных свойствах Сасыка, отправилась в Евпаторию, взяв с собой двоюродного брата Сережу, который тоже, кстати сказать, жаловался на частые головные боли и систематическое недомогание.

И вот теперь, миновав насыпную дамбу в районе Лиманной улицы¹, брат и сестра поднялись на холм, с вершины которого уже было видно соляное озеро.

Однако внимание мальчика привлекли диковинные сооружения, которые раньше он видел только в книжках, – ветряные мельницы, что напоминали великанов, чьи исполинские веслообразные руки-брусья то вздымались к небу над пейзажем, то касались самой земли, чертя на ней прямые, как по линейке выведенные полосы.

Мысль пришла мгновенно, вернее, даже не мысль, но вспышка сознания, озарение, исключительно рефлекторный жест – поравнявшись с одной из лопастей мельницы, Уточкин ухватился за нее руками и буквально тут же почувствовал, как оторвался от земли, преодолев притяжение, поправ законы гравитации, начав таким образом восхождение вверх, оно же вознесение.

Сжимал доски лопастей из последних сил.

Выл от боли, потому как неструганый горбыль впился в ладони.

Ощущал свой вес, который тянул его вниз.

Видел удалявшуюся от него все более и более двоюродную сестру, перемазанную лечебной грязью.

Или это была глубокая тень?

Вполне возможно, что и так!

Сестра кричала в отчаянии вслед улетающему брату.

Размахивала руками.

Казалась смешной, едва различимой на вершине холма, что нависал над соляным озером.

Ветер усиливался, и ему вторил ритмичный скрип маховиков внутри мельницы, шелест приводных ремней, грохот цепей, треск жерновов.

– Сережа, Сережа, не улетай! Куда ты?

А он и не улетал вовсе, просто сражался с ветром и с самим собой, уже не чувствуя совершенно боли в руках, забыв о ней, страха, впрочем, тоже не чувствуя.

Просто Сережа пошел на второй круг.

Спустя годы именно на втором кругу циклодрома (предпочитал бетонный или асфальтовый трек земляному) Уточкин полюбит резко ускоряться, а говоря спортивным языком, предпринимать внезапный спурт.

Происходить это будет так.

Со старта, как правило, он уйдет последним.

Сосредоточенно, словно прислушиваясь к самому себе, присматриваясь, приноравливаясь, встанет из седла и начнет продавливать каждую педаль до земли и обратно, будет переваливаться с боку на бок, будет раскачиваться, как шаланда при штормовой погоде, крепко сожмет руль.

Его взгляд исподлобья будет грозен в эту минуту.

И со стороны покажется, что атлету невыносимо тяжело заставить двинуться полотно циклодрома себе навстречу, что он страдает и даже мучается.

Однако, проехав таким якобы мучительным образом несколько метров, Уточкин внезапно сядет в седло и с необычайной легкостью, даже искательством подхватит заданный соперниками темп.

Будет как бы пристреливаться, прогревать мышцы и найдет его (темп) умеренным и вполне для себя приемлемым.

Он позволит себе даже улыбнуться едва заметно, словно что-то замыслил.

Сначала, что и понятно, будет держаться в хвосте группы, будет присматриваться, взлетая на виражах до самой верхней кромки, до самых зрителей, чтобы затем под общий гул одобрения провалиться вниз, оказаться на уровне соперников.

Это – как качаться на качелях.

Будет раскатываться с очевидным удовольствием и даже удалью, словно бы демонстрируя собравшимся, что находится в добром расположении духа и полон сил, что представление только начинается.

И вот при заходе на второй круг он вдруг резко взвинтит частоту педалирования, словно выпустит из металлического ящика, в котором великий и ужасный Гудини хранит свои страшные тайны, неведомое всесильное существо.

Мышцы на ногах станут рельефными.

Тактика очевидна: сначала Уточкин прячется за спинами соперников, оказывается невидим для них, а потом он как вихрь, как шквал вылетает сзади, не оставив им никаких шансов.

Некоторые, правда, попытаются подхватить его неистовый, уму непостижимый спурт, но довольно быстро, впрочем, отстанут, растратив все силы именно на погоню, а не на победный финал.

Финишировать будет, как правило, в одиночестве под оглушительный рев трибун: «Уточкин! Уточкин!»

Читаем у поэта и мемуариста Аминодава Пейсаховича Шполянского, более известного как Дон Аминадо:

«Курносый, рыжий, приземистый, весь в веснушках, глаза зеленые, но не злые. А улыбка, обнажавшая белые-белые зубы, и совсем очаровательная.

По образованию был он неуч, по призванию спортсмен, по профессии велосипедный гонщик.

С детских лет брал призы везде, где их выдавали. Призы, значки, медали, ленты, дипломы, аттестаты, что угодно. За спасение утопающих, за тушение пожаров, за игру в крикет, за верховую езду, за первую автомобильную гонку, но самое главное, за первое дело своей жизни – за велосипед.

Уточкин ездил, лежа на руле, стоя на седле, без ног, без рук, свернувшись в клубок, собравшись в комок, казалось управляя стальным конем своим одною магнетической силой своих зеленых глаз».

Итак, Сережа пошел на второй круг на мельничной лопасти, испытывая при этом нечеловеческий, неведомый ему ранее восторг, не чувствуя при этом ни боли в руках, ни страха.

Очень хорошо запомнил, как тогда, на берегу озера Сасык под Евпаторией, гипнотизировал взглядом время, мечтал о том, чтобы оно остановилось и он вот так навсегда бы и остался между небом и землей.

А потом произошло то, что и должно было произойти, – при заходе на третий круг судорога внезапно отпустила и он непроизвольно разжал окостеневшие пальцы.

И упал.

Первый полет на мельничной лопасти, на руках-брусьях сказочного великана закончился бесславно, что уж тут говорить.

При падении разбил лицо, прикусил язык и сломал правую руку.

Таким образом, поход в грязелечебницу закончился, так и не начавшись, а сестра выбежала из глубокой тени на солнце и бросилась с плачем к Сереже.

– Живой? Живой?

– Жжжж-ииии-вой…

Велосипедные тренировки и соревнования по понятным причинам пришлось на время отложить.

Больше всего не любил это время, когда был обездвижен, когда целыми днями приходилось лежать в постели, принимать лекарства, терпеть перевязки, а также постоянно пребывать в полусне, извлекая из него диковинные сновидения, участником которых становился он сам.

Как бы раздваивался, принимал разные образы, примеривал разные маски.

Читаем в рассказе Ю. К. Олеши «Цепь»:

«Из кожаной сумки, прикрепленной под седлом, я достал французский ключ. Я поворачивал винт и опускал седло. Как прохладны фибровые ручки руля! Я веду машину по ступенькам в сад. Она подпрыгивает, звенит. Она кивает фонарем. Я поворачиваю ее. Вспыхивает на переднем стволе рамы зеленая марка фирмы. Движение – и марка исчезает, как ящерица.

Я еду.

Так хрустит гравий; так бежит под взглядом сверху шина; так калитка норовит попасть под плечо, как костыль; так лежит на дороге какая-то гайка, пушистая от ржавчины, – так начинается путешествие!

Движение происходит как бы по биссектрисе между стремительно суживающимися сторонами угла.

В глаз попала мушка. О, почему это случилось? Так громадно пространство, по которому несусь я, так быстро мое движение – и надо ж… И надо ж двум совершенно несогласованным движениям – моему и насекомого – столкнуться в таком небольшом моем глазу!

Поле зрения становится горьким. Я зажмуриваю глаз так сильно, что бровь касается щеки; руль выпустить нельзя, – я стараюсь поднять веко, оно трепещет… Я торможу, схожу, машина лежит, педаль еще вертится; я раскрываю глаз пальцами, – яблоко повернуто книзу, и я вижу алое ложе века.

Почему насекомое, попав в глаз, немедленно гибнет? Неужели я выделяю ядовитые соки?

И вновь я качу.

Птица улетает из-под самого колеса – в последнюю долю секунды. Не боится. Это мелкая птица. А голубь не улетает даже. Голубь просто отходит в сторону, даже не оглядываясь на велосипедиста.

Бег велосипеда сопровождается звуком, похожим на жарение. Иногда как будто взрывается шутиха. Но это не важно. Это подробности, которых можно наворотить сколько угодно. Можно сказать о коровах, распертых изнутри костяком и напоминающих шатры. Или о коровах в белых замшевых масках. Важно то, что я потерял передаточную цепь. Без нее на велосипеде ездить нельзя. На полном ходу слетела передаточная цепь, и я это заметил слишком поздно.

Она лежит на дороге. Нужно вернуться и подобрать. Ничего тут страшного нет. Страшного тут нет ничего. Я иду и веду машину за фибровую ручку. Педаль толкает меня под колено. Три мальчика, три неизвестных мне мальчика бегут по краю оврага. Они убегают, позлащенные солнцем. Блаженная слабость возникает у меня в низу живота. Я понимаю: мальчики нашли цепь. Это неизвестные мальчики, бродяги. Вот они уже бегут в глубине ландшафта.

Так произошло несчастье…

Возле лавки, где продаются прохладительные напитки, собралась толпа. И я слышу слово “Уточкин”.

Уточкин пьет в лавке прохладительный напиток. Толпа говорит о великом гонщике. “Уточкин”, – говорят. “Рыжий”, – говорят и вспоминают, что он заика.

Толпа раздается. Выходит великий гонщик. Без шапки. И еще какие-то люди с ним. Тоже рыжие. Он идет впереди. На велодроме он победил Петерсона, Бадера…

Я смотрю на Уточкина.

Он одет в нечто, напоминающее мешок, испачканное, блестящее, разрезанное наверху. Он доедает кремовое пирожное. Руки его в кожаных рукавицах. Пирожное рассыпается по рукавицам, как сирень. Персидская сирень на губах у него, на щеке.

Я падаю вместе с велосипедом. Хватаюсь за спицы.

Уточкин поднимает меня».

…Тут-то Сережа и просыпался.

Леля наклонялась к нему и говорила, что сейчас надо сделать перевязку, а он смотрел на нее и думал о том, что это из-за него она не смогла принять грязевую ванну от бессонницы, ипохондрии и острой мигрени.

Уточкину становилось жалко ее, он пытался обнять сестру за шею, но острая боль входила внутрь его тела и не давала ему возможности пошевелиться.

Глава вторая

Чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри…
Зигмунд Фрейд

В книге «Развитие физической силы» Владислава Францевича Краевского – врача, эпидемиолога, физиолога, создателя Петербургского кружка любителей атлетики, председателя Петербургского велосипедно-атлетического общества – читаем:

«Много, много лет тому назад, когда кто-либо желал участвовать в гонке или состязании, его тренеры применяли нелепые средства: они заставляли его потеть и с этой целью, между прочим, вводили ему в организм всевозможные лекарственные вещества до тех пор, пока от несчастного спортсмена не оставались только кожа да кости, а об эластичности тела и говорить нечего! Правда, такими способами не трудно и развить в ком бы то ни было известную выносливость, хотя и то не всегда, но зато все эти меры подрывали в корне здоровье многих.

Ввиду этого, совершенно излишне распространяться о том, что родители и воспитатели должны быть далеки от старой системы. В применяющейся теперь новой системе лекарственные средства почти совсем утратили свое значение: роль их доведена до полнейшего минимума. В деле тренирования, имеющего своей целью систематически довести наше тело до способности производить те или иные упражнения, сопряженные с затратой известной силы и ловкости, сделано столько упрощений и при том целесообразных, что сама тренировка в наше время нисколько не страшна…

Упражнения с гантелями вызывают усиленную деятельность всех мускулов тела, но все же в этом направлении указанные приборы уступают гирям. Не говоря уже о том, что гири во всех отношениях развивают мускулы рук, ног и туловища, они в то же время значительно красивее гантелей. Здесь также нужно упомянуть о том, что не следует сразу браться за упражнения со слишком тяжелыми гирями: лучше постепенно приучать себя к более тяжелым, пока не удастся без труда дойти до упражнений с одиннадцатифунтовыми гирями или даже еще более, как это делают профессора атлетического искусства».

О В. Ф. Краевском, об этом удивительном человеке, по сути, родоначальнике российской спортивной медицины, одном из первых отечественных теоретиков тренировочного процесса, мы, увы, знаем немного.

Владислав Францевич родился в 1841 году в Варшаве, в 1865 году окончил медицинский факультет Варшавского университета и переехал в Петербург, с 1840 года – статский советник медицинского департамента Министерства внутренних дел Российской империи, в 1890-х годах активно сотрудничал с Российским обществом экспериментальной психологии, до конца жизни занимался тяжелой атлетикой (выполнял жим штанги).

Краевский стал первым человеком, который назвал поднимание тяжестей «тяжелой атлетикой».

В своей статье «О влиянии тяжестей на человеческий организм» он писал: «Физические упражнения с тяжестями составляют одну из самых трудных и важных отраслей спорта, так как они больше остальных развивают мышцы всего тела. Это объясняется степенью большого мышечного напряжения, всегда пропорционального весу тяжестей, с которыми упражняемся. Вес тяжести подчас бывает очень значителен. По этим двум причинам поднимание тяжестей – в буквальном и переносном смысле слова – составляет “тяжелую атлетику”».

Трагическая случайность оборвала жизнь Владислава Францевича в 1901 году в возрасте 5 т. е..

Гуляя в октябре 1900 года по Аничкову мосту, он упал и получил сложный перелом ноги, который приковал его к постели на многие месяцы. Вынужденная неподвижность и невозможность заниматься любимым делом произвели на него самое тягостное впечатление. Его друзья вспоминали: «Это было его гибелью. Он не мог переварить той мысли, что, может быть, ему придется ходить на костылях. Он, вечно живой, не мог оставаться без движений».

Успешно преодолевая физические нагрузки, он, увы, не смог преодолеть эмоционального отягощения.

Доктора Краевского не стало 1 марта 1901 года.

Владислава Францевича похоронили на Выборгском католическом кладбище. Впоследствии его могила была перенесена на Смоленское лютеранское кладбище.

Круг исследователей и теоретиков атлетизма (под этим словом на рубеже XIX–XX веков понималась не только работа с отягощениями, но и тренировочный процесс в целом) сложился в столице империи во второй половине 80-х годов XIX столетия.

Среди коллег, учеников и последователей В. Ф. Краевского следует назвать Владислава Алексеевича Пытлясинского (1863–1933), Георгия Ивановича Рибопьера (1854–1916), Петра Францевича Лесгафта (1837–1909), Георга Гаккеншмидта (1878–1968).

В частности, последнему принадлежит книга «Путь к силе и здоровью», в которой есть такие слова:

«Творец, создавший человека, снабдил его мускулами и нервами, дающими возможность совершить любое движение из тех, которыми мы должны пользоваться на нашем жизненном пути.

Современные общественные отношения лишили тело свежего воздуха, необходимости частого напряжения и всех условий, вырабатывающих здоровые мышцы и сухожилия.

С тех пор как исчезли естественные условия, создавшие мощные поколения прежних веков, сделалось необходимым обращаться к искусственным средствам, предлагаемым авторитетами по оздоровлению тела.

Только путем упражнений с тяжестями можно развить в себе значительную силу. Но эти последние должны быть неразрывно связаны с прыганием через веревочку, беганьем, прыжками и другими видами простой гимнастики; равным образом, если упражняющийся в своей ежедневной программе пренебрежет занятиями с легкими гантелями, он никогда не сможет надеяться быть действительно сильным.

Люди в 40–5 т. е., перешагнувшие тот возраст, когда мы жаждем обладать большой силой, и желающие только сохранить свое здоровье, могут удовольствоваться упражнениями, наиболее подходящими для этой цели. Особое значение я придаю священной обязанности всех и каждого побуждать окружающую молодежь к заботам о развитии своего тела; ведь молодежь так легко вдохновляется…

Старое мнение, будто физическое развитие не уживается рядом с умственным, к счастью, теперь отвергнуто, – к счастью, говорю я, ибо оно было одним из наиболее опасных, когда-либо побежденных человечеством».

Можно утверждать, что концептуальную основу тренировочного процесса в конце XIX века представляло в первую очередь переосмысление и адаптация античности к реалиям эпохи электричества, телеграфа, паровых машин и двигателя внутреннего сгорания.

Во многом это переосмысление, трансформация ли носили не столько эстетический, сколько религиозно-философский, даже мистический характер, когда строительство собственного тела восходило к ницшеанскому (модному в ту пору) пониманию сверхчеловека и сверхчеловечества.

Дух в данном случае воспринимался не с точки зрения метафизики, как вариант теософии, а с точки зрения физиологии, чьи непреложные законы не предполагают никакой дискуссии.

В частности, по Ницше, дух зиждется на таких объективных столпах человеческого бытования, как выносливость, отвага, свобода и, наконец, триумф воли.

Таким образом, осознанные лишения, преодоление себя через физическое напряжение, порой приносящее страдания, и есть смысл нового мироустройства, в котором спорт занимает особое место.

Спустя десятилетия, а именно в 1938 году, кинорежиссер Ленни Рифеншталь в своей картине «Олимпия», снятой во время Олимпийских игр в Берлине в 1936 году, создаст визуальный образ ницшеанской, если угодно, бодифилософии.

Спортсмены, словно вышедшие из залов Дрезденской картинной галереи античные боги и герои, всем своим видом в полной мере подтверждали слова Георга Гаккеншмидта:

«Всем известно, что огромное большинство современных людей отличается безнадежной физической слабостью, хотя никогда раньше борьба за существование не требовала от ее участников большего напряжения сил.

Благосклонный читатель подумает, что для современной борьбы не нужна физическая сила, но я постараюсь доказать ему, что истинные радости жизни возможны только при условии обладания здоровым телом. Один знаменитый врач высказывается по этому поводу следующим образом: “Когда я вспоминаю различные случаи моей тридцатилетней практики, я не могу сказать, чтобы ко мне приходили многие переутомившие себя физическим трудом; между тем как изнуренных умственной работой было сотни и излечение этих последних было особенно трудно и требовало много времени”.

Я пришел к заключению, что организм человека не предназначен исключительно для умственной работы, но прежде всего для физического труда рук и тела».

В этих словах, вне всякого сомнения, кроются зачатки философии спорта как философии для избранных, в частности, для особого отряда «высшей расы», ведущего весьма специфический образ жизни, – эти сверхлюди следят за своим телом и внешним видом, соблюдают режим и особую диету, они неукоснительно придерживаются установленных ими же самими правил поведения (понятно, что все это весьма претило именно русской ментальности, русскому характеру в целом, склонному к удали и широте, которую, как мы помним, так хотел сузить Иван Карамазов).

Однако в таком случае Гаккеншмидт вступает в противоречие с рассуждениями Краевского о том, что атлетизм ставит перед собой задачи не только и не столько физического усовершенствования человека, сколько его духовного развития. Тут, что и понятно, важную роль играют сбалансированность и чувство меры, когда атлет, образно выражаясь, может принимать участие как в спортивных соревнованиях, так и в поэтических турнирах.

По сути, подобная оппозиция сохранилась в спорте и по сей день, и то, как ее для себя решает сам спортсмен, позволяет его отнести или к атлетам-интеллектуалам, или к атлетам-силовикам, когда через усилие происходит сублимация собственных комплексов, собственной нереализованности в каких-либо иных областях жизни.

В частности, по мысли Зигмунда Фрейда, во время занятий спортом во многом происходит сублимация агрессивности.

Так, пребывая в состоянии предельного напряжения мышечной массы, изнеможения после финиша, эйфории после победы и депрессии после поражения, атлет испытывает громадные эмоциональные перегрузки и переживания (эротические в том числе), растрачивая свою жизненную энергию во благо человечества, ибо является человеком публичным, порой совершенно лишенным частной жизни и по этой причине подверженным многим искушениям и соблазнам.

Таким образом, идеология новой античности, нового эллинизма и есть по сути идеология сверхчеловечества.

Атлет, являясь жрецом в храме своего тела, соблюдает или по крайней мере обязан неукоснительно соблюдать требования ритуала. Он священнодействует в своем роде во исполнение завета П. Ф. Лесгафта: «Все, что упражняется, развивается и совершенствуется, что не упражняется – распадается».

Яркой иллюстрацией к этим словам, как думается, являются вошедшие в моду на рубеже XIX–XX веков фотографические открытки известных спортсменов-силачей – Петра Крылова и Ивана Заикина, Георга Гаккеншмидта и Ивана Поддубного, Сергея Елисеева и Григория Кащеева, Евгения Сандова и Карла Поспешила, Георга Луриха и Артура Дандурана.

Обнаженные или полуобнаженные атлеты по воле фотографов (в этом жанре, кстати, снимал и знаменитый Карл Булла) входят в образ античных героев, демонстрируя перед объективом камеры свою мускулатуру, выказывая при этом на своих лицах драматическую сдержанность или мужественное напряжение, холодную надменность или задумчивую сосредоточенность, что не может не зародить у зрителя этих карточек мысли о неотмирности и олимпийском происхождении данных персонажей, наделенных недюжинной силой и выдающейся красотой тела.

Ожившие мраморные изваяния эпохи высокой и поздней классики, вышедшие из-под резца Мирона и Фидия, Поликлета и Скопаса, в полной мере отражают пафос служения высшей истине, эллинистическим идеалам, персонификация которых в начале ХХ столетия обретает глубоко сакральное наполнение.

Итак, ожившие скульптуры.

Ожившие полотна старых мастеров.

Пластика Ринальди и Клодта, Фальконе и Щедрина.

Изнеможение и мощь одновременно.

Пробуждение страсти.

Подача собственного тела словно бы чего-то отстраненного, чуждого, пришедшего из магической древности или страдающего Средневековья, как некоего инфернального объекта, пребывающего вне времени и пространства.

Вполне закономерно, что именно мифология Серебряного века откликнулась на эти подспудные призывы, воспев тело как некую вселенную, которая вмещает в себя многие страсти, необузданную мощь и смертельную слабость одновременно, становится вместилищем сомнений и гениальных прозрений, горнего и дольнего.

Осип Эмильевич Мандельштам восклицал в этой связи:

Дано мне тело – что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?
За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?

Эта же тема звучит и у Марины Ивановны Цветаевой:

Точно гору несла в подоле —
Всего тела боль!
Я любовь узнаю по боли
Всего тела вдоль.

Философия же «сильной личности», ницшеанского «человека-бога» призвана упорядочить этот конфликт телесного «низа», находящегося во власти похоти, и духовного «верха», стремящегося в горние сферы, притом что данное упорядочение требует приложения значительных усилий. Физических в первую очередь, когда атлетизм и силовые нагрузки во многом становятся стимулом раскрепощения, возможностью избавиться от страхов, немощи и комплексов, залогом новой свободной сексуальности и эротизма.

Можно утверждать при этом, что осознанное строительство собственного тела предполагает определенную психическую и психологическую трансформацию индивида, возводящего мифологию самости в ранг жизненного приоритета, абсолюта.

Данный абсолют отрицает бессознательное, потому как оно не подлежит рассудочному препарированию и, стало быть, не подвержено прогнозам и планированию.

Бессознательное – аналог дегенеративного.

Воля – тождество триумфатора.

Итак, чувственное и бесчувственное, точнее сказать, надчувственное, суть антиподы, а эмоциональное есть аналог слабости, что противостоит ницшеанской антропософии.

Размышляя над этой оппозицией, интересно обнаружить во «Введении в психоанализ» Зигмунда Фрейда следующий комментарий: «Многие действия совершаются особенно уверенно, если на них не обращать внимания, а ошибочное действие возникает именно тогда, когда правильности его выполнения придается особое значение и отвлечение внимания никак не предполагается».

Стало быть, сосредоточение внимания на поставленной цели, по мысли Фрейда, противоречит свободному волеизъявлению индивида, сковывает его, ограничивает внутреннюю энергию, стоит на пути раскрепощения, а также стимулирует формирование комплексов и страхов. Речь идет о постоянном напряжении не только физических, но и психических сил, пережить которое без изъяна собственному здоровью (а порой и жизни) не всякому дано.

А ведь это и есть своего рода «арифметика» по Достоевскому, когда законы, расчерченные в голове в результате продолжительного умствования, вступают в противоречие с повседневностью, с рутиной быта, когда внешняя телесная безупречность рискует, по мысли Фрейда, породить внутренних демонов, когда за очевидной красотой скрывается уродство.

То есть речь идет об изначальной неготовности индивида стать богом или героем, о его раздвоенности, о его мучительном противостоянии со своим вторым «я».

Однако идея порой оказывается выше эмоций и невыносимое обретает черты желанного.

Рекомендации Владислава Францевича, как выйти из этого болезненного межумочного состояния, выглядят предельно внятно и четко – в первую очередь, как утверждает доктор Краевский, стоит обратить внимание на соблюдение режима как в повседневной жизни, так и при занятиях спортом.

В частности, он предлагает следующий тренировочный график (по мысли Краевского, это идеальная схема для оптимальных физических и психологических нагрузок):

принятие кратковременной ванны с ледяной водой;

получасовая работа с гантелями и гирями;

обязательные паузы на восстановление дыхания;

послеобеденный часовой сон;

вечерняя тренировочная сессия;

прогулка на свежем воздухе.

В разработке атлетических методик да и вообще стиля жизни «нового человека» или «сверхчеловека» (как угодно) ученик Владислава Францевича Георг Гаккеншмидт пошел дальше своего учителя, по сути, заложив основы профессиональных тренировок.

Приведем тренировочное расписание «Русского льва» (под таким прозвищем Георг Гаккеншмидт выступал и снискал известность не только в России, но и далеко за ее пределами):

работа с тяжестями (гири, штанга) – два-три часа по два раза ежедневно утром и днем;

тренировка на кольцах и брусьях;

борцовская тренировка;

утренние часовые кроссы;

прыжки через препятствия;

бег по лестнице вверх с отягощениями;

холодная ванна и пешая прогулка;

массаж;

вольные упражнения по системе Мюллера.

О системе знаменитого датского спортсмена Йёргена Петера Мюллера стоит сказать отдельно.

Спустя годы этот цикл физических упражнений станет известен как ОФП (общая физическая подготовка), он не будет иметь узкого специалитета (только для борцов или только для велосипедистов) и по большей части будет предназначен для разминки мышц и поддержания их в тонусе на фоне общей позитивной функциональности.

В своей статье «Моя система» Мюллер писал: «Моя система способствует выполнению трех главных задач: стабилизация функций кожи; укрепление легких; нормализация процессов пищеварения… Пользуйтесь свежим воздухом и чистой водой, не избегайте солнца и не пропускайте ни одного дня, чтобы привести в движение каждый мускул, каждый орган всего тела, хотя бы на короткое время. В данном случае, как и во всем в природе, застой ненормален и влечет за собой дряхлость и преждевременную смерть. В движении заключена жизнь. Движение увеличивает и сохраняет жизненную силу на долгие годы».

Универсальный характер движения, если говорить о понимании этого термина философской наукой, предполагает единство изменчивости и устойчивости, прерывистости и непрерывности, абсолютного и относительного.

Сформулированные Гегелем общие законы движения – закон перехода количественных изменений в качественные, закон борьбы противоположностей и закон отрицания отрицаний – в полной мере регулируют не только движение умственное, движение мысли, но и движение как результат физического усилия, перемещающего тела в пространстве. Следовательно, данные постулаты совершенно применимы и к философии атлетизма, когда непреложно действует закон перехода количества тренировок в их качество, а противостояние соперников на беговой дорожке, велосипедном циклодроме или борцовском ковре порождает новый смысл и новую идеологию бытования телесного, приносит радость победы, формирует личность атлета.

В данном случае следует заметить, что само по себе телесное, будучи освобожденным от рефлекторных метаний и мучительных самокопаний, позитивно и витально, так как, по мысли психолога, ученика Фрейда Вильгельма Райха, наделено «универсальной энергией жизни», под которой следует понимать свободу поступка, стремления, жеста.

Так называемый «естественный метод», разработанный польским атлетом и борцом Станиславом Збышко-Цыганевичем, вполне вписывается в эту животворную «универсальную энергетику».

Вот основные позиции «естественного метода» пана Станислава:

сон по десять часов в сутки;

ранний подъем (в пять часов утра);

воздушные ванны в течение десяти минут и получасовая тренировка с пятифунтовыми гантелями;

вольные упражнения;

душ и завтрак;

питательный рацион – овощи, фрукты, зелень, сладости, выпечка;

отказ от мяса и алкоголя;

напитки – сладкий чай и молоко;

пешая прогулка, переходящая в бег;

ежедневная тренировка по борьбе с тремя или четырьмя атлетами подряд около часа;

массаж, душ и плотный завтрак;

беговой кросс по полтора часа;

обед;

послеобеденная тренировка – гантели, резина, штанга, мяч и скакалка;

массаж и теплая ванна;

ужин и прогулка медленным тихим шагом.

Также следует добавить, что перед соревнованиями Збышко-Цыганевич любил читать романы Генриха Сенкевича, о героях которого атлет говорил: «Эти образы как бы окрыляют меня, я испытываю невыразимый подъем духа».

Итак, подъем духа.

Энергия жизни.

Естественность атлетизма.

И наконец, красота рукотворного мифа, который в силу объективных причин на какое-то время превращается в реальность.

И вновь воображение возвращает нас к фотографическим открыткам, на которых Карл Поспешил и Евгений Сандов, Георг Гаккеншмидт и Артур Дандуран предстают перед зрителем в образах фавнов и сатиров, умирающих галлов и разрывающих цепи античных героев.

И кажется, что они не подвержены дряхлости и болезням, страху и сомнениям.

Они не ведают боли.

Они привыкли слышать лишь гром победных фанфар.

Например, цирковой атлет, борец Евгений Сандов (настоящее имя Фридрих Вильгельм Мюллер), один из первых силачей своего времени, реализовал бодифилософию в прямом смысле этого слова. Он отказался от трико и выступал лишь в набедренной повязке, что производило на зрителей (особенно зрительниц) неизгладимое впечатление.

Силовые показатели Сандова были не менее впечатляющими:

за четыре минуты отжимался от пола 200 раз;

в течение нескольких секунд удерживал на вытянутых вперед руках гири по 27 килограммов;

опираясь пятками на один стул, а затылком на другой, удерживал на груди двух человек, а в вытянутой руке гирю весом 22 килограмма;

держа в каждой руке по полуторапудовой гире, становился на носовой платок, прыгал вперед и делал сальто назад, точно приземляясь опять на платок (и так несколько раз);

одной рукой выжимал штангу с огромными полыми шарами, внутри которых сидело по одному человеку;

правой рукой выжимал штангу весом 115 килограммов, затем перекладывал ее в левую руку, ложился на спину и, не опуская штангу, вставал;

во время американских гастролей боролся со львом – в наморднике и обутым в варежки; когда лев бросался на Сандова, тот ловил его, удерживал, отбрасывал и перебрасывал через себя, прижимал к арене.

А еще кажется, что эти фантастические люди будут жить вечно, потому что они знают, как при помощи физических упражнений, соблюдения режима и правильного питания можно достичь бессмертия.

Да, они уверовали в это свое знание, которое меж тем относительно, потому что у жизни, судьбы, Бога свои, только им ведомые законы.

Луи Сир, канадский силач и борец, уйдет из жизни в возрасте 4 т. е. от хронического нефрита.

Александр Аберг, российский борец, скончается в возрасте 3 т. е. от пневмонии.

Георг Лурих, артист цирка, борец, уйдет из жизни в возрасте 4 т. е. от сыпного тифа.

Евгений Сандов, цирковой атлет, борец, скончается в возрасте 5 т. е. от кровоизлияния в мозг.

Американец Фрэнк Готч, сильнейший борец 1910-х годов, скончается в возрасте 3 т. е..

Владислав Краевский, врач, физиолог, теоретик и практик физической культуры, «отец русской атлетики», уйдет из жизни в возрасте 5 т. е. от апоплексического удара.

Итак, философия «сильной личности».

Бодифилософия.

Культ изначальности не от Адама, а от самого себя.

Впрочем, знание законов жизни не освобождает от ее конечности.

Кроме объективных социально-политических и экономических причин новая религиозность рубежа XIX – ХХ веков в каждом конкретном случае имела под собой, разумеется, и глубоко индивидуальное обоснование.

Особенно это ярко проявилось в формировании мировидения Сережи Уточкина, ставшего свидетелем смерти отца.

Горячие молитвы десятилетнего мальчика в Успенской церкви, в которой, кстати, он был крещен, просьбы к святым «помочь перед Богом и сохранить жизнь отца», многочисленные обеты в случае исцеления Исайи Кузьмича результата не дали.

Отец ушел.

В детском сознании это был крах, это читалось как предательство Бога, как Его невнимание к мольбам ребенка, да и вообще поставило под сомнение Его существование, если Он не может или не хочет помочь в том, о чем просишь, переполненный горем со слезами надежды и умиления.

«С тех пор никогда мысль о Боге меня больше не занимала» – эту фразу мы уже прочитали в первой главе этой книги. Сейчас же, в свете ницшеанского концепта, она наполняется особым значением и драматизмом. Богооставленность в данном случае ошибочно воспринимается как благо, как освобождение от ветхих догм, как возможность моделировать собственное мироздание по собственному же усмотрению, делая его комфортным применительно к собственным нуждам. А главными инструментами этого нового «домостроительства» (богословский термин, обозначающий тварный характер мира, создаваемого по Божественному произволению) становятся уже известные нам выносливость, отвага, свобода и, наконец, триумф воли.

Конечно, юный Уточкин считывал данную философию интуитивно, потому что она лежала на поверхности, потому что она была разлита во всем – в окружающей его жизни, в поведении сверстников, во взаимоотношениях взрослых, в социально-политическом контексте рубежа веков, и не уверовать в нее было невозможно.

Простая вера в самого себя.

Вера как факт религиозного сознания.

Религиозность как способность видеть дальше вытянутой вперед руки.

Мысль о Боге Сережу, как ему казалось, не занимала.

Но она, вне всякого сомнения, в нем была.

Просто таилась до поры.

И это было вопросом времени.

Глава третья

Из состояния сна, вследствие силы удара, перешедшему совершенно нечувствительно в бесчувственное положение, естественно захотелось теперь продолжить момент перед мигом, когда я погрузился в сон рискованный.
Вот природа смерти… Увидев потолок, лампу, я понял происшедшее и по привычке принялся подсчитывать полученные повреждения…
За четырнадцать лет велосипедной карьеры на скорости 60 верст в час я падал, положим, по три раза в год на круг; падения в количестве сорока раз научили меня подводить итог им сейчас же после реализации моментов падения.
Сергей Уточкин

Тут-то Сережа и открыл глаза.

Над ним склонилась сестра Леля, чтобы сделать ему перевязку, а он смотрел на нее и думал, что ведь это из-за него она не смогла принять грязевую ванну от ипохондрии и бессонницы.

А еще она страдала мигренью.

Вот и сейчас, судя по синим кругам под глазами, у нее болела голова и ей было трудно наклоняться. Но она будила Сережу, чтобы сделать ему перевязку и дать лекарство, хотя ей самой требовались лекарство и уход.

И ее становилось так жалко, что мальчик пытался обнять сестру за шею, но не мог пошевелиться от боли, сковавшей все его тело.

Только и оставалось ему, что стонать в ответ.

Стонать от собственного бессилия, от понимания того, что мог быть другим – смелым, стремительным, свободным.

Это напоминало Сереже муки несвободы, когда он заикался, настойчиво пытаясь собрать из разрозненных гортанных звуков, междометий слова или даже фразы, наполненные смыслом.

Пожалуй, логоневроз и был сам по себе настоящим испытанием ущербностью, проигрышем, поражением, которое всегда было с ним.

Из статьи Сергея Уточкина «Моя исповедь»:

«Первое поражение, которое я испытал в жизни, научило меня понимать, что счастливое пользование ею зависит от владения ценностями, которые признаны теми, с кем имеешь дело, и наполняют робостью сердца и души подпавших под столкновения с собственником их.

Вот случай, иллюстрирующий мое первое и единственное банкротство.

Мне тринадцать лет. Живу на окраине города и все свободное от сидения в карцерах время деля с мальчуганами улицы… Были заведены у нас различные игры, основанные на умении, при обязательной наличности у игроков ловкости и глазомера. Переходящей разменной монетой служили картонки папиросных коробок. Особая комиссия по расценке раз навсегда установила номинальную стоимость образцов, и у меня в комнате стояло два сундука, переполненные самыми ценными экземплярами… Мой приход на места битв – это появление Вандербильда на бирже: волнение, внимательная тишина…

Мои сундуки давали мне право рискованно и бешено играть одному против всех слагавших ценности и выставлявших лучшего в данном роде игры.

Природный глазомер, разработанная техника, верность определения и изуродованные мальчуганы с опустошенными карманами плелись домой…

Но раз меж ними появился один американец, и в один прекрасный день мое появление не привело игроков в обычное волнение. На меня посмотрели, посмеиваясь, и мгновенно правда моего падения, мое молниеносное банкротство стало мне ясным как день. Играли уже на ушки, т. е. пуговицы с придавленными внутрь петлями. Я побледнел.

Напрасно предлагал я продать свои картонные деньги, настроение было насмешливое, но непоколебимое. Долгое время мои все пуговицы, пуговицы живших вокруг меня товарищей, даже учителей переходили в карманы противников, но все же энергичное трудолюбие пчелы, и – я вновь вернул себе былое влияние. Мой сундук опять стал первоисточником финансового могущества околодка. В моей комнате красовался сундук, переполненный позолоченными ушками с орлами, по таксировке дававшими при размене сотню маленьких гладких за штуку».

Поражение, из которого можно выйти победителем.

Так уже случалось и не раз, когда он падал с велосипеда, с трудом вновь садился в седло и, превозмогая боль, мчался вперед, чтобы сначала догнать, а потом и выскочить из-за спин соперников.

Корней Чуковский вспоминал: «Целыми часами просиживал я вместе с другими мальчишками под палящим солнцем верхом на высоком заборе, окружавшем тогда циклодром, чтобы в конце концов своими глазами увидеть, как Уточкин на какой-нибудь тридцатой версте вдруг пригнется к рулю и вырвется вихрем вперед, оставляя далеко позади одного за другим всех своих злополучных соперников – и Богомазова, и Шапошникова, и Луи Першерона, и Фридриха Блитца, и Захара Копейкина, – под неистовые крики толпы, которая радовалась его победе, как собственной… Я отдал Уточкину всю свою пылкую душу: не пропускал ни одного из его состязаний с румынскими, бельгийскими, итальянскими гонщиками и был беспредельно счастлив, когда однажды увидел его в гастрономическом магазине “Братьев В. И. и М. И. Сарафановых”, в котором он как обыкновеннейший смертный покупал сосиски и вино».

А ведь он и был обыкновенным смертным, поверить во что представлялось совершенным безумием, потому что достичь того, чего, например, достигал Сергей Исаевич на циклодроме, было невозможно в принципе, ведь это находилось за гранью человеческих возможностей.

Всякий раз, когда при Уточкине заходили разговоры на эту тему, ему только и оставалось, что разводить руками – просто у каждого своя грань.

Тут ведь самое главное, где ты ее для себя установишь.

И не менее важно – когда и как ты ее перейдешь.

26 июля 1913 года Сергей Исаевич Уточкин, пребывая в крайне возбужденном состоянии, вошел в подъезд Зимнего дворца в Петербурге и потребовал от швейцара немедленно доложить государю, что с ним желает говорить великий спортсмен и авиатор. Попытка остановить непрошеного визитера закончилась потасовкой, в ходе которой Уточкин кричал: «Я – гений! Государь пригласил меня! Я слышу, меня зовут!»

Все закончилось тем, что Сергей Исаевич был доставлен в Николаевскую психиатрическую больницу, что на Пряжке.

Газетное сообщение об этом печальном событии под названием «Судьба авиатора» выглядело предельно лапидарно: «27 июля утром в Петербурге распространились слухи о том, что авиатор и спортсмен С. И. Уточкин попал в городскую больницу Св. Николая на Пряжке как психически больной. Уточкина в больницу поместила полиция».

Через некоторое время с Пряжки он был переведен в больницу «Всех Скорбящих» на Петергофском шоссе.

Сочтя свое пребывание здесь незаконным заключением, Уточкин объявил голодовку.

Но его стали кормить принудительно, и он сдался.

Осенью 1913 года Сергея Исаевича выпустили, и он уехал в Одессу в надежде, что здесь, на родине, он почувствует себя лучше, успокоится и вернется к нормальной жизни. Однако, увы. Почти сразу он попал в психиатрическую клинику Штейнфинкеля, что на Среднефонтанной улице. Тут после непродолжительного лечения ему был поставлен окончательный диагноз – тяжелое нервное расстройство на почве систематического употребления кокаина, гашиша и опия.

Пациент был признан безнадежным.

Александр Иванович Куприн писал: «Когда появились первые слухи о сумасшествии Уточкина, я не хотел им верить. Более спокойного, уравновешенного, хладнокровного человека я никогда не видел в жизни».

И вот теперь на больничной койке лежал совсем другой человек, обезображенный болезнью, с остекленевшим взором.

Он неподвижно смотрел вверх.

Туда, где должно было быть небо, но на его месте оказывался покрытый побелкой, как снегом, потолок.

А потом его выписали из больницы и он вернулся в Петербург, где уже была зима, и это его потрясло.

Снежная и морозная русская зима.

И хотя Сергей Исаевич любил кататься на коньках – «гагенах», мог даже расписаться на глади катка, залитого в Юсуповском саду – «Сергей Уточкин», поставив в конце залихватский росчерк, питерские зимы с их мглистым полумраком и пронизывающим ветром он не любил, потому что начинал замерзать от тоски и одиночества.

Так было и на этот раз.

Он брел по Невскому проспекту.

По тому самому Невскому проспекту, о котором некогда написал Николай Васильевич Гоголь: «Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на него и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде».

В настоящем виде громады дворцов и доходных домов нависали над ним.

Он пугался их как живых существ.

Он был голоден.

Он плохо себя чувствовал, а навстречу ему шли улыбающиеся молодые люди и девушки, они смеялись, они были счастливы, и никто не узнавал его, скорее всего, принимая за нищего, спившегося старика, хотя этому «старику» не было и сорока лет.

Через несколько дней, которые он провел, толком не помня, как и где, его госпитализировали с воспалением легких.

И вновь это была Николаевская психиатрическая больница, в которую он впервые попал летом 1913 года.

В соседнем доме окна жолты.
По вечерам – по вечерам
Скрипят задумчивые болты,
Подходят люди к воротам.
И глухо заперты ворота,
А на стене – а на стене
Недвижный кто-то, черный кто-то
Людей считает в тишине.

Вполне возможно, что эти слова Александра Блока, посвященные «дому печали» на Пряжке и написанные в 1903 году, были хорошо известны Сергею Исаевичу.

Лидия Виссарионовна Зверева, первая русская женщина-пилот, посетившая Уточкина в больнице, была потрясена его внешним видом – его остекленевшим взглядом, частой сменой его настроения.

Он был то мрачен, то весел, он тосковал и в то же время нервно смеялся, прояснения уступали место помрачению.

Он погружался в короткий полусон, не приносивший облегчения.

Он страдал от чрезмерно высокого артериального давления.

Рассудок его мутился…

Но это будет нескоро, словно бы в какой-то другой, взрослой жизни, а сейчас Сережа уже начал вставать после падения с мельничной лопасти на берегу солончака Сасык, что под Евпаторией, выходить во двор, прогуливаться и даже пытаться сесть на велосипед, убедившись, что его никто не видит, потому что если его за этим занятием застанет сестра, то ему несдобровать.

А ведь еще совсем недавно ему казалось, что он так и будет беспомощно лежать на кровати, не имея даже сил пошевелиться.

Впрочем, в детстве такие мысли часто приходят в голову от отчаяния или одиночества, усталости или обиды, посещают, когда рядом не оказывается взрослого человека, который может успокоить и объяснить, что все это пустое, что это лишь игра воображения, что довольно быстро эти мысли забываются, улетучиваются, рассеиваются как туман, а воспоминания о них вызывают лишь улыбку.

Через две недели Уточкин возобновил велосипедные тренировки.

Гимнастика, упражнения со штангой и гирями, шоссе, асфальтовый циклодром…

К последнему Сергей испытывал особую любовь.

Впрочем, это и понятно, ведь здесь он был как на арене цирка, в окружении своих многочисленных и преданных поклонников.

Так, одесские мальчишки собирались вдоль всей полосы велотрека и кричали: «Рыжий, нажимай!»

А Уточкин, проносясь мимо с улыбкой, отвечал им: «Ба-ба-ба-сявки!»

«Наш-то рыжий не подкачал!» – одобрительно неслось в ответ.

«Уточкин – заика, но какой! – вспоминал впоследствии Леонид Осипович Утесов. – Если он начинал кричать “босявки” на старте, то закончит это слово на финише. И, как ни странно, его любят и за это!»

Возбуждение перед стартом, рев трибун, вопли болельщиков, которые сливались в единый вой, чувство превосходства над соперниками и, наконец, победа, когда, находясь уже в нескольких мгновениях от финиша, можно позволить себе перестать педалировать и оглянуться назад.

Известно, что первые официальные велосипедные старты в России состоялись в Москве 24 июня 1883 года на Ходынском поле на дистанциях 1,5 и 7,5 версты. Соревнования проходили под эгидой Российского общества Красного Креста, а также Содружества купеческих товариществ, торговавших велосипедами от иностранных производителей.

В финальных заездах на Ходынке тогда приняли участие Юлий Иванович Блок – представитель «Торгового дома Ж. Блок», Вильгельм Германович Столь – владелец одного из заводов в Воронеже, Василий Агатонович Пруссаков – архитектор, изобретатель велосипедных рам, Генрих Жемличка – австрийский гонщик, принявший российское подданство и представлявший английскую велопроизводящую фирму.

Через год, но уже в Санкт-Петербурге, на Марсовом поле, состоялись вторые по значимости велостарты, после которых велосипед в Российской империи вошел в моду, на него обратила внимание августейшая семья, а катание на велосипеде стало занятием статусным и стильным, хотя фраза «черт на дьяволе едет» еще довольно долго преследовала любителей необычного по тем временам способа передвижения.

Интересно заметить, что в те годы на соревнованиях было разрешено выступать как на двух-, так и на трехколесных машинах, разумеется, в разных категориях.

В том же 1884 году были приняты уставы первых в России Петербургского и Московского обществ велосипедистов-любителей.

Среди учредителей МОВЛ мы встречаем имя известного инженера, изобретателя, ученого, впоследствии Героя Труда, почетного члена Академии наук СССР Владимира Григорьевича Шухова (1853–1939).

По воспоминаниям современников, Владимир Григорьевич увлекался многими видами спорта, он стрелял из лука, бегал на коньках, играл в шахматы, ходил на лыжах, метал бумеранг и, конечно же, катался на велосипеде, часто устраивая коллективные поездки по Подмосковью, а также сам принимал участие в официальных стартах. В Москве МОВЛ занимало дачу промышленника и домовладельца Сергея Калустовича Джанумова в Петровском парке, а также помещение Немецкого клуба на Софийской набережной.

Почетным же председателем Санкт-Петербургского общества велосипедной езды был великий князь Сергей Александрович, который сам любил принимать участие в соревнованиях, а в 1895 году стал одним из организаторов велогонки Москва – Санкт-Петербург.

К концу 80-х – началу 90-х годов XIX столетия велосипедные общества были созданы и в других (кроме Москвы и Петербурга) городах империи – Екатеринбурге, Варшаве, Риге, Севастополе, Харькове, Киеве, Ревеле, Лодзи, Одессе.

Говоря о развитии велосипедного спорта в России на рубеже XIX – ХХ веков, думается, следует особо рассказать о технике, которой пользовались профессионалы и любители того времени.

Инженерная фирма «Terrot» была основана в 1887 году в Дижоне как филиал немецкого производителя швейных машин «Wilhelm Stücklen». Одним из направлений деятельности фирмы стало изготовление велосипедов.

Как бы мы сейчас сказали, флагманским изобретением «Terrot» стала модель начала 1900-х годов с шатунно-рычажным приводом ходовой цепи и десятью передачами. Велосипед имел весьма экстравагантный внешний вид и по понятным причинам был доступен немногим. Известно, что «Terrot Levocyclette» был у поэта и художника Максимилиана Александровича Волошина, на нем он любил кататься по коктебельским окрестностям.

Но, что и понятно, слишком сложная, не вполне совершенная и слишком оригинальная конструкция не могла обеспечить машине надежности при максимальных нагрузках на треке или на протяженных велотурах по шоссе или пересеченной местности. Может быть, по этой причине фирма просуществовала недолго и была поглощена знаменитым французским гигантом «Peugeot Cycles».

Производство велосипедов «Peugeot» началось в 1882 году с культовой модели гран-би (большое переднее и маленькое заднее колесо) «Le Français». В Соединенных Штатах такие велосипеды назывались «пенни-фартинг», а в России – «кенгуру» или «паук».

Катание на гран-би требовало от его владельца достаточного мастерства, а также известной доли смелости. Вот, например, уже упомянутый нами Владимир Григорьевич Шухов предпочитал именно эту модель.

Также известно, что именно на гран-би или пенни-фартинге в 1884–1886 годах совершил кругосветное путешествие английский велосипедист Томас Стивенс, который на том же велосипеде в 1889 году проехал и по России, посетив Льва Толстого в Ясной Поляне.

Сам же Лев Николаевич лишь в 1896 году в возрасте 6 т. е. получит разрешение от московского градоначальника на велопоездку по Первопрестольной, станет почетным членом Московского кружка велосипедистов-любителей и предпочтет английский аппарат фирмы «Rover».

Однако гран-би едва ли можно было приспособить для регулярных и, что немаловажно, безопасных поездок или занятий спортом.

В 1885 году «Peugeot» начинает производить так называемые «бисиклеты» – аппараты с одинаковыми колесами и цепной передачей через ведущую и принимающую звездочки, а в конце 1880-х годов фирма приступает к выпуску первых гоночных прототипов как для шоссе, так и для трека (следует заметить, что конфигурация и техническое оснащение трековых моделей, созданных в те годы, концептуально мало чем отличалось от современных).

Говоря об известных «бисиклетах» рубежа XIX – ХХ веков, также следует особо сказать о такой английской велосипедной марке, как «Royal Enfield».

Изначально компания, созданная в 1851 году, занималась производством швейных игл и рыболовных снастей. В 1880 году основатель компании Джордж Таунсенд приобрел деревянный велосипед и, ужаснувшись его конструкции, решил усовершенствовать аппарат. Начав с производства комплектующих, за три года Таунсенд «дорос» до изготовления собственных «бисиклетов», однако в 1892 году его фирма была поглощена производителем ружейных механизмов «Royal Small Arms» из городка Энфилд близ Лондона.

Так и возник бренд «Royal Enfield», приоритетным направлением деятельности которого стали велосипеды, а впоследствии и мотоциклы.

Именно на машинах этих фирм тренировались и выступали короли русского велоспорта Михаил Дзевочко и Сергей Уточкин, Михаил Дьяков и Онисим Панкратов.

Понятно, что конкурировать с французскими и английскими «бисиклетами» велосипедам российского производства было непросто, но они были куда доступнее, а их массовое производство делало их достоянием самых разных слоев русского общества.

Старейшим отечественным производителем велосипедов является основанная в Риге в 1886 году фабрика Лейтнер (в 1915 году она была переведена в Харьков, дав тем самым начало знаменитому Харьковскому велозаводу).

Конструктор, изобретатель, спортсмен, предприниматель Александр Александрович Лейтнер самым пристальным образом следил за развитием велосипедного рынка в Европе, неоднократно посещал выставки и фабрики велотехники в Англии, Германии, Франции, был знаком лично со многими известными производителями велосипедов и велосипедистами, что позволило ему весьма оперативно среагировать на переход мировых производителей с гран-би на выпуск «бисиклетов» или, как их еще называли, «сафети», и наладить у себя на фабрике в Риге изготовление модели «Apollo» британской фирмы «Singer».

В 1896 году переработанная и технически усовершенствованная модель «Apollo» получила название «Россия», которая предполагала дорожную, гоночную, а также военную (складную) версии. А через три года модель была оснащена самосмазывающимися и защищенными от пыли втулками и каретками, что было чрезвычайно важным и полезным нововведением для езды по пересеченной местности.

Серьезным конкурентом велосипедов «Россия» являлись машины, производившиеся Московской фабрикой «Дукс», основанной в 1893 году спортсменом, почетным членом Московского общества велосипедистов-любителей Юлием Александровичем Меллером (впоследствии на фабрике будут производиться мотоциклы, аэросани, самолеты и автомобили).

В качестве торговой марки было выбрано латинское слово «Dux» – «вождь», что подчеркивало амбиции московского велозаводчика, и амбиции, следует заметить, не безосновательные.

В частности, российскому велосипедному рынку Юлий Александрович предложил не только дорожные и гоночные аппараты, но и тандемы, трехколесные машины, а также уникальную модель – квадруплет – двухколесный сдвоенный тандем. Впервые в целях безопасности цепь была закрыта защитным коробом.

1.В Одессе, как и в Евпатории, также есть Лиманная улица.

Bepul matn qismi tugad.