Kitobni o'qish: «Монмеляр»

Часть первая

«Пролог»

Мало кто из жителей государства Z знает, что на самом деле означает слово «вельт». В обиходе им называют человека, которого встречают там, где он уже не должен находиться. Почти все считают, что вельт — это копия, версия или клон другого человека, однако подобное представление ошибочно. Несмотря на внешнюю простоту, значение слова «вельт» не сводится к его обиходному употреблению.

Вельт (V) — условное обозначение человека, наблюдаемого в состоянии, соответствующем уже прошедшей временной точке, при сохранении численного тождества с собой в настоящем.

Это можно выразить следующим образом:

V ≡ A

Не каждый понимает это сразу. Поэтому в государстве Z появился народный пример, проясняющий картину. Этот пример, естественно, весьма затёртый, но тем не менее понятный и ещё не знакомый читателю:

Представим мраморную статую, которая в древности была безупречной, а спустя века покрылась трещинами и сколами. Тот античный шедевр и это полуразрушенное изваяние — не разные объекты и не копии друг друга. Это один и тот же мрамор.

Принцип вельта основан на том же тождестве. Разница лишь в том, что это прошлое не изучается по обломкам, а наблюдается непосредственно.

Иными словами, вельт — это прошлое того, кто на него смотрит. Он — тот же человек. Только раньше. Именно с темой вельтов связана следующая история:

Окраина города тонула в беспросветном омуте ненастной ночи. Отрезанный от остального мира стеной проливного дождя, у самой кромки векового леса замер магазин. На его задворках, в полумраке зоны разгрузки фур, где пахло мокрым картоном и прелой землёй, укрылся некто.

Он сидел на стопке старых, потемневших от сырости деревянных паллет, почти сливаясь с мусором. Сгорбившись, несчастный упёрся локтями в колени и мёртвой хваткой стиснул голову, словно пытался продавить свой череп. Прямо над ним, над тяжёлой железной дверью служебного входа, тускло горела одинокая лампа. Её ядовито-жёлтый свет изливался на его дрожащие руки и тело, обнажая подробности его мучений: пергаментную кожу, вздувшиеся на лбу багровые вены и судорожно скрюченные пальцы, глубоко зарывшиеся в спутанные волосы.

Из его мокрых глаз непрерывным потоком струились слёзы, но то были не капли скорби, а сам, парализующий ужас, исходивший из глубины поражённого разума. Когда рыдания стихали, этот неизбывный кошмар оставался в его расширенных зрачках, точно безумный зверь, запертый за влажным, поблёскивающим стеклом. Человек лихорадочно моргал, силился укрыть этот взгляд в удушливой темноте и грязи под ногами, но новая волна безумия накатывала с прежней силой, и он вновь заходился в беззвучном, удушающем плаче. Пальцы в слепом исступлении рвали волосы на затылке, выдирая их целыми пучками, оставляя на ладонях кровавые пряди.

Но всякому человеческому страданию есть предел. В какой-то неуловимый миг внутреннее пламя, терзавшее его, достигло наивысшей точки — и погасло. Внутри него будто истлело нечто последнее, связывавшее его с живыми. Судорожные рыдания сделались тише и обратились в почти неслышный хрип, пока и вовсе не растворились в ночи.

Настала тишина.

Медленно, с едва слышным скрежетом, сомкнулись его сведённые судорогой челюсти. Лицо искривилось. Дикая злоба проступила в его глазах, но уже в следующее мгновение исчезла, сменившись пугающе мертвенным спокойствием. В полумраке на его лице не осталось слёз и прежних следов терзаний.

Он поднялся с гниющих досок, распрямил исхудавшее тело и обратил взор к беспросветной чаще, откуда он пришёл лишь малую долю часа назад. Что-то гнало его обратно — туда, под сень чёрных деревьев, где свершилось нечто, едва не лишившее его рассудка.

Шаг. Другой. И прежде чем окончательно кануть в объятия лесного сумрака, на его бледном лице, сменяя маску безразличия, медленно разверзлась жуткая улыбка. Ещё мгновение, и его тёмный силуэт безвозвратно растворился среди искривлённых, точно корчащихся в мучениях стволов.

Глава I «Каморка Адриана Брима»

Всё началось с того, что человек по имени Адриан Брим проснулся в своей каморке. Это было немного странно, поскольку Адриан совершенно не походил на людей, живущих в каморках. Выглядел он как классический британец, а из-за глубоко посаженных серых глаз и густых, низких бровей его взгляд казался особенно умным и интеллигентным. Нос у него был тонким, а скулы — высокими и четко очерченными, так что даже сквозь бороду была заметна рельефная структура лица. К тому же сочетание мягких каштановых волос и рыжеватой бороды делало его очень похожим на жителя туманного Альбиона. Хотя таковым он не являлся.

Он был гражданином государства Z, где говорили преимущественно на французском и английском, а названия улиц дублировались на обоих языках. По тому же принципу здесь спокойно соседствовали люди с именами Эшли Дэвис и Пьер Решар. Но, несмотря на всю аристократичность Англии и Франции, государство Z напоминало больше жалкий и порабощённый кусок почвы. Когда-то оно получило независимость, но скорее всего с зависимостью было бы лучше. Подавляющее большинство населения государства было небогатым или, проще сказать, «бедным». Адриан тоже теперь был небогатым и свою каморку с некоторых пор называл домом. «С некоторых пор» означало уже четыре месяца, которые, по его мнению, прошли ужасно. Под «каморкой» подразумевается обычная каморка, но даже не похожая на тесную комнату. Она была не только маленькой, но и находилась в старом многоэтажном доме, в трущобном районе города N.

Город сам по себе был неплохим, но районы, как и в каждом городе, бывают плохие и хорошие. Собственно, Адриан жил в плохом. Днём здесь бродили старушки со старческим маразмом и примесью мелочного любопытства. По ночам же давали о себе знать местные пьяницы и бездомные. Они и днём давали о себе знать, не стесняясь своего упадка. Но именно по ночам теряли всякий стыд: кучковались под окнами, точно крысы, и безумно смеялись. Примечательно, что в государстве Z, особенно в городе N, алкоголь продавался круглосуточно. Но, судя по всему, более-менее нормальных обывателей конкретно этого района всё устраивало. Нельзя сказать, что они были нормальными. Просто находились в здравом уме, чтобы сообразить, где находятся. И их понимание сводилось к довольству своей судьбой и положением.

Если же говорить о недостатках политики данного города (а не только круглосуточной продажи спиртного), мы можем составить целый список в два или три листа. Так, одним из минусов или даже странностей был строгий запрет на «самовольное благоустройство» вроде покраски облезших скамеек или латания ям во дворах. За такое обычно грозил солидный штраф. При этом городские службы годами не приезжали на вызовы, ссылаясь на отсутствие финансирования. Хотя некоторые здания и, видимо, весьма важные, проектировались и строились за огромные деньги. Здесь возвели стадион, палеонтологический музей и даже семь небоскребов в самом центре города.

По мнению большинства нормальных жителей, бюджет распределялся крайне глупо, отчего многие находились в предвкушении выборов нового мэра. В городе действительно царила суета, и Адриан только за вчерашний день успел наткнуться пять раз на промоутеров. Те же выполняли свою работу качественно и давали в руки каждому прохожему листочка три, чтобы точно проголосовал. И теперь у Адриана на столе лежало целых одиннадцать листовок. Одиннадцать потому, что не все давали именно три, и некоторые Адриан уже выбросил.

Ещё лёжа на кровати, он как раз поглядел на стол. Старый пластиковый будильник часто показывал совсем не то, поэтому смотреть на него было бессмысленно. Но Адриан и так чувствовал, что время уже не раннее и, возможно, даже часа два. К счастью, он обладал хорошим зрением и узнавал время просто, глядя в маленькое окошко своей каморки. Там, напротив, стоял другой дом — тоже старый и кирпичный, почти впритык. Между ними было буквально метров шесть, и Адриан мог спокойно разглядеть настенные часы в чужой квартире. Так он узнавал, который час. Если бы позволяли обстоятельства, он мог бы купить новый будильник или отнести этот в ремонт. Но это, естественно, требует денег, которые в первую очередь копились на оплату этого помещения. И Адриан боялся как огня, что если купит вещь, без которой и так можно прожить, то средств может не хватить на аренду. Поэтому жил он строго по правилу, суть которого заключалась в полном сбережении денег на оплату, и только потом на безделушки. «Потом» значит тогда, когда на аренду точно хватило и теперь можно не беспокоиться о выселении. Но, к сожалению, «потом» обычно наступало под конец месяца, отчего Адриан, собственно, ничего особого себе не покупал.

На его столе, вышеупомянутом, лежали не только листовки, но и коробка чая. Разумеется, дешёвого. Рядом стоял чайник с простым металлическим корпусом. Над ним висела ничтожная реплика картины «Крик» норвежского художника Эдварда Мунка. Когда Адриан сюда переехал, эта картина так и висела над столом. И, глядя на нее, он всегда видел себя в этой кричащей фигуре. На его взгляд, она точно выражала его состояние с тех пор, как не стало Лотти… Думалось ему убрать её куда-нибудь в угол, но так и прожил четыре месяца, даже не прикоснувшись к ней. Хоть с ней, хоть без нее, он думал и знал, что ничего не изменится. Разве можно, сняв картину со стены, вернуть свой двухэтажный дом, в котором запретили жить? Адриан тоже думал, что нет. А запретили ему по ужасно глупой причине, о которой будет упомянуто чуть позже.

После запрета на проживание в своем доме он остался с дурацкими долгами, отчего был вынужден продать все вещи и даже телефон, чтобы расплатиться. Денег хватило, но осталось ровно достаточно для снятия этой старой комнаты. Не столько старой, сколько неухоженной. Обклеенная блекло-красными обоями, она выглядела неумолимо жалко. Была она примерно семь шагов от двери до окна и четыре шага от кровати до стола. Естественно, будь комната пустой. Но с учетом мебели в этой будке, он делал всего полшага.

Полежав ещё немного, глядя в потолок, он поднялся с кровати и по привычке заправил постель. Правда, в последнее время он подумывал, что перестанет это делать — слишком бесполезное занятие. Припомнились ему тараканы, которых отчаянно давил, когда только приехал сюда. Унизительно ему было спать в таком помещении, поэтому изо всех сил боролся. Теперь же их здесь не водилось в таких количествах, но всё-таки пробегали. Адриан уже бросил эту борьбу, понимая, что всё бессмысленно. И кровать собирать бессмысленно, и тем более как-то лень. Думал он даже, что вообще выбросит ее и будет спать на полу, так как была она только чуть-чуть помягче. Матрас был крайне тонким и больше напоминал плед, из-за чего Адриан спиной ощущал каждую деревянную перекладину каркаса. К слову, некоторые перекладины были сломаны, и это Адриан тоже чувствовал. Единственный плюс этой куцкой кровати был в том, что она не скрипела, потому что скрипеть было нечему. И если бы она ещё и скрипела, то Адриан бы точно её выбросил, даже несмотря на протест арендодателей. Ему и так всегда мешали спать уже упомянутые пьяницы. Они с постоянством собирались прямо под окнами Адриана, живущего на третьем этаже. Конечно, он мог бы закрывать окна, но спать в духоте невозможно. С другой стороны, также невозможно спать от их глупого смеха и укусов комаров. Но Адриан чередовал эти не лучшие расклады, поэтому испытал на себе все недостатки своей новой жизни.

Адриан по обычаю сделал себе чай и уселся за стул. К нему он подошёл, просто шагнув. Не будь этого полушага, обошелся бы без стула — сидел бы за столом на кровати и пил чай. Но нет. Каморка была не настолько тесной, поэтому стул помещался. Он, кстати, был деревянным и нескрипучим, с почти сломанной на спинке спицей. В самом центре сидения виднелся уродливый контур треугольной формы. Скорее всего, из-за оставленного на стуле утюга бывшими жильцами. Но к этому ставшему стеклянным на ощупь следу или шраму Адриан немного привык. Порой, когда он нервничал или переживал, то, сидя на кровати, ковырял этот сплавившийся рубец.

А теперь он сидел на стуле и глядел на стол, глубокие выбоины и щербины которого, точно клеймо, выдавали его принадлежность такому же жалкому помещению. Рассохшаяся от сырости древесина, идущая трещинами, забитыми утрамбованным мусором, явно выказывала преданность убогим правилам жизни. Среди такой обстановки Адриан ощущал себя не в том месте и, разумеется, мечтал о прошлой жизни, ему привычной. Мечтал о ней за чаем, слава Богу, с сахаром. Без сахара он не любил пить, но некоторые закрома остались в шкафу, стоящем слева от стола. Читатель ещё не знаком с ним, но без долгих пояснений можно описать его как лакированный и сделанный из темного дерева. При открытии правой дверцы издавался противный скрип. На верхней полке у Адриана хранились крупы, сахар, соль, масло и другие немногие продукты, не требующие хранения в холодильнике (холодильник стоял у изголовья кровати и напоминал больше тумбочку с наклейками). Шкаф также служил и прямому назначению — хранил вещи, которые Адриан называл обносками. Хотя эти вещи не выглядели так ужасно, как могло показаться на первый взгляд. На самом деле у Адриана осталась неплохая одежда из «прошлой жизни»: светлые чиносы и черные брюки-карго. Правда, последние ему крайне надоели, так как носил он их очень часто. Некоторое раздражение он испытывал и к своему синему монмелярому. Тот оставался его лучшей вещью, поэтому при выходе на улицу Адриан надевал исключительно его.

И всё же Адриан был даже немного рад своему дорогому монмеляру. Эта вещь очень напоминала обычный джемпер или свитер из полупатентной вязки, но сделана была из многониточного кашемира. Все модели монмеляров обычно изготавливались из дорогих материалов, и, пожалуй, только эта деталь отличала их от обычных свитеров и джемперов.

Допив чай с намазанным на хлеб маслом, Адриан встал из-за стола и выглянул в окно. На улице было пасмурно, словно скоро пойдёт дождь. Хотя внизу под окнами и по всей округе он заметил множество луж, которые, скорее всего, остались после уже прошедшего дождя. И, судя по их количеству, он оказался сильным.

Затем Адриан поглядел на дом, чтобы наконец узнать, сколько времени на часах. Но сделать это не получилось из-за дурацкой тюли на окне соседей. Бывало уже такое. Тем не менее он хорошо определял время по дневному освещению и внутренней интуиции. Порой он вставал утром или днём и до того, как поглядеть в окно, угадывал, если не точное время, то с разницей около пяти минут. Сейчас он предполагал, что времени должно быть 14:08, но проверить это, к сожалению, не получится. Впрочем, точное время уже давно перестало иметь для него прежнее значение. Раньше два часа дня означали, что он должен был быть где-то, кому-то позвонить или что-то закончить. Теперь же день мог начаться в два, а закончиться тогда, когда ему снова захочется спать.

Адриан снова шагнул к стулу и сел. В его глазах виднелась тоска, а опущенные уголки рта говорили о грусти. Он сидел в тишине, правда, не абсолютной. Стены были сделаны из гипсокартона, поэтому Адриан прекрасно слышал своих соседей. Сейчас, например, кто-то мешал чай, то и дело звонко стуча ложкой по краям чашки. И этот звук скорее вызывал не раздражение, а жуть перед тем, где он оказался. Он смотрел в одну точку, замерев на стуле, и глаза его были пустыми. Но обычно эту пустоту путают с ужасом. Пустота и ужас выглядят одинаково.

Он так и сидел, думая о своем положении, как вдруг нагрянули мысли о Лотти. Тогда его взгляд изменился. Глаза стали осмысленными, ужас сменился горечью. Опущенные уголки рта изогнулись в печальной улыбке.

Вспомнилось ему ее личико — изящный мягкий овал цвета золотисто-оливкового, как и ее тонкие ручки и все тело. Он любил её прямые брови и длинные ресницы. Её губы были прекрасны своей естественностью, а улыбка простой, словно детской. Когда она смеялась, то всегда прикрывала ее своими тонкими пальчиками. А Адриан нежно убирал их и говорил: «Мне нравится, как ты смеёшься». Тогда она смущалась и, мило опустив карие глаза, снова улыбалась. И её ладонь опять тянулась спрятать эту улыбку. Адриан заливался смехом и ругал ее за то, что та такая неисправимая. Они обнимались, и он утопал в ее темных и длинных локонах. Обнимал — и чувствовал, как её дыхание щекочет шею.

Тогда он мысленно перенёсся в один жаркий день. Они гуляли по тенистой аллее, и до сих пор его ладони помнили, как держали её смуглые ручки. В тот день дул ветер, и она иногда останавливалась и мило возмущалась, что ветер портит её причёску. Адриан улыбался, и вместе с ним будто улыбалось всё тело, ставшее хранителем странного тепла, которое с ней стало обыденностью. Она сделала чудо повседневностью, которую он любил. Он любил каждый день с ней. И это тепло не уходило.

Она была подобна Солнцу, постоянно дающему тепло и всегда светящему. Так было всегда. Лишь пару раз они ругались, но больше в шутку, чем всерьёз. Он вспомнил, как в кафе они не поняли друг друга, потому что Адриан случайно заказал латте, а не капучино. Она стала возмущаться и даже обиделась, отвернувшись в сторону, но так, будто просто хотела, чтобы тот взял её за руку и сказал: «Я сейчас закажу другой».

Через минуту он принёс то, что она просила, но позже она призналась, что и латте тоже вкусный. Уголки его губ приподнялись снова, и он так по-доброму глядел, как она пьёт свой кофе. Они посидели немного и вышли к закрытию, и на улице была темнота. Но теплая. Глубокая. Волшебная.

Теперь, когда не получается уснуть, он смотрит с ужасом на ночное небо. В нём он не видит теплоты. Он не видит выхода. Глаза его наполняются криком. Жизнь стала такой же темной, как космос. Такой же холодной.

Он ещё думал о себе и о ней, когда мимо пробежал таракан. Адриан не заметил бы его, если бы тот не вылез на самое видное место. Наглое насекомое выползло прямо на стол и двинулось по его руке. Тогда Адриан стряхнул его обратно на стол и стукнул по нему кулаком что есть силы со всей злобой. Взгляд его остекленел, и выражение лица стало запредельно печальным. Подбородок покрылся бугорками и задрожал — казалось, он едва держался, чтобы не заплакать. Но не заплакал. Просто стиснул зубы и в бешенстве пробил по столу ещё пять раз. Потом пнул по деревянной ножке стула и, раскидав уже собранное постельное белье, кинулся к двери. Только в коридоре он понял, что не переоделся в уличное. Он вернулся и, одевшись, снова выскочил наружу, даже не заперев за собой дверь.

Глава II «Тень милосердия»

Адриан быстро миновал коридор и общую кухню, после чего спустился по крутой лестнице и вышел из подъезда. Улицы уже вернули свой прежний ажиотаж, и люди ходили по тротуарам, не оглядываясь на небо. В свою очередь, машины, само собой, даже в непогоду продолжали летать по затопленным дорогам и, словно катера в море, разбрызгивали волны. Городская пыль исчезла, прижавшись под тяжестью влаги к асфальту, покрытому серебристыми бликами.

Адриан же, идущий нервно с какой-то тошнотой, глядел на эту картину. Мир ему виделся до ужаса скверным, и, вдыхая чистый воздух, он ощущал духоту. Солнце уже светило, и оно, выглянувшее из-за туч, осветило каждую деталь его безвыходного положения. Пара хороших брюк и единственный монмеляр. Больше ничего нет. Даже его обувь не гармонировала с образом, более-менее не выдающим его нищету. Это были массивные кроссовки с плоской подошвой и хлюпающие при каждом шаге. На правом ботинке даже виднелась небольшая щель.

И если солнце высветило его нищету, то всё вокруг, от витрин магазинов до стёкол автомобилей, было отполировано дождём и блестело на свете, словно благословенное. Куда бы Адриан ни посмотрел, он находил свое неудачное отражение на фоне чужого глянцевого благополучия. Счастливыми сгустками люди обтекали его, торопясь по своим важным делам. Хотя не все успевали обойти. Некоторые прохожие едва ли не врезались в него, брезгливо отступая в сторону в последний момент, пока тот понуро куда-то шёл. Тогда он с ненавистью смотрел им вслед и опускал голову, осознавая, что ненависть бесполезна. А направлялся он в один парк, расположенный недалеко от дома, в котором обычно всегда царила тишина. Это место он выбирал не потому, что оно ему нравилось. Скорее, там было меньше причин видеть чужую жизнь слишком близко. В парке люди проходили мимо на расстоянии и не лезли в глаза, весело сидя за столиками кафе. В этом месте он не слышал обсуждения чужих покупок и не видел, как люди спешили к своим родным.

Как ни странно, в самом парке тоже бывали люди, пусть и гораздо реже. Поэтому даже здесь Адриан уединялся и, крайне грустный, сидел на одной лавочке в самом дальнем и тихом уголке парка. Он клал сбоку от себя маленькую коробочку, и те, кто сюда часто приходил, знали, что мужчина в синем монмеляре нуждается. Адриан никогда не просил денег — просто клал коробку и молча сидел. Менее внимательные люди могли бы даже не понять, что это коробка для пожертвований, по причине самого её облика и расположения на скамейке. И пока он не нашёл работу, приходилось делать всё возможное, чтобы собирать деньги на аренду. А фолей ему давали в день не больше десяти — они, собственно, и были валютой в государстве Z. К счастью, сидение с коробкой в почти безлюдном парке было не единственным нынешним заработком Адриана. Порой ему удавалось и подрабатывать, но очень редко. За все четыре месяца такое случалось всего раза три.

Адриан пришёл в парк и, дойдя до его края, увидел, что на скамейке по-прежнему стояла его картонная коробочка, которую он забыл забрать два дня назад. Её, кстати, никто не выбросил. Учитывая её состояние, можно было предположить, что уборщики сделают своё дело: отсырев, картон уже начал распадаться на части. Больше она походила на деревянный дом, который вот-вот развалится. Адриан заглянул в неё и увидел, что на дне лежат несколько монеток посреди камня среднего размера. Монетки, видимо, кто-то оставил, несмотря на то, что Адриан даже здесь не появлялся последние двое суток. Кладут деньги даже без него. Может, это и хорошо…

Адриан механически подобрал монеты и засунул в карман. Камень он просто выкинул, но где-то в глубине души был благодарен тем, кто его туда положил — явно позаботились, чтобы ветер не сдул. Остались ведь ещё нормальные люди в этом районе…

Адриан же уселся на уже подсохшие брусья скамейки. Уперевшись локтями в колени и опустив голову на ладони, он сидел неподвижно. Бушующая снаружи ярость утихла, переродившись в глухой внутренний мятеж и тяжёлую задумчивость. Всё ему казалось бессмысленным и пустым. Самым жутким для него было одиночество. Но не обычное, а среди людей. В человеческом обществе он видел механизм, неспособный изменить лично его жизнь и поддержать. В толпе он чувствовал себя хуже, чем когда бывал один.

Между тем изредка мимо него проходили люди — настолько близко, что Адриан видел только их обувь. Одни шагали быстро, другие замедлялись возле, но всегда уходили. Он уже перестал поднимать голову каждый раз, когда слышал рядом чьи-то шаги. Поэтому и сейчас он сначала не обратил внимания на остановившегося возле него человека. Его ладони всё ещё лежали на лбу, и он лишь почувствовал рядом чьё-то движение. Только потом он немного опустил руки и увидел, как морщинистая рука аккуратно кладёт деньги в коробку, стоящую слева от него. Он поднял голову.

Перед ним стоял пожилой священник в чёрной сутане, потёртой временем. Его волосы — редкие серебристо-белые пряди — были бережно зачёсаны назад. Вокруг усталых, но добрых глаз пролегала сеть глубоких морщин.

Адриан посмотрел на него с признательностью, а затем перевёл взгляд на банкноты в коробке и обомлел. Мысленно пересчитал. Не понял. И снова взглянув на священника, уже уходившего, окликнул его:

— Отец! Вы ошиблись. Вы дали больше.

Но старик лишь обернулся, и на его бледном лице проступила лёгкая улыбка. Он ступил дальше.

Тогда Адриан встал, догнал его и вернул назад к скамейке. Усевшись рядом, они разделили её на двоих.

— Отец, почему вы дали мне целых семьсот фолей? — спросил Адриан.

— Господь велел любить друг друга.

— Но не настолько же…

Священник снова улыбнулся.

— Разве вы не читали? — спросил он.

Адриан посмотрел на него вопросительно.

— Ты заблуждаешься, сын мой, — сказал священник. — То, что сделал я, — ничто по сравнению с тем, о чём писал апостол Иоанн в своём первом послании.

— Что же он писал?

— «По тому познаём любовь, что Он положил за нас душу Свою: и мы должны полагать души свои за братьев», — процитировал священник, но так живо, точно он сам был апостолом.

— Я не верю в Бога, — сказал Адриан.

— Никогда не поздно обрести веру и встать на путь Христа.

Но Адриан ничего не ответил. Священник промолчал, и между ними повисла тишина. Казалось, влажный после дождя воздух можно потрогать рукой. Даже поделить на куски.

— Я вижу, вы чем-то огорчены? — спросил старик после минутной паузы.

— Да. Огорчён. Отец, посмотрите на меня. Я совсем один. Родственники, должно быть, забыли, что я ещё жив. И вряд ли им это интересно.

— У тебя нет с ними связи?

— Были раньше, но мы редко общались. Они живут в других городах. Да и зачем мне их контакты?

Стало тихо.

— Но есть хоть кто-нибудь, кому ты нужен? — спросил он.

Адриан вспомнил о ней. Только о ней.

— Такие были, но теперь их нет, — ответил он. — Нет таких, кому я нужен. Но наверняка есть те, кто хотя бы помнит обо мне.

— У тебя есть телефон, чтобы позвонить им?

— Нет.

Старик на мгновение задумался.

— Тогда возьми мой, — предложил он, сунув руку в свою холщовую сумку.

— Спасибо, но я всё равно не вспомню номера дяди Смита.

— Он тебя любил?

— Нет. Он просто меня знал.

Священник опустил глаза — они скрылись за его густыми бровями.

— Бог тебя не только знает, но и любит. Он желает тебе счастья. Исполняй заповеди Христа, и Он благословит тебя.

— Откуда мне знать, что благословит?

— Он не может лгать. Его слова верны и истинны.

— Зачем Ему, чтобы я исполнял заповеди? — спросил Адриан.

— Это для твоего же блага, сын мой. Христос даёт заповеди только из любви.

На лице Адриана появилась грустная улыбка.

— Я так давно не чувствовал любви. Уже больше года, как я один, — сказал Адриан сдавленным голосом человека, словно отбывающего срок. Такого человека, который отвечает, сколько уже сидит в тюрьме. Священник уловил эту жалобность.

— Я искренне сочувствую тебе, сын мой. Я верю, что ты добрый человек, и Бог благословит тебя. Ты найдёшь своё счастье.

— Оно прошло, моё счастье…

— Земное счастье действительно не вечно — оно тленно. И приходится искать новое, нерукотворное.

— Я не хочу новое.

— А какое хочешь?

— Старое.

— Старое не вернуть.

Адриан наклонил голову и рукой, словно ребёнок, вытер глаза. Казалось, он едва сдерживался, чтобы не заплакать.

— Ты что-то потерял, — тихо спросил старик.

— Да. Потерял. Раньше я жил в доме, и у меня была жена Лотти. Я её очень любил. И теперь, вспоминая её улыбку, я всегда плачу, — сказал Адриан, и его лицо наполнилось чем-то горьким. Он плакал.

— Ты не один такой, — начал старик. — Все мы сталкиваемся с потерями. И твои слёзы сейчас — только малая часть боли мира.

— Так много счастливых людей…

— Но много и несчастных, — сказал старик.

— Я сижу здесь очень часто, и через меня проходят только счастливые люди.

— Такого не может быть.

— Почему?

— Разве ты видишь их душу? Тело — лишь оболочка. Лицо часто оказывается маской, за которой скрывается истина.

— Но они кажутся счастливыми…

— Многие на самом деле счастливы, а другие лишь кажутся таковыми, пряча в себе боль и тоску.

Между ними снова повисла тишина.

— И ещё, — начал старик, — сейчас твоё горе кажется тебе самым огромным на планете. Возможно, поэтому ты считаешь других счастливыми.

— Моё горе действительно огромное. И смириться с ним я до сих пор не в силах.

— И потому ты сидишь с этой коробкой?

— Да. Меня оклеветали и забрали всё после её смерти.

— Неужели у тебя нет сил выбраться из этого?

— Нет.

— Сын мой, разве не лучше жить сейчас и попробовать хоть как-то изменить свою жизнь? Это грех — так с собой… Зачем тебе здесь сидеть?

Адриан не знал, что ответить. Как изменить свою жизнь?

— Что вы можете предложить? — спросил он.

Священник задумался. Глаза его были опущены и глядели на асфальт по-доброму. Как будто он думал над хорошим советом.

— Вот что я скажу, — начал он. — Думай не о мёртвых, а о живых.

Адриан замер и смотрел рассеянно.

Священник же глядел на него, повернув голову в его сторону.

— Она жива для меня. Я знаю, что она жива, — сказал Адриан.

От лёгких порывов ветра кроны деревьев издавали монотонный шелест, ставший фоном. Но порой ветер прекращался, и пространство заполняла тишина. Сейчас стало тихо.

— Вы уже уходите? — спросил Адриан, заметив, как священник поправляет сутану.