Kitobni o'qish: «Холодные чары. Лед в истории человечества»

Лед – интересный предмет для наблюдений¹.

Генри Дэвид Торо. «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854)

Наша цивилизация подобна тонкому слою льда в глубоком океане хаоса и тьмы.

Вернер Херцог. «Херцог о Херцоге» (2002)

Есть мнение, что мир найдет Конец в огне. Другие предлагают лед ².

Роберт Фрост. «Огонь и лед» (1920)

Max Leonard

A COLD SPELL A Human History of Ice

Перевод с английского Елизаветы Олейник

Научный редактор: Маргарита Ремизова, доктор биологических наук

В оформлении обложки использовано изображение ru.freepik.com

© Max Leonard, 2023

© Олейник Е. К., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 КоЛибри^®

Теплая история о странностях, с которой так приятно согреться в суровую зиму…

The Times

В то время как земля угрожающе нагревается, трудно найти более подходящий момент для этой книги.

Майкл Пейлин,

автор книги «От полюса до полюса»

Необыкновенная, полная и исчерпывающая история человеческого опыта, связанного с холодом.

Country Life

Леонард последовательно изображает лед удивительными и проницательными способами, придавая ему магические свойства.

Geographical Review

Эта книга —прославление человеческой изобретательности и приспособляемости.

The Guardian

От автора

При описании измерений веса, расстояний и других величин я стремился использовать метрическую систему, за исключением тех случаев, когда контекст явно требует британской единицы измерения или цитируемый текст использует ее. Однако многие источники сами по себе непоследовательны, поэтому иногда происходит переход между этими двумя системами³.

О том, как научиться видеть

История – это повесть о том, что могло бы быть иначе.

Клайв Джеймс. «Культурная амнезия» (2007)

Как будто весь мир – застывшая история льда.

Майкл Ондатже. «Через бойню» (1976)

В июне 1741 года англичанин Уильям Уиндхэм поднялся в долину Монтанвер над Шамони во французских Альпах. Он хотел поближе познакомиться с ледником, который своими языками почти достигал деревни, хотя местные жители поднимались на его высоты только летом, чтобы охотиться на серн или искать кристаллы. В 1744 году он опубликовал брошюру, описывающую это путешествие, под названием «Описание ледников, или Ледяных Альп, в Савойе в двух письмах: одно – от английского джентльмена к его друзьям в Женеве, другое – от инженера Питера Мартеля тому самому джентльмену».

Эта короткая работа с длинным названием примечательна тем, что стала первым описанием ледника на английском языке, и тем, что в ней впервые в изложении Питера Мартеля⁴ (более известного как Пьер) появляется в печати название «Монблан». Ранее весь горный массив, по-видимому, назывался просто «Ледяные горы» (Les Glacières).

Примечательна и одна весьма любопытная неудача – неспособность передать, что такое ледник и как он выглядит. «Признаюсь, я совершенно не знаю, как правильно передать его облик [1], – пишет Уиндхэм. – Описания, которые путешественники дают о гренландских морях, кажутся наиболее близкими к этому…». И все же: «Возможно, даже это не создало бы того же впечатления».

Таким образом, Уиндхэм оказался в тупике. В тупике потому, что пытался описать нечто уникальное (ледник), чего его читатели никогда не видели, сравнивая его с чем-то другим (арктическими морями), чего ни он, ни они тоже не видели. Он находился на грани человеческого опыта, где слова уже не способны уловить суть явления. За пределами карты. Точно так же, как те моряки на гренландских морях.

Именно здесь доходит до сознания поразительная мысль: Уиндхэм никогда не видел льда. Или, по крайней мере, не по-настоящему. Существует мнение, что именно он дал этому леднику современное название – Мер-де-Глас (Море льда); однако если это и правда, то в брошюре об этом не упоминается. Тем не менее в XVIII веке морская метафора вошла в обиход в Европе, применяясь как к этому леднику, так и к другим⁵. Перенося соленые глубины на тысячи метров вверх по горе, название подчеркивает странность льда и напоминает о катастрофе, оставившей Ноя на Арарате. Это сравнение также интересно тем, что оно неточно: ледники, даже если их вздымают устрашающие замороженные 40-футовые волны, на самом деле не напоминают моря. Скорее, они являются очень охлажденными реками. Таким образом, Уиндхэм, пытаясь создать описание, вновь не смог донести свою мысль.

Тем не менее Уиндхэм, потомок древнего норфолкского рода, должен был видеть лед прежде: тонкий ледяной покров, грязный и мутный, на утиных прудах в деревне его поместья. На Норфолкских болотах, недалеко от Фелбриг-Холла, его родового гнезда, он, возможно, катался на коньках. И, как многие аристократы, он мог наслаждаться напитками, охлажденными льдом, – эта мода появилась еще в XVII веке. Фелбриг-Холл имел ледник – здание, специально построенное для хранения больших запасов льда; возможно, именно этот Уильям (в семье их было множество), вдохновленный воспоминаниями о странных видах над Шамони, и построил ледник. Это, вероятно, произошло при его жизни.

Иронично, что Уиндхэм проделал тысячу миль из-за каприза молодого джентльмена, чтобы взобраться на гору лишь для того, чтобы обнаружить нечто, что уже имел дома. Лед, разумеется, всегда был основополагающим элементом жизни людей во многих уголках мира и на протяжении большей части человеческой истории приносил прежде всего трудности и опасности. Однако до этого момента, когда он испытал недоумение, восторг и удивление, он, похоже, вовсе не замечал этого.

Брошюра Уиндхэма вызвала значительный интерес и стала основанием для его вступления в Королевское общество⁶ – главный клуб Англии для научных изысканий. Он сделал первый шаг для дальнейших научных исследований, которые привели к более глубокому пониманию ледников: «Не море, а река» [2], – с раздражением заметил знаменитый ученый Джон Тиндаль в 1860 году⁷.

Тем не менее суть остается неизменной: ледники были тем, что человечеству пришлось научиться видеть. И, возможно, это относится и ко льду в целом.

Мы все видели ледники. Возможно, только по телевизионным новостям и в программах Дэвида Аттенборо: ледники, ледяные щиты, айсберги, льдины. Мы в целом хорошо осведомлены об этих вещах, которые тем не менее географически очень отдалены и находятся за пределами непосредственного опыта большинства людей. Эта книга рождена благодаря одному такому моменту, когда я увидел ледники в новостях по телевизору. Одним недавним жарким летом я был на академической конференции в Ньюкасле. В ожидании, когда другие участники придут на ужин, я смотрел работающий без звука телевизор над барной стойкой паба. На экране репортер стоял перед бурлящим серым потоком, стекающим с Гренландии в море, и рассказывал о последствиях климатического кризиса. Проблема заключалась не только в том, что субтитры отставали: разрыв между льдом в моем стакане и тем, что показывали на экране, казался почти абсолютным. И я задумался: как мы можем просить себя заботиться об этом удивительном явлении в одних ситуациях и не замечать его, когда сталкиваемся с ним каждый день в обыденной жизни?

Последние десять лет или около того я долгое время проводил в Альпах – живя и работая, катаясь на велосипеде, гуляя и записывая что-то. Там я полюбил проводить время на горнолыжных курортах вне сезона, бродить по высокогорному снегу в августе и обходить ледники, печально скучающие под палящим летним солнцем. Это дало мне ощущение того, как, казалось бы, неизменный и вечный мир высоких гор меняется под воздействием человеческой деятельности. Я стал лучше понимать уязвимость не только пейзажа к изменениям климата, но и моих друзей, живущих там, – владельцев магазинов спортивного инвентаря, смотрителей горных убежищ, проводников и пастухов. Чем больше я видел своими глазами, тем больше стремился читать в местных швейцарских газетах и на форумах общин во французских долинах об отступающих ледниках и о горных вершинах, которые разрушаются изнутри, сигнализируя, явно давая понять, но лишь высоко и далеко, на краю нашего общего восприятия, об этих изменениях.

Парадоксальным образом я стал восхищаться неожиданными крупицами красоты, которые этот медленный катастрофический процесс открывает: ботинки на гвоздях, пистолеты и бомбардировщики B-17, появляющиеся из-подо льда. С каждым витком Земли вокруг Солнца все большее количество прошлого выплывает на свет. Лед возвращает нам все больше отражений самих себя. Я также начал исследовать, как лед воспринимается в популярной культуре, как он вдохновлял литературу и поэзию, и, следовательно, как исчезновение льда может обеднить нас. Это убедило меня в том, что о льде еще многое нужно узнать и зафиксировать в сознании, именно в тот момент, когда мы теряем его в таких больших количествах.

Лед вдохновляет, но в то же время остается скользким. Попробуйте понять его смысл, и он станет неосязаемым: он превращает горы в пыль и топит корабли, но в то же время является эфемерным и хрупким. Он проник в наш язык и мышление разнообразными и удивительными способами. Лед может быть жирным или черным, тонким или толстым, дробленым, хрупким, грохочущим или оскольчатым. Во многих культурных и религиозных традициях он был ни много ни мало чудом. Согласно норвежской истории сотворения мира, записанной в XIII веке Снорри Стурлусоном в «Младшей Эдде», мир начался, когда лед встретился с огнем в Гиннунгагапе, в первозданной бездне. Ледяные бури были любимым наказанием Ветхого Завета, а «Книга Иова», являясь одной из старейших в Библии, возможно, представляет собой своего рода след народной памяти о травме ледникового периода. «Из чьего чрева выходит лед, и иней небесный, – кто рождает его?» [3] – пишет Иов. «Воды, как камень, крепнут, и поверхность бездны замерзает». Лед здесь является ничем иным, как чудом, и он сохранил свою необычную магию даже после того, как христианство мигрировало в более холодные климаты. Зебальд, отшельник VIII века, использовал сосульки, чтобы разжечь огонь в хижине лесоруба, подвиг, совершенный на пути к тому, чтобы стать святым покровителем Нюрнберга⁸. Он присутствует в фольклоре народов инуитов и жителей горных регионов, в японских, скандинавских и индейских легендах, не говоря уже о сказках Ганса Христиана Андерсена. Эксетерский кодекс, сборник англосаксонской поэзии Х века, признанный ЮНЕСКО одним из «основных культурных артефактов мира» [4], повторяет слова Иова в стихах, описывающих преобразующие свойства льда:

 
«Волна над волной – странное я видел
Через толщу воды, чудно-изысканное:
Чудо на волне – вода, ставшая костью» [5].
 

Лед полон противоречий и парадоксов. Метафорически он может олицетворять спокойствие и изящество под давлением, но также бездушие, страх, пренебрежение или решимость, а иногда и опасность. Когда мы «растопили лед» – фраза, пришедшая к нам от Плутарха через Шекспира, – мы преодолеваем неловкость и становимся ближе. Когда мы хотим что-то приостановить или отложить, то используем фразу «давайте это заморозим», хотя даже в таком состоянии ситуация может выйти из-под контроля. Большинство людей знакомы с трагической историей капитана Скотта и его спутников, которые замерзли насмерть, уступив первенство на Южном полюсе Роальду Амундсену, в то же время крионика, технология сохранения в состоянии глубокого охлаждения, таит в себе манящую надежду на воскрешение⁹. Прикосновение ко льду может обернуться как обморожением, так и ожогом, но все равно он завораживает и оставляет без чувств. Направьте на него луч человеческого разума, чтобы постичь его истинную сущность, и он может растаять в небытие.

Лед давно сбивает с толку и приводит в замешательство. Несмотря на всю свою повсеместность, H₂O – удивительно сложная молекула, а физика и метафизика льда столь же неожиданны, как и метафоры, которые он породил. Задумайтесь: почему лед плавает на поверхности воды и каким был бы мир, если бы этого не происходило? Если бы вода замерзала снизу вверх – что явно не так – это сделало бы жизнь морских существ невероятно трудной и, возможно, прервало бы миллионы лет назад цепочку творения, лишив нас самих возможности существовать. Почему облака, состоящие из конденсированного водяного пара, часто при температурах ниже нуля не замерзают и не обрушиваются на землю потоками льда? В XIX веке Майкл Фарадей, друг Джона Тиндаля, доказал, что лед на самом деле мокрый, разрешив давние догадки, но почему это так, мы поняли только в 2016 году. Почему, как кажется, горячая вода замерзает быстрее холодной, и почему ученые до сих пор не могут прийти к согласию по этому вопросу?

Чем больше я углублялся в свои исследования, тем яснее становилось: это странное и парадоксальное вещество – лед – может служить зеркалом, в котором мы увидим самих себя с неожиданного ракурса. История льда способна стать альтернативной историей человечества. Лед был одним из важнейших мостов, соединяющих нас с миром природы, неотъемлемой частью наших нужд и стремлений и играл ключевую роль в формировании того, кем мы стали. Он влиял на развитие человека еще в глубокой древности, сопровождал земледельцев и кочевников доисторической эпохи и уже применялся как инструмент, когда зарождались великие цивилизации. Лед сыграл столь важные роли в нашей жизни, и с течением времени наша связь с ним лишь крепла. Безо льда мы не смогли бы прокормить себя и лечить больных, как мы это сейчас делаем. Наука не развивалась бы по тем направлениям, по которым она развивается. Лед был предметом наших размышлений, споров и экспериментов, а наши ошибки порой оказывались не менее поучительными, чем успехи. Безо льда наши города, деревни, моря и океаны выглядели бы совершенно иначе, а многие шедевры, украшающие галереи и библиотеки, попросту не существовали бы.

Мы достигли всего этого, как мне кажется, потому что с самых древних времен были околдованы льдом – этой водой, превратившейся в кость. Его облик, прикосновение и удивительные свойства зачаровывали нас. Поэтому на страницах, что следуют далее, вы встретите фанатиков, мечтателей и одержимых: тех, кто поддался ледяному безумию, чьи навязчивые идеи привели их, как в буквальном, так и в переносном смысле, в невероятные места. Ледяные мечты, которые вознесли их на вершины успеха, и миражи, что закончились горьким провалом.

Тем не менее за последние сто лет для миллионов, а может, и миллиардов людей по всему миру таинственное стало обыденным. Лед приручен, укрощен и вошел в повседневный быт. (Unheimlich¹⁰ стало heimlich¹¹, как мог бы сказать Фрейд.) То, что некогда было источником ослепительного, прозрачного чуда, превратилось в товар, который мы бесшумно создаем в небольшом ящике на кухне и потребляем по мере надобности. Вещество, которое стало для нас почти незаметным – как в буквальном, так и в переносном смысле.

Это снова возвращает нас к незаметному льду в моем стакане и к вопросу о его сродстве с ледниками, плывущими на экране телевизора. Как оказалось, этот вопрос – лишь одна из тех тем, которые все настойчивее обсуждаются в академической среде. В своей книге «Криополитика» доктор Майкл Браво из Полярного исследовательского института Скотта в Кембридже пишет: «То, что до сих пор не получило должного объяснения, так это политическое значение экосистем арктического и антарктического морозного климата и почему они важны для большинства жителей планеты, живущих в городах и не проявляющих особого интереса к полярным регионам»¹² [6]. В эти годы, когда мы сталкиваемся с беспрецедентным потеплением и пытаемся достичь обязывающих международных соглашений для решения климатического кризиса и формирования глобального согласия, этот вопрос становится критически важным. Браво призывает к срочному осознанию взаимосвязи – и времени на раздумья у нас все меньше.

Эта книга тоже посвящена попытке установить эту связь. Опасность показываемых по ТВ картин Гренландии и Антарктиды в том, что эти места кажутся бесконечно далекими: от Западной Европы, от штатов Америки, от большинства урбанизированного мира, который безрассудно подпитывает изменения глобального климата. Это создает иллюзию, что эти изменения – нечто абстрактное, будто бы не наша проблема. Некоторые главы этой книги я писал во время локдауна вследствие COVID-19, когда Альпы, когда-то легко достижимые, казались такими же далекими, как айсберги в море Росса. Мое желание – приблизить лед к нашему повседневному восприятию, исследовать глубину и сложность нашего отношения к нему, вернуть утраченное чувство восхищения перед ним. И тогда катастрофа, разворачивающаяся в далеких уголках Земли, станет для нас более осязаемой: мы почувствуем острее, что именно теряем.

* * *

Несколько методических замечаний и предостережений перед тем, как мы начнем. Прежде всего важно отметить, что эта книга не посвящена исследованию высоких широт или удаленных ледяных пустошей. Эти темы имеют собственные богатые литературные традиции, свои порядковые номера в системе Дьюи¹³, даже целые библиотеки, а я не полярный исследователь. В этой книге речь идет о переживаниях множества людей, живущих в умеренном климате: о том, как мы, чья повседневная жизнь не определяется присутствием льда в природе, сталкивались с ним, использовали его, и как он, в свою очередь, влиял на наше мышление и действия.

Это ни в коем случае не умаляет и не отодвигает на задний план опыт множества народов, живущих у ледяной вершины мира или рядом с «Третьим полюсом» – в районе Гиндукуша, Каракорума и Гималаев. У них у всех есть впечатляющие истории, которые они могут рассказать. Однако эта книга ближе к дому, моему дому. Когда полярные регионы будут упоминаться, это произойдет в контексте политических, культурных или других событий, происходящих в европейской или западной сферах.

Более того, это история о людях. Она о нашем отношении к нечеловеческому миру, но в первую очередь – о нас самих. Я не собираюсь утверждать, что событие X или Y произошло из-за льда. Лед не делал этих вещей – это сделали мы.

Также следует отметить, что речь в этой книге идет в основном о «нормальном» льде (хотя, признаюсь, это понятие охватывает множество вещей). Лед, если говорить просто, – это вода в ее твердом кристаллическом состоянии, и он проявляется в самых разных формах: снег – это хрупкие ледяные кристаллы, которые образуются из водяного пара, находясь в атмосфере; град – это твердые осадки в виде маленьких ледяных шариков, падающих с неба; крупа – это переохлажденная вода, замерзающая на снежинках; есть еще иней, вечная мерзлота и десятки других названий для разных форм замерзшей воды. И, конечно, не стоит забывать про само замерзание – процесс превращения жидкой воды в лед. Однако большая часть того, о чем говорится на этих страницах, будет касаться того самого льда, который Уильям Уиндхэм не смог описать в районе Шамони или который забивает морозильную камеру у вас дома.

Сегодня, при размышлении о льде – как это было со мной в баре Ньюкасла – неизбежно возникает мысль о глобальном потеплении. Изменение климата действительно присутствует в нарративе, но нынешний климатический кризис выступает скорее постоянно подразумеваемым фоном, чем явной темой обсуждения, по крайней мере, до самых последних страниц. Лед играл множество ролей на протяжении человеческой истории: он был предупреждением, обещанием и метафорой. Но сегодня в первую очередь он стал синекдохой¹⁴. Таяние льдов – настолько очевидный символ климатического кризиса, что оно стало олицетворением всей проблемы. На этих условиях мне хочется поговорить о других аспектах льда, рассказать его историю через факты, данные, действия, искусство и литературу.

Книга будет двигаться примерно в хронологическом порядке, останавливаясь на тех моментах в истории, когда лед особенно заметно воздействовал на нас. В первой главе речь пойдет о ледниковом периоде – времени великих миграций, когда человечество впервые столкнулось со льдом. Во второй главе мы продолжим исследовать, как лед связывает нас с нашей дописьменной прошлой жизнью. Затем мы оставим доисторическую эпоху позади и перейдем к малому ледниковому периоду – времени, которое обычно считается начавшимся в XIV веке и длившимся сотни лет, когда Европа, в частности, испытывала заметное понижение температур. Именно в этот период, на мой взгляд, наши взаимодействия со льдом становятся более частыми, разнообразными и сложными, а исторические записи гораздо более поясняющими. Последующие главы будут посвящены другим важным моментам и новым темам, заполняя пробелы, оставленные ранее, и так далее, вплоть до наших дней.

Около 650 миллионов лет назад наша планета, согласно концепции «Земля – снежный ком», вероятно, была полностью покрыта льдом. С тех пор около 85 % времени на Земле льда не было вообще – в эпоху Парниковой Земли¹⁵. Учитывая такие шансы, можно сказать, нам повезло, что мы знаем о существовании природного льда. Это своего рода чудо, что текущая температура нашей планеты позволяет воде существовать во всех трех ее состояниях: жидком, твердом и газообразном.

Лед был здесь с самого начала, но будет ли он здесь в конце?

1. Пещерные художники
Наше первое путешествие на холодный Север и мышление ледникового периода

Так много снов обрушивается на меня сейчас, что я едва могу различить истину и ложь: сны, словно свет, заключенные в ярких минералах пещер; горячие, тяжелые сны; ледниковые сны; сны, как машины, шумящие в голове.

Анна Каван. «В лечебнице» (1940)

Мне нравятся наскальные рисунки… древние, дописьменные, из времени, когда вы разговаривали с богом молний, богом льда и богом холодной дождевой воды.

Майкл Хейзер в статье Даны Гудиер «Памятник, переживший человечество». The New Yorker, 29 августа 2016 года

Мы начинаем наш рассказ на юге центральной Франции, в одном из самых значимых мест для человека доисторических времен. Где-то неподалеку, рядом с гигантской скальной аркой, вырезанной миллионы лет назад, пока ленивые воды реки Ардеш прокладывали себе путь сквозь местный известняк, стоит группа из четырех Homo sapiens. Самый младший из них, вероятно, мальчик, которому не более четырех лет. Они остановились, колеблясь в нерешительности, не зная, что делать дальше; отец смотрит в одну сторону, мать – в другую. Недавно прошел дождь, и, возможно, он начнется вновь. Воздух пропитан ожиданием. Высоко над головами кружат птицы. Может быть, люди голодны. Кто знает, когда они ели в последний раз? Мальчик, уловив момент замешательства, бросается в густые колючие кустарники и небольшие вечнозеленые дубки, покрывающие это плато над ущельем реки. Прежде чем он полностью исчезнет в изумрудной растительности, отец ловит его за ногу, притягивает обратно, ставит на ноги и дает подзатыльник. Мальчик начинает громко плакать. Это побуждает взрослых к действию. Они обменяются взглядами, возможно, произносят пару слов. Решение принято. Собрав своих детей, они поворачиваются и направляются по тропинке к воротам и ожидающему их на парковке Renault Espace¹⁶.

Эти люди вместе с парковкой примечательны тем, что, возможно, 36 000 лет назад в пещере, возвышающейся над этой рекой, произошло нечто удивительное: на стенах пещеры возникли сотни изображений животных, выполненных с неведомой ранее чувствительностью и изяществом¹⁷. Этот потрясающий всплеск художественного вдохновения делает пещеру, ныне известную как Шове, одним из первых реальных мест в малозадокументированной до этого момента истории нашего вида. Однако эти древние рисунки, пережившие обвалы камней и тысячелетия забвения, стали столь уязвимы перед лицом человеческого присутствия и влажностью нашего дыхания, что теперь они навсегда запечатаны для всех, кроме избранных исследователей. Взамен, всего в нескольких километрах отсюда, была создана полная реплика этого пещерного комплекса, с точностью воспроизводящая мельчайшие детали, с искусственными костями пещерного медведя, разбросанными так, как если бы они были там изначально.

Я отправился в этот образовательный парк с одной простой мыслью. Простой, по крайней мере, на первый взгляд: что почувствовали первые Homo sapiens, когда столкнулись с ледяной стихией? И еще: могу ли я уловить отзвук того первобытного восхищения? Этот вопрос показался мне стоящим, ведь наскальные рисунки – одни из самых явных и притягательных реликвий ледникового периода. Они и сегодня, словно отголосок далекой памяти или сон, вызывают в нас древний трепет. А пещера Шове II, простирающаяся под землей, поражает своей атмосферой. Здесь, глядя на эти древние мазки на стенах, можно ощутить удивительную связь с первыми художниками, словно они в глубине своей природы ничем не отличались от нас¹⁸.

С тех пор как были открыты первые наскальные рисунки, люди не перестают строить догадки об их значении. Долгое время господствовала точка зрения, что эти изображения имели духовную или даже шаманскую функцию для людей, живших в глубокой связи с природой. Другие полагали, что это проявление того, что мы могли бы назвать магией или утраченной анимистической мудростью, и, стоя там, в таинственном полумраке, можно интуитивно ощутить правдивость этих предположений¹⁹. Однако наверху, среди кафе самообслуживания, туалетных киосков и аккуратных дорожек, больше напоминающих ухоженную зону отдыха на автостраде, сама идея постичь их подлинное значение кажется тщетной надеждой. То, что некогда было местом благоговения и удивления, наполненным мощной духовной энергией, теперь превращено в удобный туристический объект с магазином сувениров. Разрыв между прошлым и настоящим кажется огромным.

Однако с момента создания Шове II наше понимание мира, в котором жили древние художники, значительно продвинулось. Новые методы выделения и анализа ДНК позволяют все точнее воссоздать картину их жизни, а свежие интерпретации находят все большее признание. Исследования по всему миру стремительно избавляют археологию от европоцентризма. Иногда значимые открытия происходят с разницей всего в несколько месяцев, полностью переворачивая устоявшиеся взгляды на жизнь в палеолите.

Сегодня палеолит словно оживает перед нами – ярче и ближе, чем когда-либо прежде. И, несмотря на банальность современного облика Шове II, мы можем поразмышлять, как лед ледникового периода изменил ход человеческой истории. Прежде всего, он создавал преграды и одновременно прокладывал пути: когда наши предки покинули Африку, низкий уровень моря и огромные ледники определяли их маршруты, а значит, и формировали то, кем они стали. Но был и другой эффект – социальный и культурный: холод изменил и без того сложную культуру ледникового периода, а его отзвуки до сих пор ощущаются в таких местах, как Шове II. Это словно тяготение, которое можно назвать «сознанием ледникового периода».

* * *

Прежде чем на Земле появились первые люди, ледники и ледяные щиты плейстоцена медленно ползли вперед и назад по поверхности Земли, смывая тысячелетия, словно приливы. На протяжении более двух миллионов лет периоды оледенений, когда лед заполонял северное и южное полушария, чередовались с теплыми периодами, известными как межледниковые. Последний ледниковый период начался около 115 000 лет назад, а максимальная ледяная экспансия, когда ледяной покров достиг наибольшего распространения, произошла между 26 500 и 19 000 лет назад. Затем, примерно 11 700 лет назад, Земля вступила в межледниковый период, в котором мы продолжаем жить и сегодня.

Эти приливы и отливы определяли жизнь многих видов. С переходами от ледниковых эпох к межледниковым и обратно животные и птицы сталкивались с изменением своих территорий обитания, которые то расширялись, то сужались под воздействием климатических изменений – в ритме, напоминающем вдох и выдох. Места, где виды и экосистемы уцелели в суровые ледниковые времена, – относительные безопасные гавани – известны как рефугиумы. В этих рефугиумах одни виды процветали, другие лишь с трудом удерживались на плаву, а третьи, сталкиваясь с новыми экологическими кризисами и неожиданными возможностями, адаптировались. Например, во времена одной из ранних ледниковых эпох восточноевропейским ежам были «отведены» три уникальных рефугиума: Иберия, Италия и Балканы. После потепления они вернулись в Европу и повторно расселились как два разных вида: Erinaceus europaeus и Erinaceus concolor²⁰, смешиваясь, но так и не став одной недифференцированной популяцией. Подобным образом за последние 300 000 лет небольшая и географически изолированная популяция бурых медведей пережила ледниковый период в северном прибрежном рефугиуме, где условия способствовали эволюционным адаптациям к арктическим морским условиям. Так появились полярные медведи, которых мы знаем сегодня, – морские хищники с белоснежной шерстью²¹.

Что касается древних людей, считается, что Homo sapiens и Homo neanderthalensis – неандертальцы – имели общего предка примерно 600 000 лет назад. Когда эта предковая популяция, населившая Африку, Азию и Европу, стала фрагментированной во время ледниковой эпохи, изолированные группы развивались независимо: в Европе они стали неандертальцами, а в Африке – в конечном итоге нами. Homo sapiens появился примерно 300 000 лет назад, а спустя еще около 100 000 лет мы стали анатомически современными – то есть способны делать все, что можем делать сегодня. Если бы одному из этих древних людей подарили бейсболку, шорты и шлепанцы, он бы легко вписался в толпу у Шове II.

Этот эволюционный всплеск произошел в субсахарской Африке (Черной Африке), откуда люди начали свое путешествие на юг и север по всему континенту. Хотя, как отмечается в одном академическом исследовании, «пульсации» [2] небольших групп, покидающих Африку, можно проследить еще 194 000 лет назад, ископаемые находки подтверждают существование более значительной волны миграции, начавшейся примерно 70 000 лет назад – именно тогда мы окончательно укрепили свои позиции в Евразии и за ее пределами. Современные люди прошли через Египет, пересекли Суэцкий перешеек и Синайский полуостров, далее пути миграции разветвились в разные стороны. Люди двигались стремительно: уже через 65 000 лет они достигли Австралии, которая тогда соединялась с Новой Гвинеей; около 45 000 лет назад прибыли в Европу, а к 31 000 лет обосновались в стране полярного дня, за полярным кругом в Сибири.

Где-то в этом путешествии из Африки мы столкнулись с ледяной стихией²². В течение этих тысячелетий, предшествовавших последнему максимальному ледниковому периоду, температуры падали, а площадь ледяного покрова расширялась. Скандинавский ледниковый щит занимал большую часть Британских островов и Северо-Восточной Европы, в конечном итоге достигая почти Москвы, в то время как ледниковый щит Патагонии венчал Анды. Северная треть Северной Америки также оказалась подо льдом: на западе простирался Кордильерский ледниковый щит, а на востоке Лаврентийский ледниковый щит доходил до Нью-Йорка.

И этот лед диктовал, куда мы могли двигаться. Частично это определялось пространством, которое он создавал: поскольку огромное количество воды было заключено в ледниках, уровень моря в период последнего ледникового максимума был, возможно, на 120 метров ниже, чем сегодня. То, что ныне известно как Британские острова, соединялось с Нидерландами через Доггерленд – обширную тундру, где сливались реки Темза, Рейн и Шельда, образуя гигантский канал, впадавший в Атлантику. Первые Homo sapiens, достигшие Англии, просто прошли туда пешком. Аналогично существовал сухопутный мост между Сибирью и Аляской, ныне известный как Берингия, который позволял небольшим группам современных людей переходить из восточной России в Америку. В этот же период некоторые индонезийские острова были связаны с материковым Индокитаем²³.

Тем временем ледники сторожили границы обжитых земель. Когда люди пересекли сухопутный мост и ступили на североамериканскую территорию, они обнаружили, что Берингия отрезана от остального континента ледяными барьерами (Берингия, как и большая часть Сибири и Северного Китая, не была покрыта ледниками из-за недостатка осадков). Продвигаясь на юг и восток по новому континенту, люди зависели от ледников, которые определяли их путь. Долгое время считалось, что они продвигались через свободный ото льда коридор в Канаде, достигнув Среднего Запада около 14 000–15 000 лет назад. Однако все больше свидетельств указывает на более раннее присутствие людей и маршрут вдоль побережья Тихого океана, где они обходили ледники, переправляясь между островами на юг.

Однако если лед открывал новые земли, то с его таянием они вновь становились недоступными. Около 7000–8000 лет назад Великобритания стала островом, когда Доггерленд был затоплен, скорее всего, в результате разрушения мелового хребта, который сдерживал огромное ледниковое озеро. Это отрезало местное население от континента и положило начало долгой и в конечном итоге непростой истории изоляции от европейской суши. Российско-американское «сотрудничество» в Берингии завершилось примерно 11 000 лет назад, и с тех пор отношения между этими землями редко бывали столь же теплыми.

Какие тайны нашего далекого прошлого скрываются под толщей постледниковых морей? Если учесть, как часто люди селились на низменностях и побережьях, то те участки суши, что остались над водой, возможно, дают нам лишь обрывочные свидетельства о жизни в эпоху ледникового периода. Намек на то, что могло быть утрачено, открывает пещера Коске, расположенная неподалеку от Марселя, во Франции. Пещера была открыта в 1985 году аквалангистом²⁴ в водах Средиземного моря, 175-метровый туннель, вход в который расположен на глубине 37 метров, ведет к просторной пещерной камере, украшенной доисторическими отпечатками рук и изображениями лошадей, бескрылых гагарок, тюленей и других животных. В эпоху, когда Коске была расписана, около 27 000 лет назад, она находилась в нескольких километрах от побережья среди известняковых холмов. Это единственная известная пещера с наскальной живописью, вход в которую сейчас возможен только под водой, и, хотя около 80 % ее пространства уже поглощено морем – а находящиеся сейчас под водой стены, возможно, тоже были покрыты изображениями, – она остается одним из важнейших памятников доисторического искусства в Европе. Коске наглядно показывает, как сильно лед менял ландшафт, в котором жили наши предки.

Где-то на нашем пути через Азию мы встретились с нашими родственниками – неандертальцами, которые уже обосновались на просторах Леванта, Европы и Центральной Азии. Мы встретились, вероятно, учились друг у друга многим вещам, и, без сомнения, вступали в близкие отношения²⁵. Когда пик ледникового периода стал приближаться, а температуры продолжали падать, Южная и Западная Европа превратились в убежище для Homo sapiens. К моменту последнего ледникового максимума зимние температуры в Западной Европе опускались до –30 °C, а летние едва достигали 10 °C. Однако если Западная Европа и стала для нас безопасным пристанищем, то для наших неандертальских родственников этого сказать нельзя. Никто не может точно объяснить, как Homo sapiens вытеснили неандертальцев и почему те вымерли, но вполне возможно, что на это повлияли похолодание и все более нестабильный климат. Согласно одной из теорий, хотя неандертальцы и были приспособлены к холоду, они вели чрезвычайно активный образ жизни, требующий больших объемов мяса. По мере того, как температура падала и пища становилась дефицитной, их «метаболические потребности превысили способность обеспечивать организм достаточной энергией для поддержания жизни и размножения» [3], что привело их, а затем и вид в целом, к губительному стрессу.

Некоторые из самых поздних останков неандертальцев были найдены в Гибралтаре. Возможно, в скором времени археологи обнаружат доказательства их существования в более поздний период где-нибудь в России, Китае или других частях Европы. Тем не менее гибралтарские находки все же ощущаются как символ последней битвы неандертальцев с холодом на самом южном краю Европы.

* * *

Естественно предположить, что первое столкновение человечества со льдом было шокирующим или даже завораживающим: стоит лишь взглянуть на малышей, впервые увидевших снег. Какой неожиданностью должно было стать для наших предков обнаружение воды – стихии, которая редко замирает в природе, – застывшей. «Вода стала костью», как говорится в древней саксонской загадке. Но, вероятно, не менее странным и нежеланным было оказаться в условиях, благоприятствующих образованию льда. Сам Зигмунд Фрейд обратил свой аналитический взор на эту травму. В статье 1914–1915 годов (полет фантазии, настолько эзотерический, что она так и не была опубликована) Фрейд предположил, что древний человек воспринимал ледниковый период как своего рода изгнание из рая, столь психически разрушительное, что оно стало источником всех современных неврозов. «Человечество, – писал он, – под влиянием лишений, которые навязал приближающийся ледниковый период, стало подвержено общей тревожности. Дружелюбный мир, который прежде дарил всяческое удовлетворение, превратился в массу угрожающих опасностей» [4]. В борьбе за выживание, по его мнению, также родились истерия, навязчивые неврозы и тираническое правление первобытного Отца.

Принимать или отвергать Фрейда – это личный выбор, и его концепция действительно впечатляет, но совершенно не имеет опоры в наблюдаемой реальности. Тем не менее в его время он находился на передовой в исследованиях человеческой психики²⁶. Фрейд всегда углублялся в прошлое, чтобы объяснить настоящее, будь то события из детства или мифы Древней Греции об Эдипе. Примечательно, что в середине своей карьеры он обращался к ледниковому периоду, чтобы разработать теории о современном состоянии человека. В его повествовании ледниковый период становится, подобно мифу об Эдипе, основополагающим мифом, определяющим наше понимание человеческой сущности.

Отец психоанализа не был единственным, кто углублялся в подобные размышления. Археология, обретая зрелость, находилась на пороге своего расцвета в то время, когда возникал психоанализ – археология души. Другие ученые, исследующие человеческий разум, также откликались на новые откровения о нашем глубоком прошлом. Идея, что трудности ледникового периода изменили структуру нашего мозга, была широко распространена в начале XX века. С тех пор, как была опубликована неудачная работа Фрейда, она так и не исчезла из общественного сознания²⁷. Мы продолжаем воспринимать ледниковый период как мифическую основу человечества, напоминая о том притягательном «они были такими же, как мы», которое предлагает Шове II со своими картинами людей в шкурах, скромными изображениями мегафауны и информационными стендами. Однако эта концепция постепенно устаревает, уступая место более тонкому пониманию развития человечества и нашего отношения к холодному климату.

Теперь мы знаем, что фигуративное искусство, вероятно, зародилось в других уголках мира²⁸. В 2021 году археологи сделали сенсационное открытие: картина свиньи, найденная в удаленной пещере на острове Сулавеси, согласно датировкам, была создана как минимум 45 500 лет назад. Эта свинья, изображенная красной охрой в натуральную величину, стала старейшим известным рисунком животного в пещере. Она пополнила небольшую коллекцию индонезийских произведений искусства возрастом 40 000 лет или даже старше, которые были найдены совсем недавно и разрушили многолетний миф, что фигуративное искусство этого раннего периода существовало лишь в Европе. Также нарастает осознание того, что европоцентризм формировал наше восприятие далекого прошлого. С самых первых шагов развитие археологии в значительной степени определялось белыми европейскими мужчинами. В ранние дни они, словно искатели сокровищ, копались в своих задних дворах – и, как ни странно, если искать артефакты в основном во Франции, Испании, Германии или Великобритании, именно там их и обнаружат.

К этому необходимо добавить «выборочность сохранения». Прохладная, сухая пещера, куда люди возвращались из года в год, становится концентрированным и заметным местом активности и хорошим укрытием для артефактов на протяжении веков. В то время как более обширные или временные поселения в теплых климатах оставляют гораздо меньше следов. Более того, многие культуры могли не иметь доступа к скальным стенам или крупным костям и, возможно, предпочитали создавать инструменты или выражать себя с помощью менее прочных материалов или в более недолговечной форме. Древняя ДНК гораздо хуже сохраняется в жаре. В этом смысле лед ледникового периода оказал археологам большую услугу (и мы вернемся к находкам во льде в следующей главе).

Тем не менее богатство находок на относительно небольшой географической территории, датируемых примерно 45 000 лет назад, убедительно свидетельствует, что целый ряд навыков и умений слились воедино внезапным и поразительным образом, и структура человеческого существования изменилась. Первым экспонатом может служить Венера из Холе-Фельс – шестисантиметровая скульптура женщины из мамонтовой кости с акцентированными грудью, животом и бедрами, найденная в 2008 году в пещере на юго-западе Германии, в Швабском Альбе. Датируемая 35 000–40 000 лет назад, она является старейшим известным изображением человека. В той же пещере и примерно того же возраста была обнаружена флейта из кости грифа: с пятью отверстиями для пальцев и выемкой на конце, она является одним из древнейших музыкальных инструментов, известных на сегодняшний день. А всего в 20 (современных) минутах пути по дороге еще одна удивительная находка: человеколев из Холенштайна – скульптура из мамонтовой кости, изображающая тело человека с головой льва, также датируемая примерно 40 000 лет. Высотой около 30 сантиметров. Для ее создания потребовалось около 400 часов, и она представляет собой воображаемый прыжок в новую область нереальных, возможно, сакральных существ²⁹. Как утверждает Джилл Кук, куратор выставки «Искусство ледникового периода и появление современного разума», прошедшей в Британском музее в 2013 году, это свидетельствует о «деятельности сложного супермозга, подобного нашему, с хорошо развитыми префронтальными долями, обеспечивающими способность сообщать идеи через речь и искусство» [5].

Важно подчеркнуть, что эти европейские люди ничем не отличались от людей в других частях мира: у них не было особого генетического преимущества по сравнению с их современниками. Искусство и культура вспыхивали и гасли по всему миру на протяжении десятков тысяч лет, от Южной Африки до Индонезии и, вероятно, во многих других местах, еще не открытых. Мы начали свое путешествие из Африки с нейробиологическим потенциалом адаптироваться к тем вызовам, которые встречали на своем пути. Это привело многих археологов и биологов к мысли, что для объяснения этого сосредоточенного расцвета культуры и инноваций в ледниковой Европе стоит обратить внимание на экологические факторы: климатические и социальные аспекты могут быть тесно связаны между собой³⁰.

* * *

Когда ледниковый период дошел до своего максимума, районы центральной и восточной Европы стали враждебнее. В ответ на эти условия появилось изобретение, которое стало важным элементом новой технологии: иглы. Первые экземпляры игл в Европе имеют возраст по меньшей мере 35 000 лет. Эти изделия, изготовленные из кости, использовались для сшивания шкур с помощью сухожилий или кишок животных, создавая «модную» одежду из шкур, которая защищала людей от ночного холода и служила защитой во время охоты в ледяной тундре. Считается, что иглы брали с собой в многодневные охотничьи походы, чтобы в случае необходимости отремонтировать важные слои одежды, обеспечивающие тепло.

Иглы кардинально отличаются от каменных топоров, которые люди изготавливали на протяжении уже 2,5 миллиона лет. Оба инструмента требуют концептуализации, абстракции и дальновидности – внешнего проявления мысли. Однако процесс придания игле нужной формы, создание игольного ушка и тонкая работа по обработке шкур и их сшиванию в составной предмет одежды представляют собой значительно более сложное и утонченное мастерство. Шила, простые инструменты для прокалывания шкур, существовали в Южной Африке и других местах более 20 000 лет, но новые факторы отбора воздействовали на уже существующие технологии и модели мышления. Игла появилась как результат жизненной необходимости в условиях леденящего холода³¹.

Со временем хорошо скроенная одежда не смогла полностью компенсировать последствия падения температур, и центр тяжести популяции Homo sapiens в Европе переместился на юг и запад. Многие из них в конечном итоге осели на юго-западе Франции и в прибрежных районах Северной Испании. Этот рефугиум стал не только защитой, но и трансформировал их общества и культуру по мере того, как все более холодные условия сужали ареалы обитания европейских Homo sapiens до все меньших клочков пригодной для жизни земли и, словно у головастиков в высыхающем пруду, плотность населения резко возрастала. Это привело к социополитическим проблемам, и привычная реакция охотников-собирателей на территориальные вызовы (миграцию) перестала быть вариантом. Вместо этого им пришлось находить новые способы сосуществования, разрешения конфликтов и решения возникающих проблем. В таком контексте и возникло настенное искусство, такое как в пещере Шове и других. «Изобретение материальных форм представления совпало с важной социальной трансформацией» [6], – отмечает один из ученых. «Искусство, вероятно, сыграло роль в разрешении конфликтов, поскольку социальная география региона становилась все более характерной для относительно замкнутых социальных сетей», – добавляет другой. Все главные европейские памятники пещерного искусства расположены в этом рефугиуме.

Одной из функций искусства была социальная: в больших группах коммуникация становилась все более важной. Людям необходимо сотрудничать, устанавливать связи или вести переговоры друг с другом, а также осознавать или формировать общее намерение с людьми, которые могут быть почти незнакомцами. Ритуалы и традиции объединяют людей в общем понимании мира и сил, его формирующих, подчеркивая или укрепляя основные практические задачи выживания. Многие переносные произведения искусства и декоративные элементы, как предполагается, исполняли эту роль.

Пещерное искусство тем не менее имело информативную цель. В то время как население возрастало, оно также распадалось на более мелкие группы. Из-за нехватки еды и ресурсов превышение определенного числа членов племени обязывало бы его к бесконечным путешествиям в поисках пищи, необходимой для выживания всех: лишь небольшие семейные или племенные объединения могли обходиться без ежедневных лишений. Однако в таких малочисленных сообществах возникали сложности с поддержанием необходимых навыков. К тому же они могли подвергаться инбридингу.

Именно здесь на сцену выходят крупные пещеры, такие как Шове, Альтамира в Кантабрии (на Севере Испании) и Ласко в Южной Франции – места, где искусство наскальной живописи достигло своего апогея по обе стороны ледника во времена последнего ледникового максимума³². Многие исследователи полагают, что такие объекты, помимо возможного сакрального или ритуального назначения, служили местами для «собраний»: каждый год небольшие племенные группы издалека стекались сюда, ведомые весенним теплом и знакомыми ориентирами вдоль пути, чтобы встретиться в просторных залах пещер, обменяться знаниями о своих охотничьих угодьях, передать навыки и смешать гены перед тем, как снова разойтись. Искусство играло свою роль в этих процессах [7]. Некоторые из изображений в Шове являются натуралистическими; другие, кажется, заимствуют техники из модернизма, кубизма, кинематографа и других видов искусства, передающих движение, которые появятся лишь 30 000 лет спустя. Часть из них можно было бы назвать «реалистичными», если бы не тот факт, что реализм также подразумевает набор культурных предпосылок, чуждых ледниковой эпохе; но в основном на картинах изображены хищники и жертвы, представленные в точной и узнаваемой манере. Они действительно красивы, но также точны и полезны, демонстрируя глубокое и детальное понимание животных, от которых зависело наше выживание.

Недавно была выдвинута революционная теория о роли некоторых пещерных рисунков. Долгое время исследователи отмечали, что животные на стенах Ласко изображены в период гона и демонстрируют брачное поведение, хотя красные олени, лошади и туры (согласно аналогиям с современными видами) делают это в разные сезоны. Пол Пэттитт, археолог из Университета Дарема, называет это «календарем гона, секса и создания» [8]. Похожие сцены можно встретить и в других пещерах. Однако в 2022 году стало известно, что исследователь-любитель, получивший поддержку от Пэттитта и других, разгадал загадочные обозначения рядом с изображениями: эти точки, линии и формы в виде буквы Y указывали на лунные месяцы, когда происходили важные события в жизни изображенного животного – миграция, спаривание или, в случае Y, роды. В такие моменты животных становилось особенно много или они оказывались уязвимыми, что делало их идеальными целями для охоты.

Это обозначение – которое открыватели называют «протописьменностью» [9] – выдвигает эти изображения за пределы простой репрезентации и реализма, приближая их к чему-то вроде инструкции. Они представляют собой, если использовать более сложные термины, экзосоматическую память: способ запечатления информации вне сознания, позволяющий передавать знания от группы к группе и от поколения к поколению, подобно тому, как это делают книги в современном мире.

Искусство ледникового периода не только выполняло важную социальную роль, создавая гармонию и объединяя разные группы, но и служило жизненно необходимым хранилищем знаний, инструментом выживания и решающим этапом нашего развития. В суровых условиях вечной зимы, в критический момент нашей культурной эволюции, мы сотворили прекрасное и полезное искусство.

2. Вернувшиеся
Путешествуя во времени сквозь лед

Как странно стоять, опираясь на течение времени.

Винфрид Георг Зебальд. «Головокружения» (1990)

Прошлое не бывает мертво. А это даже не прошлое³³.

Уильям Фолкнер. «Реквием по монахине» (1951)

Если в прошлой главе лед был представлен как смертельная угроза и эволюционное испытание, то в этой мы погрузимся в его роль как средства передачи и хранения, способного перекинуть мост между далекими эпохами и нашим временем.

Когда мы воспринимаем лед как вестника далеких эпох, первыми на ум приходят ледяные керны – длинные цилиндры изо льда, извлеченные из глубин ледников или ледяных щитов. Каждый их слой хранит свидетельства о времени своего формирования: температура, толщина слоев снега, вулканическая и солнечная активность, химический состав атмосферы – все это можно «прочесть» в этих замороженных архивах. Но как именно? Датский палеоклиматолог Вилли Дансгард выдвинул гипотезу, что по изотопному составу льда можно определить глобальные температуры на момент его образования. Около 0,27 % молекул воды H₂O содержат редкие изотопы водорода и кислорода: дейтерий (²H), имеющий дополнительный нейтрон, и ¹⁸O, содержащий два таких. Молекулы воды с этими более тяжелыми изотопами испаряются с поверхности океанов труднее, так как для этого требуется больше энергии, а значит, в холодные периоды их испарение становится менее интенсивным.

В холодном климате более тяжелые изотопы с большей вероятностью выпадут в осадки, не успев достичь полярных шапок и замерзнуть там. Это означает, что слои льда, образовавшиеся на полюсах в ледниковый период, содержат меньшую долю таких изотопов, чем современные. (Интересный факт: в периоды оледенения океаны были немного тяжелее.) Таким образом, анализируя соотношение различных изотопов в молекулах воды из ледяных кернов, добытых из полярных ледников, и сопоставляя их с контрольными образцами, мы можем восстановить температуру в этих регионах в далеком прошлом.

Первое доказательство теории Дансгарда появилось в 1952 году, когда он начал анализировать дождевую воду, которую собирал в пивные бутылки у себя в саду, сливая образцы после прохождения холодных и теплых фронтов над Копенгагеном. Как и ожидалось, теплые облака оставляли большее количество тяжелых молекул. Со временем Дансгард собрал образцы воды по всему миру, включая айсберги, отколовшиеся от ледников. А в 1966 году он получил доступ к ледяному керну из гренландского ледяного щита, который достигал самого основания, сохранив в замороженном виде данные возрастом до 110 000 лет – от начала последнего ледникового периода. Анализ этого керна показал резкий и значительный скачок температуры в конце ледникового периода, а также несколько меньших, но не менее важных колебаний. Соединив данные о температуре с информацией о составе атмосферы, извлеченной из крошечных пузырьков воздуха, запертых во льду, Дансгард установил связь между атмосферными газами и изменениями температуры. Это открытие стало переломным моментом в обсуждении климатических изменений, вызванных деятельностью человека.

Помимо ледяных кернов, существуют и другие способы, которыми лед может донести до нас послания людей из глубины веков. Ледниковая археология – это наука, изучающая следы древних культур, которые были скрыты в земных льдах. Чаще всего это касается ледников, но также включает и другие виды льда³⁴. Термин был введен в 1968 году исследователем Одмунном Фарбредом, который изучал курганы железного века в Оппдале, Норвегия. Впервые это понятие появилось в студенческой газете, и я упоминаю его происхождение лишь для того, чтобы показать, насколько долгое время ледниковая археология оставалась малозаметной областью науки. Ранее даже не было очевидно, что такая дисциплина существует: благодаря поразительной сохранности находок полагали, что они относятся к недавнему прошлому. Хотя консервирующая сила льда была известна, в контексте древних артефактов ее как-то не учитывали.

Систематическое исследование объектов, найденных на ледниках и рядом с ними, началось еще в 1914 году, снова в Оппдале, когда университетский музей начал сотрудничать с местными охотниками на оленей для документирования их находок. Однако лишь в 1937 году стало ясно, что стрелы и другие артефакты действительно выходят из глубин льда по мере его таяния. Это открытие связало новую дисциплину с изменением климата и сделало ледниковую археологию, возможно, первой по-настоящему «родной» научной областью эпохи антропоцена.

Не все предметы, о которых идет речь в этой главе – от доисторических до древних и просто давно ушедших, – являются плодами ледниковой археологии. Существуют и другие причудливые особенности среды и времени – ледяные «несчастья», которые сблизили их с нашим временем. Тем не менее каждая из этих находок служит проводником к далеким жизням, о которых мы иначе никогда не узнали бы.

* * *

Четверг, 19 сентября 1991 года: двое немецких туристов в Эцтальских Альпах поднимаются на высоту 3200 метров, недалеко от тропы и всего в нескольких километрах от популярной горной хижины. Внезапно их взор останавливается на обнаженной спине человека, выступающей из обледенелой лощины, как будто это пловец, выбирающийся из водоема. Предполагая, что он мог потеряться недавно, они спешат сообщить смотрителю горы Симилаун. Не зная, с какой стороны проходит граница между Австрией и Италией, тот связывается с властями обеих стран. Это уже седьмое тело, найденное на австрийском леднике в 1991 году, и это превосходит общее число находок за все годы с 1952 по 1990, что кажется странным, но почти привычным итогом долгого жаркого лета. На тот момент предполагалось, что человек погиб не ранее Первой мировой войны и, возможно, тело принадлежит музыковеду из Вероны, пропавшему в 1941 году.

Два дня спустя, когда археолог из Инсбрука Конрад Шпиндлер наталкивается на краткую заметку в субботней газете, его интерес едва ли можно назвать живым: ни одно из шести тел, найденных этим летом, не относилось к периоду до 1950-х годов. В последующей статье цитируется знаменитый альпинист Райнхольд Месснер, который, к удивлению, находился в этом районе и осмотрел все еще замороженное тело. Он отмечает, что обувь мертвого мужчины напоминает ему «эскимосскую» [1]. Это замечание пробуждает любопытство Шпиндлера, но, с другой стороны, Месснер недавно заявил, что обнаружил йети в Гималаях, так что это интригующее упоминание о древности, вероятно, окажется ложным следом.

Плохая погода затрудняет извлечение тела. Лишь через шесть дней после его обнаружения, когда тело было вынуто из оставшегося льда с помощью пневматической дрели, доставлено на вертолете к ближайшей дороге, а затем передано гробовщикам – как того требует закон – в Институт судебной медицины Инсбрука, Конрад Шпиндлер видит его впервые. С первого взгляда ему становится ясно, что пока еще безымянное тело невероятно древнее – по его оценкам, ему более 4000 лет. Студент первого курса археологии, как утверждает он, без труда смог бы датировать топор, зажатый в руке мертвого, как минимум ранним бронзовым веком. (На самом деле, позже выяснится, что это был медный топор – еще более древний и крайне редкий.) Шпиндлер сравнивает свои чувства с теми, что испытывал Генри Картер, открывая крышку саркофага Тутанхамона, но эта находка, по сути, даже важнее  [2]. Ничего подобного никогда не находили; никакие протоколы не были соблюдены, место раскопок было раскурочено, а тело ледяного человека подверглось грубому обращению – ему сломали левую руку при попытке уложить в гроб для транспортировки на экспертизу, – потому что люди не могли представить, что это может иметь значение для археологии. Теперь тело находится в безопасности в морозильной камере, а настоящая работа только начинается.

Тело получило прозвище «Ледяной человек Этци» (Ötzi the Iceman) по имени гор, в которых было найдено. Но кто же он на самом деле? Как отмечают многие газеты, он является олицетворением типичного «висяка». Это детективная история длится уже более 30 лет и по-прежнему продолжается³⁵.

Первоначальная оценка возраста Этци, сделанная Шпиндлером, быстро устарела: радиоуглеродный анализ установил, что он жил около 3200 года до нашей эры, более 5000 лет назад. Еще более поразительным стало состояние его принадлежностей, которые предоставили невероятно детальную информацию о его образе жизни. Среди находок были обувь из оленьей кожи со шнурками из коровьей кожи, плащ из овечьей и козьей шкур, колчан для стрел из оленьей кожи и шапка из медвежьей шкуры. Этци использовал древесину тиса, ясеня, лесного ореха, березы и липы, а также березовый деготь, чтобы прикреплять кремневые наконечники стрел к древкам из древесины калины. Циновка из камыша служила ему в качестве подобия накидки, а свежие кленовые листья использовались для переноски углей. Он носил мхи и грибы с антисептическими и другими свойствами в своей «походной аптечке», которую хранил в рюкзаке. У Этци были блохи, болезнь Лайма и проблемы с пищеварением. Его волосы содержали высокие уровни мышьяка и меди, что могло указывать на его участие в выплавке меди. Кожа была украшена 61 татуировкой, выполненной с помощью угля, втираемого в надрезы на биологически активных точках, в тех местах, что и сейчас используют иглотерапевты.

В его желудке находился последний прием пищи – мясо красного оленя, возможно, копченое; в толстой кишке лежала предпоследняя трапеза, состоявшая из полбы и горного козла. Известно, что зерна полбы росли в долине Финшгау, неподалеку от места его находки, а анализ деревянных инструментов и зубной эмали подтвердил, что он жил на итальянской стороне Альпийского хребта. Медь лезвия его топора оказалась родом из Тосканы, расположенной за сотни километров к югу, в то время как кремень для его кинжала был добыт в горах у озера Гарда на западе. Эти открытия полностью согласовывались с растущим числом свидетельств, что в эпоху медного века происходило значительное расширение торговли на дальние расстояния и укрепление связей между общинами по всей Европе.

Вокруг этих фактов было выдвинуто множество гипотез, стремящихся объяснить обстоятельства смерти Этци, но истине, возможно, все еще предстоит раскрыться. Сначала считалось, что он погиб в конце лета или осенью, когда высокие горы могли быть более гостеприимными для путников или пастухов. Затем возникла теория, что он умер в долине и был позже перенесен на вершину в рамках некоего церемониального захоронения, соответствующего высокому статусу [4]. Однако обнаружение непереваренных остатков пыльцы граба в его желудке подтвердило, что он скончался весной. Более того, последние исследования, основанные на образцах пыльцы и мха, извлеченных из пищеварительного тракта Этци и из окрестностей его могилы, показали, что в последние часы своей жизни он стремительно поднимался, спускался и вновь поднимался в гору, преодолевая путь от теплых весенних равнин до все еще покрытых снегом вершин³⁶.

Что он делал там и почему его последние часы жизни были полны беспокойных подъемов и спусков? Кремневый наконечник стрелы, застрявший в сухожилиях его плеча, дает устрашающий ответ. Вероятно, Этци спасался от врагов: его, скорее всего, преследовали до самой смерти.

Представьте себе раненого человека, завернувшегося в соломенный плащ, сжимавшего в руках лук, топор и нож, когда на него опускается морозная альпийская весенняя ночь. Он тепло одет и оснащен искусно подобранными материалами, а также является опытным и умелым путешественником по ледяным просторам высоких гор. Но сегодня удача отвернулась от него. Возможно, он остановился отдохнуть и поесть на скалистом выступе, торчащем изо льда (новейшие исследования ледников в окрестностях предполагают, что только самые высокие вершины были по-настоящему свободны ото льда [5]), когда на него напали. Из его плеча периодически сочится кровь, капающая на снег, хотя фатальной станет рана на голове, которую он также получил в ходе боя. В ту ночь он умирает. Его тело остается некоторое время на том выступе, а воздействие холода высушит плоть, способствуя ее долгосрочному сохранению. Позже, когда весна переходит в лето и снег под ним начинает таять, он падает в овраг, где его накрывает слой снега. Со временем этот снег уплотняется, окутывая его тело льдом. На протяжении тысячелетий уровень льда периодически понижается, и верхняя часть его тела время от времени оказывается на поверхности, на короткие мгновения. Это таяние также разбрасывает его вещи, и те предметы, которые остаются погруженными, сохраняются в гораздо лучшем состоянии.

Все вышесказанное подводит итог длительным и кропотливым исследованиям находки, которые раскрывают образ культурного человека из высокомобильной цивилизации медного века, живущего в глубоком технологическом согласии с природой. Это действительно удивительный объем информации о жизни и эпохе Этци. Почти все органические материалы, позволившие получить эти данные, не сохранились бы, если бы он не оказался во льду. Невероятная удача – удача для нас – в том, что Этци не попал в ледник по соседству с его оврагом: словно ледяная колыбель, этот овраг удерживал его в неподвижности, обеспечивая безопасность и целостность. Он пережил 5000 лет одиночества, а затем грубое извлечение и контакт с воздухом ХХ века. Сегодня он хранится в своего рода гигантском морозильнике в Музее археологии Южного Тироля в Больцано, где покоится при температуре –18 °C и доступен для взгляда посетителей через круглое укрепленное окно – как иллюминатор в другое измерение или время. Его постоянно окутывает водяной туман, который замерзает в тонкий прозрачный слой льда, чтобы поддерживать привычные ему условия. Лед вновь овладел им, и, по крайней мере на данный момент, ему нечего больше нам рассказать.

* * *

Открытие ледяного человека уверенно вывело ледниковую археологию в центр научного внимания. В наши дни это увлекательное, но с примесью горечи направление исследований стало настоящей гонкой со временем в двух глубоких смыслах. С учетом той стремительной скорости, с которой ледники (и ледяные пятна) сейчас отступают, вскоре таять будет нечему. «Время, когда ледники извергают свои сокровища, будет коротким и уникальным» [7], – заметил швейцарский географ в интервью газете Le Temps в 2016 году. Вторая причина этой срочности заключается в хрупкости того, что прячут в себе ледники. В отличие от Этци, мирно покоящегося в своем овраге, те, кто оказывается в ледниках, зачастую уносятся течением ледника, и, учитывая, что ледники прорезают долины в твердом камне, человеческие тела становятся легкой их жертвой. Тела разрывает на части, которые показываются в ужасающем виде кусок за куском. Затем некогда заключенные в лед останки оттаивают и на воздухе быстро теряют цвет, деформируются и разлагаются.

Приведем лишь один пример. В 1820 году группа альпинистов, поднимавшихся на Монблан под руководством русского врача Иосифа Гамеля³⁷, потеряла трех проводников, когда лавина унесла их в расщелину. Спустя 41 год, ледник Боссон вблизи Шамони начал извергать одежду, научные инструменты, фрагменты костей и черепа, а также ступню и даже целую руку. Эти реликвии перемещались со скоростью ледника примерно по 20 сантиметров в день, чтобы наконец достичь конца пути, расположенного примерно в восьми километрах от места трагедии. Один из проводников, выживших в той катастрофе, Жозеф-Мари Кутте, был приглашен для идентификации останков. Шаг за шагом 70-летний мужчина перебирал найденные предметы, пока не наткнулся на руку: «Это рука Бальма, я хорошо ее знаю», – сказал он, не сдерживая слез. «Я никогда бы не осмелился поверить, что, прежде чем покинуть этот мир, мне снова представится шанс пожать руку одному из моих храбрых товарищей, моему хорошему другу Бальма» [8]. Как метафора, это рукопожатие (которое, безусловно, апокрифично) безупречно. Лед нарушил привычный ход времени, и прошлое вернулось, чтобы вновь предстать в настоящем. Эта до жути хорошо сохранившаяся рука словно застряла между жизнью и смертью, она двигалась, подобно зомби, пока вновь не всплыла на поверхность, чтобы, наконец, обрести покой.

Это разрушение тел, происходящее в мгновение ока (в масштабах ледникового времени), подчеркивает исключительность Этци. Хотя он и занимает выдающееся место среди так называемых «ледяных мумий», он не единственный. Самое простое определение мумии – это законсервированный труп, на котором сохраняется часть плоти или мягких тканей, покрывающих его кости. Обычно под мумиями понимают тела, прошедшие преднамеренную подготовку: тела, которые были обработаны, забальзамированы и помещены в землю в попытке сделать временное вечным, в жесте, направленном к бессмертию. Однако это не всегда так. Многие природные и неприродные условия могут производить или сохранять мумии: пустыни, торфяники, пещеры, сделанные человеком вместилища или структуры, и, безусловно, лед. Среди известных ледяных мумий лишь немногие были забальзамированы, некоторые из них были заморожены, а другие затоплены во льду (Этци подходит под оба эти описания); подавляющее большинство сохраняется холодом на долгий срок случайно, а не по замыслу. Таким образом, термин «ледяные мумии» охватывает разрозненное собрание тел – пестрое множество трупов, объединенных лишь льдом, в котором их состояние «поставлено на паузу», предотвращая захоронение, препятствуя разложению и откладывая естественный финал их истории.

После открытия Этци 1990-е годы стали по-настоящему насыщенными для изучения древних ледяных мумий. Следующие важные открытия пришли из России. В 1993 году молодая археолог Наталья Полосьмак готовилась к раскопкам на плато Укок – высоком плоскогорье, окруженном горами в сибирских степях, где пересекаются границы Китая, России, Казахстана и Монголии. Название этого плато предположительно означает «конец всего» [9], но его также называют «небесными пастбищами», что свидетельствует о давней истории скотоводства. Плато практически не изменилось за тысячи лет, и в наши дни здесь обитает снежный барс, а также находят замечательные археологические артефакты, относящиеся к пазырыкской культуре. Революционные работы Полосьмак по раскопкам в ледяной тундре открыли завораживающе богатое общество и существенно изменили наше понимание жизни этих степных людей.

Прежде чем углубиться в находки Полосьмак, стоит создать определенный контекст: пазырыкцы представляли собой кочевое пастушеское племя. Это были мастера коневодства, относящиеся к числу множества взаимосвязанных племен, которые в первом тысячелетии до нашей эры заполнили обширные степи, отделяющие Европу от Азии. Эти народы зачастую объединяются под общим термином «скифы», в честь племени, которое вступило в контакт с древними греками³⁸ и обитало между Черным морем и Дунаем на расстоянии тысяч километров к западу от пазырыкцев.

Многое из того, что мы знаем о скифах, как о конкретном племени, так и о народах, объединенных их культурой, почерпнуто из сочинений Геродота. В своей «Истории» он выделяет почти целую книгу для описания этого загадочного народа. «Во всех названных странах [11], – замечает Геродот, – зима столь сурова, что восемь месяцев там стоит невыносимая стужа. В это время хоть лей на землю воду, грязи не будет, разве только если разведешь костер. Море здесь и весь Боспор Киммерийский замерзают, так что скифы… выступают в поход по льду и на своих повозках переезжают на ту сторону»³⁹.

Древним грекам те, кто мог выживать в таких суровых условиях, неизбежно казались варварами. Однако воинственные скифы сами подливали масла в огонь, укрепляя эту репутацию. «Когда скиф убивает первого врага, он пьет его кровь», – с присущей ему прямотой сообщает Геродот [12].

«Головы всех убитых им в бою скифский воин приносит царю. Ведь только принесший голову врага получает свою долю добычи, а иначе – нет. Кожу с головы сдирают следующим образом: на голове делают кругом надрез около ушей, затем хватают за волосы и вытряхивают голову из кожи. Потом кожу очищают от мяса бычьим ребром и мнут ее руками. Выделанной кожей скифский воин пользуется, как полотенцем для рук, привязывает к уздечке своего коня и гордо щеголяет ею».

Тем не менее даже по современным стандартам эта жестокость была лишь одной из граней их сложной натуры. Кроме луков и стрел, племена прославлялись своим изысканным декоративным искусством: небольшими изделиями из драгоценных металлов, петроглифами и татуировками в характерном «животном стиле». Кочевники перевозили шелк и другие ценные товары из Китая на запад и обменивались ими с греками; их уважали за мастерство верховой езды и за великолепных лошадей, которых они разводили.

Тем не менее кочевники путешествовали налегке. Скифы оставили за собой лишь немые свидетельства – погребальные курганы, рассеянные по бескрайним просторам льда и трав. После их исчезновения долгое время не существовало ничего, что могло бы оспорить мнение, сложившееся со времен Геродота, что степи представляют собой дикие, неблагоприятные земли, от которых нужно отгородиться стеной (как это в конечном итоге сделали китайцы) или же стремительно проезжать мимо. Затем, в XVII и XVIII веках, при дворе царя Петра Великого в Санкт-Петербурге начали появляться изысканные скифские золотые украшения и драгоценные камни, добытые из курганов. Однако систематическое изучение этих находок началось лишь спустя еще целый век, и на этом пути встало значительное препятствие – лед.

«Лишь вскапывая почву тундры, можно узнать настоящее значение последней как неизМеримого и неизменного ледяного погреба, который держится в этом виде сотни тысяч лет и продержится еще столько же времени»⁴⁰ [13], – писал зоолог Альфред Эдмунд Брем в 1896 году. К тому времени люди действительно начали это осознавать. Пионерами археологии степи стали, как и Полосьмак, русские ученые. В 1865 году некий В. В. Радлов⁴¹ наткнулся на курганы, заполненные затвердевшей до бетонной прочности смесью льда и гравия. Возможно, вдохновленный словами Геродота: «В это время хоть лей на землю воду, грязи не будет, разве только если разведешь костер», – он разжег огонь на вершине кургана. Проникнув глубже, он обнаружил, что многие из курганов пусты – их содержимое, возможно, уже принадлежало Петру Великому, – и испытал горечь разочарования.

Следующие значимые раскопки состоялись в 1920-х годах под руководством археологов Сергея Руденко и Михаила Грязнова. Работая на пяти крупных курганах в долине Пазырыка, Грязнов усовершенствовал технику раскопок с использованием огня, обильно поливая застывшие могилы горячей водой. За несколько сезонов эта пара обнаружила и задокументировала четыре мумифицированных человеческих тела и три скелета, а также 20 трупов лошадей и 34 скелета. Самым выдающимся из всех находок стал мускулистый вождь с татуировками. Хотя части его тела подверглись разложению, лед сохранил большую их часть в удивительном состоянии⁴².

Эти находки не только определили культуру Пазырыка, но и наделили ее именем. Однако это великое открытие в археологии также стало настоящей загадкой. Раскопки курганов были возможны лишь в тех местах, где земля оставалась незамерзшей. Ни одно из раскопанных мест, проведенных Руденко и Грязновым в долине Пазырыка, не находилось в условиях вечной мерзлоты; так же и захоронения, исследованные Натальей Полосьмак почти полвека спустя, располагались именно там, где земля не была промерзшей⁴³. Тем не менее очевидно, что судьба находок была неразрывно связана с ледяной стихией. Некоторые человеческие тела, сохранившиеся благодаря льду, находились под лошадьми, превратившимися в скелеты; в других местах грабители могил явно прорывались сквозь мощные слои льда, чтобы добраться до драгоценностей. Парадоксально, но могилы, подвергшиеся разграблению, нередко оказывались наиболее надежно запечатанными во льду. Одно из таких захоронений было почти до краев наполнено им. Вся эта ситуация казалась нелогичной и маловероятной, а в некоторых случаях даже откровенно невозможной.

Путем тщательного изучения уникальных слоев льда и конструкции курганов исследователи выявили необычные обстоятельства, которые способствовали ледяной консервации. Замораживание ледяных гробниц происходило поэтапно, как позже объяснил Руденко, причем лед в основном оказывал воздействие на более крупные курганы. Они были увенчаны каменными насыпями, порой превышающими 20 метров в ширину, что создавало более холодный микроклимат внизу и формировало постоянный, линзообразный слой вечной мерзлоты и льда вокруг и над погребальными камерами⁴⁴. Благодаря этим уникальным условиям любая вода, проникавшая в погребальные шахты и другие пространства, также замерзала. А что насчет тех, которые были полностью заморожены? В ходе своего интуитивного открытия Руденко пришел к выводу, что, пробив отверстия в крышах погребальных камер, грабители фактически открыли их для непогоды: «Создались, хотя и кратковременные, условия для открытого переохлаждения могилы… и погребальные камеры начали заполняться льдом»⁴⁵ [15].

Горькая ирония заключалась в том, что наилучшие из сохранившихся курганов, те, которые были наиболее тщательно окутаны льдом, оказались также и теми, что подверглись грабежу: несмотря на богатство их находок, два первопроходца-археолога были уверены, что многое было утеряно навсегда.

Эта история стала фоном для работы Натальи Полосьмак в 1990-х годах. Полосьмак была археологом из Российского института археологии и этнографии в Новосибирске. Проведя множество зим в компании книг и артефактов, она часто задумывалась, какими на самом деле были пазырыкцы [16]. В ее воображении они стояли вокруг нее с мольбой в глазах, словно шептали: «Наташа, ты обязана рассказать людям о нашей жизни». Как ученица Руденко и Грязнова, Полосьмак осознавала ледяной парадокс бизнеса грабителей могил. Прилетев на плато Укок в 1993 году, в начале своего четвертого сезона поиска артефактов пазырыкской культуры, она приземлилась в районе, расположенном очень близко к границе с Китаем. Не прошло и минуты, как солдаты, охраняющие границу, направили ее к одному из своих «любимых» курганов – среднему по размеру холму, находящемуся прямо за забором. Этот курган явно подвергся разрушению: одна его сторона осыпалась, а в другом конце зияла большая дыра, свидетельствующая, что его грабили.

Команда принялась за раскопки, и вскоре они обнаружили неожиданного «интервента» – тело в каменном гробу, скромно уложенное, оставленное более поздней цивилизацией. По обычаю, настоящие пазырыкцы находили вечный покой в трехметровых деревянных гробах, помещенных в двойные подземные камеры-срубы, сделанные из отесанных лиственничных бревен. Хотя покой «подкидыша» был нарушен грабителями могил, надежда все же витала в воздухе: лед, покрывающий то, что находилось ниже, – возможно, крышку главной камеры? – казался нетронутым.

В статье для National Geographic 1994 года Полосьмак передала восторг от своих первых ощущений от находки. Она описала, как ее верный пес, Петр Великий (или просто Петя), не спеша лизал обнажившийся лед, пока тот таял. Как помощники приносили ведра с озерной водой, которую нагревали паяльными лампами, а Полосьмак кружка за кружкой выливала ее в курган. «Когда ты день за днем проводишь в ледяном хранилище [17], – писала она, – сначала появляется одно, потом другое, предметы постепенно проявляются в ледяной массе, как на переводной картинке. Сначала непонятно, что это такое, но потом они видны все отчетливее и наконец дарят радость открытия». Вскоре начали вырисовываться контуры саркофага, затем появились столы с короткими ножками, на которых были разложены баранина и конина – символическая последняя трапеза, чтобы благополучно проводить мертвеца в загробное царство. От горячей воды, которую Полосьмак продолжала лить, мясо растаяло и получился дурно пахнущий бульон, так как мясо успело испортиться еще до заморозки.

Медленно появился гроб из лиственницы… потом челюстная кость… потом… потом стало видно, как изо льда проступает тело женщины, лежащей на боку, как будто спящей.

Никто и представить не мог, что это будет женщина. К тому же высокая – около пяти футов шести дюймов (примерно 1,67 метра), молодая, с телом, сплошь покрытым замысловатыми татуировками лошадей и существ, похожих на драконов. На ее голове был высокий войлочный головной убор, занимавший треть длины гроба, усыпанный золотыми фигурками кошек и лебедей, – и все это выполнено в утонченном анималистическом стиле. Вокруг нее в слякоти поблескивал листок сусального золота и другие украшения, которые в обычных условиях давно бы истлели. Рядом лежал изящный церемониальный сосуд из полупрозрачного рога яка, а кувшин с изображением кошек все еще хранил следы древнего йогурта. Среди ее вещей были маленькое ручное зеркальце, седла, украшенные крылатыми львами, а также кориандр и, по некоторым данным, конопля⁴⁶. Укутанная меховым покрывалом из куницы, она была одета в шерстяные штаны и шелковую тунику. Ее одежды оставались мягкими и нежными, как будто время едва коснулось их.

Шесть украшенных богатой упряжью кобыл рыжей масти (на них все еще были пучки шерсти) были принесены в жертву и уложены у северной стены. На ее туловище были видны швы, сделанные конским волосом: внутренности были удалены, а мумификация проведена с огромной тщательностью, обычно предназначенной для пазырыкской знати. Ее глаза были удалены, а глазницы набиты мехом – это также являлось частью процедуры сохранения тела.

Ледяная дева вскоре получила имя – Принцесса Укока. Ей было одновременно 25 и 2400 лет, и ее погребение, полное величия и пышности, напоминало захоронения других знатных пазырыкцев. Однако она стала первой женщиной, найденной в таком виде, и ее погребальные дары были настолько впечатляющими и цельными, что это стало настоящей сенсацией. Богатство ее принадлежностей заполнило огромные пробелы в археологической летописи, показав яркую и красочную картину жизни пазырыкцев. Ее могила доказала, что быт степных кочевников был утонченным и изысканным. Содержимое захоронения подчеркивало их важную роль в торговых путях, связывавших Европу и Азию. Например, отполированное бронзовое зеркальце оказалось китайского происхождения, желтый шелк блузы был привезен из Индии, а рог яка и семена кориандра – свидетельства торговли с Персией. Среди находок Руденко был старейший в мире узелковый ворсовый ковер, украшенный изображениями животных и геометрическими орнаментами, а также керамика в древнегреческом стиле.

Пазырыкцы, как оказалось, далеко не были жестокими дикарями, которых так боялись Геродот, китайцы и персы. Археологи не нашли чаш, сделанных из черепов врагов. По крайней мере, пока что. Собранные из вечной мерзлоты свидетельства позволили дать другую интерпретацию – дать пазырыкцам возможность рассказать свою историю. Как однажды написал выдающийся антрополог кочевых народов Лев Гумилев: «Мерить чужую культуру по количеству уцелевших памятников – принципиально неверно. Может быть роскошная цивилизация, построенная на базе нестойких материалов – кожи, мехов, дерева, шелка, – и тупая, примитивная, но употребляющая камень и благородные металлы. От первой не останется следов, а остатки второй будет некуда девать»⁴⁷ [19].

Сегодня филологи считают, что евразийские степи были колыбелью всех индоевропейских языков, на которых сейчас говорят более трех миллиардов человек по всему миру. Эти языки распространились благодаря мастерству степных народов в обращении с лошадьми и их раннему освоению колеса. Мы многим обязаны пазырыкцам, их предкам и их родственным народам.

* * *

Почему же не обнаружено большего количества ледяных мумий? Прежде всего, стоит упомянуть о проблеме с ледниками, которые, несмотря на частое посещение и множество несчастных случаев, обычно уничтожают улики⁴⁸. К тому же существует горькая правда: намеренное захоронение тела во льду – задача крайне сложная.

Традиционно инуитские общины не хоронили своих мертвых, а оставляли их под покровом из кожи моржа или тюленя, помещая в пещеры или в расселинах, окружая кусками или блоками изо льда, чтобы защитить от хищников. Иногда такие захоронения обеспечивали телам хорошее дренирование и аэрацию благодаря сухим арктическим ветрам, что непреднамеренно способствовало их долгосрочному сохранению. Тем не менее до сих пор было обнаружено лишь два таких места захоронения, в которых находились 14 мумий, датируемых XV веком, что подчеркивает редкость таких обстоятельств.

До прихода русских христиан в Сибири коренные якуты редко прибегали к погребению своих мертвых, предпочитая подвешивать их на деревьях или помещать в деревянные гробницы на наземных платформах, известных как арангасы [21]. В целом, в регионах вечной мерзлоты на высоком Севере только тела безрассудных южан – китобоев и полярных исследователей – обычно находят под землей, и то не очень глубоко, что подтверждает, что старые привычки действительно трудно искоренить. В Южном Тироле, где был найден Этци, даже в ХХ веке тела людей, умерших в холодное время года, часто хранили до нескольких месяцев, пока земля не оттаивала достаточно для захоронения. Одно свидетельство рассказывает о мертвых, «хранящихся в комнатах, холодных, как морозильники» [22], до тех пор, пока не становилось возможным их транспортировать и закапывать; другое – о том, что их укрывали на крыше или оставляли замерзать на чердаке до похорон.

Большинство ледяных мумий, которые попадают в новости, являются случайными, результатом неожиданных смертей и, соответственно, исключительными находками⁴⁹. Возможно, самой известной случайной ледяной мумией – не менее прославленной, чем Этци, хотя и находящейся на противоположном конце спектра по возрасту, – является Джордж Мэллори, британский альпинист, погибший близ вершины Эвереста в 1924 году. Его тело, все еще одетое в твидовый костюм, было найдено в вечном снеге гималайской «зоны смерти» в 1999 году. Благодаря удивительному состоянию сохранности, эксперты смогли восстановить облик одежды Мэллори и пришли к выводу, что, вопреки мнению Джорджа Бернарда Шоу, будто экспедиции той эпохи состояли из плохо экипированных любителей-дилетантов (он, как сообщается, заметил, что фотография британских альпинистов 1921 года напоминает «пикник в Коннемара, застигнутый снегопадом» [23]), его снаряжение сравнительно неплохо смотрится на фоне современного оборудования для восхождения на Эверест. Неизвестно, был ли Мэллори на пути к вершине или спускался вниз после успешного восхождения. Его фотоаппарат Kodak Vest Pocket, если его когда-либо удастся найти, мог бы пролить свет на этот вопрос: компания Kodak заявила, что благодаря температурам ниже нуля, возможно, еще есть шанс проявить пленку, содержащуюся внутри, и получить заветный снимок с вершины. Однако пока он остается затерянным в ледяных пустошах.

Высокогорные районы естественным образом способствуют замораживанию тел, что также было доказано в Перу. В 1995 году, всего через несколько лет после находок Этци и Принцессы Укока, археолог и его спутник, поднимаясь по склонам Анд, наткнулись на сверток льда неподалеку от вершины потухшего вулкана Ампато, высота которого составляет 6288 метров. Внутри находился труп молодой девушки, 14 или 15 лет, ставшей жертвой ритуального жертвоприношения в XV веке, известного как капакоча (qhapaq hucha)⁵⁰. Для ритуала отбирали самых чистых представителей инкского общества – детей – и убивали, чтобы они стали посланниками к богам. Этот ритуал проводился в соответствии с церемониальным календарем для обеспечения хорошей погоды и щедрых урожаев или, в исключительных случаях, для избавления от конкретных бедствий, таких как извержение вулкана или смерть царя. Похоже, инки знали, что высокогорный холод способствует сохранению тел: поскольку дети фактически обожествлялись в ходе ритуала, многие жертвы капакоча продолжали регулярно посещаться даже после своей смерти.

После резкого удара по голове, расколовшего ее череп, Хуанита, вероятно, начала свою посмертную жизнь, будучи погребенной в камере, выдолбленной в недрах горы. Именно так находили и других жертв капакоча на таких же высотах – либо высушенными, либо в конечном итоге закованными в лед. И действительно, всего через несколько недель после открытия захоронения Хуаниты на Ампато археологи также обнаружили восьмилетнего мальчика, похороненного на каменной плите, выдолбленной в склоне на вершине горы. Однако Хуанита была грубо выброшена из своего последнего пристанища, когда соседний вулкан извергся, обсыпая гребень Ампато горячим черным пеплом и вызвав обрушение части склона.

Это было невероятное везение, что Хуаниту нашли вскоре после насильственного извлечения, поскольку ее тело все еще почти полностью было заключено в лед. Перья на ее головном уборе все еще сверкали яркими цветами, а ткани, обвивавшие ее, сохраняли узоры из полос, характерных для высших классов Куско. Несмотря на то, что ее лицо высохло, остальная часть кожи и плоти оставалась замороженной. В лаборатории были изучены ее кожа, ткани и органы; даже кровь была найдена в сердце и легких. Анализ показал, что в последние месяцы перед смертью она питалась кукурузой и мясом, готовясь к жертвоприношению. За шесть-восемь недель до этого ей стали давать все больше алкоголя и листья коки, вероятно, чтобы одурманить ее в момент ритуала.

Инки осознавали, что тела тех, кого избрали для жертвоприношения, будут замерзать и сохраняться, но могли ли они предположить, что Хуанита и многие другие будут вновь найдены спустя 500 лет? Уже после своей смерти Хуанита стала проводником в мир политической, социальной и духовной системы своей цивилизации, которая, как и культура Этци, не обладала искусством письма. В этом кроется горькая правда: несчастная девушка, убитая своими старейшинами, стала связующим звеном с давно ушедшей цивилизацией, которая обрекла ее на смерть.

Во всех этих разнообразных случаях, охватывающих тысячелетия и несколько континентов, лед даровал земным останкам жизнь, превосходящую тот миг, когда останавливается сердце и умирает цивилизация. Он позволил нам совершить эмпатический прыжок через века. Лед стал связующим звеном для современных исследователей, помогая им поверить в человечность тех, кто давно покинул этот мир. Что еще из нашего общего прошлого может быть раскрыто по мере таяния ледяного покрова и оседания вечной мерзлоты под нашими ногами? К лучшему или к худшему – вскоре мы, безусловно, это узнаем.

3.Беспечные гуляки
Малый ледниковый период, спорт и ледовые ярмарки

Несмотря на все ощущения физического мастерства, катание на коньках по-прежнему воспринимается как нечто странное и сновиденческое. Сны о полете – это, пожалуй, самое близкое к тому чувству, которое испытываешь на льду.

Дженни Диски. «На коньках в Антарктику» (1997)

Птицы гибли на лету и камнем падали на землю⁵¹.

Вирджиния Вулф. «Орландо» (1928)

 
Взгляните на чудо нашей эпохи,
Замерзшая река теперь стала сценой.
Не спрашивайте, что я делаю
                                           рядом с вами,
Темза теперь и ярмарка, и праздник⁵².
 

Анонимное стихотворение о ледовой ярмарке, 1684 год

Здесь мы окончательно переходим от предыстории и протоистории – от самых основ, когда лед представал как угроза существованию и как посланник из глубокого прошлого, – к летописям записанной истории. Мы будем много говорить о древних греках и римлянах, о цивилизациях Леванта и о знаниях в арабском мире, но обсудим это позже, когда будем рассматривать, в частности, еду, медицину и другие темы. Сейчас же мы перенесемся в эпоху, когда лед, который все еще оставался тяжким испытанием, оказался источником вдохновения и удовольствия. Никто лучше не смог бы нас с этим познакомить, как один из величайших хронистов всех времен – Сэмюэл Пипс.

Для Сэмюэля Пипса понедельник, 1 декабря 1662 года, начался, как и многие другие дни, с привычной суеты в Лондоне. Поднявшись с утра, он отправился на карете в покои герцога Йоркского. Герцог, занимавший пост Лорда верховного адмирала флота, тепло поблагодарил Пипса за его усердную работу над контрактами по поставке мачт. После этого Пипс навестил семейство Сэндвичей, чтобы обсудить с юристом лорда кое-какие дела. Все это казалось довольно рутинным. Но вскоре, проходя через парк Сент-Джеймс, его ожидала неожиданная встреча с чем-то диковинным. «Впервые в жизни, благодаря сильному морозу, я увидел, как люди катаются на коньках – это искусство поистине изящное» [1], – записал он в своем дневнике. В тот же день в своем дневнике сделал заметку и другой хронист – Джон Ивлин:

«Удивившись необычайному и поразительному мастерству, с которым джентльмены и другие отважные люди скользили по новому каналу в парке Сент-Джеймс на коньках, подобно голландцам, с какой невероятной стремительностью и ловкостью они проносились, внезапно останавливаясь на полном ходу на льду, прямо перед взором их величеств, – я отправился домой по воде. Но путь оказался крайне трудным: Темза была скована льдом, и наша лодка с трудом пробивалась сквозь огромные ледяные глыбы, окружавшие нас со всех сторон» [2].

Пипс и Ивлин, разумеется, не знали, что стали очевидцами необычайного времени, теперь известного как малый ледниковый период. На протяжении нескольких веков снижение температур, особенно в Европе и Северной Атлантике, вызывало жестокие морозы, и это похолодание оказало колоссальное влияние на социальную и экономическую жизнь. Некоторые историки считают, что массовые неурожаи создали угрозы существованию величайших мировых держав: так называемый «общий кризис» XVII века [3] сопровождался волнениями и революциями, от Империи Великих Моголов до Китая, России и Польши, – и также поставил под удар испанскую корону и Нидерланды. Другие историки полагают [4], что нехватка продовольствия поспособствовала краху многовековой феодальной системы, что улучшило жизнь миллионов людей. Однако это также привело к активной колониальной экспансии: европейцы, чтобы не голодать, предпочли торговать и захватывать, накопив огромное количество ресурсов и богатств со всего мира. Но, как показывает увлечение катанием на коньках, этот период также стал временем, когда лед превратился в массовое развлечение, – и об этом мы поговорим дальше в этой главе.

* * *

Примерно до 1300 года Европа была чуть теплее, чем в наши дни. Хроники того времени часто упоминают обильные урожаи: в Британии процветали виноградники (благодаря римлянам), а оливковые и инжирные деревья росли сильно севернее их нынешних пределов. В Альпах граница лесов простиралась, возможно, на 200 метров выше, чем сегодня, а захоронения норманнов в Гренландии свидетельствуют о существовании там процветающего торгового поста. (Сам факт захоронений говорит о том, что земля была достаточно мягкой, чтобы принимать тела⁵³.) Но в XIV веке началось похолодание: британские виноградники увяли, норманны покинули Гренландию, и природа уже не давала прежних щедрых даров.

Около 1570 года начался резкий второй этап похолодания – именно то, что мы теперь называем «сердцем» малого ледникового периода. Он принес с собой «странную и удивительную череду перемен в погоде» [5], как написал один архивариус из Люцерна, Швейцария, в 1614 году.

Это оказало значительное влияние на коллективное воображение. Кристофер Марло в своей пьесе «Тамерлан», написанной около 1587 года, упомянул «окованную холодом Европу, где солнце робко светит сквозь туман»⁵⁴. Однако изменения нашли свое отражение и в церковных документах, свидетельствующих, например, о снижении урожайности и десятин из-за неплодотворных сезонов. С увеличением частоты замерзания рек пострадали также речные сборы в Нидерландах, что иллюстрирует масштабы последствий этого похолодания [6].

Нам точно не известно, насколько именно понизились среднегодовые температуры. Самые оптимистичные оценки говорили о падении до 2 °C, в то время как более поздние исследования приводят цифры менее 1 °C, а некоторые даже около 0,5 °C. Однако средние показатели, вероятно, скрывают значительные региональные различия и более частые проявления экстремальных погодных явлений. Холодный период в Европе продолжался до середины XIX века.

Причины похолодания в малый ледниковый период остаются неясными, спорными и многообразными. Примерно с 1645 по 1715 год наблюдался длительный период пониженной солнечной активности, известный как Минимум Маундера. Этот фактор оказал определенное влияние на глобальные температуры, однако его продолжительность ясно свидетельствует, что он не мог быть единственной причиной малого ледникового периода. Более сложная теория утверждает, что сокращение населения в Америке, вызванное прибытием Колумба и других европейцев (по оценкам, завезенные болезни унесли жизни 56 миллионов человек), а также массовое восстановление лесов, произошедшее в результате заброшенных сельскохозяйственных угодий, значительно снизили уровень CO₂ в атмосфере [7].

В малый ледниковый период также наблюдалась значительная вулканическая активность. Действительно, после извержений вулканов часто регистрируется заметное похолодание или непредсказуемая погода, так как пепел и тефра⁵⁵, выбрасываемые в атмосферу, блокируют солнечные лучи, иногда на протяжении нескольких лет. Однако, как и в случае с солнечными пятнами, учитывая их довольно специфические и относительно кратковременные последствия, этого недостаточно, чтобы объяснить всю картину происходящего.

Возможными основными причинами малого ледникового периода стали небольшие и обычные колебания в орбите Земли и ее расстоянии от Солнца, а также изменения в течении и силе Гольфстрима – едва заметные сдвиги углов и траекторий, подобные взмаху крыльев бабочки на другом конце света, которые тем не менее имели огромные последствия. Однако записи о том, где происходило похолодание, насколько оно было значительным и когда именно, остаются неполными и фрагментарными. Данные гляциологии, палинологии (изучения пыльцы и спор), дендроклиматологии (анализ годичных колец деревьев для выяснения климатических условий) и археологические находки, служат косвенными показателями температуры и подвержены множеству местных факторов, многие из которых остаются неизвестными⁵⁶. Эти источники представляют собой одиночные указания, чья полифония становится понятной лишь в ретроспективе.

В чем действительно могут согласиться все, так это в том, что это не было настоящее оледенение. Настоящие ледниковые периоды характеризуются значительными глобальными изменениями температуры, продолжающимися тысячелетиями. Температуры могут понижаться на десятки градусов, а не на доли. Целые экосистемы уничтожаются, моря, реки и земли покрываются льдом, а новые земли возникают на месте когда-то существовавших морей. Реальные ледниковые периоды оставляют глубокий след в ледяных щитах мира. Последний настоящий ледниковый период длился десятки тысяч лет, и его следы четко задокументированы в тех образцах льда, где он достаточно древний. «По сравнению с изменениями, происходящими в настоящие ледниковые периоды, так называемый малый ледниковый период является весьма кратковременным и незначительным климатическим и социальным сдвигом», – писала одна группа исследователей в журнале Astronomy & Geophysics [8]. Таким образом, в широком контексте климатических данных, это небольшое похолодание, охватывающие едва ли полтысячи лет малого ледникового периода, выглядит тривиально. Это можно назвать в лучшем случае аномалией.

Было ли это время ледниковым периодом или нет, но оно заметно повлияло на человеческий опыт. В эпоху неурожая голод провоцирует беспорядки; холод приносит редких паразитов и болезни, к которым ослабленное население оказывается почти беззащитным [9]. Когда реки замерзают, корабли не могут выходить в рейсы, а значит, еда и прибыль не поступают. Ресурсы исчезают. Все это – события, способные кардинально изменить жизнь.

В 1626 году в Южной Германии град, за которым последовали арктические морозы, привел к аресту, пыткам и казням более 900 мужчин и женщин, подозреваемых в том, что они вызвали бедствие колдовством. В начале своей книги «Глобальный кризис: войны, изменение климата и катастрофы в XVII веке» Джеффри Паркер представляет впечатляющую коллекцию свидетельств о малом ледниковом периоде. Например, из записки чиновника Ост-Индской компании в Сурате, Индия, 1631 года: «Времена так ужасны, что никогда за всю память человеческую не происходило подобного голода и смертности». Или из дневника Лу Шуи, написанного в Южном Китае в 1641 году: «Цзяннань никогда не испытывал подобного бедствия» [10].

К 1640-м годам поселенцы в Массачусетсе выражали удивление по поводу «холода столь великого и постоянного», а избыток замороженной воды в некоторых частях света в 1640-х годах отражался засухами в Мексике, Индонезии, Египте, Сенегамбии, Нигере и Анголе. А вот Ганс Хеберле, который писал из Ульма в Германии в 1660 году: «Это была такая суровая зима, что никто не мог припомнить, чтобы была другая похожая… только после Пасхи крестьяне смогли выйти в свои поля и начать работать».

Таким образом, Сэмюэль Пипс и Джон Ивлин были лишь двумя из множества голосов, описывающих последствия малого ледникового периода. Но их свидетельства выделяются среди какофонии страданий и лишений. Их краткие рассказы о катании на коньках символизируют перемену в нашем восприятии льда. В предыдущих разделах этой книги лед служил формирующим элементом нашей среды, средством, через которое прошлое общается с нами, или просто чем-то, что происходило вокруг нас. Здесь же наше отношение к нему становится динамичным и многослойным.

Учитывая, что малый ледниковый период занимает значительное место в записанной истории, она станет фоном для многих событий в этой книге. Тем не менее в этой главе я хочу сосредоточиться на одном ее аспекте: карнавальной атмосфере, хаосе и рождении ледяных празднеств, сопровождавших морозные зимы того времени. Когда Пипс и Ивлин наблюдали за катанием на коньках, они видели перед собой нечто большее – веселье и радость.

* * *

Сколько первых раз мы переживаем в этом мире, когда происходит нечто удивительное, что мы никогда прежде не видели? Слова Пипса ясно указывают на то, что это была его первая встреча с людьми, катающимися на коньках, но они также доказывают, что сама идея не была для него нова. Катание на коньках существует уже давно: первое письменное упоминание на английском языке принадлежит монаху по имени Уильям Фицстефен, писцу Томаса Бекета в Кентерберийском соборе в XII веке. В своей книге «Жизнь святого Томаса», написанной в 1170-х годах, он рассказывает о своем визите в Лондон:

«Когда огромное болото, омывающее северные стены города, замерзает, толпы юношей собираются, чтобы весело провести время на льду. Одни, разгоняясь бегом, скользят боком, широко расставив ноги, по обширному пространству льда. Другие же мастерят сиденья изо льда, похожие на жернова, и их тянут за собой несколько ребят, которые бегут вперед, держась за руки. Иногда они, сильно разогнавшись, поскальзываются и падают все одновременно лицом вперед. Есть и такие, кто более искусен в ледовых забавах: они привязывают к своим ногам берцовую кость животных, закрепляя ее под лодыжками, и, держа в руках окованные железом шесты, время от времени ударяют ими по льду и несутся вперед быстро, словно птицы в полете или снаряды, выпущенные из мангонели [вид осадной машины или катапульты]» [11].

Мы можем заглянуть еще глубже в прошлое. Начиная примерно с 2000 года до нашей эры жители Северной Европы привязывали кости к ногам, чтобы скользить по замерзшим просторам. Такой способ передвижения считался быстрым и эффективным. Археологические находки в Скандинавии и России указывают на то, что катание на льду могло появиться одновременно в нескольких местах. Однако исследование 2008 года назвало Финляндию наиболее вероятной родиной этого занятия. Исследователи Федерико Форменти и Альберто Э. Минетти пришли к выводу, что плоский рельеф Финляндии и ее многочисленные длинные, узкие озера, покрытые зимой льдом, – в то время самая большая естественная зона для катания в мире – позволили финнам первыми разработать костяные коньки, которые позволяли сильно сэкономить усилия при передвижении [12]. Но это лишь одна из гипотез. Другая теория предполагает, что катание на коньках было изобретено во втором тысячелетии до нашей эры на степных равнинах, простирающихся от Северного Причерноморья до Среднедунайской низменности. В исследовании 2007 года утверждается, что древние костяные коньки имели всего лишь 25 % эффективности современных, но также отмечается, что они, вероятно, стали первыми средствами передвижения, позволившими человеку максимально использовать биомеханические возможности своей мышечной системы [13].

Кости для древних коньков специально обрабатывали, чтобы они лучше служили своему предназначению: лишние выступы срезались, а поверхность выравнивалась, чтобы на ней можно было уверенно стоять. На многих из них сверлили отверстия спереди и сзади, через которые продевали кожаные ремни для крепления к обуви. Кость была естественным предпочтением для лезвий. «Маслянистая поверхность костей животных образует природный восковой слой, который снижает трение при скольжении», – рассказал Форменти в интервью National Geographic News, после того как попробовал реплики костяных коньков на катке в Италии [14]. Для изготовления лезвий идеально подходили длинные пястные, плюсневые или лучевые кости коров или лошадей, что в человеческом организме соответствует костям кистей, стоп и предплечья. Но для движения вперед использовались палки, поскольку форма этих костяных лезвий не способствовала естественному скольжению, как у современных коньков.

Почему же коньки скользят по льду? Долгое время считалось, что скольжение происходит из-за того, что давление лезвия на лед превращает небольшое количество льда на поверхности в смазывающую воду. Вскоре же выяснилось, что этого давления недостаточно. Была выдвинута другая теория: трение между лезвием и льдом вызывает его нагрев и плавление, что и позволяет конькам скользить. Идея, что трение может создать скольжение, вызывает приятное удивление и выглядит достаточно парадоксально. Именно то, что ожидаешь от такого загадочного вещества, как лед. Действительно это так, но это еще не вся картина. Сейчас считается, что на поверхности льда существует очень тонкий слой молекул, у которых меньше связей между собой (всего две или три по сравнению с четырьмя в слоях под ними), что позволяет этим молекулам двигаться более свободно. Они динамично образуют подобный жидкости слой перекатывающихся молекул, когда над ними проходит конькобежец⁵⁷ [15]. Именно этот эффект вместе с трением создает скольжение.

В Китае, в эпоху династии Сун (960–1279), катание на коньках приобрело популярность не только как способ передвижения (в китайском языке катание на коньках также известно как «ледяные забавы» [16]), но и как форма развлечения. Ко времени династии Цин (1644–1912) коньки стали частью военной технологии после того, как Нурхаци (1559–1626), основатель первой династии Цин, создал конькобежный отряд в своих горных войсках. Такие войска каждую зиму проводили парады: 200 солдат, отобранных из батальона численностью 1600 человек и подготовленных к борьбе на скользком льду, выполняли маневры на коньках с одинарными или двойными железными лезвиями перед императорским двором. Кроме того, проводились соревнования, в которых участвовали до тысячи конькобежцев, устраивали смотры фигурного катания и масштабную игру в хоккей на льду с несколькими десятками участников.

События были увековечены на картинах и в словах. «Катающиеся скользили по льду, подобно падающим звездам или молниям», – гласит один из документов династии Цин [17]. Ледяным воинам династии Цин требовалось преодолевать огромные расстояния, как сообщается, до 350 километров в день – на своих коньках, при этом оставаясь готовыми к бою. Тем не менее именно голландцы, а не китайцы, считаются изобретателями металлического лезвия для коньков в 1500-х годах, которое они усовершенствовали до узнаваемой современной формы. Голландцы сделали катание на коньках популярным видом массовых развлечений и увековечили его в искусстве.

Самый ранний известный ледяной пейзаж в голландском искусстве, гравюра под названием «Падение Лидвины на льду», датируемая 1498 годом, также является первой известной иллюстрацией катания на коньках. Святая Лидвина родилась в Схидаме, к западу от Роттердама, в 1380 году. В возрасте 15 лет она столкнулась с другим конькобежцем на замерзшей реке, упала и сломала ребро. С этого момента, согласно житию, ей становилось все хуже и хуже, она начала постоянно поститься, ее парализовало, она теряла кожу и части тела, которые ее родители бережно хранили в вазе – типичные события, происходившие с будущими святыми средневековья. У ее постели начали происходить чудеса, и она стала целительницей и святой женщиной, дожив до 53 лет. Лидвина из Схидама ныне считается покровительницей конькобежцев.

Падение Лидвины на льду.

На гравюре Лидвина изображена лежащей на льду, ее левая нога во все еще застегнутом коньке выступает под неудобным углом. Ее поддерживают две женщины, а третья спешит к ней на помощь по ледяной поверхности. Вероятно, намеренно, ее обморок напоминает позу Марии на картине Рогира ван дер Вейдена «Снятие с креста», созданной около 1435 года. Неудивительно, что первое известное изображение катания на коньках появляется в религиозной картине – не потому, что катание на коньках имеет какое-либо особое отношение к святому, а потому, что западное искусство до середины XVI века было пропитано религиозными темами, в то время как портретная живопись и классические аллегории оставались на втором плане. Зима не воспринималась как самостоятельный элемент для изображения; подобным образом не учитывались жизнь крестьян и те пейзажи, в которых они существовали.

Питер Брейгель Старший (ок. 1525–1569) почти в одиночку изменил эту ситуацию. «Избавившись от остаточных традиционных ограничений, он сосредоточился исключительно на повседневных аспектах зимней активности и зимних пейзажах», – отмечает выдающийся критик Вольфганг Штехов [19]. В каком-то смысле Брейгель изобрел зиму. Кажется, что до появления таких картин, как «Охотники на снегу» и «Зимний пейзаж с конькобежцами и ловушкой для птиц», зима не была значимой и не заслуживала того, чтобы ее изображали. Именно на этих полотнах он впервые показывает нам этот сезон. Эти знаменитые работы были написаны в 1565 году, после самой суровой зимы за более чем 50 лет, одной из первых во все увеличивающемся спаде температур второго пришествия малого ледникового периода⁵⁸.

«Охотники на снегу» изначально входили в цикл «Времена года», художественную традицию, уходящую корнями в Средневековье, которая изображала занятия, характерные для каждого времени года. Однако конкретная тема «Охотников на снегу» была новаторской: на переднем плане открывается тяжелое положение, олицетворяемое охотниками, пробирающимися сквозь снег с опущенными головами, их собаки выглядят худыми и голодными. Они возвращаются лишь с унылым трупом лисы. В реке, находящейся ниже них под обрывом (и ниже явно не нидерландских горных вершин на заднем плане), водяное колесо застыло в неподвижности. Небо имеет «ледяной зеленоватый» оттенок, как описано в стихотворении Уолтера де ла Мэра «Зима Брейгеля» (Brueghel’s Winter)⁵⁹. Возможно, это зимнее солнцестояние, неподвижная точка вращающегося мира, все вокруг стремится к неподвижности; трудно поверить, что жизнь возродится. Если у Брейгеля и присутствует мирское побуждение, то оно проистекает из чувства, что Бог оставил этот мир, таково ощущение и здесь. И снова де ла Мар:

 
Но ни пламя, ни лед, ни колющий камень,
Ни тишина, как замерзшее море,
Ни эта наклонная бесконечная линия
Вывески, ни птицы, холмы и деревья
Не дают более чем тонкого намека на того,
Кто растратил здесь тайну жизни.
 

Но не все на холоде впадают в отчаяние. На заднем плане, под ледяным зеленым небом, появляются ободряющие элементы: крошечные фигурки играют в хоккей и керлинг на замерзшем озере; трое маленьких детей гонятся за большим мальчиком по льду, а мужчина тянет за собой женщину в красном платье. Эти мелкие случайности досуга и игры изображены с теплотой и любовью. В «Зимнем пейзаже с конькобежцами и ловушкой для птиц» сцены зимнего веселья занимают центральное место, становясь более заметными на картине.

Популярность зимних сцен поражала воображение. В настоящее время известно как минимум 127 копий «Зимнего пейзажа с конькобежцами и ловушкой для птиц» Брейгеля, что, безусловно, свидетельствует, что общее количество оригиналов и копий может достигать тысяч: целый поток изображений, заказанных и полученных людьми, чья численность немногим меньше, чем население Нидерландов сегодня.

Заманчиво провести параллель между климатическими изменениями конца XVI века и возникновением зимнего пейзажа в живописи. Уход от религиозных тем можно связать с глубокими потрясениями в христианстве: с широкомасштабным иконоборчеством, последовавшим за Реформацией. Так и погода, которая надвигалась на Европу XVI века, требовала новых форм представления. Переменам в нашем отношении к божественному, друг к другу и к неживой природе – всем этим темам находилось место в искусстве. Брейгель чутко откликался на происходящее вокруг него.

Но, на мой взгляд, это не полностью объясняет их популярность. Зимние сцены не были бы так дороги, если бы они лишь запечатлевали страдания на холоде. Напротив, они дарили, даже своим современникам, воспоминания о волшебных преобразованиях снега и льда, а также отражали чувство единства и веселья, которые приносят зимние развлечения⁶⁰.

Сильно вдохновленный Брейгелем, Хендрик Аверкамп (ок. 1585–1634) обычно считается мастером зимних сцен Золотого века Нидерландов. Его первые датированные работы появились после особенно суровой зимы 1607–1608 годов⁶¹, и его произведения пользовались широкой популярностью при жизни художника. Они продолжают радовать зрителей и являются важным историческим свидетельством. В каталоге выставки Рейксмюсеума «Хендрик Аверкамп: Мастер зимней сцены», состоявшейся в 2009 году, отмечается: «Прошло 400 лет, но наше восприятие долгих и холодных зим Золотого века по-прежнему во многом формируется рисунками и картинами Аверкампа» [20].

Это, отчасти, объясняется тем, что Аверкамп синтезировал ландшафт – или, точнее, зимний пейзаж – с жанром «мировой картины». В его «Зимнем пейзаже с конькобежцами» и других подобных произведениях изображены люди из всех слоев голландского общества, расставленные по замерзшим рекам и каналам: от богатых и знатных, одетых в роскошные меха и разъезжающих в санях, до прачек, устраивающих проруби во льду, нищих, пытающихся выжить в лютый холод, и замерзших лошадей, чьи тела поедают собаки и вороны. На заднем плане можно увидеть еще одно напоминание о смертельной способности сильных морозов – почти всегда видимые виселицы, сверкающие в зимнем свете⁶².

Здесь обнаженные тела. Здесь любовь. Здесь смрад, смерть, пьянство и веселье. Голландское выражение «Slibberachtigheyt van’s menschen leven» прекрасно звучит и означает «скользкость человеческой жизни». В XVII веке ледяные пейзажи и катание на коньках стали символом этой неустойчивой погони за радостью: конькобежец, рискующий провалиться под лед, виделся аллегорией гедониста, балансирующего на грани греха [21]. В картинах Брейгеля и Аверкампа мы ощущаем это повсеместное скольжение – и в прямом, и в переносном смысле.

Вглядеться в ледяные пейзажи Аверкампа – значит погрузиться в зачарованную жизнь, словно в причудливый сплав «Где Уолли?», «Аббатства Даунтон», Иеронима Босха и шоу «Праздник на льду» (Holiday on Ice). Его персонажи замерли в живых, подвижных позах, созданных филигранными, почти невидимыми мазками кисти, а воздух вокруг них пронизан мягким светом бледного зимнего солнца, поэтому кажется холодным и живым одновременно. Аверкамп мастерски передает игру света и цвета, изображая снег и лед, используя серебристые оттенки и нежные отблески персикового и аквамарина. Лед, обычно голый и блестящий, словно холодное зеркало, отражает едва уловимые тени людей, скользящих по нему. Как отмечает каталог Рейксмюсеума, отражая следы коньков, Аверкамп буквально процарапывал их по еще влажной краске на холсте [22].

Аверкамп, безусловно, не был таким «серьезным» художником, как Брейгель, и уж точно не таким, как Рубенс или Рембрандт. Однако его картины громко говорят о его личной судьбе и о том, что значит быть живым. Скорее всего, Аверкамп был и глухим, и немым, и всю свою жизнь прожил с матерью. Его полотна, наполненные теплом и ощущением общности, трогательно намекают на это, показывая то чувство близости, которое, возможно, он сам никогда не испытал в полной мере. Был ли он «оставлен за бортом»? Если он действительно был сторонним наблюдателем – а именно такое ощущение создается его зимними сценами с их высоким горизонтом и приподнятой точкой обзора, – то, несмотря на это, он смог передать все радости зимы, поймав дух «ледовой лихорадки» [23], охватившей Нидерланды в его время и не ослабевающей до сих пор. Если Брейгель сделал зиму видимой, то Аверкамп превратил ее в настоящее представление. В его центре – катание на коньках. Ощущение свободы и веселья, которое излучают фигуристы, выписывающие узоры на льду или грациозно перекатывающиеся с ноги на ногу, кажется почти осязаемым – его узнает каждый, кто хоть раз вставал на коньки.

В картинах Аверкампа нет ничего мрачного. Может быть, он мог сосредоточиться на праздничных аспектах жизни благодаря своему успеху и, как сын аптекаря, довольно комфортному положению, которое уберегло его от нежелательных последствий жестокой зимы. Тем не менее его работы умело передают напряжение между свирепым холодом и радостью веселья. Или, возможно, сам лед – это неопределенное и противоречивое вещество, которое сохраняет баланс между этими полюсами. Один из современников Аверкампа выразил в своих строках двусмысленные свойства льда:

 
«Зимой в Голландии говорят о железных коньках:
На воде, что не вода, ты ходишь и не ходишь» [24].
 

На картинах Аверкампа можно увидеть несколько человек, играющих в колф – игру, которую многие голландцы, рискуя вызвать гнев шотландцев, уверенно считают предшественницей гольфа⁶³. Колф, что просто означает «клюшка», заключается в том, чтобы, ударяя железной или свинцовой клюшкой, провести по длинному полю маленький шарик, в прошлом изготавливаемый из вяза или бука, к заранее установленной цели, стараясь сделать это за как можно меньшее количество ударов. Конечно, есть множество других спортивных игр с клюшкой и мячом, которые могли бы претендовать на звание прототипа гольфа, но именно колф особенно выделяет ученый Стивен Дж. Х. ван Хенгел [25].

Он датировал первую игру 26 декабря 1297 года. Это событие состоялось в Лунен-ан-де-Вехт, в графстве Голландия, чтобы отпраздновать окончание шестимесячной осады замка, где скрывался подозреваемый в убийстве. Игра затем проводилась ежегодно в течение более 500 лет, вплоть до 1831 года⁶⁴. Этот маршрут можно пройти и сегодня; он охватывает около 4,5 километра для четырех «луночек». Экспериментируя с репликами ранних клюшек и мячей для колфа, Хенгел предположил, что хороший удар мог бы пройти около ста метров, а количество ударов для этого поля могло составлять примерно 60 или 70 – что весьма сопоставимо с современными 18 лунками.

Игрок в колф. Ок. 1700 г. На английском рисунке, выполненном пером и чернилами, по мотивам голландской гравюры.

В правилах колфа не было ничего такого, что описывало бы его как игру, предназначенную исключительно для льда. Тем не менее большинство известных картин и гравюр, изображающих эту игру и датируемых с середины XVI века, показывают ее на льду, что может создать ложное впечатление. Хенгел предлагает интересное объяснение, ориентируясь на игроков: в Нидерландах существовало только одно общественное поле – в Харлеме, где трава подстригалась и поддерживалась в таком состоянии. Это делало игру в колф невозможной летом (как и ранний гольф в Шотландии, в который также играли осенью и зимой по той же причине). Лед же предоставлял гораздо более подходящую поверхность: замерзшие реки или каналы становились удобной альтернативой, позволяя избежать потери мяча в высокой траве и прекращения веселья на полпути к финишу.

Еще одним доводом в пользу льда как поверхности для колфа было то, что с ростом национального увлечения игра стала настоящим бедствием. Грязные уличные шалопаи играли в переулках, пьяницы – в тавернах, деревенские жители – на полях, а моряки – на причалах, блокируя улицы, причиняя людям вред, растаскивая грязь и пугая коров своими неуправляемыми клюшками и мячами. Азартные игры также приобрели повсеместный характер. Бесчисленные указания судей против колфа стали поступать с XIV века, пытаясь запретить этот спорт в черте города. Все это, за исключением азартных игр и потенциальной опасности для невинных прохожих (что можно было бы предположить, судя по скоплению людей на каналах в работах Брейгеля и Аверкампа), можно было бы избежать, играя на широком участке льда за пределами города. Колф стал спортивной сенсацией, настоящей страстью, а лед предоставлял людям возможность заниматься своим увлечением без страха нарушить общественный порядок или попасть в неприятности.

Около 1450 года колф появился на восточном побережье Шотландии, вероятно, благодаря голландским рыбакам, которые путешествовали в такие города, как Сент-Андрус (Хенгел с добротой признает, что шотландцы, вероятно, «изобрели» лунку). Затем, около 1700 года, в Нидерландах колф, казалось, неожиданно исчез. Хенгел не может предложить четкого объяснения этому, кроме как указать на появление kolf (до этого был colf) – аналогичной игры на двух игроков с клюшкой и мячом, в которую играли на поле длиной около 20 метров. Версия kolf для игры в крытых помещениях существует и сегодня.

* * *

Перед началом малого ледникового периода не было редкостью, что Темза в Лондоне покрывалась льдом. В 1824 году в амбициозно названном «Словаре хронологии, или Спутнике историка, представляющем собой подлинный реестр событий от древнейших времен до настоящего времени, с кратким изложением всеобщей истории и обширным списком самых выдающихся людей всех эпох» [26] была предпринята попытка составить исчерпывающий список таких случаев. В этом труде упоминается, что в 150 году нашей эры Темза замерзала почти на три месяца, а в 695 году, по словам Томаса Тегга, очевидцы сообщали о шести неделях ледяного покрова и палатках, установленных на льду. В 1086 году сильный пожар уничтожил значительную часть Лондона, причиной посчитали отопление домов, когда люди пытались согреться в суровые длительные морозы; а в 1205 году лондонская зима была настолько холодной, что замороженное пиво и вино распиливали на куски и продавали на вес [27]. Тегг также отмечает, что не только Темза страдала от жестоких холодов. В 359 году «Черное море [у современного побережья Турции] полностью замерзло на 20 дней, как и море между Константинополем и Скутари»⁶⁵. А в 1207 году «Средиземное море замерзло, и торговцы перемещались с товарами в повозках» [28].

С наступлением малого ледникового периода частота заморозков заметно выросла. Между 1400 годом и сносом средневекового Лондонского моста в 1831 году (к этому мы вернемся позже) Темза замерзала полностью более 20 зим. В 1537 году король Генрих VIII и Джейн Сеймур прокатились на санях по ледяной поверхности реки от Уайтхолла до Гринвича, а в Рождество 1564 года (в год создания «Охотников на снегу») королева Елизавета I тренировалась в стрельбе из лука на льду. Несомненно, что в это время также катались и на коньках.

В обычные, «жидкие» времена река была центром коммерческой жизни Лондона. Когда она замерзала, лед становился ловушкой, выдавливающей жизнь из города, вся привычная деятельность уступала место борьбе за выживание. «Руки крестьянина, как и руки торговца, глубоко за пазухой», – как выражается аноним в «Великом морозе», памфлете, написанном после зимы 1607–1608 годов [29]. Этот краткий трактат знакомит нас с двумя персонажами: «Гражданином» Лондона и «Сельским гостем», которые, по сути, занимаются тем, что британцы любят делать с незапамятных времен: обсуждают погоду. Первый жалуется на «замороженные праздники», в то время как второй сетует на «холодные заботы» [31] «скользкого мира» [32].

Лед установился в неделю перед Рождеством 1607 года и быстро сковал Темзу. «Мороз создал на ней пол, который выглядит как грубо отесанный серый мрамор», – говорит Гражданин [33]. Спустя некоторое время, находясь в принудительном «замороженном отпуске», люди стали смелее и начали пересекать реку по «стеклянному мосту» [34] (это снова Гражданин). Лодочники, которые традиционно зарабатывали себе на жизнь перевозкой людей с одного берега на другой, начали брать плату на набережной за переход по льду; предприимчивые лодочники с противоположной стороны затем взимали деньги за возможность выйти обратно на берег. К началу января 1608 года люди уже «бурно овладели» [35] льдом и он стал футбольным полем и тиром. Возникла своего рода деревня, где были развлечения, еда и напитки. 8 января Джон Чемберлен, который знаменит своей обширной перепиской, написал:

«Над Вестминстером Темза полностью замерзла, и в день Богоявления архиепископ перешел по льду из Ламбетского дворца к королевскому двору. Ежедневно на льду устраивают различные фантастические забавы: однажды несколько молодых людей сожгли галлон вина прямо на льду и угостили всех прохожих. Однако наиболее удивительной была история о порядочной женщине, которая, как говорят, страстно возжелала, чтобы ее муж зачал ребенка с ней прямо на льду Темзы» [36].

Итак, ловушка льда стала своего рода освобождением.

Горожанин вспоминал стрельбу из лука, футбол, попойки и людей, которых брили прямо на льду Темзы. Он добавил: «Это место мастерства, где одни борются, другие бегают; и тот, кто справляется лучше всех, чаще всего падает первым. Это аллея, по которой можно идти без страха, хотя под тобой – самая настоящая опасность» [37]. Это больше не был тот Лондон, который люди знали, а странный, почти волшебный город, воплощающий всю неустойчивость человеческой жизни. Поскольку полиции не существовало, порядок поддерживали перевозчики, и светское общество перемешивалось с головорезами, феями и чудовищами в снежной сказке посреди зимней ночи.

В 1608 году река оставалась в своей «ледяной одежде» [38] до февраля. Затем лед начал таять, и празднества подошли к концу. Жизнь вновь вернулась в привычное русло. Зима 1607–1608 годов стала первой массовой лондонской ярмаркой, организованной на льду. В последующие 200 лет такие ярмарки превратились в традицию: всякий раз, когда река замерзала достаточно крепко, зимние ярмарки преображали город в место свободы и нарушений правил – нерегулируемое, эфемерное, освобожденное от обычного этикета и движимое прибылью праздника. Порядок переворачивался, а привычные нормы отступали⁶⁶. Тот, кто лучше всех справляется, первым упадает… Фантастические эксперименты… По воде, что не вода, ты ходишь и не ходишь.

Следующая ледяная ярмарка прошла в 1620 году, а затем такие ярмарки проводились в 1683, 1688, 1709, 1715, 1739, 1788 и 1814 годах, каждая из которых размывала грань между риском и развлечением, и, помимо несколько непристойных занятий, предоставляла пространство для дебатов и интеллектуальных обсуждений. Эти ярмарки также стали грандиозными, хотя и недолговечными, местами торговли и активной жизни.

Возможно, самой холодной и самой грандиозной была ярмарка зимы 1683–1684 годов, когда река «застыла» с начала декабря до 5 февраля, а мощность льда достигала 45 сантиметров⁶⁷. Ее называли «ярмаркой одеял», потому что лодочники натягивали полотна над скрещенными веслами, чтобы сделать навес-укрытие⁶⁸. Лодки использовались как сани, извозчики предлагали поездки по льду, а торговцы устанавливали палатки и магазины. Сэмюэл Пипс катался на коньках с Нелл Гвин, любовницей короля, а сам Карл II посетил ярмарку и отведал жареного быка, приготовленного на реке. Джон Ивлин записал в своем дневнике, что там проходили «травля быков, скачки на лошадях верхом и в экипажах, кукольные спектакли и интермедии, обжорство, пьянство и другие непристойные развлечения, так что все казалось триумфом вакханалии или карнавалом на воде, в то время как жизнь на суше была суровым испытанием» [39]. А в анонимном стихотворении говорилось: «Люди пьют, не боясь утонуть, / Больше напитков, чем под водой рыбы пьют» [40].

Среди других забав на ледовых ярмарках за три столетия их существования были боулинг, метание палок в петуха (при этом в привязанного петуха бросали палки, пока тот не погибал), медвежьи бои, плотские утехи и «Голландская причуда» – вращение в кресле или лодке, привязанной к столбу, что стало предшественником современных каруселей.

Скандальное двустишие, упомянутое выше, вряд ли сравнится с творениями Шекспира, но само его существование удивительно: как и многие другие сувениры с ледовых ярмарок, оно было напечатано прямо на льду замерзшей Темзы. Печатные станки стали одной из главных достопримечательностей каждой ярмарки после 1683 года, привлекая толпы и создавая оживленную, местами дерзкую атмосферу, подобную той, что царила в лондонских кофейнях.

Кофейни, ставшие популярными в Лондоне и других английских городах в середине XVII века, славились интеллектуальными дебатами: их называли «пенсовыми университетами», где, подстегнутые кофеином, а не притупленные алкоголем, завсегдатаи могли вести дела, читать новейшие радикальные памфлеты или слушать выступления инакомыслящих. Однако к 1680-м годам король Карл II, некогда символ вольной Реставрации, начал ограничивать эту свободу выражения. Но, как пиратские радиостанции, вещающие с заброшенных морских укреплений, или казино на кораблях в международных водах, замерзшая река, пусть временно, находилась вне закона. Один историк описывает эти ярмарки как «разнородное и изменчивое пространство» [41], где свободно циркулировали печатные материалы.

«Фростиана», объемная и красиво названная книга обо всех ледяных явлениях, была выпущена с фронтисписом, напечатанным на реке во время ярмарки 1814 года. В одном из запоминающихся отрывков, посвященных ненормальным зимам малого ледникового периода, она рассказывает, как в 1809 году:

«Мальчик, служивший мистеру У. Ньюману, мельнику из Лейберна, недалеко от Моллинга, зашел в поле, называемое Сорок Акров, и увидел множество грачей, собравшихся на земле очень близко друг к другу. Он крикнул, чтобы прогнать их, но птицы, похоже, не испугались. Он начал бросать снежки, чтобы заставить птиц подняться, но они так и остались на месте. Удивленный таким явным равнодушием, он подошел к ним и действительно подобрал 27 грачей; а также в разных частях того же поля он нашел 90 жаворонков, фазана и канюка. Причиной неподвижности птиц стало редкое для этого климата явление: в четверг днем лил сильный дождь, который, замерзая у поверхности земли, полностью покрыл тела птиц слоем льда, лишив их возможности двигаться. Несколько жаворонков погибли от сильного холода. Канюк, будучи сильным, изо всех сил боролся за свою свободу, сломал ледяные оковы и сумел вырваться на волю» [42].

Учитывая крамольные взгляды, неудивительно, что замерзшая Темза привлекла внимание одного из самых проницательных умов XVIII века – Джонатана Свифта [43]. В 1714 году, после смерти королевы Анны, политичеcкие трудности преследовали его, поэтому он покинул Лондон и нашел убежище в Дублине (не подозревая, что больше никогда не вернется). Его близкие союзники из партии тори, граф Оксфорд и виконт Болингброк, были либо заключены в Тауэре, либо в бегах, обвиненные в государственной измене (или, возможно, действительно замышлявшие ее). В 1716 году он опубликовал малоизвестный памфлет, в котором образ замерзшего Отца Темзы в суровую зиму 1715 года (которую он не мог видеть своими глазами) становится метафорой для недуга, по его мнению, охватившего английское и ирландское государство:

 
Где нежной Темзы шепчет тихий поток,
Ледяные холмы и снежные горы вокруг.
Спокойные воды, что служили добру,
Долго текли во благо Англии и в тишину.
С ужасом мрачным останавливается бег,
Чувствуя на волнах бунта тяжкий след.
Встревоженный тяжестью, он тяжесть несет,
Слышит голос измены, но в бездействии ждет.
 

Ледовые ярмарки, конечно, несли и другие, более непосредственные опасности для посетителей. Один анонимный памфлет 1683 года рассказывает о двух женщинах, которые переоделись в мужчин, чтобы кататься на коньках без сопровождения. Их схватили два конькобежца, переодетых в женщин, которые надругались над замаскированными женщинами [44]. В 1715 году необычно высокий прилив поднял лед на четыре метра, затопив расположенные вдоль Темзы склады, в то время как ярмарка продолжала свою работу выше. А в 1739 году, который записями отмечен как особенно смертоносный, смельчак «летающий человек» [45] разбился насмерть, рухнув с высоты над замерзшей рекой Северн, когда его канат лопнул во время выступления перед толпой на ярмарке в Шрусбери, – это показало, что, хотя некоторые законы могли быть нарушены, закон тяготения оставался в силе. В том же году буря на Темзе сорвала лодки с причалов и протащила их через лед, что привело к множеству смертей. Также во время ярмарки знаменитая бродячая торговка горячими яблоками по имени Долл провалилась под лед, и ее судьба была описана в современном стихотворении:

 
Лед трескается, она тонет, умирает —
Ее голова с плеч соскальзывает, летит.
«Яблоки!» – восклицает, но смерть не слышит,
И «пип, пип, пип» по льду все еще звучит [46].
 

Позже на той же ярмарке целый участок льда на Темзе разрушился, унося с собой торговые лавки и людей⁶⁹. В 1788 году замерзшее судно, пришвартованное у паба в Ротерхите, ночью сдвинулось, вырвав балку и разрушив здание, унеся жизни пятерых спящих людей.

1814 год стал последней ледовой ярмаркой в Лондоне и, оглядываясь назад, создается ощущение прощального восторга. После того как река замерзла, празднования начались между мостами Лондонским и Блэкфрайерс 1 февраля, во вторник. Печатные прессы снова были развернуты, а по льду прошел слон. В субботу утром появились первые признаки оттепели, что побудило прессы работать вдвое быстрее – по крайней мере, один из них находился на службе самой реки, которая должна была написать письмо:

«Госпоже Табите Оттепели

Дорогая тающая дама,

Отец Мороз и сестра Снег сковали мои берега, воздвигли идола изо льда на моей груди, и все парни Лондона пришли повеселиться. Поскольку вы любите озорство, порадуйте толпу несколькими шутками, нанеся внезапный визит, и снищите молитвы бедных с обоих берегов.

Отпечатано в моей типографии 5 февраля 1814 года, Томас Темза» [47]

К утру воскресенья большинство людей уже упаковали вещи и уехали, но некоторые праздношатающиеся не хотели, чтобы веселье заканчивалось. Некоторые источники сообщают, что несколько пьяных человек попали в воду, когда их палатку унесло на рыхлом льду и ударило о мост. Другие же пишут, что выше Вестминстерского моста двое мужчин стояли на льду, который откололся во время прилива, и, махая руками в попытке позвать на помощь, они потеряли равновесие и утонули.