Kitobni o'qish: «Искушение. Не влюбляйся в меня!»

Глава

Глава 1. Две комнаты

В панельной трехкомнатной квартире Соколовых на окраине Челябинска никогда не было по-настоящему тихо. Панельные стены толщиной в ладонь неохотно держали тепло, зато исправно транслировали чужую жизнь. Днем здесь звенела посуда, бубнил старый телевизор из комнаты матери, а из детской доносился дробный топ маленьких ножек. Но тяжелее всего была ночная тишина — фальшивая, наэлектризованная, наполненная шорохами старого дома, гулом водопроводных труб и тяжелыми вздохами за тонкой перегородкой. На часах, стоявших на тумбочке, загорелись ядовито-зеленые цифры: 02:17. В этот же момент Соня заплакала. Аня проснулась сразу, словно от сильного толчка в грудь. За два года материнства она давно научилась отличать глубокий сонный вздох или легкое хныканье от настоящего, требовательного плача. Настоящий означал только одно — нужно вставать прямо сейчас, пока звук не набрал силу и не разбудил всю квартиру. В комнате было прохладно. Фонарь за окном резал глухую темноту стены резкой, уродливой желтой полосой, в которой лениво кружились пылинки. Аня на ощупь спустила ноги с кровати, поежилась от прикосновения холодного линолеума и натянула поверх тонкой майки растянутую домашнюю кофту. Она сделала два быстрых шага к детской кроватке, аккуратно подняла дочь на руки и прижала к себе, баюкая. — Тише, маленькая, тише... — хриплым от сна шепотом запричитала Аня, мерно покачиваясь из стороны в сторону. — Мама здесь. Всё хорошо. Соня, горячая и влажная от сна, уткнулась носом ей в изгиб плеча. Ее маленькие пальчики резко вцепились в ворот Аниной кофты, ловя привычный запах лавандового детского мыла и маминого тепла. Постепенно судорожные всхлипы стали утихать, сменяясь прерывистым, тяжелым дыханием. На кухне монотонно и глухо тикали старые часы-ходики. Из гостиной, где спал отец, доносился едва различимый, бубнящий звук телевизора — он опять уснул под полуночное шоу, забыв нажать кнопку на пульте. Аня замерла, прислушиваясь к звукам коридора. Мать наверняка проснется, если Соня закричит сильнее. Галина Ивановна спала чутко, чуткостью уставшего, измученного мигренями человека, и ее утренние упреки были последним, что Ане хотелось выслушивать перед учебой. Прижимая к себе затихающую дочь, Аня медленно ходила от кровати к окну и обратно. Шаг. Еще шаг. Разворот. Эта траектория была вытоптана в ее памяти до автоматизма. Она остановилась у подоконника и прижалась лбом к прохладному стеклу. За окном расстилался серый, застывший в ноябрьской полутьме челябинский двор. Обычный, как тысячи других: темные силуэты припаркованных машин, сиротливый костяк детской площадки с заиндевевшими качелями и одинокий фонарь, раскачивающийся от порывов ветра. Ничего особенного. Ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Аня скользнула глазами по стеклу и наткнулась на собственное отражение, едва заметное на фоне ночной улицы. Двадцать лет. На мгновение ей показалось, что из темноты на нее смотрит чужая, взрослая, бесконечно уставшая женщина. Светлые волосы собраны на затылке в

небрежный, растрепанный узел, из которого выбились пряди. Под большими глазами залегли тени. На плече кофты медленно расплывалось влажное пятно от детской пижамы — Соня пустила слюну, засыпая. Малышка наконец обмякла на руках, затихнув окончательно. Ее дыхание стало ровным и глубоким. Аня постояла у окна еще пару минут, просто впитывая эту редкую минуту абсолютной тишины, когда от нее никто ничего не требовал. Затем она аккуратно, стараясь не дышать, переложила Соню обратно в кроватку, подтянула до самого подбородка байковое одеяло и поправила плюшевого зайца в изголовье. Уходя, она бросила быстрый взгляд на дверцу старого двухкамерного холодильника, стоявшего в углу ее двенадцатиметровой комнаты ради экономии места. В блеклом свете уличного фонаря на белой эмали отчетливо выделялся криво приклеенный желтый квадратик. Старая записка, написанная ее собственным, еще округлым школьным почерком: «Не забыть жить». Аня написала её прошлой зимой, в один из тех дней, когда отчаяние подкатывало к самому горлу. Теперь, глядя на эти буквы, она поймала себя на мысли, что не помнит, зачем вообще это сделала. Что тогда значило это «жить»? Свободу? Кофе в тишине? Прогулки до полуночи? Сейчас все это казалось картинками из чужого, недоступного журнала. Она потянулась к телефону, лежавшему на краю стола. Экран моргнул, безжалостно высветив время: 02:31. Через три часа сорок минут зазвенит будильник. Вставать. Из коридора донесся шорох шлепанцев, и в приоткрытой двери показался тяжелый силуэт матери. Галина Ивановна стояла в накинутом на плечи платке, щурясь от темноты. — Ань, ты воду ребенку поставила? — донесся тихий, скрипучий голос, в котором привычное раздражение мешалось с заботой. — Опять колобродите. — Да, мам, поставила, — так же тихо ответила Аня, убирая телефон в карман. — А смесь проверила? Есть там на утро? — Всё есть, ложись. Мать вздохнула, поправила платок и, что-то недовольно проворчав под нос про «ночную жизнь», ушла к себе. Аня снова легла на узкую кровать, укрылась с головой и закрыла глаза. Спать оставалось совсем ничего.

Утром квартира пахла подгоревшей кашей, влажным полотенцем и кофе, который Галина Ивановна варила так крепко, будто собиралась не проснуться, а начать войну с новым днём.

Аня стояла у раковины и одной рукой мыла бутылочку Сони, другой пыталась застегнуть на дочке кофту. Соня крутилась, вырывала руку и требовала включить мультик.

— Пять минут, — сказала Аня.

— Мама, сейчас.

— Ты говоришь «сейчас» уже десять минут.

Из комнаты донёсся голос матери:

— Ань, ты в колледж вообще собираешься?

— Собираюсь.

— И ребёнка мне опять оставляешь?

Аня закрыла глаза. Всего на секунду. Этой секунды хватило, чтобы почувствовать усталость почти физически — как тяжёлый шар между лопатками.

— Мам, у меня практика.

— У тебя всегда практика.

Отец, до этого молча листавший новости за кухонным столом, поднял взгляд.

— Галь, отстань от неё с утра.

Галина Ивановна замолчала. Не потому, что согласилась, а потому, что спорить с мужем ей было лень.

Аня быстро собрала волосы. На холодильнике по-прежнему висела записка, написанная её почерком ещё зимой: «Не забыть жить».

Она задержала на ней взгляд.

Смешно. Иногда ей казалось, что она написала эту фразу не себе, а какой-то другой девочке — той, которая ещё верила, что жизнь обязательно начнётся потом. После диплома. После денег. После Сониного сада. После того, как родители перестанут смотреть на неё как на ошибку.

Телефон завибрировал.

Лера: «Сегодня не сливайся. Вечером идём в „Гараж“. Я тебя забираю».

Аня улыбнулась впервые за утро.

«Я не могу».

Ответ пришёл мгновенно:

«Можешь. Я уже решила».

Аня посмотрела на Соню, потом на холодильник.

— Ладно, — тихо сказала она сама себе. — Один вечер.

Соня подняла голову.

— Мама, ты куда?

— Жить, — ответила Аня и сама удивилась тому, как странно прозвучало это слово.

— Куда?

— Пока не знаю.

Она поцеловала дочь в макушку, сунула в карман розовую резинку, которую Соня вчера сняла с косички, и вышла в коридор.

В тот момент она ещё не знала, что этот маленький вечер действительно изменит её жизнь. Только совсем не так, как она представляла.

В тот же вечер, когда Аня вернулась из колледжа, Соня сидела на полу и пыталась натянуть носок на пластмассовую куклу.

— Не получается? — спросила Аня.

Соня сердито посмотрела на носок.

— Нога большая.

— У куклы?

— Да.

— Согласна. Ужасная проблема.

Аня села рядом. За окном уже темнело. В окне напротив горел телевизор, и на стене двигались синие отблески.

— Мамочка, смотри.

Соня протянула ей куклу.

— Красиво.

— Я сама.

Эти два слова почему-то ударили Аню сильнее, чем любые замечания матери. Сама. Соня уже училась этому слову, хотя пока не знала, насколько трудным оно окажется для взрослого человека.

— Да, — тихо сказала Аня. — Сама.

Она поправила дочке волосы и заметила на тумбочке свои конспекты. Завтра практика. Потом магазин. Потом стирка. Потом сон, если повезёт.

Аня посмотрела на записку на холодильнике.

«Не забыть жить».

— Мамочка?

— Что?

— Ты грустная?

Аня улыбнулась.

— Нет.

Соня наклонила голову.

— Врёшь.

Аня рассмеялась.

— Кто тебя этому научил?

— Бабушка.

Из кухни донеслось:

— Я всё слышу!

Аня засмеялась уже по-настоящему.

Утро началось с ложки, упавшей на пол.

Соня проснулась раньше будильника и немедленно решила, что вся квартира должна проснуться вместе с ней.

— Мама! Мама!

Аня открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок.

— Я здесь.

— Каша.

— Конечно каша.

На кухне Галина Ивановна уже ставила чайник.

— Ты опять ночью почти не спала?

— Спала.

— Два часа — это не сон.

Аня ничего не ответила. Она поставила кастрюлю на плиту, достала молоко и одновременно попыталась найти чистую ложку.

— Ань, — сказал отец из-за стола.

Она обернулась.

— Что?

— Не ругайся с матерью с утра.

Галина Ивановна фыркнула.

— Я не ругаюсь. Я говорю правду.

Отец посмотрел на дочь.

— Правда тоже бывает разной.

Аня на секунду застыла.

Отец редко вмешивался. Обычно он уходил на работу раньше, чем начинались их разговоры, а вечером уставал настолько, что отвечал односложно.

— Спасибо, пап.

Он пожал плечами.

— Я просто сказал.

Соня потянула Аню за кофту.

— Мама, каша.

— Иду.

Она поставила перед дочерью тарелку и посмотрела на часы.

До первой пары оставалось сорок минут.

Аня сунула в карман телефон, ключи и маленькую розовую резинку, которую Соня почему-то опять оставила у неё.

На секунду она посмотрела на холодильник.

«Не забыть жить».

Сегодня эта фраза показалась ей почти насмешкой.

Но она всё равно улыбнулась.

Когда будильник зазвонил, Аня подумала, что не сможет встать.

Потом услышала, как Соня возится в кроватке.

И встала.

Так начиналось почти каждое утро её жизни.

Она не была героиней. Иногда ей хотелось накрыться одеялом и сделать вид, что никого нет. Иногда она завидовала девушкам в автобусе, которые могли после пар поехать куда-нибудь, не думая о том, кто будет ужинать и кто уложит ребёнка.

Иногда она злилась на Соню за то, что та забирала последние силы.

И каждый раз после этой мысли Аня чувствовала себя чудовищем.

Но потом дочь просыпалась, сонно улыбалась и протягивала руки.

И Аня снова брала её на руки.

Не потому, что была идеальной.

Потому, что была её мамой.

Это различие она поняла не сразу.

Иногда по вечерам Аня садилась рядом с Соней и просто смотрела, как дочь играет.

Она пыталась представить её через десять лет.

Какой она будет?

Будет ли помнить эту маленькую комнату?

Будет ли помнить, как мама носила её на руках ночью?

Аня надеялась, что нет.

Не потому, что ей было стыдно.

Потому, что детство должно быть легче.

Она посмотрела на холодильник.

«Не забыть жить».

Теперь эта записка означала для неё другое.

Не гулять до утра.

Не забывать о ребёнке.

Не искать чужого разрешения на счастье.

Просто помнить, что она тоже человек.

С собственными желаниями.

Ошибками.

Правом сказать «нет».

И правом однажды сказать «да».

В тот вечер она впервые за долгое время легла спать не с мыслью о том, что завтра снова надо выдержать день, а с ощущением, что, возможно, день можно прожить иначе.

Глава 2. Колледж

Глава 2. Колледж

В вестибюле торгово-экономического колледжа пахло мокрыми шерстяными пальто, хлорированным моющим средством и пережженным зерновым кофе из автомата, стоявшего у раздевалки. Этот запах Аня узнала бы с закрытыми глазами. Запах места, где время будто остановилось, застряв между лекциями по калькуляции и бесконечными часами кондитерской практики. Она сдала куртку в гардероб, мельком глянув в мутное зеркало на стене. Черный свитер сидел на ней мешковато, скрывая фигуру, но зато на нем не было видно пятен, если вдруг ганаш решит брызнуть из кондитерского мешка. — Ты опять не выспалась, — Лера возникла рядом бесшумно, пахнув дорогими духами с нотками ванили и сигаретным дымом. Она уже успела переодеться в белоснежный поварской китель, который на ней — тонкой, высокой, с ярким каре — смотрелся как элемент дизайнерской коллекции, а не рабочая форма. — По мне видно? — Аня вздохнула, доставая из сумки сменную обувь. — Соколова, по тебе видно всё, — Лера критически окинула ее взглядом, задерживаясь на тенях под глазами. — По тебе видно даже то, что ты вчера ужинала в

гордом одиночестве, баюкая учебник по микробиологии. Давай шевелись, Валентина Петровна сегодня не в духе. Говорят, ей проверку из министерства пообещали. Технологическая лаборатория встретила их гулом огромных промышленных миксеров и жаром от духовых шкафов. Здесь было стерильно и шумно. На длинных нержавеющих столах уже стояли весы, глубокие дежи и пакеты со сливками. Валентина Петровна — грузная женщина с гладко зачесанными в пучок седыми волосами и взглядом директора оборонного завода — вошла в аудиторию ровно со звонком. Она с глухим стуком положила тяжелый журнал на стол и окинула студентов недобрым взглядом. — Сегодня у нас тема: кремы на шоколадной основе, — ее голос легко перекрывал шум вентиляции. — Зачетная работа. Кто испортит текстуру, перегреет шоколад или допустит отслоение сыворотки — переделывает за свой счет. Продукты выделены строго под расчет. Вопросы есть? Группа притихла. Переделывать за свой счет кондитерские сливки тридцатитрехпроцентной жирности никто не хотел — стипендия и так была копеечной. — Соколова, — Валентина Петровна посмотрела на Аню поверх очков. — Ганаш на вас. Посмотрим, как вы за лето не растеряли навыки. К весам. Аня кивнула, завязывая сзади тесемки плотного фартука. Внутри привычно екнуло. После академического отпуска возвращаться к учебе было тяжело. Ей было двадцать, а большинству одногруппников — по восемнадцать. Они жили другой, легкой жизнью: обсуждали новые треки, спорили, в какой бар пойти в субботу, и перекидывались мемами в общем чате. Аня в этом чате почти не писала. О чем ей было говорить? О том, что у Сони режутся коренные зубы? Она отмерила темный шоколад, поставила сотейник со сливками на плиту. Время пошло. Через час, когда крем нужно было взбивать, что-то пошло не так. То ли сливки оказались перегретыми, то ли шоколад подвел, но масса в деже миксера вместо гладкой, шелковистой текстуры вдруг пошла крупинками. Крем получился слишком густым, матовым и комковатым. — Черт... — тихо вырвалось у Ани. Пальцы подрагивали. — Перебила? — Денис, сидевший за соседним столом, заглянул в ее чашу. Он был добродушным, полноватым парнем, который вечно опаздывал на пары, но готовил потрясающие бисквиты. — Сливки холодные добавь, может, спасет. Аня резко схватила пакет, плеснула немного сливок в массу и снова включила миксер. Стало только хуже. Крем окончательно расслоился на жирную желтоватую жижу и плотные комки. Ганаш был безнадежно испорчен. Тень Валентины Петровны накрыла стол Ани раньше, чем та успела спрятать дежу. Преподавательница молча посмотрела на результат, затем на Аню. — Что будете делать, Соколова? — в ее голосе не было злости, только сухой профессиональный интерес. Аня сглотнула вставший в горле комок. Ей хотелось сказать, что она устала, что спала сегодня три часа, что мысли путаются. Но здесь это никого не волновало. — Переделывать, — ответила она, глядя прямо в глаза преподавателю. — Вот именно. Берите новые ингредиенты у кладовщика. В журнале отмечу. И поторопитесь, до конца пары сорок минут. Аня полезла в карман фартука за ручкой, чтобы записать пропорции, но пальцы наткнулись на что-то мягкое и резиновое. Она вытащила руку. На ладони лежала

маленькая, ярко-розовая детская резинка для волос со смешным пластиковым цветком. Соня сунула ее ей в карман еще утром, перед тем как пролить кашу. Аня смотрела на этот глупый розовый цветок, и губы сами собой дрогнули в улыбке. Вся злость на испорченный крем, на Валентину Петровну, на невыспавшуюся себя вдруг ушла, уступив место мягкому, щемящему чувству. — Дочкина? — тихо спросил Денис, заметив заминку. — Да, — Аня бережно сжала резинку в кулаке. — Она считает, что это браслет. Надевает на запястье и ходит важная. — Миленькая, — Денис улыбнулся, крутя в руках кондитерский шприц. — Моя племяшка тоже так делает. Слушай, давай я тебе помогу шоколад на бане подтопить, пока ты за сливками ходишь? А то не успеешь до звонка. — Спасибо, Ден. Спасешь, — Аня убрала резинку обратно в карман, вдохнула и снова взялась за работу. На этот раз она следила за каждым градусом. Шоколад таял медленно, сливки дошли до нужной точки, и когда миксер затих, в деже блестел идеальный, глянцевый, темно-каштановый ганаш. Валентина Петровна мазнула лопаткой по краю, попробовала и молча поставила в журнал «четверку». Для нее это было высшей похвалой.

В колледже всё было проще: здесь никто не называл её плохой матерью. Здесь она была просто Аней — той, у которой иногда пригорает крем и которая лучше всех умеет украшать капкейки тонким насадочным рисунком.

— Не торопись, — сказала Валентина Петровна, когда Аня слишком резко выдавила крем. — Ты его сейчас убьёшь.

— Крем?

— Себя. Крем только пострадает первым.

Лера засмеялась из-за соседнего стола.

На подносе у Ани стояли шесть тарталеток. Пятая получилась идеально. Шестая расплылась.

— Вот, — сказала Валентина Петровна. — Теперь смотри. Почему?

Аня пожала плечами.

— Слишком тёплый крем.

— И слишком спешишь. Ты всё время куда-то торопишься.

Эта фраза зацепила сильнее, чем должна была.

На перемене Лера протянула ей стаканчик кофе.

— Сегодня вечером никаких «я устала».

— Я правда устала.

— Именно поэтому и идём.

Аня посмотрела на телефон. Мама прислала сообщение: «Не задерживайся. Соня плохо спала».

— Видишь?

— Вижу. И ещё вижу, что ты опять отменишь всё ради чувства вины.

— Это моя дочь.

— Я знаю. Но ты тоже человек.

Аня промолчала.

После занятий они задержались у гардероба. За окном шёл мокрый снег, превращая двор в серую кашу. Лера рассказывала какую-то историю про преподавателя, но Аня вдруг поймала себя на мысли, что хочет действительно пойти вечером. Не потому, что Лера уговорила. Потому, что ей хотелось хотя бы несколько часов не быть девочкой, которая всё время кому-то должна.

— Хорошо, — сказала она.

— Что?

— В «Гараж».

Лера довольно улыбнулась.

— Вот. Видишь? Ты умеешь принимать решения.

— Не привыкай.

В этот момент у Ани из кармана выпала маленькая розовая резинка. Она подняла её, покрутила в пальцах и положила обратно.

Лера заметила.

— Опять Соня?

— Она везде.

— Даже когда её нет.

Аня улыбнулась.

— Особенно тогда.

На следующий день Валентина Петровна оставила Аню после практики.

— Ты талантливая.

Аня насторожилась.

— Но?

— Никаких «но». Просто талантливая.

— Тогда почему вы так смотрите?

— Потому что талант без дисциплины — это красивый способ ничего не добиться.

Аня убрала венчик в шкаф.

— Я стараюсь.

— Я вижу. Но ты постоянно живёшь на пределе.

— У меня ребёнок.

— Я знаю.

Преподавательница помолчала.

— Но ребёнок не должен стать объяснением, почему ты перестала быть собой.

Аня опустила глаза.

— А если я уже не знаю, какая я?

— Тогда начни с простого. Делай то, что любишь, каждый день хотя бы час.

Аня кивнула.

Вечером она действительно достала из старой тетради рецепт, который когда-то придумала сама. Шоколадный крем с облепиховой начинкой. Смешное сочетание, которое мать назвала «ерундой».

Она приготовила маленькую порцию.

Получилось неидеально.

Но впервые за долгое время Аня не выбросила результат.

Она съела ложку прямо у плиты и улыбнулась.

— Нормально.

Из коридора донёсся голос Сони:

— Мама вкусно?

— Очень.

— Мне?

Аня засмеялась.

— Тебе завтра.

Она ещё не знала, что этот крем позже станет одной из вещей, которые Максим будет просить приготовить снова.

Дополнительная сцена после главы 2

В колледже Аня однажды пришла раньше всех.

Коридор ещё пах свежей уборкой, мокрыми куртками и сладким тестом из учебной кухни. За окнами серело утро.

Она включила свет и открыла шкаф с инвентарём.

— Уже здесь?

Валентина Петровна стояла в дверях.

— Не спалось.

— Соня?

— Нет. Я сама.

Преподавательница кивнула.

— Это хорошо.

Аня достала миску.

— Можно я попробую тот рецепт?

— Свой?

— Да.

— Конечно.

Они работали молча почти час. Аня взбивала крем, Валентина Петровна следила за температурой.

— Ты заметила, что когда работаешь, ты спокойнее?

— Потому что тесто не разговаривает.

— Зато оно отвечает на ошибки.

Аня улыбнулась.

— В этом есть что-то честное.

Когда первый десерт получился, преподавательница отрезала маленький кусок.

— Неплохо.

— Только неплохо?

— Если похвалить тебя сразу, ты перестанешь стараться.

Аня рассмеялась.

— Жестокая женщина.

— Поэтому ты и учишься.

Позже Аня сфотографировала десерт. Она не знала зачем.

Потом отправила снимок Максиму.

Ответ пришёл через минуту:

«Красиво. А пробовать?»

«Нет».

«Тогда не считается».

Она сфотографировала откушенный кусок.

«Теперь?»

«Теперь считаю себя счастливым».

Аня несколько секунд смотрела на экран, прежде чем убрать телефон.

Она поняла, что начинает ждать его сообщений не как события, а как части обычного дня.

На практике Валентина Петровна ходила между столами так, будто инспектировала военную часть.

— Кто оставил масло у печи?

Никто не ответил.

— Я спрашиваю ещё раз.

Лера тихо толкнула Аню локтем.

— Не дыши.

— Почему?

— Она чувствует страх.

Аня едва не рассмеялась.

— Соколова! — раздалось над ухом.

— Да?

— Крем.

— Что с ним?

— Слишком жидкий.

Аня посмотрела на миску.

— Я добавила сливки по рецепту.

— По рецепту — не значит с головой.

Лера отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

После занятия Аня осталась мыть инвентарь.

Горячая вода шла тонкой струёй. Пахло моющим средством, шоколадом и жжёным сахаром.

— Ты могла уйти, — сказала Лера.

— Могла.

— Но осталась.

— Мне нужно научиться.

— Чему?

Аня посмотрела на свои руки.

— Не бояться, что у меня что-то не получится.

Лера помолчала.

— А Максиму ты уже сказала, что тебе иногда страшно?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он и так слишком много знает.

Лера вздохнула.

— Ань, любовь — это не экзамен на секретность.

— Я не говорила, что люблю его.

— Я тоже не говорила.

Они посмотрели друг на друга.

— Ненавижу тебя, — сказала Аня.

— Взаимно.

После практики Аня задержалась у окна.

Во дворе студенты курили, смеялись и торопились к остановке.

Лера подошла сзади.

— Домой?

— Через пять минут.

— Почему?

Аня посмотрела на двор.

— Не знаю.

— Ты его ждёшь?

— Нет.

— Конечно.

Аня улыбнулась.

— Я просто думаю.

— Опасно.

— Все сегодня это говорят.

Они вышли вместе.

В автобусе было душно. Пахло мокрыми куртками и дешёвым кофе.

Аня смотрела в окно.

Челябинск проносился мимо серыми домами, рекламой, трамвайными проводами.

Обычный город.

Обычный день.

Но ей почему-то казалось, что после той ночи в клубе обычной уже ничего не будет.

После пары Валентина Петровна задержала Аню.

— Останься.

Аня напряглась.

— Я что-то сделала?

— Сделала.

Она замолчала.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Обычно после этих слов мне делают замечание.

Валентина Петровна впервые улыбнулась.

— Ты стала лучше работать.

Аня не ожидала.

— Спасибо.

— Не за что. Просто продолжай.

Аня вышла из кабинета и несколько секунд стояла в коридоре.

Ей хотелось позвонить Максиму.

Но она позвонила матери.

— Мам.

— Что?

— Меня похвалили.

Пауза.

— За что?

— За практику.

Галина Ивановна ответила не сразу.

— Ну вот. Значит, можешь.

Аня улыбнулась.

— Могу.

И впервые это слово прозвучало не как попытка доказать что-то матери.

Как доказательство самой себе.

И это было страшнее любой первой встречи.