Kitobni o'qish: «Осколки голограммы»

К 200-летию со дня рождения Н. А. Некрасова (1821–1877)

К 200-летию со дня рождения А. Я. Панаевой (1820–1893)

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

Издание утверждено к печати Ученым советом Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН 01.11.2018, протокол № 4.

Рецензенты:

д. ф. н. К. А. Баршт;

д. ф. н. В. А. Котельников

© Данилевская М.Ю., 2020

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом «СКИФИЯ», 2022

© ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН, иллюстрации, 2022

© Музей-заповедник Н. А. Некрасова «Карабиха», иллюстрации, 2022

Предисловие

В сборник вошли статьи, написанные с 1999 по настоящее время. Большая их часть была опубликована в различных изданиях под фамилией Степина, которую я сменила на Данилевскую в 2019 г.

Я работала над темой «Н.А. Некрасов в русской критике 1830-1840-х годов», результатом которой стала вышедшая одновременно с этим сборником монография «Н.А. Некрасов в русской критике 1838–1848 годов: творчество и репутация». Близостью двух книг обусловлено их единое техническое оформление. Каждая из книг снабжена списком литературы и алфавитными указателями имен, произведений, произведений Н. А. Некрасова, периодических изданий, а также списком сокращений. Ссылки на издания из последнего даются за цитатой в скобках. Курсив мой по умолчанию. Курсив, полужирный шрифт и подчеркивания автора оговариваются.

В ходе сбора и изучения материала, осмысления проблемных узлов я оказалась вовлечена в изучение связанных с практическими задачами самостоятельных тем. Это методологические аспекты литературоведческого изучения: гипотетическая реконструкция и проблема многоракурсного прочтения мемуарных текстов. Это индивидуальная поэтика и связь документального и художественного. Это проблема биографии и автобиографии поэта. Меня увлекала биографика – наука, занимающаяся разными аспектами формирования и изучения биографии, – и эвристика как сопряжение методов познания творческой деятельности. Не теряя из виду основной задачи, я обращалась к отдельным вопросам творчества других писателей некрасовской эпохи. Тексты монографии и сборника статей по возможности не дублируются, хотя неизбежно содержат некоторые логически обусловленные повторы.

В статье, открывающей сборник, упоминается голограмма. Это метафора. Известно, что голограмма, трехмерное изображение чего бы то ни было, будучи разбита на множество осколков, в каждом фрагменте воспроизводит трехмерное же изображение целого объекта. Эта особенность голограммы была тесно связана для меня с мыслью об отношении частей к целому. Так центром нескольких статей, своего рода «куста», становился тот или иной эпизод биографии и творчества, отношений между творческим актом и социумом, событием и суждением; эпизод, позволяющий строить гипотетические реконструкции и интерпретировать его в разных ракурсах. При написании статей эти связи мыслились, иногда только угадывались. Но сами статьи готовились в разное время и для разных изданий, что делало необходимым некоторый повтор ключевых положений, цитат, автоссылок и т. и. Они оставлены, поскольку книга подчинена принципу «куста», а не «дерева» (монографии). Поэтому же оставлены перекрестные ссылки.

Принцип в студенческие годы был угадан интуитивно, а по мере чтения и опытов собственной научной прозы в качестве «учительных» долгое время воспринимались работы Б. Л. Бессонова и его опыты в области эвристики, книга И. Ф. Петровской «Биографика» (СПб., 2003), а также опыты гипотетической реконструкции, предпринятые Л. И. Вольперт. Прошедшее невосстановимо, а другой человек непознаваем для исследователя в той мере, в какой исследователь бы этого желал. Целое – человек внутри своей эпохи – явлено нам фрагментарно, но напоминает об изначальной системе взаимодействия частей.

Соображения, высказанные в статьях данного сборника, были частыми темами бесед с людьми, которые явились и первыми читателями их. Это Ростислав Юрьевич Данилевский, Александр Михайлович Берёзкин, Николай Николаевич Пайков, Евгения Михайловна Таборисская и Борис Лаврентьевич Бессонов, чьи труды по биографике я штудировала раньше, чем мы стали собеседниками. Первый из названных прочтет мои слова глубокой и горячей благодарности. Последние четверо их услышат там, где в слове живы все.

Н. Н. Некрасов и Селина Лефрен-Потчер: комментарии к реконструкции эпизода биографии

История взаимоотношений Некрасова с Селиной Лефрен-Потчер относится к числу эпизодов, о которых известно мало фактов. Такая ситуация объясняется, во-первых, сугубо приватным характером отношений; во-вторых, общим мнением, что образ этой женщины и отношения с ней не нашли отражения в творчестве поэта, а следовательно – бесперспективны для изучения. Краткие сведения о личности Лефрен и ее пребывании в доме Некрасова содержатся в «Литературном наследстве»¹ и нескольких трудах К. И. Чуковского², В. В. Жданова³, Н. Н. Скатова⁴, посвященных биографии поэта. Эти авторы в качестве источников биографии имели несколько мемуарных свидетельств.

Четыре письма Лефрен к Некрасову, хранящиеся в РГАЛИ и упомянутые в «Литературном наследстве», опубликованы с моим комментарием в пятом выпуске сборника «Карабиха»⁵. В комментарии на основании анализа содержания писем уточнена их датировка и хронологическая канва взаимоотношений поэта с этой женщиной; освещено представление Лефрен о Некрасове и своей роли в его жизни. В настоящей статье предлагается еще несколько уточнений к реконструкции эпизода биографии.

1

Первое из них – время знакомства Некрасова и Лефрен. В литературоведении этот период распадающихся отношений с Панаевой и завязывающихся с Лефрен датирован расплывчато и обозначен очень лаконично. О. Б. Алексеева, автор комментария к письму поэта к А. А. Буткевич, утверждает (не приводя никакой аргументации), что Некрасов сблизился с Лефрен в конце 1863 г.⁶ В. В. Жданов пишет, что отношения с Лефрен завязались в середине 1863 г., одновременно с «выходом» из «тупика», который представляли отношения с А. Я. Панаевой (Жданов: 163). У Чуковского начало романа в одном фрагменте текста описано как «непрерывная смена» подруг в 1863 г., в другом – как «треугольник» едва ли не в 1860 г. (Чуковский: 13–14, 19). Еще одна датировка предложена в 1996 г. Н. Н. Пайковым. В подборке биографических сведений о Некрасове за 1862 г. он указывает: «февраль – А. Я. Панаева переехала от Н. А. Некрасова на другую квартиру; Некрасов сближается с актрисой французского Михайловского театра в Петербурге С. Лефрен»⁷. Эта датировка легко увязывается с тем фактом, что уже написано стихотворение «Слезы и нервы» (1861), в котором как будто бы речь идет о совершившейся разлуке: «Кто ей теперь флакон подносит…» Но она также ничем не аргументирована, более того, опровергается мемуарными свидетельствами, о чем см. ниже. Разлука же 1860 г., судя по письму Некрасова к Н. А. Добролюбову от 18 июля, для самого поэта не была окончательно решенным делом (XIV-2: 138–140).

В мемуарах упоминания о «француженке» встречаются всего несколько раз. Наиболее подробно эта женщина и домашняя жизнь Некрасова описаны Елизаветой Александровной Рюмлинг, сводной сестрой поэта, бывавшей в доме с 1857 г. на положении воспитанницы. Рюмлинг оставила несколько версий своих воспоминаний⁸. Все они включают в себя сведения о Лефрен; содержат ряд совпадений, кое в чем дополняют и ни в чем существенном не противоречат одно другому. Рюмлинг сообщает:

«Вскоре (после ухода А. Я. Панаевой. – М.Д.) она (Селина Лефрен. – М.Д.) переехала в квартиру Николая Алексеевича, а прежде жила в доме напротив, но бывала иногда и у Некрасова, еще во времена Евдокии Яковлевны» (Рюмлинг 3: Л. 10 об. – 11).

«Первая из трех женщин, которые были впоследствии близки Николаю Алексеевичу, г-жа Селина Лефрен, француженка, приехавшая из Парижа с французской труппой в Михайловский театр, исполняла маленькие роли и была на сцене долго» (Рюмлинг 3: Л. 10 об.)

Среди сохранившихся афиш Императорских театров некоторые афиши французской труппы Михайловского театра содержат имя Lefresne. Первая – 4 сентября 1862 г. Последняя – 5 октября 1863 г. Афиши за 1864 г. не сохранились ни в Российской национальной библиотеке, ни в Театральной библиотеке, однако для уточнения времени знакомства достаточно и тех афиш, которые доступны.

Спектакли, в которых выходила на сцену Селина Лефрен, были сыграны 4, 11, 15, 23 сентября, 9, 26, 27 октября, 1 ноября 1862 г.; затем – 26, 29, 31 января, 5, 7, 17, 21, 24 февраля, 4, 13, 21, 23 апреля, 29 сентября, 5 октября 1863 г.

Таким образом, по времени появления Лефрен на петербургской сцене знакомство (и, возможно, первое участие Некрасова в ней) могло состояться не ранее сентября 1862 г.

Знакомство могло произойти в театре. Сведений о посещении Некрасовым Михайловского театра в этот период нет, что легко объясняется текущими событиями в жизни поэта. В июне 1862 г. был закрыт «Современник», а 7 июля арестован Н. Г. Чернышевский. В конце июля или начале августа Некрасов уезжает в Карабиху, откуда возвращается в Петербург 8 или 9 октября, и, по-видимому, не вполне здоровый: «Кашляю и пью какое-то потогонное» (XIV-2: 177–178). Следовательно, на спектаклях 4,11,15 и 23 сентября он не был.

24 октября написаны письма Некрасова к И. А. Панаеву (по денежным делам «Современника»), прошение в С.-Петербургский цензурный комитет о разрешении публикации объявления «по истечении осьми месяцев остановки» (XIII-2: 158) и объявление «Об издании “Современника” в 1863 году» (XIII-1: 452). 28 октября председатель С.-Петербургского цензурного комитета представил текст этого объявления «на благоусмотрение министра народного просвещения А. В. Головнина» (XIII-2: 550). Данных о каких-либо занятиях поэта 9, 26 и 27 октября не найдено. Следовательно, теоретически Некрасов мог впервые увидеть Лефрен в спектакле Михайловского театра в этот день.

Следующий спектакль, в котором была занята Лефрен, был сыгран 1 ноября. В течение октября велись переговоры между Некрасовым и М. А. Антоновичем о его вхождении в обновляющуюся редакцию «Современника». Переговоры сопровождались денежными хлопотами о семье Н. Г. Чернышевского⁹.

Помимо неотложных денежных дел и забот, связанных с журналом, Некрасова тяготит личное горе. В письме к Е. Я. Якушкину от 7 октября 1862 г. Некрасов пишет: «В последние два месяца смертельная болезнь отца отнимает у меня все время» (XIV-2: 177). 26 ноября 1862 г. он сообщает Ег. П. Ковалевскому: «Отец мой умирает. Я уезжаю в Ярославль, куда вызывают меня по телеграфу. Долго ли там пробуду – не знаю» (XIV-2: 180). А. С. Некрасов умер 30 ноября 1862 г. Некрасов возвращается в Петербург 20 декабря (XIV-2: 181–182).

Таким образом, 9, 26, 27 октября и 1 ноября, как представляется, были не лучшим временем для театральных впечатлений и знакомства за кулисами. Хотя и можно допустить, что, напротив, спектакль и знакомство были способом немного отвлечься и отдохнуть. Более вероятно, что Некрасов посетил Михайловский театр после того, как он похоронил отца и изменилась ситуация с «Современником». Цензурное разрешение на сдвоенный номер (январь-февраль) было получено 5 февраля 1863 г. А ближайшие спектакли с участием Лефрен состоялись 29 января, 31 января, 5 и 7 февраля.

Предположение о том, что знакомство состоялось в середине или в конце 1863 г., опровергается письмом Некрасова к сестре А. А. Буткевич, содержащим просьбу прийти в квартиру Селины (XV-1:18, 211). Соображения о датировке этого письма высказаны ниже. Датировка знакомства с «француженкой» зимой 1863 г. подтверждается другим мемуарным источником.

2

Этот источник – «Воспоминания о Н.А. Некрасове» Е. Ф. Литвиновой¹⁰. Елизавета Федоровна Литвинова, урожд. Ивашкина (1845–1919 или 1922)¹¹, в 1861/62 г. училась в пансионе при Мариинской гимназии вместе с Е. А. Рюмлинг. Она излагает историю знакомства с Некрасовым и близкими к нему людьми, а также свои впечатления и размышления того периода.

«Воспоминания…» Литвиновой, опубликованные в 1903 г., не переиздавались и не становились предметом комментария. На первый взгляд, в них наряду с упоминаниями широко известных фактов приводятся малозначительные подробности бытового характера. В ракурсе же рассматриваемой темы этот текст весьма содержателен. Мемуаристка (педагог-математик, писавшая статьи по педагогике, и автор биографий замечательных людей) спустя сорок лет после описываемых событий точно воспроизводит хронологическую канву. Все события и тогдашние размышления Литвиновой в ее повествовании привязаны к определенному периоду и могут быть датированы с точностью от нескольких месяцев до дня. Предыстория ее знакомства с Некрасовым иллюстрирует хронологическую точность мемуаристки.

Приход в пансион «воспитанницы» Некрасова и сближение девочек соотносятся с датой смерти Н. А. Добролюбова – 17 ноября 1861 г.

«К нам в пансион отдали учиться его воспитанницу, красивую, рослую девочку лет тринадцати. <…> Воспитанница Некрасова была постоянным предметом моего внимания, потому что рассказывала мне кое-что о жизни так сильно интересовавших меня людей: Некрасова, Панаева, Чернышевского и тогда уже покойного Добролюбова» (Е.Л.: 132).

Литвинова, по всей вероятности, не знала, что «воспитанница» была сестрой Некрасова. Дата рождения Рюмлинг неясна: на надгробном памятнике указана дата «14.10.1853» (Рюмлинг 2\ 212). Чуковский, говоря о связи Некрасова с П. Н. Мейшен, ссылается на мемуаристку: «Мне сообщила эти сведения побочная сестра поэта Елис. Ал. Некрасова-Рюмлинг, которая была тогда (в 1868 г. – М.Д.) 15-летнею девочкою» (Чуковский: 16). Сама же Рюмлинг пишет, что жила у брата с 10-летнего возраста, с 1857 г., а ее 16-летие отмечали за полгода до разрыва Некрасова и Панаевой (лето 1863 г.), т. е. в 1862 г. (Рюмлинг 2\ 214,216). Если год ее рождения 1847-й, то на момент смерти Добролюбова ей недавно исполнилось 14 лет.

Первая возможность для Литвиновой увидеть Некрасова соотносится с датой смерти И. И. Панаева 18 февраля 1862 г. и отпеванием покойного в Преображенском соборе. Литвинова вспоминает, что Лизаньку «брали домой в субботу, а приводили в пансион утром в понедельник. Случилось как-то, что ее привезли в воскресенье вечером; перепуганная, бледная, она объявила нам, что умер муж Авдотьи Яковлевны Панаев» (Е. Л.: 133). Панаев скоропостижно умер поздним вечером 18 февраля, это было воскресенье. Отпевание состоялось 22 февраля¹².

В хронологическом порядке описываются первый визит Литвиновой в квартиру на Литейном, 36 (спустя несколько месяцев после похорон Панаева, осенью, по возвращении с каникул) и разговор с А. Я. Панаевой, обещавшей показать ее стихи Некрасову. Затем девочка начинает бывать в доме по воскресеньям, сожалея, что долго не может увидеть Некрасова. «Лизанька мне сказала, что они обыкновенно в воскресенье обедают на половине Николая Алексеевича, но теперь выходит № “Современника”, Некрасов очень занят, а может быть, чем-нибудь и расстроен» (Е.Л.: 136). 20 декабря Некрасов приехал из Ярославля с похорон отца. 10 декабря в «Северной пчеле» было опубликовано «Письмо к издателю “Северной пчелы”»¹³ И. С. Тургенева, в котором Тургенев приписывал Некрасову попытку помириться с ним по меркантильным соображениям и предавал гласности признание Некрасова, сделанное в письме от 15 января 1861 г., что Тургенев несколько раз снился ему (XIV-2: 152). Конец декабря и январь у Некрасова были заняты хлопотами по возобновленному «Современнику». Цензурное разрешение на сдвоенный номер (январь-февраль) было получено 5 февраля 1863 г.

В одно из воскресений Панаева передала девочке приглашение от Некрасова на 4 часа в ближайший вторник, когда наконец состоялось ее знакомство с поэтом, который поощрил литературные способности Литвиновой (Е. Л.: 133–137). Литвинова вспоминает, что Некрасов вошел в комнату в половине пятого (Е. Л.: 136), их беседа была довольно продолжительной, однако «была прервана Авдотьей Яковлевной, напомнившей Некрасову, что ему надо ехать по делу» (Е. Л.: 137). Во вторник, 15 января, Некрасов участвовал в литературном вечере в зале Бенардаки, начавшемся в 19 ч. 30 мин.¹⁴Возможно, знакомство состоялось именно в этот день.

Фрагменты воспоминаний Литвиновой содержат подробный рассказ о домашней жизни на Литейном, 36 в интересующий нас период. Литвинова точно подмечает достаточно отчужденное отношение Некрасова к Панаевой, предшествовавшее их разрыву.

Легко заметить, что описываемые события также группируются вокруг конкретной даты.

«С тех пор я часто видела Некрасова за обедом по воскресеньям, иногда он также заходил к Авдотье Яковлевне, но всегда по какому-нибудь особенному случаю. Один раз он вошел весь бледный и сказал Авдотье Яковлевне: “Знаете, что со мной случилось, я потерял рукопись Чернышевского «Что делать?»”» (Е.Л.: 138).

Рукопись первых глав романа «Что делать?» Некрасов получил у А. Н. Пыпина и потерял по дороге к дому 3 февраля 1863 г., в воскресенье (XIII-1: 177). Некоторый временной промежуток, обозначенный в тексте Литвиновой словами «с тех пор», «иногда», «один раз», подтверждает предположение, что ее знакомство с Некрасовым состоялось ранее потери рукописи и выхода номера журнала.

В следующих строках воспоминаний сообщается, как бедный чиновник принес рукопись и как он был вознагражден¹⁵. Размышления об этом событии спустя несколько абзацев вклиниваются в объемное описание воскресных посещений:

«Я замечала, что отношения Некрасова к А. Я. доставляли последней много огорчений и нередко она возвращалась с половины Некрасова с заплаканными глазами. “Н. А. опять обидел Авдотью Яковлевну”, – говорил тогда младший Добролюбов. <…> Я всегда радовалась, когда Н. А. заходил на половину А. Як., хотя это случалось, как я уже говорила, или по делу, или когда Некрасов был нездоров и не мог совладать с своей мнительностью; с беспредельным отчаянием в голосе он рисовал тогда самые ужасные последствия своей болезни. Помню, я утешала его, поддаваясь в то же время внушению этого ужаса. Некрасов вообще отдавался во власть всякому чувству. Этим его свойством, конечно, часто пользовались люди, умевшие играть на чувствительных струнах. У Авдотьи Як. был большой запас рассказов на эту тему» (Е.Л.: 139).

В качестве иллюстрации этой черты поэта Литвинова приводит историю создания стихотворения «Дешевая покупка» (1862), когда Некрасов из сострадания к «бедной девушке» не разглядел мошенничества (II: 383).

«Некрасов не любил вспоминать этой своей “Дешевой покупки”, – пишет далее Литвинова, – а А. Як. решалась лишь изредка и то слегка напоминать о ней Николаю Алексеевичу в том случае, когда его кошельку, да и сердцу грозила какая-нибудь новая опасность; о сердце же своем сам Некрасов говорил, что оно “попусту глупое рвется”. В данный момент его тянуло к французскому языку, кажется, мало ему тогда знакомому. Ав. Як., по просьбе Н. А., покупала ему различные учебники, разрезала их, и потом мы видели их на столе Николая Алексеевича.

Отношения его к Ав. Як., “подруге трудных, трудных дней”, с каждым днем становились все более и более натянутыми. Эпизоды из жизни Некрасова, подобные дешевой покупке, к моему удовольствию, совершенно уничтожили возникшую было во мне мысль о его скупости. Я думала, какой же он скупой, если Ав. Як. все боится, что его оберут» (Е. Л:. 139–140).

Предположение о скупости Некрасова возникло у Литвиновой, когда со слов Панаевой она узнаёт, что чиновнику, принесшему рукопись «Что делать?», Некрасов дал 50 руб., а не 300, как объявил в газете¹⁶. Хронологическая последовательность событий очевидна. Эпизод с потерей и находкой рукописи «Что делать?» и «мысль о скупости» (начало февраля 1863 г.) приходятся на период «с каждым днем все более и более натянутых» отношений между Некрасовым и Панаевой. В этот же период сказаны слова Некрасова о своем сердце («попусту глупое рвется»), произошли некие «эпизоды… подобные дешевой покупке» и обнаружился интерес к французскому языку. Эти события, частично привязанные к датам, обнаруживают ассоциативную связь и сгруппированы в тексте в некий блок, внутри которого развивается тема неблагополучных отношений Некрасова с Панаевой и увлечений Некрасова. Следующие абзацы воспоминаний (начиная со слов «Я продолжала приглядываться к Некрасову…») посвящены уже другим подробностям жизни в квартире на Литейном, 36. Это обеды с Некрасовым, чтения Горбунова, карточная игра, совет Некрасова играть и наживать состояние, размышления о Чернышевскоми, наконец, финал:

«Наступала весна, приближались каникулы; приходилось ехать в имение к родителям. <…> Когда я вернулась в Петербург, то в первое же воскресенье отправилась в дом Краевского; поспешно поднялась я на знакомую мне площадку, и лакей Ав. Як., всегда такой подобострастный, очень грубо сказал мне: “Она больше здесь не живет”. Тогда я спросила Лизаньку и узнала, что последняя недавно также переселилась к Авдотье Як., а Н. Ал. находится на охоте.

Вскоре я узнала, что в квартире Панаевых Некрасов поселил француженку, а Ав. Як. вышла замуж за Головачева. Все эти новости настолько меня поразили и привели в такое недоумение, что я не решилась идти ни к Некрасову, ни к Головачевой» (Е.Л.: 140–141).

Присущая стилю Литвиновой группировка фактов дает основания предполагать, что начало сближения поэта с Лефрен (для обоих затруднительное без знания языка) приходится не на конец 1863 – начало 1864 г. и даже не на середину 1863 г., а, возможно, на первые месяцы этого года, вскоре после потери и находки рукописи Чернышевского или даже раньше. И если оценки Литвиновой кажутся подчас наивными¹⁷, то в части хронологии она предстает очень убедительной.

3

Знакомство поэта и безвестной французской актрисы могло состояться и вне театра. В одной из трех версий воспоминаний Е. А. Рюмлинг вскользь говорится, что «Николай Алексеевич познакомился с ней в кругу людей богатых и ищущих удовольствий, где г-жа Лефрен вращалась всегда» (Рюмлинг 3: Л. 10 об.)

В воспоминаниях Рюмлинг повторяется, что Лефрен часто посещала театры в качестве зрительницы, и ни разу не упомянут ни один ее выход на сцену. Вопреки словам мемуаристки («была на сцене долго» – Рюмлинг 3: Л. 10 об.), Лефрен пробыла на сцене Михайловского театра недолго – возможно один сезон и начало второго. Судя по всему, «долго» – это всего лишь описка; следует читать – «недолго». В первой версии своих воспоминаний Рюмлинг пишет, что Лефрен была на сцене «короткое время» (Рюмлинг 1\ 31). Возможно, в третьей версии мы имеем дело с обыкновенным искажением фактов вследствие давности событий. Можно было бы предположить, что Рюмлинг имела в виду выступления Лефрен на сцене впоследствии, после отъезда. С этим предположением согласуются слова Селины из ее письма к Некрасову (1866), что она будет играть в Казино в городе Трувиле (подробнее об этом см.: Письма СЛ: 190). О продолжении ее сценической деятельности Рюмлинг, впрочем, не Рюмлинг с определенностью пишет, что Лефрен «имела свою намеченную цель, составить себе хотя небольшой капитал и дорогих вещей <…> и уехать на родину, т. е. в Париж. Она всегда говорила, что иметь про запас деньги это есть liberte» (Рюмлинг 3: Л. 12 об.). Но при Некрасове, сколько можно судить по воспоминаниям Рюмлинг, Лефрен одна нигде не «вращалась». До Некрасова она «вращалась» всего несколько месяцев. Из слов Рюмлинг можно заключить, что Лефрен была содержанка со стажем. Тогда уместно задаться вопросом, до какой степени могла быть осведомлена о таких подробностях девочка, бывавшая в доме по выходным на положении воспитанницы, и откуда она взяла сведения.

Возможно, от самой Лефрен. Но утверждение («вращалась всегда») не подкреплено примером. Все четыре версии воспоминаний содержат упоминания о регулярных совместных посещениях театра и успехах Рюмлинг в разговорном французском и не содержат никаких сведений ни об интимных беседах мемуаристки и Селины, ни о каких бы то ни было знакомствах Лефрен.

Рюмлинг в принципе характеризует Лефрен несколько двойственно:

«Г-жа Лефрен не имела в Петербурге знакомств и сама никуда не выезжала, [и¹⁸] вообще держала себя прилично и солидно» (Рюмлинг 3: Л. 11).

Употребление слова «прилично» подразумевает некую неприличность ее положения вообще. А между тем в данной ею характеристике Лефрен повторяется определение «интеллигентна»:

«Лефрен была очень интересна, лет за тридцать, очень интеллигентна, много читала <…> училась музыке и пению…» (Рюмлинг 7: 31).

«Она была очень интеллигентна, любила музыку, училась пению и играла на фортепиано…» (Рюмлинг 3: Л. 11–11 об.)

Рюмлинг также неоднократно отмечает большой вкус Лефрен в выборе одежды и внимательность к пристрастиям и подаркам Некрасова:

«M-lle Лефрен была нельзя сказать чтобы очень красива, но имела представительную фигуру, одевалась очень хорошо, с большим вкусом, все, что на ней было, казалось очень богатым» (Рюмлинг 3: Л. 11).

«На… обедах она очень хорошо была одета и надевала большею частью платья, которые нравились Николаю Алексеевичу, оба из великолепного атласа, одно цвета marron (каштановое), а другое цвета Lauinon или, как Николай Алексеевич называл, цвета du лососин» (Рюмлинг 3: Л. 12; ср. также: Рюмлинг 1: 32).

Следует отметить и то обстоятельство, что Лефрен поначалу не знала русского языка, но впоследствии, «несмотря на то что она плохо говорила по-русски, она все-таки могла поддержать разговор…» (Рюмлинг 3: Л. 12).

Опубликованные письма Лефрен свидетельствуют об умении выразить свои мысли на чужом языке, несмотря на грамматические ошибки.

Легко заметить, что вообще из «трех последних привязанностей» поэта Рюмлинг явно выделяет Лефрен, а о П. Н. Мейшен и Зине отзывается весьма прохладно и характеризует именно манеру одеваться и уровень культуры:

«…Была очень малообразованная, а еще менее интеллигентная, и я никогда не видела, чтобы она что-либо читала и вообще интересовалась чем-либо, относящимся к литературе или общественным вопросам», а ее наружность была невыигрышна при безвкусных костюмах» (Рюмлинг 3: Л. 14).

«Николай Алексеевич, я не заметила чтобы особенно интересовался ее обществом, а отношения их нарушались иногда небольшими неприятностями» (Рюмлинг 3: Л. 14 об.)

О Зинаиде Николаевне она пишет:

«Образование ее было совершенно примитивное, отношение ее к Николаю Алексеевичу было какое-то натянутое, там не было откровенности и правды. В этот период времени бывало очень немного знакомых в доме Николая Алексеевича, причин не знаю, но думаю, что не особая приветливость хозяйки была отчасти этому причиной. Она также никем и ничем не интересовалась» (Рюмлинг 3: Л. 16).

«Наряды, которые и многих образованных женщин интересуют, ей были не нужны, хотя Николай Алексеевич вообще одобрял всякие приобретения по части гардероба» (Рюмлинг 3\ Л. 16 об.)

Далее Рюмлинг приводит примеры пренебрежительного отношения Зины к подаренным Некрасовым шляпкам и платью (Рюмлинг 3: Л. 16 об. – 17). Ср. также:

«За границей, в Биаррице, брат подарил ей и сестре Анне Алексеевне (она была с ними) бархатные, черные платья; она нашла, что лучше бы брат подарил ей деньги» (Рюмлинг 7: 33).

Из воспоминаний Рюмлинг можно сделать вывод, что при Лефрен девочка по-прежнему чувствовала себя в доме своей. Она упоминает «нашу половину» («Николай Алексеевич часто заходил на нашу половину» – Рюмлинг 7: 31), приемы гостей и родственников, в которых она принимала участие: мелкие подробности, приведенные в рассказе, запомнились ей явно не с чьих-то слов. Семейный характер досуга – совместные поездки в театр с Лефрен, иногда с Некрасовым – по регулярности напоминает воскресные посиделки детей с А. Я. Панаевой. Очевидно желательный для поэта¹⁹ домашний уклад с присутствием воспитанницы, родственников, сотрудников, друзей и гостей продолжался при Лефрен так же, как и при Панаевой, в отличие от годов, проведенных в обществе других подруг.

Манера поведения Лефрен и ее образ жизни, как его описывает Рюмлинг, соответствует ее словам: «Не имела в Петербурге знакомств». Это та часть, которая написана очевидицей и участницей событий. Замечание о знакомстве Некрасова с Лефрен «в кругу людей богатых и ищущих удовольствий, где г-жа Лефрен вращалась всегда», возможно, соответствующее действительности, написано человеком, который в те годы не вращался в этом кругу. В силу того, что Рюмлинг не указывает источник этих сведений, при внимательном прочтении подробность о «круге» едва уловимо диссонирует с тем, что является собственно ее воспоминаниями об увиденном лично.

Вполне вероятно, что некоторой осведомленностью Рюмлинг обязана А. Я. Панаевой. В воспоминаниях Рюмлинг обозначила разницу между Панаевой, которую она «обожала» (Рюмлинг 4: 4), и последующими «привязанностями» поэта:

«Я не включаю сюда, конечно, серьезную и многолетнюю дружбу Николая Алексеевича с Евдокией Яковлевной Панаевой, это совершенно исключительная привязанность была достойна того глубокого уважения и любви, которую имел Николай Алексеевич к Евдокии Яковлевне» (Рюмлинг 3: Л. 9 об.)

Панаева, как пишет Рюмлинг, оставалась для нее очень близким и очень авторитетным человеком. Их встречи после ухода Авдотьи Яковлевны с Литейного на Надеждинскую продолжались, теплые отношения, судя по всему, – тоже.

Е. Ф. Литвинова подметила, что Панаева не очень скрывала свои эмоции перед гостями – подростками²⁰ – и охотно рассказывала о Николае Алексеевиче различные «эпизоды», в том числе «подобные дешевой покупке», т. е. касающиеся, в частности, его увлечений: «У Авдотьи Як. был большой запас рассказов на эту тему» (Е.Л.: 139). Сведение о Лефрен как об опытной содержанке могло быть сколько реальным фактом, столько же преувеличением, воспринятым Рюмлинг именно от Панаевой, которая вряд ли была близко знакома с Лефрен (если вообще была знакома), однако резко негативно отзывалась о «француженках». Такие отзывы можно найти в ее «Воспоминаниях»; очевидно, резкость суждений можно до некоторой степени приписать не только эмоциям, испытанным Авдотьей Яковлевной в пору первого замужества²¹, но и позднейшим ее переживаниям.

С фрагментами «Воспоминаний» перекликаются отдельные фрагменты романа Панаевой «Женская доля»²² (1862), в котором отношения с «француженками» соответствуют запросам эгоистической натуры мужчин, пренебрегающих «самоотверженной» и жертвенной любовью героини. Очевидно, в «любящей героине» Панаева воплотила свое представление о себе. Позиция автора-повествователя, стилистические особенности его отступлений и монологов героини, характеристики персонажей и тип конфликта дают основания согласиться с суждением прижизненной критики о большой степени предвзятости и субъективности этого произведения²³. Если реальные факты, легшие в основу сюжета, не подлежат проверке и не нуждаются в нашей оценке, то используемые автором риторические приемы делают наглядными цели его высказывания и средства аргументации.

Эти рассуждения относятся к вопросу о достоверности мемуарного источника. В тексте воспоминаний Рюмлинг, возможно, наряду с увиденным и услышанным лично, отразились сведения, почерпнутые из рассказов человека, воспринимавшегося мемуаристкой как авторитет. Можно предполагать, что сообщенные этим авторитетным человеком (Панаевой) сведения о лице (Лефрен) соответствовали действительности (поиск богатого покровителя), однако излагались с целью дискредитации (самой Лефрен и Некрасова), поиска сочувствия к себе, в силу чего могут содержать искажения фактов и преувеличения.

4

Из мемуаров можно сделать вывод, что А. Я. Панаеву подтолкнули к окончательному разрыву с Некрасовым его поступки, имеющие отношение к Лефрен. Е. А. Рюмлинг пишет:

«Не знаю, по каким причинам, но Авдотья Яковлевна выехала из квартиры брата, прожив там более 20-ти лет. На новой квартире на Надеждинской улице, куда я стала приходить по воскресеньям из школы, в один из дней я встретила брата. Он долго и много говорил с Авдотьей Яковлевной, он уговаривал ее вернуться, но из этого ничего не вышло, и она осталась на своей квартире» (Рюмлинг 2: 216).

«Какие были причины разрыва между Николаем Алексеевичем и Евдокией Яковлевной: я еще тогда не понимала, но думаю, что тут было недовольство Евдокии Яковлевны на некоторые действия Николая Алексеевича, может быть отчасти ревность, так как поводы к тому были. <…> Вскоре она (Селина Лефрен. – М.Д.) переехала в квартиру Николая Алексеевича, а прежде жила в доме напротив, но бывала иногда и у Некрасова, еще во времена Евдокии Яковлевны» (Рюмлинг 3: Л. 10–10 об., 11).

Рюмлинг ошибается, утверждая, что Панаева прожила на этой квартире более 20 лет: квартиру Панаевы и Некрасов снимали с 1857 г. Этот гражданский брак Некрасова и Панаевой, считается, продлился почти 20 лет. Вообще временные рамки событий в изложении Рюмлинг не очень четкие. Не упоминает она и о запомнившихся Литвиновой учебниках французского языка, которые, несомненно, видела. Однако она приводит «домашние» подробности. Это визиты Лефрен к Некрасову в бытность А. Я. Панаевой, о которых пишет также Е. И. Жуковская²⁴, и – о чем не написал более никто – попытка Некрасова убедить Панаеву вернуться на Литейный.

Рюмлинг говорит о визитах Селины бегло: возможно, не желая предавать огласке интимную сторону конфликта, а возможно, действительно видев и слышав очень немногое. Жуковская упоминает о визитах «француженки» и описывает инцидент, послуживший, по-видимому, толчком к уходу Панаевой.

«Отношения Некрасова к женщинам были далеко не корректны. Так, всем известные его и нескрываемые отношения к Авдотье Яковлевне Панаевой, которой он главным образом был обязан своим благосостоянием, одно время приняли некрасивый характер. Живя с ней почти в одной квартире, дверь об дверь по парадной лестнице, и связанный непосредственно с его разными комнатами, он не только беззастенчиво принимал у себя француженку, что было оскорбительно для самолюбия Авдотьи Яковлевны, но постепенно низвел последнюю на роль экономки, поселив француженку напротив своей квартиры, по ту сторону Литейной, в доме Тацки.

Однажды он зашел предупредить Авдотью Яковлевну, что не пойдет в клуб, а будет брать ванну, и просил ее озаботиться его ужином, чем она и распорядилась. Ко времени его ужина был накрыт стол на двоих в ее столовой, где обыкновенно он ел. Но вместо Некрасова явился его лакей, захватил оба прибора и готовое блюдо и унес все к француженке, заявив, что Некрасов будет ужинать у нее после ванны.

При таком положении вещей Авдотья Яковлевна не нашла возможным оставаться долее с ним» (Жуковская: 290–291).

О переезде «француженки» в квартиру Некрасова Жуковская не говорит. Из сопоставляемых мемуарных источников следует: Селина навещала Некрасова на Литейном до ухода Панаевой; произошел инцидент с ужином; в это время Селина жила в доме Тацки; Панаева ушла от Некрасова и поселилась на Надеждинской; Некрасов уговаривал ее вернуться. По словам Рюмлинг, эти события произошли до окончания учебного года (Рюмлинг 2\ 216). Учебный год в гимназиях длился с 16 августа по 1 июня²⁵. Традиционно уход Панаевой датируется «ранее мая 19» 1863 г., так как это дата письма, написанного Некрасовым из Карабихи (XV-1: 10)²⁶.

Судя по словам Рюмлинг: «в один из дней» – подразумевается некоторый временной промежуток между переездом Панаевой и визитом Некрасова – можно предполагать, что Некрасов приходил на Надеждинскую в воскресенье 12 мая, перед отъездом в Карабиху, или 5 мая.

Жуковская упоминает дом Тацки; Чуковский пишет: «дом Оржевского (впоследствии Тацки)» (Чуковский: 14). Согласно атласу Н. Цылова²⁷, дом Оржевского (№ 44) стоял на углу Литейного проспекта и Симеоновского пер²⁸. Домов Тацки было два: № 42 и № 36. Имеется в виду, по всей вероятности, № 42, соседний с угловым, стоящий напротив дома Краевского. В письме Некрасова к А. А. Буткевич, датированном «не позднее середины мая 1864», Некрасов сообщает другой адрес Лефрен: «Я буду обедать у Селины, желал бы, чтоб ты приехала туда с Генрихом (Г. С. Буткевичем. – М.Д.) к 5-ти часам. Итальянская, № дома 21, кв. № 2. Пожалуйста, приезжай. Я скоро еду. Надо поговорить. Твой Н. Некрасов». Датировка в Полном собрании сочинений (далее – ПСС) основана на том, что Некрасов, А. А. Буткевич и Лефрен в середине мая 1864 г. отправились в заграничное путешествие (XV-1: 18,211).

В Петербурге были две Итальянские улицы. На одной из них (называвшейся также 1-я Итальянская или Большая Итальянская, с 1919 по 1991 г. ул. Ракова) стоял Михайловский театр, при котором был двор. Представляется правдоподобным, чтобы актриса французской труппы Михайловского театра поселилась неподалеку от места службы. Однако в атласе Цылова отсутствует дом № 21 на этой улице²⁹. На плане так называемой 2-й Итальянской, или Малой Итальянской, улицы³⁰ обозначен дом № 21. Он принадлежал докторам Владимиру Егоровичу Эку и Александру Христиановичу Франку, был деревянным, одноэтажным, 15 саженей по улице³¹. Сведений о том, был ли этот дом перестроен к 1863 г., нет; современный дом № 21 построен в 1899 г.³² Уровень этого жилья едва ли свидетельствует о высоком имущественном статусе «француженки»; судя по тому, что в этой квартире Некрасов назначает свидание своим родственникам, жилье Лефрен снимала сама или уже с помощью Некрасова. Иными словами, возможно, богатого покровителя она нашла только в лице Некрасова.

Согласно воспоминаниям Рюмлинг и Литвиновой, Лефрен поселилась у Некрасова вскоре после ухода Панаевой, а это 1863 г. Рюмлинг уточняет, что Лефрен до этого поселения «жила в доме напротив», который Жуковская упоминает в связи с «ужином». Следовательно, дом Эка на Итальянской, возможно, был первым петербургским адресом Лефрен, тогда дом Тацки был вторым и квартира Некрасова – третьим. Пригласительное письмо Некрасова к сестре, таким образом, не может быть датировано 1864 г. и написано в 1863 г.

Время переезда Лефрен к Некрасову тоже можно попытаться уточнить. Письмо Некрасова от 8 сентября написано в Карабихе, аот 26 сентября – в Петербурге (XV-1:12). В ПСС указано, что он вернулся в Петербург в начале 20-х чисел сентября (XV-2: 348); данных для уточнения нет. Последние спектакли Михайловского театра с участием Лефрен, судя по сохранившимся афишам, давались 29 сентября и 5 октября 1864 г. Можно предполагать, что окончание театральной деятельности и переезд к Некрасову произошли одновременно. В целом Лефрен занимала квартиру в доме напротив Некрасова в течение нескольких месяцев (как минимум с мая по конец сентября) – это достаточно заметный временной промежуток.

Переселение Лефрен с Итальянской в дом Тацки произошло, когда Некрасов уже планировал свой скорый отъезд, о котором он пишет сестре. В 1863 г. его отъезд (на охоту) упоминается в письме к В. С. Курочкину от 15 февраля³³: Некрасов извещает Курочкина об отмене собраний у себя на квартире по субботам в связи с арестами М. Л. Михайлова и Н. Г. Чернышевского (XV-1: 9, 205). Отъезд на охоту он планирует в этот же день. К тому же знакомство с Лефрен было еще слишком кратковременным, чтобы объяснить визит в ее квартиру А. А. и Г. С. Буткевичей для общего разговора. Привязка письма к этой дате видится необоснованной. Если в письме к сестре имелся в виду отъезд в Карабиху, куда поэт прибыл не позднее 19 мая (XV-1, 10), то письмо к Буткевич, предположительно, написано поэтом во второй половине апреля³⁴ – начале мая 1863 г., когда Некрасов мог собираться уехать, еще не назначая точной даты. Тогда день написания письма мог быть датой знакомства Лефрен и Буткевичей. К этому соображению подталкивает вежливая настойчивость, с которой Некрасов просит сестру приехать: «желал бы», «пожалуйста, приезжай», «надо поговорить», – и просьба прибыть вместе с Г. С. Буткевичем, и сообщение адреса.

При таком ходе событий переезд Лефрен в дом Тацки, инцидент с ужином и уход Панаевой укладываются в весьма небольшой временной промежуток. Фразу Рюмлинг: «она переехала в квартиру Николая Алексеевича, а прежде жила в доме напротив, но бывала иногда и у Некрасова, еще во времена Евдокии Яковлевны», – можно истолковать и так, что Селина приходила к Некрасову из дома напротив, и так, что ее визиты к Некрасову бывали до переезда в дом Тацки. Предыдущий же адрес мемуаристка могла не знать. Из слов Жуковской: «он не только беззастенчиво принимал у себя француженку, что было оскорбительно для самолюбия Авдотьи Яковлевны, но постепенно низвел последнюю на роль экономки, поселив француженку напротив своей квартиры…» – также можно заключить, что визиты Лефрен в дом к Некрасову предшествовали ее переезду в дом Тацки (если не все, то большая их часть).

Для соображений о продолжительности проживания Лефрен напротив квартиры Некрасова продуктивен вопрос: откуда исходила информация о визитах Лефрен и ее поселении в дом Тацки?

О том и другом упоминают Рюмлинг и Жуковская. Рюмлинг бывала в доме на положении воспитанницы, приходила из гимназии на выходные. Людная обстановка, в которой проходили выходные дни, подробно описана Литвиновой:

«Свои воскресенья Панаева посвящала исключительно подраставшей молодежи; она брала к себе в эти дни Лизаньку, учившуюся теперь в Peter-Schule, двух гимназистов, братьев покойного Добролюбова и т. д. Теперь к и следствием по его делу; подача прошения в С.-Петербургский цензурный комитет о передаче заведования редакцией «Современника» на летнее время А. Н. Пыпину (XIII-2: 162) и т. д. этой компании присоединилась и я. Мы разговаривали с Авдотьей Яковлевной и между собою, читали доступные нам книги, смотрели гравюры и т. д., а вечером отправлялись с Авдотьей Яковлевной к ее родственникам Краевским, жившим в том же доме» (Е.Л.: 136);

«После обеда Некрасов обыкновенно дремал в своем кресле, и мы удалялись в квартиру Авдотьи Яковлевны, с ним не прощаясь» (Е.Л.: 139).

Судя по всему, свидания с Лефрен происходили в этой квартире не при гостях, бывавших за день и на одной и на другой половине квартиры; думается, и не при сотрудниках журнала. Но связь Некрасова стала в квартире на Литейном предметом обсуждения, и это обсуждение до некоторой степени не миновало даже детей. При таком видении вещей источником информации, касающейся Лефрен, выступает Панаева. Напряженность между Авдотьей Яковлевной и Некрасовым подробно описана Литвиновой (Е.Л.: 138–140), так же как ее последствия – Литвинова замечала «заплаканные глаза», которые бывали у Панаевой «нередко», то есть Панаева не старалась скрыть внутренние перипетии от детей (Е.Л.: 139). Говорит сам за себя и вывод, звучавший из уст мальчика, остававшегося на половине Панаевой: «“Н.А. опять обидел Авдотью Яковлевну”, – говорил тогда младший Добролюбов» (Е.Л.: 139). Возможно, создавая письменный текст воспоминаний об уже умершем поэте, бывшие «дети» намеренно замалчивают нелицеприятные подробности в поведении Некрасова. Однако нескрываемая поза «обиженной» видна в цитируемом литературном портрете Панаевой. Точно так же она видна в образе героини в романе «Женская доля». Информация, исходившая от Панаевой, несомненно была эмоционально окрашенной и могла быть искажена преувеличениями или преуменьшениями. Сильно задевавшее Панаеву проживание Лефрен рядом с ее домом, возможно, было относительно кратковременным (например, месяц-полтора, а вероятно, и того меньше, вплоть до нескольких дней). Но ее эмоциональное восприятие и оценка происходящего в письменной передаче другого человека могут быть поняты читателем как нечто значимое, то есть масштабное, то есть обладающее временной протяженностью. Это соображение существенно для датировки событий.

Нуждается в комментарии и фрагмент из мемуаров Жуковской. Изложив подробности конфликта (визиты, поселение напротив, инцидент с ужином), Жуковская освещает материальную сторону вопроса и, в частности, пишет, что Некрасов охотно пошел навстречу Панаевой в ее желании обрести материальную независимость:

«При таком положении вещей Авдотья Яковлевна не нашла возможным оставаться долее с ним. Так как “Современник”, основанный мужем Панаевой, который, кроме своих денег, вложил еще деньги, полученные ею от Огаревой, ничем не оформил свою собственность, и с его смертью Некрасов являлся единоличным владельцем этого журнала, то ее положение становилось весьма тяжелым при отсутствии каких-либо документов. Она обратилась к Юлию Галактионовичу (Жуковскому. – М.Д.) и просила переговорить с Некрасовым относительно ее денежных дел. Юлий Галактионович, не входя в расчеты ее относительно денег Панаева, который уже задолго до своей смерти оставался только ее фиктивным мужем, считал, что Некрасов, проживши с ней чуть ли не 20–25 лет и будучи богатым человеком, обязан ее обеспечить, и потому не счел возможным в данном случае отказаться от посредничества, хотя бы рискуя полным разрывом с Некрасовым в случае отказа последнего.

К счастью, Некрасов не только согласился с доводами Юлия Галактионовича, но почувствовал прилив необыкновенной нежности к нему. <…> Он согласился отдать Панаевой 50 000, которые не мог реализовать сейчас целостью, а передал их векселями Абазы, у которого он около того времени выиграл 300 000, уплаченные ему тоже векселями.

После этого Панаева выехала из дома Краевского и вскоре вышла замуж за покойного секретаря “Современника”, моего бывшего товарища по коммуне, Аполлона Филипповича Головачева» (Жуковская: 290–291).

Впоследствии в письме к В. П. Гаевскому, написанном между 11 и 15 марта 1876 г., Некрасов по поводу сведений о бедственном положении А. Я. Панаевой сообщает: «Не с большим 10 лет тому назад А(вдотья) Я(ковлевна) получила от меня 50 т(ысяч) р(уб). сер(ебром), на что я имею документ, и в то время у нее еще было, кроме того, движимости тысяч на десять» (XV-2: 132).

Факт передачи векселей, позднейшее свидетельство о нем Некрасова, визит Некрасова на Надеждинскую (после денежных расчетов с Панаевой) и оценка Жуковской так называемого «огаревского дела» представляются достаточно существенными для включения в «Летопись жизни и творчества Н. А. Некрасова».

В ракурсе данного исследования существенно, что для Ю. Г. и Е. И. Жуковских источником информации о положении «внутренних дел» являлась Панаева. Логично предполагать, что рассказ о визитах «француженки» и «ужине» прозвучал именно в этом контексте. Следовательно, приведенные подробности известны мемуаристке из первых уст. Таким образом, факты, которые ложатся в основу реконструкции эпизода биографии, нам известны из вторых уст и восходят к рассказу лица, которое считает себя понесшим моральный ущерб и ищет сочувствия к себе.

Комментарием к этой ситуации служат следующие факты: Панаева выступила инициатором окончательного разрыва; Панаева же выступила инициатором «материального» решения проблемы (каковая решилась благоприятно для нее); Панаева предпочла не решать вопрос приватным образом, а предать его огласке и прибегнуть к посредничеству третьего лица. Признавая невозможность объективного суждения и ненужность оценки отношений двух давно ушедших в мир иной людей, следует, на мой взгляд, отметить в складе личности А. Я. Панаевой склонность к обиде и демонстрации как мотивацию к поступкам и, в частности, к созданию текстов³⁵, впоследствии признаваемых источником для биографии. В письменном изложении слушателя (Жуковской) акцент сделан не на эмоциональную составляющую (возможно, повлиявшую на отбор и подачу фактов), а на факты (но без указания на степень достоверности, очевидно, лишь добросовестно перечисленные). Для читателя наличие высказывания о факте (визитах) способно стать доказательством того, что этот факт объективно имел место. В ряде случаев (исследуемый эпизод тому пример) достоверность факта невозможно проверить, как это можно сделать в отношении фактов другого рода (например, поступления в продажу книги). В настоящем случае, думается, для рассуждения о достоверности факта плодотворно учитывать мотивацию высказывания (устного (Панаева), письменного (Жуковская)) и особенности изменения смысловых нюансов в цепочке участник-рассказчик – слушатель-мемуарист – читатель-исследователь.

5

Еще два непроясненных пункта эпизода связи поэта с Лефрен – время ее возвращения во Францию и финал их отношений. Согласно свидетельству Рюмлинг, а вслед за ней Чуковского, окончательный отъезд Лефрен состоялся в 1867 г. Рюмлинг пишет:

«Прожив года три в России, она стала скучать по Парижу, где у нее были родные…» (Рюмлинг 7: 32).

«Через год или около того г-жа Лефрен, находя, что климат Петербурга плохо влияет на ее здоровье, собралась уезжать обратно в Париж» (Рюмлинг 2: 216).

«С течением времени она стала говорить, что чувствует себя нехорошо, и в тот год, когда была в Париже Всемирная выставка, она уехала с Николаем Алексеевичем и более в Петербург не возвращалась» (Рюмлинг 3: Л. 12 об.)

Свидетельства Рюмлинг выглядят несколько противоречивыми, однако находят объяснения при сопоставлении с письмами Лефрен к Некрасову. Упоминание о том, что Лефрен собралась уезжать «через год», соответствует факту ее ежегодных поездок во Францию. Судя по тому, что пишет сама Лефрен, климат Петербурга действительно вредил ее здоровью (Письма СЛ: 192). Наконец, в письмах находит отражение и единственная глухая обмолвка о «родных». В письме, датированном 1864 г., предположительно летом – началом осени, Лефрен просит Некрасова писать на адрес ее брата («Monsier Pottecher ⁄ 56 rue de la Chopinette / – Paris —») и упоминает о сыне, с которым через 4 дня увидится в Париже (Письма СЛ: 188). Во втором письме, датированном предположительно серединой августа 1866 г., Лефрен сообщает, что она живет «с мама и Лусиен» (Письма СЛ: 190; возможно, Люсьен – имя ее сына).

В Государственном Литературном музее в Москве и в Музее-квартире Н. А. Некрасова и И. И. Панаева на Литейном, 36 хранятся 5 фотографий Селины Лефрен. Одна из четырех фотографий, представляющих серию, помещена в т. 51 «Литературного наследства»³⁶. На пятой Селина сфотографирована с ребенком.

В конце марта 1867 г. Некрасов вместе с Лефрен и сестрой А. А. Буткевич выехал в Париж на Всемирную выставку, открывшуюся 20 марта (1 апреля), а затем в Италию. Эта дата и считается датой окончательного отъезда Лефрен из России, согласно воспоминаниям Рюмлинг.

Во второй половине июня Некрасов приехал из-за границы в Карабиху (XV-2: 348). В июле он пишет сестре: «Пожалуйста, напиши Селине, что я ее помню и очень буду рад, когда она воротится» (XV-1: 58). Год письма датирован в ПСС предположительно: «Июль 1867(?)» (XV-1: 235). Одно из четырех писем Лефрен к Некрасову, датированное в «Литературном наследстве» 1869 г., скорее всего, написано в 1867 г. (Письма СЛ: 193–194). В нем она, в частности, пишет: «Я с удовольствием поеду в Петербург _ что будет дальше, не знаю _»³⁷(Письма СЛ: 192).

29 ноября 1867 г. в письме к В. П. Гаевскому Некрасов сообщает: «Селина Алекс(андровна) по доброте сердечной писала Вам записку, чтоб отсрочить Тетенбе (?) до января. Я ей доказал, что он может в это время сбежать, – и она, раскаявшись в своем мягкосердечии, просит Вас на записку ее не обращать внимания» (XV-1: 64). Датировка этого письма основывается на упоминании договора с А. А. Краевским (XV-1: 240), поэтому присутствие Лефрен в Петербурге осенью 1867 г. можно считать документально подтвержденным.

Б. В. Мельгунов в статье «Был ли Некрасов в Карабихе летом 1868 года»³⁸ касается, в частности, истории знакомства Некрасова с П. Н. Мейшен. Оно началось летом 1867 г. в Ярославле³⁹.

Просьба к сестре написать Селине относится, по-видимому, именно к этому времени. В письме из Карабихи Некрасов просит: «Напиши ей побольше», делает приписку: «Лисененок растет и все больше становится похож на Селину: так же долговяз, мил, ласков и не без хитрости» (XV-1: 58). Селина в процитированном выше письме с пометой «в 13 septembre» ссылается на их с Некрасовым переписку: «Мой друг. ⁄ Меня удивляет, что ты пишешь, что давно нет писем от меня_ _/Я очень часто пишу тебе…» (Письма СЛ: 192).

Не оспаривая никаких утверждений и предположений, связанных с П. Н. Мейшен, коснусь лишь фактов, имеющих отношение к Лефрен. Сведений о ее отъезде в 1868 г. нет. С декабря 1868 г. П. Н. Мейшен живет у Некрасова в Петербурге⁴⁰. В 20-х числах марта 1869 г. Некрасов отправляется за границу. В письме к Н. В. Холшевникову (2/14 апреля) из Берлина он сообщает адрес: «Думаю из Парижа пробраться в Лондон, поэтому прошу Вас написать мне <…> адресуя: a Paris ⁄ 20 Rue de Bruxelle ⁄ M-me Lefresne, pour M-r Nekrasoff». Некрасов и Лефрен провели время вместе приблизительно с середины апреля и до 17 мая, а может быть, и до 21 июня (Письма СЛ: 195), и затем с 17 июля по 21 августа (XV-1: 107, 112). В письме к А. А. Буткевич от 13 августа поэт сообщает о своих колебаниях, не остаться ли ему на зиму в Европе: «…Есть очень хорошая сторона тут, но есть и дурная: ненавижу кабальное состояние, как бы оно приятно ни было» (XV-1: 111). «Я привык заставлять себя поступать по разуму, очень люблю свободу – всякую и в том числе сердечную, да горе в том, что по натуре я злосчастный Сердечкин. Прежде все сходило с рук (и с сердца) как-то легче, а теперь трудновато приходится иной раз. Пора иная, старость подходит, надо брать предосторожности даже против самого себя, а то, пожалуй, так завязнешь, что не выскочишь» (XV-1: 110).

Как известно, зиму 1869/70 г. поэт провел с П. Н. Мейшен. Принято считать лето 1869 г. временем окончательного разрыва отношений между Некрасовым и Лефрен, хотя он указал ее в своем завещании и напоминал о ней сестре Анне. Это упоминание наводит на мысль, что, возможно, в форме писем отношения продолжали существовать. Некрасов пишет 21 сентября 1876 г.:

«Пошли же Селине деньги. Прилагаю адрес, да успокой ее, а то, верно, уж узнала, что мне плохо, и боится за свой капитал» (XV-2: 144). Адрес: «М. Lefresne, par Paris ⁄ Maison Lafitte / Seine-et-Oise (?)» – записан на полях рукописи главы «Пир на весь мир» («Кому на Руси жить хорошо»; V: 668; XIII-2: 339). Фраза Некрасова звучит как повторное напоминание сестре. Обращает на себя внимание и предположение, что Селина «уж узнала» о его тяжелом состоянии. Узнать, будучи в Париже, Селина могла, если она поддерживала связь с Некрасовым, хотя бы письменную, и/или с их общими знакомыми. Впоследствии Селина получила наследство⁴¹. Некрасов знал, что ее адрес не менялся (этот адрес указан в ее первом письме). Судя по тому, что адрес Некрасов дал сестре, связь между сестрой и Селиной к тому времени прервалась. Примечательно, что в наследство Селина получила векселя⁴², а Некрасов просит сестру послать ей деньги. Можно предполагать, что Некрасов продолжал оказывать материальную поддержку этой женщине.

Приведенные цитаты и соображения делают спорным закрепившееся в некрасововедении суждение: хотя окончательный разрыв с Лефрен в 1869 г. был для Некрасова тяжел, сами отношения были легкими и комфортными и не слишком много для него значили, судя по тому что не нашли отражения в его творчестве.

6

В 1864 г., по возвращении из заграничного путешествия вместе с сестрой Анной и Селиной Лефрен, между 21 и 24 августа Некрасов посылает В. А. Панаеву через С. В. Звонарева стихотворение «Возвращение» («И здесь душа унынием объята…» – II: 167) с припиской: «Здоров ли ты? Тебе стихи, из них увидишь, что я не очень весел. Н. Некрасов» (XV-1: 18,211). Стихотворение опубликовано в № 9 «Современника» за 1865 г. с датой «1864». В комментарии ПСС говорится, что «Возвращение» «навеяно впечатлениями от приезда в Карабиху осенью» «после пребывания» за границей. «Современники воспринимали заключительное двустишие как выражение тоски по революционному подвигу» (II: 398). Несмотря на ее поверхностность, эта интерпретация в общем понятна. «Лобовое» прочтение послужило поводом отнести произведение к «гражданской поэзии». Однако «Возвращение» – образец медитативной лирики. Оно содержит и описание восприятия действительности, и динамику душевного состояния, и размышление.

Начало стихотворения – «И здесь душа унынием объята» (курсив мой. – М.Д.) – сразу заявляет о некоем «там», где, как и «здесь», поэт пребывал во власти уныния. Переживание уныния развертывается в картину субъектно-объектных отношений: окружающий мир «не ласков» с поэтом; смотрит на него, как разлюбивший и разуверившийся друг; оплакивает и «как будто бы» принимает его за мертвеца; «бросает» в него «холодные листы» (жест одновременно уничижения и погребения); отчуждает и гонит «мимо! мимо!»

Вместе с тем поэт и окружающий мир пребывают в отношениях семантического параллелизма: чувства поэта – «уныние», «тоска», «боязнь», утрата мечтаний – находят отражение в жестах внешнего мира: «рыдании» («…Земля моя родная ⁄ Вся под дождем рыдала без конца» – картина изобильных, неутешных слез), разуверившемся взгляде, пожелании «мимо! мимо!», «горькой» песне. Поэт и мир отражаются друг в друге, как в зеркале, причем «зеркало» усугубляет жест противоположной стороны: уныние – взгляд без веры и любви, уныние – рыдание (оплакивание «мертвеца»), уныние – отчуждающие жесты и слова – душевное движение («С той песней вновь в душе зашевелилось, ⁄ О чем давно я позабыл мечтать») – проклятие («И проклял я то сердце, что смутилось ⁄ Перед борьбой – и отступило вспять!»). В последнем катрене жест поэта – двойной: он ощущает душевное движение, и он же проклинает собственное сердце по сути за «уныние» (смущение перед борьбой). Семантически стихотворение замыкает кольцо, уныние выступает и как причина, и как следствие, оно и начало, и конец.

Синонимичные мотивы, сведенные в один ряд, отражают восприятие поэтом мира: уныние; отсутствие ласки; утрата любви и веры; смерть при жизни («живой мертвец»); переживание отверженности и отчуждения. «Песня», которую поэт слышит «в отдаленье», соотносится с его стихотворным творчеством (для Некрасова характерно называть свои стихи «песнями»); проклятие собственного сердца – это проклятие поэтом себя-человека. «Унылый» поэт отвергает себя сам так же, как – согласно его восприятию – отвергает «изнеженного поэта» окружающий «унылый» мир.

Изображаемый мир утраченной любви, отверженности и преждевременной душевной и духовной смерти, мир «г/ здесь» служит «зеркалом» некоему «там», откуда «изнеженный поэт» возвращается. А это «там», если соотносить стихи с впечатлениями от пережитого, с одной стороны, чужбина, где Некрасов не мыслит для себя творчества; с другой стороны, «там» совершилось расставание с подругой (он уехал – она осталась).

Интерпретация «там» — «летнее путешествие и расставание» – грешила бы прямолинейным упрощением. В контексте некрасовских стихов тема любви в «Возвращении» может быть истолкована и как тема любви к родине⁴³, и как тема преходящего сердечного волнения и разлуки. В исторической перспективе эта разлука оказалась не навсегда. Но неизвестно, какой она виделась поэту и Селине Лефрен летом 1864 г. Возможно, материальные устремления Лефрен были достигнуты (16 ноября А. И. Герцен в письме к Н. П. Огареву передает слухи: «Некрасов был здесь несколько месяцев тому назад – он бросал деньги, как следует разбогатевшему сукину сыну; возит с собой француженку (Панаеву он, говорят, оставил), брата и пр. В месяц он здесь ухлопал до 5 т(ысяч) франк.»⁴⁴, – а Рюмлинг пишет, что кроме денег у Лефрен «были накоплены целыми кусками дорогие шелковые материи, разные меха и проч.» – Рюмлинг 3: Л. 12 об.) Логично думать, что наличие сына требовало ее присутствия во Франции. Кроме того, Селина Лефрен в первом письме к Некрасову именует себя Madame (французское обращение к женщине, состоящей в браке), а не mademoiselle (французское обращение к женщине, не состоящей в браке; так называет ее Рюмлинг) и упоминает брата по фамилии Pottecher, на адрес которого просит посылать ей письма (Письма СЛ: 188). Можно предполагать, что Pottecher – это ее брата и ее собственная девичья фамилия, a Lefresne – это фамилия по мужу или сценический псевдоним. Во втором письме Селина сообщает Некрасову: «Я одна здесь, с мама и Лусиен» (Письма СЛ: 190; подчеркнуто Лефрен. – М.Д.) «Одна» в таком контексте прежде всего означает отсутствие мужа. В свете открывающихся подробностей «легкие и комфортные» отношения обретают достаточно драматичную изнанку: поэт, по-видимому, вновь оказывается в ситуации «треугольника» – с другой чужой женой, другой несостоявшейся актрисой. Хронологическая связь между разлукой с Лефрен и стихотворением «Возвращение» представляется также причинно-следственной.

7

К 1867 г. относится ранняя редакция третьей из «Трех элегий», посвященных А. Н. Плещееву и опубликованных в 1873 г. в сборнике «Складчина». Традиционно считается, что в этом поэтическом цикле отразились чувства Некрасова к А. Я. Панаевой (III: 128–130, 449–451). Действительно, к такой интерпретации подводят многие подробности отношений, о которых говорит лирический герой. Однако рукопись ранней редакции третьей элегии (III: 339) требует дополнительного комментария.

Она хранится в ОР ИРЛИ⁴⁵. Текст ее:

 
Непрочно всё, что нами здесь любимо
Что день сдаем могиле мертвеца
Зачем же ты в душе неистребима
Мечта любви, не знающей конца
 
 
Разбиты все привязанности: разум
Давно вступил в суровые права
Гляжу на жизнь неверующим взглядом
И смерти жду – седеет голова
Мой путь означен – волею железной
Вооружась, трудиться день-деньской
Чтоб хоть остатка жизни бесполезной
Не опозорить праздностью тупой.
 

Стихотворение записано на листе по центру. Лист хранит следы сгиба вчетверо, сделанного, скорее всего, после записи текста. На обороте листа, в левой его половине, записана черновая редакция стихотворения «Зачем меня на части рвете…», содержащая исправления и помарки. Окончания строк переносятся, не выходя за линию сгиба. Стихотворение датировано 24 июля 1867 г. Очевидно, что третья элегия написана ранее этой даты.

Если говорить о связи ранней редакции третьей элегии с реальными лицами и событиями, то А. Я. Панаева, уйдя от Некрасова, вскоре вышла замуж за А. Ф. Головачева и в 1866 г. родила дочь Евдокию Аполлоновну. Ни о ревности, ни о несостоявшемся отцовстве (что мучило Некрасова – см., например: XIV-1: 202) в ранней редакции элегии речи нет; нет и воспоминаний об этой женщине или о перипетиях отношений, узнаваемых по каким-либо деталям. Но в 1867 г. уезжает во Францию Лефрен (якобы – окончательно); в июле 1867 г. Некрасов просит сестру написать Селине, что он ждет ее возвращения, и, судя по письму Лефрен от 13 сентября, сам пишет ей и зовет в Петербург. Таким образом, разлука лета 1867 г. представляется связанной с темой «разбитых привязанностей», неизбывности и несбыточности «мечты любви, не знающей конца».

Разговор о поэзии не может – по природе своей – сводиться к выяснению, о ком поэт написал. Поэт пишет о себе. И в данном случае я бы предложила такое истолкование. Цикл «Три элегии» посвящен любовным переживаниям и воспоминаниям о чувствах и отношениях. Однако речь идет не столько о конкретной женщине, сколько о любовной коллизии, о любовном сюжете: несоединимость, невозможность забыть, неизбывность любви; не столько о женщине, сколько о разлуке с ней как комплексе своих переживаний. Контуры этого сюжета видны в «любовном треугольнике» Панаев – Панаева – Некрасов. Вероятно, «любовный треугольник» существовал и в связи с Селиной. Во второй элегии строки:

 
Вспоминаю очи ясные
Дальней странницы моей,
Повторяю стансы страстные,
Что сложил когда-то ей,
 
 
Я зову ее, желанную:
«Улетим с тобою вновь
В ту страну обетованную,
 

Где венчала нас любовь!»

(III: 129)

– явственно напоминают о путешествии в Италию, которое поэт совершил с Панаевой; однако потом он повторил путешествие по Италии с Лефрен, которая в 1873 г. для него как будто бы в прямом смысле слова – «дальняя странница». Но «дальней странницей» – в поэтическом языке – можно считать ту, с которой разлучен, которая была близка и стала далека.

В качестве довода, что стихотворение обращено к Панаевой, достаточно указать на упоминание о «стансах страстных»: с именем Панаевой едва ли не в первую очередь связывается лирика Некрасова. Но лирический герой стихотворения – поэт, и слова о стихах, сложенных для далекой возлюбленной в минуту воспоминаний о ней, представляются в равной мере и атрибутом любовной лирики, и биографической подробностью.

На мой взгляд, сводить образ удалившейся возлюбленной к конкретному прототипу означало бы упрощать поэтический образ. Художественное произведение не тень и не контур события в жизни художника, но явление, отдельное от этого события. Вся сложность человеческой личности и человеческой судьбы несводима к художественному произведению, а его смысловой потенциал не может быть адекватно объяснен соотнесенностью с реалиями биографии. Эти отношения всегда асимметричны.

Поэтому я не ставлю задачей доказать, что Селина Лефрен и отношения с ней занимают заметное место в некрасовском художественном наследии. Но разговор о творчестве не исчерпывается разговором о наследии.

8

В 1867 г. (как знать, не в те ли дни, когда Селина живет на Литейном) Некрасов пишет стихотворение «Суд. Современная повесть» (III: 29–39,402–406) – произведение, в котором отразились и ужесточения закона о печати, и преследования журналов, и уничтожение книги А. С. Суворина, и переживания поэта по поводу собственного морального облика в ситуации «суда».

Поздним вечером, услышав неожиданный звонок в дверь, лирический герой поспешно сжигает свои бумаги, в том числе «письма – память лучших дней – Жены теперешней моей», и идет «гостя принимать»:

 
…Ну, догорела! Выхожу
В гостиную – и нахожу
Жену… О, верная жена!
Ни слез, ни жалоб, лишь бледна.
Блажен, кому дана судьбой
Жена с геройскою душой,
Но тот блаженней, у кого
Нет близких ровно никого…
 

Соотнесенность лирического героя стихотворения с Некрасовым отразилась в суждениях современников (III: 404–405). Напрашивается вопрос о соотнесенности «теперешней жены» с героиней данного исследования⁴⁶. Она весьма условна – например, герой оговаривает, что «теперешняя жена» была его «невестой», то есть речь идет о законном браке, а не о гражданском, тем более не о содержании женщины, – но условностью можно считать и эту оговорку. Из воспоминаний Рюмлинг можно сделать вывод, что при Лефрен, так же как при Панаевой, в доме поддерживался семейный уклад. К. Чуковский, лично знакомый с Рюмлинг, неоднократно пользуется словом «жены», говоря о подругах поэта. Поэтому закономерно задаться вопросом: является ли Лефрен в какой-нибудь мере прототипом «жены», которая твердо переносит невзгоды героя и их последствия – его депрессивное состояние, многократно описанное в его стихах, письмах, воспоминаниях о нем?

Рюмлинг свидетельствует:

«…На… обедах Н. А. всегда был весел и доволен; за все время пребывания у него г-жи Лефрен я редко видела его грустным.

Г-жа Лефрен обладала приятным характером, никогда ему ничем не надоедала и развлекала его шутками» (Рюмлинг 7: 31–32).

«Между Николаем Алексеевичем и ею были хорошие отношения, и я никогда не слыхала о каких-либо недоразумениях. <…> Вообще она смешила часто своими разговорами и рассеивала его часто мрачное настроение» (Рюмлинг 3: 11–11 об., 12).

Письмо Лефрен от 13 сентября 1867 г. доносит до нас иные подробности их общения:

«Я очень часто пишу тебе, я бы и больше еще писала, если я бы уверена, что мои письма могут _ тебя интересовать^ Но я далеко не думаю этого, [потому] не могу писать ничего хорошо, потому не знаю. _

Все-таки я знаю, что тебе не неприятно получить от меня известие, _ потому (– всегда потому —) но что делать! – потому ты меня любишь – и тебя интересует знать, что делаю – так я понимаю, но как письмо – плохой.

Если правду сказать, есть много вещей, которые мне нравятся в Петербурге _ я только тогда себя считаю у себя _ и, мой друг, первое для _ меня иметь друга, я понимаю здесь как все пустое кругом. И что необходимо на свете иметь настоящего друга, который не смотрит, если у вас недостатки, и каждый терпит все ваши капризы. Нет на свете ни одного мужчины, который тебя стоит, – вот мой опинион⁴⁷, но жаль, что ты [т]как [меня] _ я нервозъ⁴⁸ _ это все от этого идет, разные пустяки, из которых состоит жизнь, одним словом» (Письма СЛ: 192).

В этом письме не идет речь о материальной заинтересованности. Не говорится и о родных. Лефрен рассуждает об их с Некрасовым взаимоотношениях, и – если верить в ее искренность – критерием отношений для нее является человеческая близость с терпимостью к «капризам» и «недостаткам». В письме заметна некоторая неуверенность в том, что она нужна Некрасову. А так как приведенные рассуждения о любви следуют в письме за воспоминаниями об Италии, можно предполагать, что Лефрен знает или догадывается о масштабе былой или все еще длящейся привязанности Некрасова к другой женщине: она замечает, что ее Некрасов «любит» «потому – всегда потому! – но что делать!»⁴⁹. Письмо заканчивается обещанием приехать в Петербург: «главное» для нее – «иметь настоящего друга», а «нервозность» Некрасова и неподходящий климат Петербурга не являются препятствием.

В интерпретации Чуковского поэт и «дорогая француженка» говорят на разных языках (что подчеркивается языковым барьером), а кульминацией их духовной разобщенности в изложении Чуковского предстают весенние события 1866 г.:

«Когда в апреле 1866 года он прочитал в Английском клубе свою знаменитую Муравьевскую оду и в отчаянии воротился домой, Селина была тут же, в тех же комнатах, но что она могла понять в его горе?.. Вряд ли он даже рассказал ей, в чем дело.

Тотчас после Муравьевской оды – через три или четыре дня – он решил уехать с Селиной в Карабиху. Состояние духа было у него мрачное, но единственно, чем проявила себя Селина в эти тяжелые дни, было высказанное ею желание, чтобы в Карабихе развели резеду. Резеда была ее любимым цветком.

Резеда! Нужно только представить, что делалось тогда в Петербурге: муравьевский террор, все население в панике, на Некрасова обрушилось тяжелое горе – закрыли его любимый журнал, над которым он трудился столько лет. Но Селине нужна резеда» (Чуковский: 18).

Чуковский предлагает почти памфлетное освещение образа этой женщины. Изначальные материальные устремления Лефрен не исключают последующих перемен в ее отношении к Некрасову. Просьба Некрасова в письме к брату Федору о резеде не означает, что это было «единственное», чем Селина себя «проявила» в дни его отчаяния. Возможно, она была не в состоянии оценить значение Некрасова для русской поэзии и культуры. Однако ее слова: «нет на свете ни одного мужчины, который тебя стоит – вот мой опинион», – если исходить из предположения о ее искренности, свидетельствуют о том, что, пусть и далекая от литературы, ее «оценка» своего друга была самой высокой.

Таким образом, как будто бы с точки зрения фактов биографии есть основания дать положительный ответ на вопрос о прототипе «жены» героя стихотворения «Суд». Но такой ответ дан не будет. Художественный образ «жены» лишен всякой конкретики, а точнее – нет и образа. «Жена» появляется в стихотворении в сущности только ради риторической фигуры:

 
Блажен, кому дана судьбой
Жена с геройскою душой,
Но тот блаженней, у кого
Нет близких ровно никого…
 

Возможно, Лефрен действительно умела хоть отчасти облегчить Некрасову тяготы существования. Вполне вероятно, что ее признания искренни. Есть основания предполагать, что и Некрасов оценивал эти отношения как более значимые, нежели «торговая сделка. <…> она – расчетливая буржуазка, полупродажная женщина, он – трезвый, пожилой, без иллюзий. Все было до ужаса просто» (Чуковский: 20–21). Процитированное письмо к сестре 1869 г. позволяет предполагать заметную эмоциональную зависимость Некрасова от отношений с этой женщиной: он стремится уйти, чтобы не «завязнуть» в них. Но из поэзии Некрасова трудно вынести сколько-нибудь ясное представление об этой женщине или об этой «сердечной истории».

9

Напрашивается еще одно не-сближение между тем, что мало-помалу проясняется в нашем представлении об этой женщине, и поэтическим опытом Некрасова.

В 1871–1872 гг. Некрасов пишет поэму «Русские женщины». Собирая материал для поэмы, он, в частности, в апреле – мае 1872 г. знакомится с князем М. С. Волконским, и тот по просьбе поэта в течение трех вечеров читает ему «Записки» своей матери, М. Н. Волконской, тут же переводя их на русский язык (IV: 575–576). Слушая «Записки», Некрасов сделал конспективные записи, в числе которых есть следующая:

«Аннен(кова) – м-ль Поль, красав(ица), умная, веселая, всегда умела смеяться. Поднимала каждого на смех <…> (Л. 21).

Дамы провожали. Поль не понимала. Смеялась с шаферами) Св(истуновым) и А. Мур(авьевым). Под этой беспечностью скрывалось чувство любви к Ан(ненкову). Она пожертвов(ала) и родин(ой), и свобод(ой). Под(ала) просьбу. Он не препятствовал. В коляске.

– Вы замужем?

– Государь, я мечтаю разделить его судьбу» (Л. 21 об.; IV: 376–377).

Конспект Некрасова передает основные оценки и характеристики, данные М. Н. Волконской:

«Анненкова приехала к нам, нося еще имя м-ль Поль. Это была молодая француженка, красивая, лет 30; она кипела жизнью и веселием и умела удивительно выискивать смешные стороны в других. <…> Дамы проводили м-ль Поль в церковь; она не понимала по-русски и все время пересмеивалась с шаферами – Свистуновым и Александром Муравьевым. Под этой кажущейся беспечностью скрывалось глубокое чувство любви к Анненкову, заставившее ее отказаться от своей родины и от независимой жизни. Когда она подавала просьбу его величеству о разрешении ей ехать в Сибирь, он был на крыльце; садясь в коляску, он спросил ее: “Вы замужем?” – “Нет, государь, но я хочу разделить участь сосланного”»⁵⁰.

Жанетта Поль или Полина Гебль, в замужестве Прасковья Егоровна Анненкова, должна была появиться в числе других героинь третьей, завершающей части поэмы. Третья часть не была создана. В письме к А. Н. Островскому от 5 марта 1873 г. Некрасов сообщал: «Следующая вещь из этого мира у меня укладывается… в драму! Боюсь и, может быть, обойду эту форму» (XV-2: 14).

Персонаж этой задуманной драмы, 30-летняя француженка из «модисток», обозначен в конспекте Некрасова именно теми чертами, которые поэт знал в своей подруге – француженке примерно 30 лет из «актерок». Она оставила в Париже родных и зимовала у своего «друга» в «сыром» и «холодном» краю, «рассеивала» его «часто мрачное настроение» своим веселым характером, шутками, умением «заинтересовать». Не упомянутый в конспекте, но указанный Волконской возраст героини прибавляет существенный штрих к женскому характеру. Некрасов замышляет драматическую форму; в характеристике Лефрен, данной Рюмлинг (и в записи о м-ль Поль), подчеркивается присущая ей культура повседневного поведения как комплекс правил игры, актерских навыков, умения держаться и маскировать шуткой горе, упадок сил или большое и глубоко личное чувство. В этой связи вспоминается если не профессия Лефрен (ее малая занятость в репертуаре Михайловского театра не свидетельствует о признанном профессионализме), то причастность, хотя бы и кратковременная, к театральному миру, во многом сформировавшему некрасовский талант и его творческую личность.

Черты характера обеих реально существовавших женщин, м-ль Поль и Лефрен, – легкость, юмор, изящество, игровое начало – соответствуют литературному типу француженки. Но отмеченные совпадения могут показаться примечательными.

Конечно, прототипами героинь и героев поэмы послужили реальные люди, сведения о которых Некрасов извлекал из документов эпохи и бесед с участниками событий. Но, несмотря на иллюзию, будто «Русские женщины» – это стихотворное переложение исторического источника, художественное произведение в принципе есть иная реальность, и, создавая ее, поэт волен в выборе материала. Поэтому наблюдение над очевидным сходством двух женских фигур правомерно.

Однако и литературный тип, и сходство двух реальных характеров, и этот собственный биографический материал вновь оказывается не связанным с некими «силовыми линиями» некрасовской поэзии. Центральной героиней заключительной части Некрасов собирался сделать А. Г. Муравьеву – совсем иной женский характер. Кульминацией поэмы, исходя из мемуарного материала, возможно, была бы ее смерть. Произведение осталось ненаписанным. Рассматривая указанное не-сближение» в плоскости житейской, можно обратиться к различиям: «м-ль Поль» осталась в Сибири, Лефрен (m-lle или m-me?) вернулась во Францию. Развитие этого наблюдения, с возможным дальнейшим уточнением нюансов, лишь уводит в сторону от постановки вопроса о прототипах у Некрасова.

10

Есть расхожее суждение, что если некое лицо не оставило серьезного следа в творчестве поэта, то это лицо не сыграло большой роли в его жизни. Это суждение представляется ущербным.

Если так рассуждать, то значимость поэтического образа окажется в прямой пропорциональной зависимости от значимости прототипа. Применительно к этому исследованию, если для поэта в житейском отношении много значили ссоры, «слезы и нервы» Панаевой, то они отразились в его лирике, то есть они значимы для него как эстетический объект; если для него в житейском отношении мало значили гораздо более уравновешенные отношения с Лефрен, то закономерно, что эта женщина не оставила (или почти не оставила) следа в его лирике. И наоборот: если в поэзии Некрасова нет запоминающегося образа Лефрен, наделенной тактом, умением держать себя, чувством юмора, то можно утверждать, что она не сыграла значительной роли в судьбе поэта. Рассуждая точно таким же образом, придем к заключению: если в стихах Некрасова нет очевидного запоминающегося образа Панаевой-матери, то их умершие дети не были чем-то значительным в его жизни, что могло бы подтолкнуть к написанию стихов.

Я намеренно упрощаю и огрубляю, чтобы проблема непрямой связи между биографией и творчеством стала как можно более очевидной. В случае с Некрасовым это чрезвычайно важно, потому что «проза жизни» и «правда жизни» в его стихах порождают иллюзию легкой объяснимости его художественного мира. Стихотворение «Поражена потерей невозвратной…» (1848, I: 68), на полях которого в собственном экземпляре «Стихотворений» 1873 г. Некрасов написал: «Умер первый мой сын – младенцем – в 1848 году» (1:597), – неопровержимо доказывает силу душевного и эстетического переживания поэта. А запечатленный в нем женский образ по своей художественной силе достаточен, чтобы исключить возможность обсуждения образной системы поэта без упоминания этого стихотворения. Однако образ возлюбленной-матери не стал центральным в его интимной лирике, в первую очередь в тех стихах, которые связывают с именем Панаевой. Далее, в письме к И. С. Тургеневу поэт дает оценку характеру Панаевой: «А(вдотья) Я(ковлевна) теперь здорова, а когда она здорова, тогда трудно приискать лучшего товарища для беспечной бродячей жизни» (XIV-2: 32). Но поэтический образ этой женщины в лирике Некрасова запоминается другими чертами и другим спектром связанных с ней переживаний. Аналогичный пример – образ отца в поэзии Некрасова и реальные отношения, какими они предстают в переписке отца и сыновей. Близкая дружба с сестрой Анной, которой поэт посвящает свои произведения, и отсутствие образа сестры в его поэзии наряду с образом отца («угрюмого невежды») и образом матери («Треволненья мирского далекая», «Русокудрая, голубоокая»).

Публикация писем Селины Лефрен и комментарии к реконструкции эпизода биографии позволяют говорить о протяженности и человеческой подлинности этой связи. В ней много мелких штрихов, которые убеждают в том, что для каждого из них в другом осталась часть прожитой жизни. Суждение «она не значила для него много, если он не посвятил ей стихи», во-первых, грешит против слов участников ситуации. А во-вторых, это житейское объяснение вторгается в сферу, где властвует иное измерение, – творческий мир художника.

Поэт совершает тонкий, придирчивый отбор, сознательно ли, интуитивно ли. Темперамент личности и темперамент поэта, предпочтения житейского плана и предпочтения творческого плана связаны не напрямую. Вопрос о том, как именно они связаны и как совершается этот отбор у Некрасова, открыт. Однако представляется несомненным, что невовлечение части житейских реалий в сферу художественного воплощения является оборотной стороной отбора. Материал, который отвергнут, не менее важен для понимания специфики художественного мира поэта, чем материал, художественная жизнь которого воспринимается поколениями читателей как credo поэта. Точно так же как голограмма, разбитая на множество осколков, в каждом фрагменте воспроизводит трехмерное изображение целого объекта, так и любой эпизод жизни и творчества художника отражает в себе то целое, которое способен увидеть глаз исследователя.

И это соображение объясняет закономерность обращения к эпизодам биографии, считающимся периферийными.

P.S. Пятый выпуск сборника «Карабиха», в котором вышла подготовленная мной публикация писем Селины Лефрен к Некрасову с моими комментариями, дошел до меня из Ярославля с большим опозданием, в те дни, когда я держала корректуру настоящей статьи. Корректуру публикации писем для сверки мне не высылали. Перечитав «Письма…», я обнаружила в тексте комментариев несколько редакторских вставок, не согласованных со мной:

1. Излишняя русификация при переводе названий улиц, набережной и т. п.

2. Перемена датировки письма на с. 192–193: 1868 г. – Я датирую письмо 1867 г.

3. Примеч. 3 на с. 194 к фразе «так я понимаю но как писмо – плохой»: «В контексте письма эту фразу <…> вероятно, следует истолковать так: “но чтобы (написать) письмо – (на это ты) плох (не годишься)”». – По моему мнению, слова Селины содержат ее оценку собственного умения письменно выразить на русском языке свои чувства и не содержат оценки личности Некрасова.

4. Примеч. 5 на с. 194: «Выражение («я каждый день по здаровлу». – М.Д.) можно понять как “поправляюсь”, “становлюсь все более полной (здоровой)”. Не следует ли допустить в таком случае, что речь идет о беременности Селины. Тогда утверждение, что “к концу месяца будет просто беда”, есть прямое указание на очевидность для окружающих этого факта». – В рамках фактов, которыми я оперирую в цитируемой публикации писем Лефрен и в настоящей статье, и в рамках задач, которые я ставила перед собой в этих двух работах, считаю нужным воспроизвести первоначальный текст примечания к этому слову: «Выражение можно понять как “поправляюсь”, “полнею”».

Образ Н. А. Некрасова в современной массовом сознании
(на материале интернет-публикаций)

Данная статья была опубликована в 2011 году. Сейчас она может быть воспринята прежде всего как срез времени, картина восприятия десятилетней давности. Поэтому по возможности цитаты из интернет-публикаций сохранены без замен и дополнений.

В массовом сознании представление о поэте складывается, как правило, в курсе школьного обучения. Впоследствии для большинства людей источниками знаний о личности и творчестве становятся книги, музеи и средства массовой информации. Принятое в XX в. хрестоматийное представление о Н. А. Некрасове в конце столетия в широкой публике поддерживало скорее отстраненно-почтительное признание «классика», нежели живой интерес к личности и многогранному художественному наследию. Пересмотр отечественной культуры, судеб, произведений и ценностей, совершавшийся в последние два десятилетия, должен был отразиться в массовом сознании. Одно из этих отражений можно увидеть в интернет-публикациях. Обращение к ним закономерно, так как по количеству посещений библиотеки и музеи значительно уступают мировой Сети. Имя Н. А. Некрасова в ней легко находится подчас на самых неожиданных страницах.

Широкому кругу пользователей доступны биографические сведения о Н.А. Некрасове – от лаконичных справок до подробных статей. На Lib. Ru/Классика помещены сочинения поэта (по академическому Полному собранию сочинений и писем в 15 томах), подборка воспоминаний современников и литературоведческих статей и книг. Тематический поиск по истории литературы и журналистики, музеям, архивам, конференциям и публикациям также результативен. Можно говорить о перспективах новых электронных баз и изданий, посвященных некрасовской тематике, но и текущее положение отражает роль Н. А. Некрасова в отечественной культуре. Он – одна из ее константных фигур: образно говоря, на любой карте России есть Волга.

Тот факт, что книги и статьи о Н. А. Некрасове читаются или по меньшей мере просматриваются, подтверждается помещенными в Сети отзывами о них. Так, анонимный отзыв о книге В. В. Жданова⁵¹ содержит пересказ биографической канвы и сопоставление гражданственной позиции поэта с современным искусством не в пользу последнего; в качестве примера выступает рок-музыка. Отметим, что это не единственное сравнение творчества Н. А. Некрасова с музыкальным направлением. Приведем еще одно яркое сопоставление: «Рок-критик Олег Горбатов сравнивает ряд течений в современной музыке с творчеством русских поэтов. Маяковский, по его мнению – предшественник рэпа. Блок со своим нонконформизмом и сочетанием несочетаемого ближе к панку и «Гражданской обороне». Николай Гумилев холодной рассудочностью и отстраненностью напоминает ранний «Пинк Флойд». Некрасов ассоциируется с фолком и «Калиновым мостом», а Ахматовой и Цветаевой отводится роль эстрадной поп-музыки»⁵².

Вернемся к отзыву о монографии В. В. Жданова. Демократическая позиция Н.А. Некрасова также воспринимается автором отзыва с поправкой на современность: «поэты тогда можно сказать готовили революцию, а есть ли революционеры в среде музыкантов? А нужна ли нам сейчас революция? Оговорюсь сразу, я не имею ввиду государственные перевороты, свержение строя, но, взять к примеру борьбу с американским господством (в том числе в умах россиян)»⁵³. Оценка позиции Н. А. Некрасова выражает и взгляды самого автора: «Позиция Некрасова в 60–70 годы в поэзии и политике кажется мне немного ханжеской. <…> Некрасов своими стихами борется с режимом и в то же время сетует на цензуру. А чего он ждал? Что правительство спокойно будет смотреть, как поэт призывает народ свергнуть это правительство? Неудивительно, что “Современник” был закрыт»⁵⁴.

Отзыв написан от лица девушки или женщины, которая «видимо, плохо училась в школе» и не знала, что поэма «Кому на Руси жить хорошо» осталась неоконченной; книга В. В. Жданова ею «была отрыта на чердаке у бабушки», она «прочла запоем, писала впечатления кусками». Публикация оставляет двойственное впечатление. Непосредственный стиль изложения позволяет думать о молодости автора отзыва. Но обилие подробностей, несмотря на множество неточностей, напротив, наводит на мысль, что за фигурой неискушенной читательницы, вдруг увлекшейся сложной и обширной темой и исписавшей множество закладок в книге, стоит более опытный автор, который «запустил» в narod.ru оформленную в разговорном стиле версию биографии поэта с четко расставленными акцентами: призывал к революции – нехорошо, но оставался Гражданином и Поэтом до конца дней – прекрасно и интересно. В форме личного признания выражен высокий индекс цитируемости стихотворных строк Н. А. Некрасова и их бытование в массовом сознании на уровне афоризмов («Как много стихотворений Н. А. Некрасова живет во мне. Когда я их учила, откуда знаю – не представляю. Многое из того, что сейчас является афоризмами, на самом деле принадлежит его перу»⁵⁵).

Массовая известность Н.А. Некрасова подтверждается предлагаемыми поисковой системой ссылками на афоризмы и цитаты из его произведений. А словоупотребления поэта приводятся в качестве примеров написания⁵⁶. Частные суждения о некрасовской лирике также содержатся в интернет-публикациях:

«Почему я уважаю, но не люблю Пушкина <…> Ему не было знакомо чувство настоящей любви, и его лирика меня не трогает. А вот многие стихи с социальным содержанием у него действительно высокого уровня. <…> У Некрасова все наоборот, лучшие вещи у него о любви, они гораздо глубже, чем у Пушкина. Женщина у него действует в произведении как личность, он был в значительной мере свободен от стереотипов, хотя и не полностью. Некрасов не шел на поводу у “толпы, ее страстей и заблуждений”, поэтому его не любят и по-настоящему не знают. <…> немало тех, кто считает также, как я»; (далее следуют комментарии с пространными цитатами из лирики Некрасова); «Знаете, я тоже очень люблю Некрасова, и совершенно не воспринимаю любовную лирику Пушкина <…> И сам он, чувствуется, высокомерен и пошл»; «Мне кажется, что не все понимают внутреннюю гармонию некрасовского стиха, лишенную явных украшательств. Как шедевр архитектуры со строгими формами, лишенный видимых украшений. Например, Апполон Григорьев считал стихотворение “Филантроп” “безобразным”, а на мой взгляд оно очень красиво, его строгая красота контрастирует со злободневным содержанием. И я даже не могу сказать, почему стих Некрасова красив, что произошло в 1845 году, когда его стихи приобрели необъяснимую гармонию. Его собственная индивидуальная форма и новые пути в поэзии непонятны даже многим критикам, им понятнее заимствование Некрасовым форм русских песен в начале 1860-х годов. <…> Кроме того, большинство не любит внимание к мрачным сторонам жизни. Темы стихов Некрасова – это различные социальные и человеческие конфликты, Вы, вероятно, знаете, что это не только положение крестьян в России. <…> Нестереотипность взглядов автора большинству не нравится»⁵⁷.

Несмотря на отсутствие аргументации в субъективных заключениях о личности Пушкина и на отождествление поэта и лирического героя, примечательно внимание автора отзыва к личностному началу поэта, психологизму Н. А. Некрасова и его индивидуальной поэтике. Отметим также, что со- и противопоставление Н. А. Некрасова и А. С. Пушкина занимало видное место еще в прижизненной критике о поэте, хотя критики XIX в. были в массе ближе к позиции оппонентов автора процитированного отзыва.

Суждение о Некрасове-поэте появляется в отзыве на книгу из области популярной социологии и психологии – «Гендер для чайников» (М., 2006): «Чернышевский, Некрасов, Н. Островский рассматриваются в главе в ряду прочих писателей. <…> Некрасов не лишен сексизма. Но против сексизма направлены многие его произведения. Это и проблема проституции как эксплуатации женщины, и права женщины в браке, и право на любовь, и многое другое. В его поэзии женщина является субъектом, а не объектом. Автор статьи судит о нем по произведениям школьной программы, считая, что Некрасов в своих произведениях выражает национальный характер женщины. При том, что ни один поэт в России так не выступает против худшего, что есть в национальных чертах народа “в стране бесправия, невежества и дичи”. У нас до сих пор не понимают этого, вероятно, самого европейского из русских поэтов, в лучшем случае замечая только его произведения, написанные для крестьян»⁵⁸. Автор отзыва не углубляет и не иллюстрирует свое суждение, но оно интересно в свете сложившейся оценки Н. А. Некрасова как в высшей степени русского народного поэта, в силу незнания европейских языков менее других связанного с европейской литературной традицией.

Таким образом, в ряде интернет-публикаций выражен читательский интерес к лирике Некрасова (отметим: но не к его поэмам), отмечены художественные достоинства и черты индивидуальной поэтики его творчества.

Более частотны упоминания и замечания о личности Н. А. Некрасова.

Внимание к личностному началу Н.А. Некрасова заметно по нескольким группам интернет-публикаций. Имя Н.А. Некрасова, отдельные особенности его характера и судьбы многократно упоминаются в статьях, посвященных теме охоты и азартных игр – бильярду и карточной игре, причем отмечается удачливость Некрасова-игрока (например: «Страдалец за народ, а по совместительству профессиональный карточный игрок и почти миллионщик, Николай Алексеевич Некрасов»⁵⁹).

Ситуация «любовного треугольника» Панаев – Панаева – Некрасов и последующие любовные союзы поэта достаточно часто упоминаются в публикациях, посвященных истории русского общества середины XIX в., трансформации морали и института семьи, женской эмансипации, а также в популярной психологической и социологической литературе. В качестве примера приведем комментарий к третьей из «Трех элегий» (1873): «Зарисовка психического настроя перед разводом по Н. Некрасову»⁶⁰. Факт, что «развода» в жизни холостого до 1877 г. поэта не было, а элегия написана почти десять лет спустя после расставания, и цикл посвящен воспоминанию, анонимный автор комментария не учитывает.

Некоторые высказывания о Н. А. Некрасове носят интригующий заголовок, например: «Неизвестные факты из биографии поэта Николая Алексеевича Некрасова»⁶¹. Факты биографии, изложенные в них, явно почерпнуты из Интернета, из публикаций, посвященных Зинаиде Николаевне Некрасовой (Фекле Анисимовне Викторовой), Авдотье Яковлевне Панаевой и Селине Лефрен. В этих статьях содержатся характеристики поэта. В некоторых случаях цитируется мнение А. М. Скабичевского: «Люди с темпераментом Некрасова редко бывают склонны к тихим радостям семейной жизни <…> Они пользуются большим успехом среди женского пола, бывают счастливыми любовниками или донжуанами, но из них не выходит примерных мужей и отцов. Понятно, что и Некрасов, принадлежа к этому типу <…> под старость, когда страсти начали угасать в нем <…> оказался способным к прочной привязанности к женщине, на которой и женился на смертном уже одре»⁶². В большей части публикаций суждения выносятся без ссылок на источники: «Некрасов живет в чужом доме, любит чужую жену, ревнует ту к мужу и закатывает сцены ревности… называет ее Второй Музой. И попутно продолжает “в лучших традициях” закатывать скандалы и изматывать возлюбленной душу претензиями, ревностью. К чести поэта, он отходчив: побуянит – и принимается вымаливать прощение, то стишок посвятит, то на коленях ползает <…> он вновь терзает любимую, жестоко оскорбляет, на ее глазах и в ее же, заметьте, доме, крутит шашни с другими барышнями»⁶³; «В противовес известной пословице, что если не везет в карты, то повезет в любви – в любви Некрасову везло. Среди его возлюбленных наиболее известны отбитая им жена приютившего его Панаева – Авдотья Яковлевна, француженка Селина Лефрен, от которой Некрасов сам рад был избавиться, так как она оказалась слишком расточительной, и, наконец, 19-летняя Фекла Анисимовна Викторова, – женщина, с которой больной уже Некрасов впоследствии обвенчался»⁶⁴.

Любое из этих утверждений в основе своей имеет либо факт (гражданский брак с женой приятеля и соредактора, ревность, связь с французской актрисой, женитьба), либо суждение какого-либо современника поэта. Эти факты и суждения освещены в справочной, научной и научно-популярной литературе. Но в процитированных и аналогичных им интернет-публикациях, к которым обращается массовый читатель, эти факты и суждения оторваны от контекста, даны с неточностями, преувеличениями, смещениями смысловых акцентов, в стилистике праздных пересудов – снисходительно-пренебрежительной разговорной речи. В такой подаче биографические сведения воспринимаются читателем как жанровый образец слухов и сплетен: для них характерен «разоблачительный» характер, пограничность с компроматом, бытовой уровень сознания. Таким образом, художественное мышление крупнейшего российского поэта оказывается за рамками формата статьи, долженствующей что-то сообщить о поэте. Этическая позиция автора (зачастую анонимного) и массового читателя в этом случае априорно не включает уважения к личности: где есть место «разоблачению» «виноватого», там нет места объективному, целостному пониманию индивидуальной судьбы человека, его масштаба и общественно-исторической роли. В отдельных суждениях Н. А. Некрасов предстает персонажем, близким к фольклорному: «Николай Алексеевич Некрасов сражался с крепостничеством, однако причем обладал сотками склад. Некрасов был несдержанным не только лишь в обиходу, он сквернословил и в стихах. Он не бог весть как влюбил достаточность, был запойным запивохой. Но также он был геймером»⁶⁵.

Еще одна группа текстов, в которой содержатся развернутые суждения о личности и творчестве Н. А. Некрасова, условно может быть объединена тематической близостью к медицине. Степень этой близости различна, так же как степень корректности суждений. Обзор данной группы текстов мог бы показаться внеположным основной теме настоящей статьи – «Образ Некрасова…» Однако цитируемые высказывания массового читателя не свободны от влияния этих текстов. Более того, обращение к этим текстам проясняет преемственность закрепившихся акцентов в образе Н. А. Некрасова.

В № 1 «Вестника истории военной медицины» за 2001 год была опубликована статья «Болезнь и оперативное лечение поэта Н.А. Некрасова» (авторы: А. И. Нечай, А. Д. Тарасов, М. В. Боголюбов, Т. В. Яковенко)⁶⁶. Она представляет собой краткий пересказ событий, восходящий к воспоминаниям Н. А. Белоголового⁶⁷ – врача, лечившего Н. А. Некрасова и многих других литераторов, общественного деятеля и мемуариста. Несмотря на обилие медицинских и физиологических подробностей, публикация соответствует историко-культурной значимости последнего периода жизни поэта, чье повседневное поведение, поэтическая, редакционно-издательская и общественная деятельность нашли отклик в широкой аудитории и, в частности, среди медиков⁶⁸.

К концу XIX – первой трети XX в. относится одновременно спорный и плодотворный этап в развитии науки. Союз литературы и медицины представлялся органичным, примером чему служат биографии А. П. Чехова, В. В. Вересаева, М. А. Булгакова. Л. Я. Гинзбург свидетельствует, что, «прежде чем перейти к непосредственно интересующим ее предметам», литература «считала, что всякий человек должен <…> получить общую естественно-научную подготовку» и «основательно изучить философию»⁶⁹. В литературоведении формируются биографический и психологический методы. Первый из них развивался, начиная с литературной деятельности Ш. О. Сент-Бёва, выступившего с «Литературно-критическими портретами» в 1836–1839 гг. Этот метод определяется как «способ изучения литературы, при котором контекст жизненного опыта писателя и его личность рассматриваются как основополагающий фактор творчества», а «каждый литературный памятник должен быть оценен прежде всего как документ своей эпохи и как документ, объясняющий психику поэта»⁷⁰. Психологическая школа в литературоведении, продолжившая традиции биографического метода, сложилась к концу XIX в. и в России существовала до 1920-х гг. В ее основе лежало «исследование внутренней, душевной жизни человека, обусловленное идеей о том, что искусство выражает… субъективные впечатления внешнего мира и собственные переживания индивида»⁷¹. Биографический и психологический методы широко использовались историками литературы, осмыслявшими творчество и биографию Н. А. Некрасова, о чьей сложной, богатой и противоречивой личности сохранилось множество письменных и устных свидетельств тех, кто лично знал поэта и на рубеже XIX–XX вв. еще был жив.

Но, доверяя субъективным свидетельствам современников и словам самого поэта, историки литературы подчас отождествляли факт и частное мнение, факт и художественное повествование от первого лица. Биография поэта изначально была мифологизирована, что вызвало печатные споры⁷². За недостатком фактов или невозможностью их огласки по этическим причинам в основу представления о личности и биографии Н. А. Некрасова легли опубликованные свидетельства и мнения «обоих полюсов».

В массовом сознании представление о Н.А. Некрасове восходит в первую очередь к образу поэта, созданному К. И. Чуковским в ряде его работ первой трети XX в. В основе этого образа лежит противоречивость, двойственность личности; его драматизм строится на мотиве хандры и ревности⁷³. Эти же мотивы доминируют в разработке образа Н. А. Некрасова в статьях К. И. Чуковского об Авдотье Панаевой, документальных свидетельств о жизни и творчестве которой сохранилось крайне мало, тогда как ее роль в творческой и личной биографии поэта очень значительна. Упоминания о его «хандре» встречаются в мемуарах и переписке близких людей и относятся главным образом к периоду тяжелой болезни поэта, совпавшей с трудными для журнала временами. Акцентирование этих мотивов является художественным приемом⁷⁴, и, таким образом, массовый читатель имеет дело не столько с фактами, сколько с интерпретацией фактов. Поэтому в название настоящей статьи включено слово «образ».

Осознание разницы между образом и исторической личностью было сформулировано, в частности, формальной школой в первой трети XX в., «когда люди не только мыслили, но и чувствовали в категориях историзма»⁷⁵. Л. Я. Гинзбург в статье «Проблема поведения. Б. М. Эйхенбаум» формулирует восприятие его исследовательской мысли: «“Творчество… есть акт осознания себя в потоке истории…” – писал Эйхенбаум в статье о Н. А. Некрасове. <…> Для Эйхенбаума на одном полюсе историзма – поведение героев его научных книг. “Он играл свою роль в пьесе, которую сочинила история…” – это из той же статьи “Некрасов”. На другом полюсе – поступки самого ученого, литератора, личности»⁷⁶. Но и эта статья о Н. А. Некрасове написана ученым, у которого «на всю жизнь» «было писательское самоощущение»⁷⁷, и разрабатываемая им тема литературного быта неизбежно подразумевает интерпретацию, а не строгое академическое комментирование фактов. Отметим также, что до обращения к филологии два года Б. М. Эйхенбаум посвятил медицинскому образованию.

Возвращаясь к обзору «медицинской» группы текстов, содержащих интерпретацию личности Н. А. Некрасова, отметим, что в конце XIX – начале XX вв. в медицине интерес специалистов вызывает область человеческой психики. Наблюдения над личностью отражены в знаменитых трудах, цитируемых литераторами. Так, А. М. Скабичевский, рассуждая о Д. И. Писареве, замечает: «Он вполне оправдывал в этом отношении теорию Ломброзо, что гении и талантливые люди по самой природе своей – люди психически больные»⁷⁸. Взаимосвязь между гениальностью, творческой деятельностью человека, его физическим и психическим здоровьем и морально-нравственными проявлениями становится широко обсуждаемой темой. Она близка и литераторам: достаточно вспомнить романы Ф. М. Достоевского и, в частности, рассуждения Родиона Раскольникова. Со своей стороны, вслед за ученым и криминалистом Ч. Ломброзо (1835–1909), исследователи проблемы обратились за примерами к биографиям великих людей, а в качестве материала опять-таки использовали документальные, документально-художественные и художественные высказывания без критики их достоверности.

Контекст этих работ достаточно широк. Это так называемые патографические исследования: в них болезнь, патология рассматривается как важная составляющая биографии творческой личности. Укажем, например, на работы В. Ф.Чижа(1855–1922) «Тургенев как психопатолог» (1899), «Достоевский как психопатолог и криминолог» (1900), «Ницше как моралист» (1901), «Болезнь Н. В. Гоголя» (1903) и др.⁷⁹ Видную роль в науке того времени сыграли исследования Г. В. Сегалина (1878–1960), который ввел термин «эвро-патология» – патология, которая связана с творчеством, творческой личностью. В 1925–1930 гг. он издавал «Клинический архив гениальности и одаренности». В настоящее время разрабатывается сайт, на котором будут помещены все выпуски этого издания⁸⁰. В томе 3 (1927), вып. 3 была опубликована статья И. Б. Галанта «Эвроэндокринология великих русских писателей», в которой рассматривался Н. А. Некрасов. Ранее, в т. 1 (1925), вып. 1 были помещены соображения и сведения, в том числе о Н.А. Некрасове: «Карты… были родовой страстью Некрасовых. <…> Отец Некрасова был тиран крестьян своих, а также семьи своей <…> Сын его характеризует как дикаря, угрюмого невежду, деспота и даже палача <…> Таким образом, мы видим уже из этих данных, что отец его был, несомненно, человек с определенно выраженным патологическим характером»⁸¹. Заключение о патологии сделано на основании отчасти устных биографических рассказов поэта, записанных другими людьми, отчасти – его художественных произведений.

В современном литературоведении интерес к патографии прослеживается на примере таких трудов, как книга К. А. Богданова «Врачи, пациенты, читатели: Патографические тексты русской культуры XVIII–XIX веков»⁸². Алексей Комнин в рецензии на эту книгу замечает: «Утешает и то, что в книге нет популярных очерков о том… от чего преставился Некрасов»⁸³; отметим стремление рецензента разграничить литературную и нелитературную стороны вопроса⁸⁴. С другой стороны, укажем на книгу немецкого профессора, доктора медицины Антона Ноймайра «Музыка и медицина»⁸⁵, в которой творческая деятельность и биография музыкантов анализируются в связи с их физическими и психическими недугами.

В «Записях 1950-1960-х гг.» Л. Я. Гинзбург замечено, что «при определенной писательской установке – психика писателя может не отразиться на его творениях»⁸⁶. Эта мысль, близкая филологическому складу ума, редко проявляется в суждениях о Н. А. Некрасове.

В современной науке обрел статус метод психиатрического литературоведения, который «совпадает с задачами психологии, но слабо соотносится с объектом филологического исследования»⁸⁷. Тем не менее, в этом направлении находим суждения о литературных произведениях и литераторах, в том числе о Н.А. Некрасове. Так, в книге В.П. Руднева «Характеры и расстройства личности» говорится: «По-видимому, Фет принадлежал к тем конституционально сложным личностям, творчество которых отражает эту необычайно противоречивую сложность. К таким же людям относились Л. Н. Толстой, Н. А. Некрасов, Ф. М. Достоевский, они прокладывали дорогу к художественным достижениям XX века, к невротическому, психотическому и парапсихотическому дискурсу. И хотя элементы истерического дискурса, безусловно, присутствуют и в стихах Некрасова, и в романах Достоевского, их изучение в силу той сложности, о которой мы говорим, требует иных методик и особого исследовательского поля <…> Поэзию классического XIX века определял дискурс Пушкина, Лермонтова и Некрасова <…> И хотя у Некрасова мы встретим достаточное количество истерических рыданий и стонов как интимного, так и по преимуществу социального характера – над несчастной долей русского народа – “Выдь на Волгу – чей стон раздается ⁄ Над великою русской рекой?” – творчество этого замечательного русского поэта, конечно, в целом не укладывается в рамки истерического дискурса, поскольку он вписывается в парадигму так называемого реалистического ^постнатуралистического) дискурса классической русской литературы, для которой прежде всего был характерен этический пафос поучения, заданный поздним Гоголем и так или иначе реализованный Львом Толстым, Достоевским, Салтыковым-Щедриным и Чернышевским»⁸⁸.

Если, при всей специфичности подхода, высказывания В. П. Руднева этичны, то суждения другого автора отличаются крайней тенденциозностью, иа также небрежностью к фактам, историзму, специфике художественного. Это книга В.М. Милявского «Легко ли быть гением?» (1993), упомянутая в списке рекомендованных пособий для студентов кафедры психиатрии в разделе «Занимательная психиатрия»⁸⁹ и обсуждаемая в сети⁹⁰. Приведем несколько фрагментов: «Н.А. Некрасов, чья иссеченная кнутом муза звала на подвиги не одно поколение русских революционеров, по свидетельству тончайшего знатока его жизни и творчества К. И. Чуковского, имел репутацию литературного кулака и барышника <…> Об этом открыто говорили Толстой, Тургенев, Герцен и многие другие»; «Время от времени из энергичного предприимчивого человека Некрасов превращался в “полутруп” <…> У Некрасова была циклотимия – мягкая форма маниакально-депрессивного психоза. В ее рамки укладываются пресловутая некрасовская “хандра”, его жалобы на тоску, тревогу, плохое настроение, соматическое неблагополучие»⁹¹. Анонимный автор, упоминающий книгу В.М. Милявского, пишет: «Н.А. Некрасов (1821–1877) с юности страдал приступами “ипохондрии”, когда он бросал занятия, целыми днями лежал и молчал. Изредка, прерывая молчание, он жаловался на различные неприятные ощущения в организме, объяснения которым врачи не находили. Можно суверенностью сказать, что все эти жалобы были проявлениями депрессии <…> К счастью, эти состояния сменялись периодами активной деятельности. Это дает нам право сделать вывод, что Некрасов страдал циклотимией, то есть относительно легкой степенью полярных (положительных и отрицательных) аффективных расстройств»⁹².

Обратим внимание на эффект «снежного кома»: упоминание о «хандре» обрастает сочиненными подробностями, а недостаточная осведомленность автора прячется за неосновательные, зато уверенные заявления об отсутствии объяснений врачей. Они, как и другие объяснения, лежащие в плоскости общественно-политической обстановки, подробно изложены в биографической литературе и, повторим, доступны пользователям Интернета⁹³.

«Диагноз» вынесен заочно, по выборочным и пристрастным мнениям, без учета документально подтвержденных фактов и границ между фактом и предположением. Но «диагноз» претендует на освещение личности поэта и общественного деятеля национального масштаба.

Тенденция получила наибольшее развитие в книге Е. Г. Батракова «Культуразм люциферовых слуг». Так как автор – ярый противник алкоголизма и табакокурения как причин вырождения, книга читается и обсуждается в Интернете. Н. А. Некрасову посвящено несколько строк во второй главе «Культура, как скопище безумцев и извращенцев». Е. Г. Батраков ставит поэту «диагноз», на три года предвосхитив заключение В. М. Милявского: «Еще один служитель муз – поэт и картежник Н. А. Некрасов, страдавший легкой формой маниакально-депрессивного психоза»⁹⁴.

Если на рубеже XIX и XX вв. патографический подход стал определенным этапом развития науки, то сегодня, век спустя, эти и подобные суждения тиражируют фактические неточности, ошибки и некорректные выводы, которые заявляются как основание для смены системы ценностей. Художественная природа и эстетическая ценность некрасовских произведений выведены за пределы анализа, что указывает на их обесценивание – самих по себе и в качестве аргумента – в глазах процитированных авторов. Этот подход напоминает убеждение формалистов, что «ни философская эстетика… ни традиционная история литературы не дают подхода к “поэтическому языку”, к “литературности” литературы»⁹⁵.

«Психологический» подход к судьбе и характеру оказывается удобным и сценаристу. В цикле «Пленницы судьбы» (2005–2006) на телеканале «Культура» выпущен фильм «Авдотья Яковлевна Панаева» (вып. 44)⁹⁶ (режиссер Михаил Трофимов, автор сценария Анна Коваленко). В фильме приняли участие историк Александр Марголис, психолог Валерий Трофимов и поэт Татьяна Вольтская. Образ Н.А. Некрасова на первых минутах задается стереотипными утверждениями о его «невероятной» ревности «без всяких поводов», поводы к которой «выдумывались» ради «перчинки» в отношениях. Фильм выдержал множество просмотров в Интернете и дублирован на личных страницах пользователей. Сценарий отвечает идее цикла, а психологические экскурсы в литературный быт содержат актуальные замечания о характере литературного дарования Н. А. Некрасова – «человек-оркестр» – и о том, что он обладал интонацией. Но в целом образ крупнейшего деятеля российской словесности подчинен сюжету о женских злоключениях «совершенно обыкновенной» героини.

Процитируем тексты, написанные предположительно учащимися⁹⁷. Эта прослойка пишущих и читающих важна для понимания ситуации.

Обратимся к типовому тексту курсовой работы: «Николая Алексеевича Некрасова еще со школьной скамьи помнят как заунывного певца бедноты и прочих революционных слоев. На самом же деле его трагические оды навеяны не болью за народ, а жуткой, непролазной депрессией. Ему – азартному и счастливому игроку, ловеласу, столичной знаменитости – не было никакого дела до крестьянства и пролетариата. <…> Осенью 1848 года Николай Алексеевич выкупает журнал и открывает в себе не только гениального коммерсанта, но и самого удачливого рекламиста того времени»⁹⁸.

В этом фрагменте очевиден ряд фактических ошибок: дата приобретения журнала, равнодушие к крестьянству. И. С. Тургенев, неприязненно отзывавшийся о Н. А. Некрасове, свидетельствовал: «что у Некрасова неотъемлемо – это его искреннее чувство любви к народу; ему он никогда не изменял»⁹⁹. Очевидны противопоставления двух трактовок: прежней, несостоятельной и непривлекательной для автора, и нынешней – якобы правдивой и выделяющей в качестве базовых черт личности лживость и депрессивность, склонность к азартным играм и потребительскому отношению к женщине. Отчетлива пренебрежительная оценка художественного творчества и неверие в искренность.

Те же положения повторяются в частных суждениях о Н. А. Некрасове, встречающиеся на форумах, в «Живом журнале» и т. п., например: «Некрасов был редкий депрессивный пессимист»¹⁰⁰, «поменьше Некрасова, этот малый был сильно болен головушкой, и читать его чернушные депрессивные стишки не рекомендуется»¹⁰¹; «творческий потенциал поэта реализовался настолько сильно, что читать его произведения могли только самые оголтелые фанаты крестьянства и женской части населения, а также скрытые садомазохисты»; «при жизни его никто толком так и не признал, кроме Белинского и Чернышевского, зато теперь учащиеся всех средних школ имеют отличную возможность – и даже обязаны – в полном объеме ознакомиться с творчеством Некрасова, за что должны быть по уши благодарны Министерству образования»;

«Некрасов, фанатически ненавидящий крестьян <…> что это был за человек: картежник, загулыцик, балдевший от цыган, в вечных долгах, как в шелках, и непогашенных рассрочках-векселях, – гулял на пару с соблазненной им Анастасией Панаевой. Сначала поселившийся в панаевском доме на одной половине, потом объявивший писателю, что живет с его женой (вернее, ее заставил это сделать), а потом и вообще вместе с ней его из дома выживший. Да еще и подстроив так, что заставил Панаева дать ей развод, и дом-поместье отписать на нее, а сам впоследствии, позже, переписал его на себя, прикарманил таким образом, погасил свои долги и чудом от долговой тюрьмы спасся. Или даже успевший побывать в ней, до этого, пока Панаев его не выкупил как-то (наивный человек, считавший его за друга), – а он за это жену у него увел <…> И я не осуждаю его вовсе: это все по российским понятиям нормально. Только не надо нам лечить мозги на лекциях и о человеке – Некрасове говорить. Тот еще был персонаж…»¹⁰².

Цитируемый фрагмент из романа А. Минчина в 2011 году, когда готовилась к печати эта статья, был размещен в сети анонимно. Анонимность зачастую отличает подобные «разоблачительные» тексты о поэте, так же как изобилие фактических ошибок и фантазий, скепсис по отношению к этическим ценностям и солидаризация с героем двойной морали¹⁰³. Напрашивается аналогия с чтением массовой литературы – жанром криминального романа, герою которого сопереживает читатель. Н. А. Некрасов воспринимается как сильная личность авантюрного склада, о чем говорили еще его современники. Однако реальный вклад поэта в художественную литературу, журнальную и издательскую деятельность, общественное движение пишущими в сети, очевидно, не воспринят.

Парадоксально, но личность Н. А. Некрасова также осталась непонятой за массой «давно известного» и «теперь открытого». Приближение к личности требует вдумчивого и беспристрастного изучения фактов. Это – в первую очередь задача историков литературы.

Актуальность этой задачи заявлена достаточно определенно. В 2007 г. на телеканале «Культура» вышел фильм Игоря Калядина «Некрасов 1–2. Из истории российской», автор и ведущий И. Л. Волгин¹⁰⁴. Текст фильма акцентирует те факты биографии поэта, которые, во-первых, имеют документальное подтверждение, во-вторых, корректно определяют основные линии его жизни и деятельности.

Если от языка киноискусства вернуться к языку литературного – художественного и публицистического – текста, можно указать на две ярких публикации, судя по количеству просмотров, прочтенных многими пользователями мировой сети. Одна из них, – собственно, не текст, а видеозапись открытого урока «Непонятый Некрасов»¹⁰⁵. Вторая – «Возвращение к поэту. О Некрасове, народе и интеллигенции. Последние суждения Татьяны Глушковой»¹⁰⁶, интервью Олега Мраморнова, опубликованное в «Независимой газете» (2001). Обе эти публикации по-прежнему находятся в числе первых при поиске публикаций о Некрасове. Воздержимся от цитат, начать которые было бы логично с поэтического цикла Т. Глушковой «Возвращение к Некрасову»¹⁰⁷.

Помимо аргументированности и корректных выводов, в обеих публикациях есть живое восприятие личностного начала Н. А. Некрасова и его поэтического своеобразия. Это та составляющая образа поэта, которую ищут его читатели и утрата которой была бы чрезвычайно тяжелой для массового сознания наших современников.

P.S. После написания этой статьи время от времени я просматривала интернет-публикации о Некрасове. Можно отметить их количественный рост. Среди них выделяется, на первый взгляд, актуальная категория: анализ стихотворений. Просмотр этих публикаций может быть полезен учащимся: иногда статьи содержат неискаженные факты и верные наблюдения. Но в большинстве случаев читатель имеет дело с поверхностным суждением, упрощенной интерпретацией, опирающейся на «биографические сенсации», подобные рассмотренным выше. Экскурсы в литературную, общественно-политическую и интимно-личную биографию Некрасова в большинстве своем принципиально не отличаются от процитированных. Складывается впечатление, что Некрасов за последние годы популярен у рерайтеров, чьи потребности вполне покрываются несколькими общими местами, а ими, к сожалению, успели стать пристрастные или, напротив, безразличные к поэту и его эпохе заблуждения. И формула «Возвращение к Некрасову» по-прежнему конструктивна.

По поводу топонимики петербургского текста Н. А. Некрасова («Еду ли ночью по улице темной…» И «Я посетил твое кладбище…» в свете мемуарных источников)

Данная статья представляет один из аспектов исследования малоизвестного биографического эпизода Н.А Некрасова, который традиционно связывают с несколькими его стихотворениями, относящимися к числу хрестоматийных и наиболее цитируемых, – в первую очередь с «Еду ли ночью по улице темной…» Оно опубликовано в № 9 «Современника» 1847 г. с подписью «Н. Некрасов». На авторизованной копии ГБЛ проставлена дата: «1847 (август)» (I: 594).

В первом томе «Летописи жизни и творчества Н.А.Некрасова», в разделе «1843 год», высказано предположение: «В этом же году, очевидно, Н. сближается с женщиной, которой, по свидетельству И. С. Тургенева, впоследствии (см.: 1847. Август) посвятил стих. “Я посетил твое кладбище…”» (Летопись I: 141¹⁰⁸). В комментарии к «Я посетил твое кладбище» приводится цитата из воспоминаний А. Н. Луканиной (Луканина), записавшей слова И. С. Тургенева (II: 346). Рассказ об этой связи Некрасова содержится и в других мемуарах, ссылки на которые даны в цитируемом комментарии, – «Тени старого “Современника”» Е. Я. Колбасина¹⁰⁹ и «Литература и совесть» К. Вильде¹¹⁰. Вильде и Луканина передают восходящий к Тургеневу рассказ о том, что Некрасов был жесток со своей подругой и мучил ее молчанием. Колбасин со слов самого Некрасова записывает историю с сюжетом и подробностями.

«Голодный и озлобленный, пристал он (Некрасов. – М.Д.) к одной гувернантке». Два месяца Некрасов добивался взаимности, затем его возлюбленная «поселилась с ним в двух комнатах на Малой Мещанской». В это время Некрасову было 19 лет, а девушке 18. Они прожили вместе некоторое время, затем наступило безденежье. Квартирная хозяйка грозилась выгнать их на улицу. Они расстались. Спустя год Некрасов вновь увидел ее. Она снова поступила гувернанткой в богатый дом. Он захотел вернуть ее и добивался этого в течение нескольких недель. Они вновь поселились вместе. Это была «маленькая квартирка, гораздо более комфортабельная, чем прежняя». Спустя некоторое время опять наступило безденежье, и они опять расстались. «Прошло почти семь лет. Он встретил ее в третий раз, веселую и нарядную, но Боже! Этот смех и нарядный костюм были хуже слез и лохмотьев. Она была пьяна, она была публичной женщиной»¹¹¹.

Мемуаристы опирались главным образом на автобиографические признания Некрасова, услышанные либо из первых уст, либо в пересказе. Так, Луканина записывает услышанное от Тургенева в тот же день (Луканина). Вильде ссылается на П. Я. Шумахера, который рассказал ему услышанную от Тургенева историю, по всей видимости, ту же самую, что была поведана Луканиной при Ханыкове (Вильде'). Вопрос о датировках, когда рассказывал Некрасов, когда рассказывал его слушатель следующему рассказчику, когда эта история была записана (сразу или какое-то время спустя), также требует внимания. Таким образом, записанный в конечном результате текст отражает неизбежную и неоднократную трансформацию того, что рассказывал сам Некрасов, – так называемый эффект «испорченного телефона». Он, как известно, в своих автобиографических рассказах выступал как художник – прихотливо переплетал реальные факты и вымысел, смещал дистанции и оценки. Слушателем (следующим рассказчиком и впоследствии мемуаристом) выступал зачастую также литератор. Поэтому имеет смысл рассматривать устный автобиографический рассказ Некрасова и запись его рассказа другим лицом как литературное явление.

Приняв за рабочую гипотезу, что три мемуарных источника отражают один и тот же эпизод с «гувернанткой», которая стала «падшей женщиной», можно по совокупности мемуарных свидетельств реконструировать его и проанализировать мемуарные свидетельства в аспекте топонимики, в сопоставлении с установленными адресами молодого Некрасова и временем его проживания по этим адресам.

На первый взгляд, реконструированный эпизод биографии претендует на детальность и полноту. Он содержит адрес первой квартиры и характеристику второй, сведения о возрасте Некрасова и девушки (19 и 18 лет), о протяженности связи (приблизительно), сведения о характере отношений, их финале (разлука, «падение» героини и ее смерть – примерно 1849–1855 гг., как предположительно указано в комментарии к стихотворению «Я посетил твое кладбище…»¹¹²). Более пристальный взгляд обнаруживает нестыковки, количество которых всё увеличивается по мере рассмотрения.

Прежде всего они заметны в датировке событий. Некрасов встретил «гувернантку» либо во второй половине 1840 г., когда ему было почти 19, если он считал свои годы вперед, либо в 1841 г. Срок их первого совместного проживания в изложении Колбасина не уточняется. «Спустя год» может означать не ровно 12 месяцев, а больше или меньше. Если сожительство длилось от нескольких недель до полугода, то в сумме с «2 месяцами» ухаживания и «годом» разлуки интервал между первой и второй встречами может составить и год, и полтора. Считая от «19 лет», можно условно определить время их второй встречи: не ранее середины 1841 – не позднее конца 1842 гг. Если попытки вернуть подругу и второе сожительство с ней длились от трех месяцев до полугода, то, считая от «19 лет», дата второго расставания ориентировочно приходится на конец 1841 – середину 1843 гг. Известно, что с 1 августа по конец декабря 1841 г. Некрасов, похоронив мать, живет в Ярославле. «Положение мое теперь таково, что мне собственно для себя незачем торопиться в Петербург; присутствие мое дома гораздо нужнее», – пишет он Ф. А. Кони (XIV-1: 38). Даже не приводя дальнейшие подсчеты (третья встреча спустя «почти семь лет», смерть «гувернантки» и т. д.), можно констатировать, что, внешне стройная, хронология событий крайне расплывчата.

Колбасин со слов Некрасова называет адрес его проживания с возлюбленной: две комнаты на Малой Мещанской. Малая Мещанская ул. (совр. название Казначейская) проходит «от наб. кан. Грибоедова (пересекает Столярный пер.) до наб. кан. Грибоедова (Адм. р-н, Казан, ч.)»¹¹³. Как известно, не все ранние адреса проживания поэта достоверно установлены. Малой Мещанской среди известных нам нет. Можно предполагать, что Некрасов жил по этому адресу, но недолго. Однако документально этот факт не подтвержден. Можно также предполагать, что Некрасов за давностью лет неправильно назвал улицу. Однако до самых последних дней он обладал чрезвычайно сильной памятью, что общеизвестно. Возможно другое прочтение. Мещанские улицы (Большая, ныне Казанская, Средняя, ныне Гражданская, и Малая – Казначейская) были богаты «заведениями». Это обстоятельство наводит на мысль, что «проживание на Малой Мещанской» – эвфемизм, так же как статус «гувернантки» («модистки», «белошвейки» в магазине). Сведения о «работе» девушки («на себя и на него») и ее достатке в мемуарных источниках представляются неясными и малоправдоподобными. Попутно представляется важным отметить, что соображение, которое в равной степени нельзя подтвердить либо опровергнуть, остается в силе, даже если оно противоречит некой стройной концепции.

Что касается документально подтвержденных и гипотетических адресов поэта, среди них легко выделяются две группы. Первая – адреса проживания Некрасова совместно с кем-нибудь: с К. А. Данненбергом (с октября 1839 г.), возможно, с С. С. Глинкой (с июня 1840 по июль 1841 г.), с М.Т. Лорис-Меликовым и Нарышкиным (в конце 1842 – начале 1843 г.). Часто также поэт находил приют у знакомых: у Н. А. Полевого (в конце ноября – до 6 декабря 1838 г.), у Д. И. Успенского (учителя греческого языка и латыни Петербургской духовной семинарии), Ф. А. Кони, Г. Ф Бенецкого, А. А. Алексеева. А с 1846 г. Некрасов уже постоянно живет рядом с Панаевыми, фактически одним домом.

Вторая группа адресов – жилье, которое Некрасов снимал в одиночку. Основная часть этих адресов расположена «кучно»: Свечной, Поварской переулки, Разъезжая улица, Владимирский проспект. Малая Мещанская находится в стороне от этого пространства. Длительных периодов, когда Некрасов проживал в одиночку, немного. Согласно установленным адресам и датам, это первые месяцы в Петербурге (возможно, «комнаты» или «гостиница») (Некрасову неполных 17), около месяца на Васильевском острове (ему неполных 18), около месяца в Свечном переулке (ему неполных 19). Затем, видимо более полугода, на Разъезжей – Некрасову в это время 22 с небольшим.

Ни первый, ни второй период связи с «гувернанткой», как ее описывает Колбасин, по продолжительности «не умещается» в период проживания почти 19-летнего Некрасова в Свечном переулке. Другой адрес – полуподвальная комната на Васильевском острове, – с точки зрения продолжительности эпизода, дает ту же картину, с поправкой на возраст: Некрасову не 19, а 18. Либо мы должны рассматривать версию, что, на Свечном ли, на Васильевском ли, по продолжительности весь эпизод уместился в месяц.

Схожий эпизод: любовь и сближение (2 месяца) – разлука (примерно полгода) – встреча и повторное сближение) есть в незавершенном романе «Жизнь и похождения Тихона Тростникова» (VIII: 715–718), который традиционно считается автобиографическим (с поправкой на литературные традиции). Легко заметить некоторое сходство в развитии событий в романе и в записи Колбасина. По продолжительности первая часть эпизода «ложится» на промежуток времени между приездом Некрасова в Петербург и поселением у Полевого (примерно 4 месяца). Возраст Тихона уменьшен по сравнению с возрастом Некрасова на момент приезда в Петербург – ему «шестнадцатый» год¹¹⁴, Некрасову шел 17-й. Герою автобиографического рассказа 19 лет. В романе герой неопытен – в записи Колбасина он производит впечатление «искушенного».

В свете проделанных сопоставлений в автобиографическом рассказе становится особенно явственным мотив «голодный и озлобленный», столь постоянный в повествовании о «петербургских мытарствах». Здесь «озлобленность» героя выступает как синоним «искушенности». Явственно возникает литературная ассоциация:

 
Я был озлоблен, он угрюм,
Страстей игру мы знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.
 

(«Евгений Онегин». Гл. I. XLV)

А также:

 
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.
 

(«Евгений Онегин». Гл. VII. XXII)¹¹⁵

Думается, этими качествами характера герой автобиографического рассказа обязан литературе. Некрасов рассматривал себя в ракурсе литературного героя и соответственно рисовал свой характер. На «литературность» характера героя автобиографического рассказа указывают и существенные несовпадения с реальными обстоятельствами жизни поэта: тщательно подчеркиваемые безработица и нищета, вследствие которых герой жил на средства полюбившей его девушки.

Упоминание Колбасина о «веселье, ужинах, театрах», богемной жизни связывается с другим блоком воспоминаний. Это Ф. С. Глинка («Из прошлого»), А. А. Алексеев («Воспоминания актера»), А. И. Шуберт («Моя жизнь»). Их воспоминания охватывают 1839–1840 гг., когда Некрасов часто посещал трактир «Феникс», находившийся напротив Александрийского театра (Толмазов пер., ныне пер. Крылова, 5) и очень популярный среди артистов. Глинка пишет: «Помню, что Некрасов срезался на вступительном экзамене, в университет, чуть ли не из закона Божия, и по тому поводу, с горя, было выпито полведра водки в обычной компании сожителей, состоявшей из артистов Александрийского театра: Самойлова, Мартынова, Максимова и др.» Единицу по этому предмету Некрасов получил в 1839 г., так что в июле 1839-го круг артистов (не статистов!) уже был его «обычной компанией». А. А. Алексеев вспоминает: «С Николаем Алексеевичем Некрасовым я познакомился в “Фениксе”. Тогда еще был он непризнанным поэтом и только что пробовал свои силы в драматургии. Он исправно посещал “Феникс” и заводил дружбу с актерами, которые так или иначе могли содействовать его поползновениям сделаться присяжным драматургом»¹¹⁶.

Это иной уровень социальной и профессиональной востребованности, нежели в рассказе, записанном Колбасиным (поиски разового заработка). Биографический Некрасов, вопреки автобиографическому рассказу, в 1839–1840 гг. уже обретал связи и заработки в литературно-театральном мире. Глинка утверждает: Некрасов «в это время, могу удостоверить, ни в чем особенно не нуждался; впоследствии же, работая для театра и участвуя в журналах, он тем менее мог нуждаться. Он любил, по доброй охоте, странствовать по петербургским трущобам и когда попадался в полицию, то назывался фамилией брата, бывшего тогда редактором неофициальной части “Губернских ведомостей”, почему его тотчас же отпускали на все четыре стороны»¹¹⁷.

Мотив «бедности» и «озлобленности», впрочем, отчасти объясняется реальными обстоятельствами: повторной неудачей с университетом, провалом сборника «Мечты и звуки», кончиной матери. Хронологически период, о котором пишет Колбасин, «ложится» на проживание Некрасова с Данненбергом и с Глинкой и месяц в Свечном переулке.

История долгого и упорного ухаживания, думается, восходит к реальным обстоятельствам любви поэта к Авдотье Яковлевне Панаевой. Если верить стихам, Некрасов добивался ее семь лет. Этот факт не опровергает возможности других «мужских побед», но, размышляя в этом направлении, логично предположить, что на рассказ о «гувернантке» – подруге молодых лет – «накладываются» более поздние биографические события.

Возможно и такое предположение. И первая, и вторая встречи с «гувернанткой» состоялись в течение 1842 года, когда Некрасов, приехав из Ярославля после смерти матери, жил на Разъезжей. Жилье и в этих случаях снимал сам Некрасов, а не девушка, как он поведал Колбасину. Периоды ухаживания, совместного проживания и расставания были короче, чем в изложении Колбасина. С квартиры не выгоняли. Некрасову было не 19 лет, а 22 года. Убавление возраста в автобиографическом рассказе опять-таки усиливает впечатление «озлобленности», «искушенности», циничности в юном герое, что перекликается с главными мотивами воспоминаний Луканиной и Вильде. Увеличение в рассказе временных отрезков создает впечатление протяженности и весомости истории с «гувернанткой».

Разъезжая улица – пожалуй, самый известный и самый загадочный некрасовский адрес. В «Летописи жизни и творчества Некрасова» она упоминается дважды: 1838 и 1842 гг. Вначале – как первый петербургский адрес Некрасова: «Июля около 27. Н. приехал в Петербург (XIII-2: 421) и поселился на Разъезжей (ЛН. 49–50: 200). <…> Ноября вторая половина. Н., задолжав хозяину квартиры, лишается личных вещей и пристанища» (Летопись I: 33). Б. В. Мельгунов, составитель этой части Летописи, датирует проживание и выселение Некрасова с Разъезжей, опираясь на воспоминания А. С. Суворина и С. Н. Кривенко (Летопись I: 34–35). Эту же датировку на том же основании предложила О. В. Ломан¹¹⁸. Суворин и Кривенко дают сходное изложение событий. Некрасов жил в «деревянном флигельке», заболел, задолжал хозяевам 45 (40) рублей. Хозяева – «солдат» (Суворин) или «жена унтер-офицера» (Кривенко) – потребовали от него расписку, что за долг он оставляет им свои вещи. Он дал расписку и отлучился из дома: «…дело было осенью – в октябре или ноябре» (ЛН. 49–50: 208); «голод, холод, а тут еще горячка. <…> Была осень, скверная, холодная осень, пронизывающая до костей» (ЛН. 49–50: 201–202). Обратно его не пустили и вещи не отдали. В рассказе Суворина Некрасов пошел бродить по улицам, присел на ступеньки магазина: «Горе так проняло его, что он закрыл лицо руками и плакал» (ЛН. 49–50:201). В рассказе Кривенко упоминается, что Некрасов пошел «на Невский проспект и сел там (кажется, около Доминика) на скамеечку, которые выставлялись на улицу для посетителей» (ЛН. 49–50: 208). Кафе-ресторан итальянского кондитера Доминика Риц-а-Порта (Невский, 24) открылся в 1841 г.¹¹⁹, т. е. спустя 3 года после 1838-го, в котором, как принято думать, Некрасов был выселен из флигеля на Разъезжей.

Показательно и сопоставление подробностей выселения с фрагментом воспоминаний В. А. Панаева, так передавшего слова Некрасова: «Я истратил все деньги и профессор, у которого я жил и готовился в университет, пригласил меня удалиться от него. <…> Некоторое время я кое-как перебивался, но наконец пришлось продать все скудное мое имущество, даже кровать, тюфяк и шинель, и остались у меня только две вещи: коврик и кожаная подушка. Жил я тогда на Васильевском острове, в полуподвальной комнате <…> Хозяйка объявила мне, что потерпит еще два дня, а затем выгонит вон» (Некрасов ВС: 42–43). Это – октябрь 1839 г., обстоятельства знакомства с К. А. Данненбергом и переселения к нему. Повторяются подробности, в этом случае в меньших масштабах: утрата жизненно необходимых вещей (по своей воле и не всех), угроза выселения (не успевшая осуществиться), Некрасов должен хозяйке 5 (но не 45) рублей, которые дает ему Данненберг¹²⁰.

Вторично (?) Некрасов поселяется на Разъезжей улице «в доме Головкина № 25, на третьем этаже» (Летопись I: 103), а съезжает во второй половине 1842 года, чтобы поселиться совместно с Лорис-Меликовым и Нарышкиным. Этот адрес он сообщает в письмах И. Т. Лисенкову и Ф. А. Кони. Б. Л. Бессонов говорит о поселении на Разъезжей улице «не ранее чем в самом конце 1841 г., по возвращении из Ярославля, а скорее всего в начале следующего года. И вообще ни один из достоверно установленных “осенних” адресов молодого Некрасова не связан ни с тяжелой болезнью, ни с насильственным выселением из квартиры», – добавляет исследователь¹²¹.

Версия о проживании Некрасова на Разъезжей в 1842 г. лаконична, непротиворечива, подтверждается документально. А что можно сказать по поводу версии о его проживании на Разъезжей в 1838 г.?

Эта версия сохраняет свою значимость в аспекте изучения биографии и творчества Некрасова, потому что она продолжает казаться убедительной. Современный исследователь Б. В. Мельгунов даже не говорит о ее предположительности, несмотря на отсутствие фактической основы и бросающуюся в глаза повторяемость: первые трудные дни юного поэта в Петербурге, поселение на Разъезжей, болезнь, выселение, «петербургские мытарства» молодого поэта, поселение на Разъезжей, болезнь в мае-августе… Повторяемость одинаково способна убедить как в правдивости этой версии, так и в ее «литературности». Выше говорилось, что адреса одиночного проживания Некрасова расположены очень близко: Разъезжая, Владимирская, Свечной переулок, три дома в Поварском переулке. В принципе, по приезде в Петербург Некрасов мог снять угол во флигеле на Разъезжей, а несколько лет спустя снять на той же Разъезжей комнату или квартиру на третьем этаже.

Проживание Некрасова в комнатах на Ямской и на Разъезжей летом-осенью 1838 г. не подтверждается документально. Но нет и доказательств обратного: что Некрасов не проживал в меблированных комнатах (возможно, на Ямской) и не был выселен из комнаты за долги (возможно, и с Разъезжей). В любом случае эта часть города олицетворяла для него желанный и враждебный Петербург.

Эпизод выселения описан в «Повести о бедном Климе»: герой задолжал унтер-офицеру и его жене 40 рублей, написал расписку в отдаче вещей в погашение долга, ушел из дому и не был впущен обратно; ночью он присаживается «на лесенке какого-то магазина», и двое нищих зовут его с собой, обещая ночлег (VIII: 31–37). (Ср.: лесенка магазина в записи Суворина.) Есть такой эпизод и в «Тихоне Тростникове»: герой голоден и не имеет денег, уходит из дому и плачет на скамейке на «бульваре», «около Зимнего дворца»; на следующее утро хозяин угрожает ему выселением, герой продает свои вещи за 40 рублей и отправляется на поиски нового жилья (VIII: 96–98). (Ср.: скамейка на Невском у Доминика в записи Кривенко.) И повесть, и роман имеют репутацию произведений с автобиографической основой. На мой взгляд, точней будет расставить акценты иначе. Независимо от реальной подоплеки, автобиографический рассказ о выселении в литературном отношении восходит к «Повести о бедном Климе».

Основная работа над «Повестью о бедном Климе» происходит в 1842–1843 гг., т. е. частично в то самое время, когда Некрасов, уже профессиональный литератор, живет именно на Разъезжей улице, на третьем этаже каменного дома. Между бедственным опытом литературного героя и положением автора на тот момент пролегает большая дистанция. Сам Некрасов уже «дал себе слово не умереть на чердаке». А чердак и флигель (мансарда) равно ассоциируются с жилищем бедняка, влюбленного и поэта. Одна из ближайших литературных ассоциаций —

 
Прошла неделя, месяц – он
К себе домой не возвращался.
Его пустынный уголок
Отдал взаймы, как вышел срок,
Хозяин бедному поэту.
Евгений за своим добром
Не приходил…
 

(«Медный всадник»)¹²²

Ассоциация с «Медным всадником» значима и потому, что пушкинский текст предваряет данное автором жанровое определение «Петербургская повесть», первое в русской литературе.

В записи Суворина фигурирует один хозяин, «солдат», а в записи Кривенко – хозяйка, жена унтер-офицера. Хозяйка упоминается и в воспоминаниях В. А. Панаева («хозяйка объявила <…>, что потерпит еще два дня, а затем выгонит вон»). Именно хозяйка – жена унтер-офицера – выгоняет из деревянного флигелька «бедного Клима» (I: 23–34), который два месяца был болен горячкой. Образ петербургской хозяйки появляется в очерке «Петербургские углы» и в «Тихоне Тростникове», куда вошел этот очерк. Вполне реальный и узнаваемый, этот образ типичен для творчества молодого Некрасова и для его позднейших автобиографических рассказов. В рассказе о «гувернантке», записанном Колбасиным, также хозяйка грозится выкинуть влюбленных из квартиры. Этот маленький фрагмент «истории о гувернантке» варьирует рассказ Некрасова о выселении. Можно уточнить – «о выселении с Разъезжей». Эпизод с угрозой выселения из полуподвальной комнатки на Васильевском острове и соответствующий эпизод из «Тихона Тростникова», содержащие одни и те же подробности (лежание на полу, питание черным хлебом и т. д.), по сути, являются более «мягким» вариантом этого рассказа – одного из ключевых эпизодов некрасовской биографии в изложении поэта и мемуаристов.

Выселение юноши из петербургской квартиры – неоднократно повторяющийся сюжетный ход некрасовского художественного произведения и автобиографического рассказа, а потеря крова в темную ненастную осеннюю ночь – повторяющаяся подробность. Она присутствует и в рассказе, записанном Колбасиным, но на ассоциативном уровне. Колбасин отмечает контраст между послужившим для Некрасова толчком к воспоминанию «сумрачным петербургским вечером» и комфортабельным кабинетом поэта¹²³, а стихотворение «Еду ли ночью по улице темной…» рисует и «пасмурный день», и «брызги дождя», и холод, и «пар от дыханья», и бездомность, более того – безнадежность будущего («Купит хозяин с проклятьем три гроба…»).

Этот образ осени уже существует Некрасовым в его первом прозаическом опыте – повести «Макар Осипович Случайный» («Пантеон». 1840. № 5): «Ночь была самая ненастная. Она принадлежала к числу тех ночей, которых такой большой запас у петербургской природы, которые посылаются на грешных столичных жителей как гении насморков и коклюшей. Ветер, срывая, как хромоногий бес, крыши старых домов или шапки прохожих, бегал по улицам и пел заунывную песню, сопровождаемую стуком частого, мелкого дождя в железные кровли и прерывчатым шумом воды в трубах и водостоках. Фонари горели тускло, как будто вылив половину света на тротуары <…> Дождь <…> немилосердно стучал в лицо бедного прохожего <…> песня бури напоет невольно грустные думы» (VII: 23–24).

Следуя ассоциативной связи мемуарной записи с образной системой произведений Некрасова, легко было бы гипотетически уточнить время расставания поэта и «гувернантки» – осень. Однако никаких уточнений по поводу временных рамок этой связи ни один мемуарный источник не содержит.

Был ли в жизни Некрасова эпизод выселения, таким или иным он был – Некрасов до конца жизни оценивал его как одну из смысловых доминант и своей биографии, и, думается, петербургской жизни. Точно так же осень и ночь – не обязательно время действия в драме жизни, когда (если) совершалось это выселение. Но это значимое время действия в некрасовском тексте. Это семантически наполненная деталь. Ее литературное происхождение прозрачно.

Рассказывая Колбасину эту историю, сам Некрасов, если верить записи мемуариста, никак не охарактеризовал и не описал «сумрачный петербургский» вечер, послуживший ее отправной точкой. Описание, краткое, но точное, дал Колбасин. Оно синонимично некрасовским описаниям и другим записям некрасовских рассказов: например, «…дело было осенью – в октябре или ноябре»; «была осень, скверная, холодная осень». Ср.:

 
Была ужасная пора… <…>
Над омраченным Петроградом
Дышал ноябрь осенним хладом. <…>
Уж было поздно и темно.
Сердито бился дождь в окно,
И ветер дул, печально воя.
 

Значима и интонация рассказа, печального рассказа, истории в изустном изложении и восприятии:

 
Была ужасная пора,
Об ней свежо воспоминанье…
Об ней, друзья мои, для вас
Начну свое повествованье…
Печален будет мой рассказ.
 

(«Медный всадник»)¹²⁴

Октябрь-ноябрь, время осенних наводнений – время трагедий в петербургском тексте. Импульс поэтического образа столь мощен, что слушатель в записи не затруднился дать свое описание, которое, скорее всего, не прозвучало в «записанном» рассказе поэта. Колбасин и Суворин отмечают один и тот же контраст между благополучием Некрасова-рассказчика и неблагополучием Некрасова – героя автобиографического рассказа, и в обоих случаях разговор происходит вечером. Колбасин привносит эмоциональный фон некрасовского рассказа (в сущности, некрасовского художественного мира) в описание вечера состоявшейся встречи с поэтом. Литератор – гениальный ли, как Некрасов, заурядный ли, как Колбасин, – видит мир и себя в мире сквозь призму литературы.

Название улицы в автобиографическом рассказе обретает новый оттенок смысла. Возможно, именно на Разъезжей написаны сцены болезни и выселения «бедного Клима». Название улицы в повести не упоминается. Но для тех, кто знаком с автобиографическим рассказом в записи Суворина или Кривенко, и уж конечно для тех, кто слышал этот рассказ из уст самого Некрасова, улица, где болел и был изгнан из дома «бедный Клим», легко угадывается, буквально просится на язык… Героя автобиографического романа Некрасов поселяет на Ямской, а героя устного автобиографического рассказа – на Разъезжей. Образно выражаясь, Разъезжая – имя не прототипа, а героя. Ведь Петербург в некрасовском тексте предстает как литературный герой.

Тургеневский отзыв о Н. А. Некрасове и тема биографии поэта

«Вполне одобряю твое намерение написать свою биографию; твоя жизнь именно из тех, которые, отложа всякое самолюбие в сторону, должны быть рассказаны – потому что представляют много такого, чему не одна русская душа глубоко отзовется», – писал Тургенев Некрасову 10 (22) июля 1855 г. (Тургенев П. III: 45). Биография Некрасова – и как важная страница его творчества, и как частная задача литературоведения – неразрывно связана с именем Тургенева и с тургеневским словом. Как известно, автобиографичность проявилась еще в раннем творчестве Некрасова. В период расцвета своего поэтического таланта и славы он задумал написать свою автобиографию, и этот замысел он обсуждал именно с Тургеневым, в те годы его близким другом. В письме от 30 июня – 1 июля 1855 г. Некрасов пишет: «Стихи <…> расшатывают мои нервы, и я теперь придумал для себя работу полегче и хочу по этому поводу спросить твоего совета. Мне пришло в голову писать для печати, но не при жизни моей, свою биографию, т. е. нечто вроде признаний или записок о моей жизни – в довольно обширном размере. Скажи: не слишком ли это – так сказать – самолюбиво?» (XIV-1: 203–207). Ответом Тургенева и было процитированное выше письмо, в котором он одобряет некрасовский замысел автобиографии и хвалит его стихотворение «Давно – отвергнутый тобою…» (1855): «Стихи твои к *** (А.Я. Панаевой. – М.Д.) – просто пушкински хороши – я их тотчас на память выучил» (Тургенев П. III: 44–45).

В оценке личности и творчества Некрасова Тургенев преимущественно был сдержан и осторожен. Стихи Некрасова в общем не находили в нем одобрения и глубокого отклика: процитированные выше слова похвалы скорее исключение, нежели правило¹²⁵. Вызывали отчужденность у Тургенева и отдельные заявления Некрасова о своем характере и убеждениях. Приведенные одобрительные слова высказаны Тургеневым в тот период, когда Некрасов чрезвычайно плодовито пишет стихи и готовит к изданию сборник 1856 г. (о котором Тургенев впоследствии скажет слова высокой похвалы). Тургенев повторяет в письмах: «Ты бы здесь приготовил собрание твоих стихотворений к печати, которое тебе непременно надо издать зимой» (Тургенев П. III: 23; 29 апреля 1855 г.); «Ты за границей непременно должен написать свою биографию, это почти, можно сказать, твой долг» (Тургенев П. III: 99; 25 мая (6 июня) 1856 г.). Для Некрасова это время тяжелых потерь: умер еще один его сын от Панаевой, происходит очередная попытка разрыва с Авдотьей Яковлевной, очередное болезненное возвращение друг к другу и желание перемен. На этом переломе жизни много пишущий Некрасов воспринимается Тургеневым как поэт и как человек с биографией. Спустя всего лишь несколько лет между Тургеневым и Некрасовым происходит разрыв дружеских и журнальных отношений, и оценка Тургенева меняется: «экс-журналист, экс-поэт и присно-жулик Некрасов» (Тургенев П. VII: 198). В этой оценке Некрасов, которому суждено прожить еще десять лет, столько же лет возглавлять журнал и писать стихи, предстает как человек, который перестал быть поэтом; оценка «присно-жулик» в аспекте темы биографии указывает на то, что биографию Некрасова Тургенев на этом этапе готов рассматривать как ложь, нечто не являющееся подлинным.

Мнение Тургенева о Некрасове неразрывно связано с понятием «человек сороковых годов» – формула закрепилась благодаря стихотворению Некрасова «Человек сороковых годов» (1876), – с общей пережитой эпохой, со складом личности людей и литературных персонажей, с определенными этическими представлениями и приоритетами. «Он жулик и ярыга первой величины – но не настолько черствая душа, чтобы не ощущать желания быть с людьми одного с ним времени, одних воспоминаний и стремлений» (Тургенев П. XII: 122), – пишет Тургенев о Некрасове в письме к Полонскому 22 марта 1873 г. С понятием «человек сороковых годов» Тургенев соотносит и понятие биографии, когда обсуждает некрасовское намерение. С этим же понятием тесно связана та часть поэтического наследия Некрасова, которую принято называть «покаянная лирика»; в сущности, некрасовская поэзия едва ли не в первую очередь ассоциировалась с исповедальной традицией и покаянными мотивами. О поэзии Некрасова оставил запоминающееся суждение А. И. Герцен, так же, как и Тургенев, испытавший резкое отторжение от Некрасова-человека и не без скепсиса относившийся к Некрасову-поэту: «Хотя я его как человека не люблю, но это поэт весьма примечательный – своей демократической и социалистической ненавистью; с другой стороны, поэзия печальная и меланхолическая, в которой переплетаются скептицизм и верное ощущение нашего положения при Николае, нашла своего истинного представителя в Огареве» (Герцен. XXVI: 97–98, письмо к М. Мейзенбуг от 28 мая (9 июня) 1857 г.) Строй чувств и переживаний человека своей эпохи (добавим – человека своего кружка, так как кружок Белинского до конца жизни много значил для тех, кто его составлял) выделяется как характеристика поэтического голоса.

Пережитая эпоха выступает своего рода мерилом достоинства личности. Отсюда, думается, неприятие слов или поступков Некрасова, мотивация которых не подходила под представления о человеке определенной эпохи. Отсюда же – недоверие к его искренности, мысль о двойственности его натуры. Жизнь Некрасова включала в себя как пережитые вместе с Тургеневым «сороковые годы», так и нечто глубоко чуждое самому Тургеневу и тургеневскому представлению о «человеке эпохи». Лирический герой покаянных строк Некрасова диссонировал с личностью автора – противоречивым, оставлявшим впечатление двойственности человеком. Целостное представление Тургенева о биографии поэта, применительно к Некрасову, неминуемо должно было разрушиться. «Образ его – со всеми хорошими и худыми сторонами – выяснится только впоследствии», – пишет Тургенев М. М. Стасюлевичу вскоре после смерти Некрасова (Тургенев П. XVI-1: 14). «Теперь он стал легендой для молодежи… Но из этой самой молодежи выйдет толк только тогда, когда она освободится от этой легенды» (Тургенев П. XVI-1:17).

Тургенев уклоняется от подробного обсуждения Некрасова: очевидно, оно, по мнению Тургенева, в данное время невозможно. Однако в личных беседах он дает запоминающиеся отзывы о Некрасове, ставящие под сомнение, а то и разрушающие легенду. Эти отзывы передаются изустно. Часть из них дошла до нас в записях, которые включены в многочисленные сборники воспоминаний о Некрасове¹²⁶.

После смерти Некрасова, наступившей вечером 27 декабря 1877 г., в периодических изданиях появляются некрологи, в которых, иногда в двух-трех словах, иногда – подробно, сообщаются биографические сведения со ссылкой на рассказы поэта. Затем начинают выходить сборники, которые включают прижизненную критику некрасовского творчества или объединяют своды воспоминаний о поэте, его автобиографических рассказов в чьей-либо записи, а также первые библиографии литературы о Некрасове. В это время, на рубеже XIX и XX вв., в «Русском архиве», «Русском вестнике», «Вестнике Европы» широко публикуется переписка известных лиц, дневники и воспоминания, главы исследований с включением документов, и имя Некрасова нередко встречается на этих страницах.

Биография поэта изначально занимала видное место в некрасововедении. Исследователь биографии и творчества Некрасова, обратившийся к мемуарному наследию, легко заметит во множестве текстов присутствие тургеневского суждения о личности поэта – процитированного, оспоренного, выдвинутого в качестве важного аргумента. Мемуарный материал в этих сборниках разнородный: и фрагменты объемных воспоминаний, в которых Некрасов появляется «в эпизоде», и тексты, написанные именно с целью запечатлеть нечто связанное с Некрасовым, и записи автобиографических рассказов поэта. В сборниках, и первых и последующих, достаточно явственно прослеживается стремление выделить противоположность оценок, даваемых поэту. Так, в одном из них два завершающих текста озаглавлены: «Светлые стороны личности Некрасова» и «Темные стороны личности Некрасова». «Светлые стороны» представлены статьей из «Дневника писателя» Ф. М. Достоевского¹²⁷. А «Темные стороны» – это воспоминания Ю. Арнольда и статья Н. М. Гутьяра «И. С. Тургенев и Н. А. Некрасов» – глава из его книги «Иван Сергеевич Тургенев»¹²⁸.

К статье Достоевского примыкают тексты, часть которых, условно говоря, носит апологетический характер. В первую очередь это записи А. С. Суворина, впервые опубликованные в «Новом времени»¹²⁹. Суворин, во-первых, по-видимому, записывает слова Некрасова в убеждении, что сказанное в точности соответствует фактам. Во-вторых, Суворин в печатных выступлениях перемежает пересказ автобиографических свидетельств Некрасова своим комментарием. Например:

«– Я редко говорил в их обществе, но когда напивался вместе с ними – на это все мастера были – я начинал говорить против этого идеализма с страшным цинизмом, с таким цинизмом, который просто пугал их. Я все отрицал, все самые благородные стремления, и проповедывал жесткий эгоизм и древнее правило – око за око, зуб за зуб. Пускай их! Когда, на другой день, проспавшись, я вспоминал свои речи, то сам удивлялся своей смелости и пропасти цинизма…

Я ручаюсь за подлинность этих слов, которые, вероятно, не мне одному случалось слышать из уст Некрасова. Один известный писатель, упивавшийся идеализмом и находившийся в дни своей юности и дружеских отношениях к почившему поэту, не далее как четыре года назад передавал мне с негодованием о том цинизме, с которым говорил Некрасов о самых священных для каждого человека отношениях. Он очевидно принимал их тогда и принимает теперь все это за чистую монету, за настоящие стремления, которые таились в глубине молодого Некрасова, бывшего тогда на три года моложе чистого и богатого идеалиста. Но этот цинизм был криком сильной натуры, которая искала выхода из борьбы, протестом сильного, но не образованного ума, который ясно видел людские отношения, ясно понимал их и хотел образумить идеалистов, которые поддавались стрижке со слезами, глубоко схороненными в грязи в то время, когда уста их старались делать приятную улыбку»¹³⁰.

Понятно, что Суворин, не называя имени, говорит о Тургеневе. Тургенев же, отвечая Анненкову на его письмо, содержащее «верную», по оценке Тургенева, характеристику Некрасова, замечает по поводу Суворина: «А что Суворин врет – так уж ему такой положон предел. Вот выработался гад… в сравнении с ним Булгарин является чуть не идиллической фигурой» (Тургенев П. XVI-1: 17). А мотивируя свой отказ выступать на вечере памяти Некрасова, Тургенев пишет: «Я покойного знал близко и сказать о нем правду считаю на таком вечере неуместным, ограничиться же банальностями неприлично» (Тургенев П. XVI-1: 11).

Однако обсуждение Некрасова открыто, и в него включились люди другой, позднейшей, исторической и литературной эпохи, те, для кого Некрасов является легендой (по словам Тургенева). Для осмысления этого обсуждения важно выделить несколько основных моментов.

Прежде всего, эта дискуссия происходила между людьми, имевшими личный опыт общения с Некрасовым (что немаловажно – опыт в ту или иную эпоху), и людьми, чьи суждения о Некрасове основывались на рассказах другого человека. Так, А. С. Суворин имел личный опыт общения с Некрасовым. Однако основное содержание его воспоминаний о Некрасове составляет услышанное им – рассказы Некрасова и других лиц о тех событиях, в которых Суворин лично не участвовал¹³¹.

Это же явление можно наблюдать в выступлениях оппонентов Суворина. Так, Суворин упоминает некий эпизод, когда Некрасов с цинизмом говорил «о священных отношениях». Скорее всего, речь идет об эпизоде, который со слов Тургенева излагают А. Н. Луканина (Луканина) и К. Вильде (Вильде): любовная история молодого Некрасова с безвестной девушкой, которую он мучил молчанием. Эту историю также связывают с эпизодом из воспоминаний Е. Я. Колбасина (эпизод с «гувернанткой», рассказанный Колбасину самим Некрасовым)¹³² и с некоторыми стихотворениями Некрасова, в первую очередь с «Еду ли ночью по улице темной…» и «Я посетил твое кладбище…» (II: 346; Летопись I: 141)¹³³. В комментариях Академического собрания сочинений и писем Некрасова названные источники упоминаются как мемуарные свидетельства. Между тем, в строгом смысле слова они не являются мемуарами¹³⁴ – это запись устного автобиографического рассказа Некрасова со слов либо самого Некрасова, либо его слушателя, либо следующего по цепочке¹³⁵, и размышления по поводу услышанного.

Суждения о Некрасове в этом случае основаны не столько на фактах, сообщенных в устной форме, сколько на оценках. Так, Суворин возражает не против фактов из жизни Некрасова, о которых он слышал от Тургенева, а против морально-этической оценки Тургенева, которую тот давал этим фактам.

Вильде и Луканина также не просто ссылаются на Тургенева – они приводят тургеневскую оценку этического характера. Луканина пишет: «Иван Сергеевич высказал: “Я, может быть, ошибаюсь. Но что у Некрасова неотъемлемо – это его искреннее чувство любви к народу; ему он никогда не изменял. В частной же своей жизни он был эгоист”. Иван Сергеевич вообще не любил Некрасова как человека» (Луканина; далее следует пересказ эпизода как иллюстрация эгоизма). Вильде: «Шумахер (П.Я. Шумахер. – М.Д.) передавал такие рассказы. Тургенев поведал ему, что от Некрасова его давно уже, вскоре, как они сблизились, начало отталкивать. Он не только не стеснялся, по словам Тургенева, а как будто хвастался такими, например, вещами» (Вильде\ далее – пересказ эпизода «мучительства»). Факты выступают как иллюстрация оценки.

В отличие от Суворина, Вильде и Луканина, передавая оценку Тургенева («Некрасов – эгоист» и «Некрасов – циник»), соглашаются с ней, Луканина – с несмелой оговоркой, Вильде – развивая мысль. Морально-этической оценке, которую Тургенев вынес Некрасову, в их текстах придается не меньшее, а пожалуй, и большее значение, нежели фактам биографии Некрасова, к слову сказать, фактам спорным и недоказанным (см. прим. 9 и Луканина). Однако эта оценка и размышления морально-этического характера подводят, в частности, Вильде к выводам литературного характера. В своей статье, которая называется «Литература и совесть», Вильде рассуждает о «чувстве прекрасного в художестве и чувстве добра в душе». Он приводит суждение Дюма-сына о Жан-Жаке Руссо, что это был человек, лишенный морального чувства, при всем литературном даровании. Далее Вильде пишет:

«Когда я гляжу на лицо Некрасова, мне кажется, что коршун в нем сидел врожденный. Но Жан-Жак Руссо был смелее. Он признавался даже в том, что врал, рассказывал в подробностях возмутительный факт оклеветания им горничной.

Некрасов пел покаянные стихиры. Красиво каялся.

А в темной истории с применением денег несчастной Огаревой не признавался.

Не для стихов» (Вильде).

В статье Вильде творческий акт литератора (в частности, покаянные стихи Некрасова) рассматривается как акт этический и эстетический одновременно. Полнота откровения исповедующегося, по логике Вильде, отчасти искупает «отсутствие морального чувства» и дает возможность рассматривать исповедь как эстетический акт. Напротив, неполнота откровения, частичность раскаяния, отсутствие единых этических критериев для лирического героя и автора, по логике Вильде, убеждают в отсутствии морального чувства у Некрасова и ставят под сомнение эстетическую ценность его поэзии. Факт оспаривания принадлежности некрасовских стихов к исповедальной традиции свидетельствует о том, что они воспринимались и рассматривались в первую очередь именно в этой традиции.

Размышления о нравственном облике поэта Некрасова лишь на первый взгляд лежат вне области эстетики. Вильде (и по его мнению – массовый читатель) идентифицирует лирического героя стихов с личностью поэта (в духе традиции романтизма, ощутимой в исповедальной теме у М. Ю Лермонтова, ближайшего предшественника Некрасова), личность частного человека – автора стихов – с личностью героя своей эпохи. Ставя под сомнение искренность и полноту раскаяния Некрасова, выражаемого в его стихах, автор исходит из требований жанра, а следовательно, из критериев искусства.

Показательна и цитата из некрологической статьи, включенной в сборник «Николай Алексеевич Некрасов. Его жизнь, последние минуты и отрывки из сочинений». Эта статья под названием «Некрасов как поэт» была опубликована в «Правде» и подписана S. S.:

«Мы понимаем каждый характер поэзии и не позволим себе, конечно, навязывать поэту те настроения, которые симпатичны нам. Но мы не понимаем возможности жить и писать, пребывая постоянно окруженным черным туманом безотрадного пессимизма. Если человек, по несчастию, впадает в такую роковую меланхолию, то он сходит с ума или кончает жизнь самоубийством. Если же поэт доживает до 55 лет, умирает случайно от нарыва в кишечном канале, оставляет полмиллионное состояние и, как известно, не вел жизни отшельника и аскета, то тень его не имеет никакого права оскорбиться на нас, если мы предположим, что жизнь для него была вовсе не так безотрадна, и что, следовательно, основное направление его произведений “месть и печаль” едва ли было вполне искренно. “Мстить” ему было не за что и некому, а печалился он, вероятно, не всю же жизнь!

Это воззрение подтверждается разбором сочинений Некрасова. Вот почему он не великий поэт. <…> У Некрасова не было profession de foi¹³⁶, потому что отчаяние и безотрадность, а особенно не вполне искренние, не могут быть profession de foi.

Ив. Серг. Тургенев, если читатели заметили, называя современных писателей по фамилии: граф Толстой, Достоевский, Аксаков, про покойного Некрасова всегда говорил “господин Некрасов” и не помещал уже много лет ни одной строки ни в “Современнике”, ни в “Отечественных записках”. Это факт знаменательный»¹³⁷.

И в этом рассуждении автор, видя отсутствие полного соответствия между лирическим героем художественных произведений и их автором, приходит к выводу о том, что Некрасову-поэту не хватает искренности, а следом – к выводу о творческой несостоятельности поэта.

Автор статьи упоминает также, что подробности биографии Некрасова ему неизвестны, следовательно, можно полагать, что он не был лично знаком с поэтом, либо это знакомство было поверхностным. Он выстраивает рассуждение о Некрасове (не великий поэт, не искренне писал о безотрадности жизни и т. д.), опираясь на оценку Тургенева (оценкой в данном случае выступает отчужденное именование и отказ от публикаций в журналах Некрасова как выражение недоверия и неприязни).

Наконец, вернемся к заголовку «Темные стороны личности Некрасова». Под этим заголовком в сборник документов и воспоминаний о Некрасове включена глава «И. С. Тургенев и Н. А. Некрасов» из книги Н. М. Гутьяра, посвященной Тургеневу, его отношениям с литературными собратьями, его личному восприятию и оценкам. Гутьяр полемизирует со «всеми мемуаристами» по поводу «бедной голодной молодости», одного из ключевых мотивов автобиографии Некрасова, звучащем, в частности, в эпизоде о цинизме в «священных отношениях». Этот текст не является мемуарным источником. Глава книги, посвященной другому художнику, в контексте мемуарных свидетельств о Некрасове приобретает дополнительный смысл: личность, творчество и восприятие Некрасова современниками рассматривается в первую очередь сквозь призму отношения к нему Тургенева и его оценок. Тургенев критически относился к Некрасову-«легенде», и это отношение основывалось на личном опыте многолетнего общения. Потенциал для биографии поэта в случае с Некрасовым оказался для Тургенева скомпрометированным, а может быть, и аннулированным. Насколько для Тургенева в высказываниях о Некрасове мерилом выступала память об эпохе, настолько же в области других высказываний о биографии поэта оценка Тургенева выступила как своего рода мерило применительно к своей литературной эпохе, а также к последующей, когда совершалось ее осмысление.

Высказывания Тургенева и апелляция ряда литераторов к Тургеневу очень важны в сугубо литературной плоскости. Некий пережитой опыт имеет ценность с точки зрения этики, вместе с тем, если он осознается как ценность, он является и эстетическим переживанием¹³⁸. Поэзия Некрасова зачастую вызывала у его современников нарекания по части формы и объекта изображения, однако ее достоинствами традиционно считались мысль, чувство, сила сочувствия к героям, которую эта поэзия пробуждала. Успех поэзии Некрасова у современников обеспечила именно их этическая составляющая: убежденность проповеди дорогих ему мыслей, важных для него наблюдений, искренности его исповеди, т. е., по сути, разговор о ценностях.

Искренность – обязательная составляющая исповеди и покаяния; исповедальный жанр провоцирует на прямолинейное восприятие, с трудом допускающее дистанцию между автором текста и повествователем (лирическим героем). Эта дистанция могла расцениваться как двойственность, а личность Некрасова многим внушала мысль о его двойственности. В эстетической системе исповедальной традиции такая двойственность исключала искренность. С точки зрения этики, исповедь переставала быть благом (исповедующийся не раскаивался в полной мере, а тот, кто слышал (читал) его исповедь, становился участником не акта покаяния, а его профанации, тогда как благо является предпосылкой нравственных ценностей¹³⁹). С точки же зрения эстетики, это произведение превращалось в имитацию жанра, его суррогат.

Изложенные соображения – размышления нескольких литераторов по поводу тургеневского отзыва о Некрасове. Некрасовская поэзия, в частности «покаянная лирика», не могла не оказать влияния на формирование этих литераторов. Пристрастность, с которой запоминаются и цитируются тургеневские рассказы об «эгоизме» и «цинизме» Некрасова, стремление на основании их решить вопрос о поэтическом значении Некрасова свидетельствуют о большой жизнеспособности исповедальной традиции в русской литературе. Наконец, сам факт эмоционального обсуждения личности Некрасова и его поступков, даваемые ему оценки морально-этического характера и споры о его месте в литературе – это, по сути дела, эффект, произведенный яркой биографией. Некрасов не написал свою биографию, Тургенев в своих суждениях фактически отказал Некрасову в праве на нее – и, однако, самый существенный пункт этой биографии поэта он безошибочно понял и инициировал его широкое осмысление.

Мотив мучительства в воспоминаниях о Н. А. Некрасове

Как правило, в читательском и литературоведческом восприятии слова «мучение» и «мучительство» легко ассоциируются с представлением о личности и художественном мире Некрасова, В первую очередь вспоминаются слова Достоевского о «страстном к страданию поэте»¹⁴⁰ и хрестоматийный эпизод избиения лошади – из цикла «О погоде» («До сумерек») и из сна Родиона Раскольникова¹⁴¹. Человек, более близкий к проблеме биографии поэта, вспомнит запечатленный в мемуарах устный автобиографический рассказ Некрасова о том, как он в молодые годы мучил молчанием свою возлюбленную. Этот рассказ приводят К. Вильде и А. Н. Луканина. Его традиционно связывают с рассказом, записанным Е. Я. Колбасиным (связь Некрасова с девушкой-гувернанткой, ставшей после расставания с ним публичной женщиной)¹⁴².

Луканина пишет: «Иван Сергеевич (Тургенев¹⁴³. – М.Д.) вообще не любил Некрасова как человека; он не мог понять существование в нем некоторых черт характера. Вот что он в данном случае рассказал. У Некрасова есть очень теплое стихотворение на смерть одной женщины, которая любила его. А вот как при жизни ее обходился с нею поэт, по его же собственным словам. Он был в то время беден и озлоблен. Приходя домой, он не говорил с ней, она же не переставала служить ему и ухаживать за ним и только плакала и любила его. Когда она смотрела на него, не жалуясь, а только старалась поймать его взгляд и угодить ему, он думал: “Ах, убил бы тебя”» (Луканина).

Вильде пишет: «Тургенев поведал ему (П. В. Шумахеру. – М.Д.), что от Некрасова его давно уже, вскоре, как они сблизились, начало отталкивать. Он не только не стеснялся, по словам Тургенева, а как будто хвастался такими, например, вещами. Была у него в молодости связь с девушкой, удивительным существом, как говорил Некрасов.

Он был беден, девушка эта работала на себя и на него, любила его безумно. А у него, при виде этой страстной преданности, начинало разыгрываться сладострастие жестокости.

Любил он, как признавался Тургеневу, иной день начать ее мучить. И мучение это заключалось в том, что он не говорил с ней ни слова. Она придет усталая, радостная его увидеть, отдохнуть духом и телом.

А он молчит.

Она спрашивает, что с ним. Молчит. Болен? Расстроен? Молчит. Бросается к нему – молчит; руки целует – молчит. И так день, а то и два выдерживал» (Вильде).

В размышлении о мотиве мучительства в воспоминаниях о Некрасове следует выделить несколько важных моментов. Первое: оба мемуариста не были знакомы е Некрасовым лично и записали этот рассказ со слов Тургенева; Тургенев неоднократно повторял этот устный текст в качестве характеристики личности, а это именно то, ради чего многие и многие открывают книгу с названием «Мемуары», – знание о человеке. Речь идет об индивидуальном складе личности и особенностях его поведения. Второе: помимо оценок этического характера, этот рассказ содержит оценку литературного характера. На его основании Вильде (вслед за Тургеневым) судил о том, возможно ли относить исповедальные страницы Некрасова к литературной традиции исповеди, говоря в первую очередь о Руссо, и приходил к выводу, что нельзя¹⁴⁴.

В отношениях «мучителя»-мужчины и «кроткой» мучимой женщины Некрасов, вольно или невольно, воспроизводил модель отношений, которую наблюдал в отчем доме. Следует заметить, что и жестокость отца, и глубокая связь матери и сына в мемуарных свидетельствах и поэзии Некрасова преувеличены. С отцом у поэта в зрелые годы были стабильно хорошие отношения, а мать, постоянно рожавшая детей (несколько детей умерли в младенчестве), по всей видимости, была занята преимущественно ими, а не Николаем¹⁴⁵, тем более что к концу 1830-х гг. у поэта были относительно взрослые сестры Елизавета и Анна, братья Андрей, Федор и Константин. Думается, не пережитое диктовало форму литературного произведения, а, напротив, литературное чутье определяло отбор и характер подачи жизненного материала. Женский образ в устном автобиографическом рассказе близок и к образу матери в поэзии Некрасова, и к лишь намеченному в первой строке образу той, к кому обращается лирический герой стихотворения «Утро»:

 
Ты грустна, ты страдаешь душою:
Верю – здесь не страдать мудрено.
 

(III; 117)

Мотив мучений и мучительства (и шире – мотив страдания) значим как для понимания личности и социального поведения поэта, так и для разговора о литературном контексте его слов. Эти два вопроса разнонаправленны, но рассмотрение их в комплексе проясняет именно литературную сторону текста устного автобиографического рассказа, зафиксированного со слов Тургенева двумя мемуаристами.

Ближайшим литературным контекстом этих записей можно считать слова Достоевского и Тургенева: один сочувствует и ставит поэту в заслугу его «страсть к страданию», другой – осуждает, будь то страсть к переживанию собственного страдания или к причинению его другому.

В устных рассказах о Некрасове Тургенев выделяет его склонность мучить, но в письмах Тургенева встречается замечание об отношениях Некрасова и Панаевой: «Во время путешествия я обнаружил у них одну милую привычку, у нее – мучить, у него – мученья испытывать» (А. А. Трубецкой, 6 июля 1857; Тургенев П. Ill: 376)¹⁴⁶.

В изображении Тургенева Некрасов склонен к садомазохизму (в обиходном понимании слова). Подчеркнем, что речь пока идет о складе личности и проявлениях в повседневном поведении, а не о тексте от первого лица.

У Вильде Некрасов предстает и эгоистом, и циником. Рассказ о мучительстве сожительницы завершается пассажем, где несостоявшейся жертвой Некрасова выступает его сестра: «А вот еще была, дескать, у него, Некрасова, сестра – очень молодая умерла, – прелестная, как ангел, и тоже готовая для него на все. <…> И он жалел, что она так рано умерла, а он не успел воспользоваться…»

Сестра Елизавета умерла 25 июня 1842 г. Сохранилось письмо Некрасова к ней, в котором, в частности, он пишет: «Я люблю тебя, как сестру, как друга, который один только понимает меня, пред которым только я высказываю мою душу; люби же и ты меня так… не сердись за мелочные мои ошибки и частое невнимание к тебе, которое происходит не от эгоизма, а от моего рассеянного, беспокойного характера, а ныне частью и от множества занятий» (XIV-1: 31). Сохранилось и другое письмо Некрасова – к сестре Анне. В нем он пишет о потере Елизаветы: «Не писал к тебе так долго, так долго… с того самого известия, которое чуть не убило меня. Не стану распространяться об этом: это очень тяжело!.. Жалею только об одном, – жалею и буду жалеть вечно, – зачем вы не известили меня о болезни сестры? Проститься с нею мне было бы мучительно, но все же легче, чем привыкнуть к мысли, что я никогда уже не увижу ее!..» (XIV-1: 44–45).

В свете этих признаний циничные слова Некрасова «не успел воспользоваться», сказанные Тургеневу, представляются эпатажем. Эта черта не раз отмечается современниками. Признание Тургеневу, по его собственным словам, было сделано Некрасовым в первое время их знакомства, т. е. в первой половине – середине 1840-х гг., когда Некрасов только входил в литературный кружок Белинского, где вскоре на него начали возлагать определенные надежды как на человека, наделенного практическим умом и хваткой. А. С. Суворин записал со слов Некрасова:

«Я редко говорил в их обществе, но когда напивался вместе с ними – на это все мастера были – я начинал говорить против этого идеализма с страшным цинизмом, с таким цинизмом, который просто пугал их. Я все отрицал, все самые благородные стремления, и проповедывал жесткий эгоизм и древнее правило – око за око, зуб за зуб. Пускай их! Когда, на другой день, проспавшись, я вспоминал свои речи, то сам удивлялся своей смелости и пропасти цинизма…» (ЛН. 49–50: 203)¹⁴⁷.

Эпатаж и напускной цинизм Некрасова запомнились Тургеневу тем сильнее, что, по свидетельству близких ему людей, «Некрасов страшно угловат»¹⁴⁸; «Некрасов приезжал больной и неприятный. В нем много отталкивающего»¹⁴⁹. Да и сам поэт в конце жизни написал о себе (дневниковая запись от 14 июня 1877 г.):

 
Он не был злобен и коварен.
Но был мучительно ревнив,
Но был в любви неблагодарен
И к дружбе нерадив.
 

(III: 207)

Важный нюанс проясняет запись сестры Анны, всю жизнь бывшей близким другом поэта: «Характер его вообще был сосредоточенный, молчаливый и скрытный. Напускная любезность (в городе) была нам ясна. Ненавидел фразеров и, заслышав фальшиво-либеральный тон, начинал говорить пошлости. Многие так и уходили, думая, что он говорил искренно, и составляли о нем свои замечания. Врагов у него, вследствие разных причин, было много. Любили его только те, которые его хорошо знали» (ЛН. 49–50:178). «Пошлые» и циничные эпатирующие высказывания Некрасова часто бывали реакцией на фразу.

В статьях и устных выступлениях, посвященных анализу этого эпизода, мы неоднократно говорили о его литературности. Она не отменяет определенной вероятности некого сходного эпизода (или нескольких сходных эпизодов) в жизни Некрасова. Не отменяет и рассуждений о личностных чертах и бытовом поведении: мемуарные свидетельства позволяют думать, что Некрасов склонен мучить и мучиться. Однако даже бытовое поведение человека – часть культурного контекста. Устный автобиографический рассказ отражает определенную модель поведения. До какой степени циничная жестокость и хвастливая бравада жестокостью была индивидуальной или, наоборот, присущей определенному социуму в определенную эпоху? До какой степени она была фразой?

В середине 1850-х гг., в пору наибольшего сближения с Тургеневым, Некрасов был настроен по отношению к близким ему людям принципиально иначе, нежели в биографическом рассказе. В письме к Л. Н. Толстому он выражает свое отношение:

«Для меня человек, о котором я думаю, что он меня любит, – теперь все, в нем моя радость и моя нравственная поддержка. Мысль, что заболит другое сердце, может меня остановить от безумного или жестокого поступка» (XIV-2: 66).

В этом же письме есть пространное рассуждение о фразе:

«Выговариваю себе право, может быть, иногда на рутинный и даже фальшивый звук, на фразу, то есть буду говорить без оглядки, как только и возможно говорить искренно. <…> Что за нужда, что другой ее поймает – то есть фразу, – лишь бы она сказалась искренно – этим-то путем и кажется ему та доля Вашей правды, которую мы щепетильно припрятываем и без которой остальное является в другом свете. <…> Фраза могла и, верно, присутствовала в нас безотчетно. <…> Рутина лицемерия и рутина иронии губят в нас простоту и откровенность. <…> Ну, если и посмеются, если даже и заподозрят в лицемерии, в фразе, экая беда! Мы создаем себе какой-то призрак – страшилище, который безотчетно мешает нам быть сами собою, убивает нашу моральную свободу» (XIV-2: 65, 67).

В эти годы чуждое Толстому пристрастие к фразе, общее для Тургенева и Некрасова, по-видимому, воспринимается Тургеневым как знак духовного и культурного родства с Некрасовым, независимо от содержания этой фразы; опыт же отношения к ближнему обсуждается ими обоими в пространных доверительных письмах. Рассказ о жестокости Некрасова звучит из уст Тургенева на рубеже 1870-1880-х гг., после ссоры с поэтом и опыта воспоминаний (у Тургенева) и автобиографии (у Некрасова), – и звучит он без скидки на «фразу», явно присутствовавшую в нем. Временная дистанция здесь очень существенна. Между рассказом Некрасова и его воспроизведением Тургеневым прошли десятилетия. В 1840-х гг. Некрасов – молодой провинциал без должного образования, воспитания и связей, без средств – только начал утверждаться в кружке Белинского. Этот кружок составляли Панаев, Тургенев, Герцен, Огарев, В. П. Боткин – люди, чей культурный уровень, литературный, светский, да и житейский опыт были много богаче уровня опыта Некрасова. Сказывалась и разница в возрасте. Несомненно, сыграла свою роль и влюбленность Некрасова в Авдотью Панаеву: женщину старше его, дочь знаменитого актера, жену известного литератора, блестящую красавицу, обращавшую на себя внимание мужчин.

По воспоминаниям Панаевой, «фраза» в кружке не только была широко в ходу, но и часто граничила с нескромностью. По ее словам,

Тургенев «в молодости часто импровизировал и слишком увлекался. Иногда Белинский с досадой говорил ему:

– Когда вы, Тургенев, перестанете быть Хлестаковым? Это возмутительно видеть в умном и образованном человеке».

Тургенев «во всеуслышание рассказывал, когда влюблялся или побеждал сердце женщины. Впрочем, последней слабостью страдали в кружке почти все, хвастались своими победами, и часто опоэтизированная в их рассказах женская страсть вдруг превращалась в самую прозаическую денежную интрижку. Но иногда их болтливость в сердечных тайнах порядочных женщин влекла за собой печальные последствия» (Панаева: 95–96).

Даже учитывая субъективность Панаевой, ее резкость по отношению к литературным собратьям и их взаимное неприятие с Тургеневым, в ее замечании присутствует изрядная доля правды – это улавливается из других документов эпохи¹⁵⁰. Таков контекст, в котором некогда впервые прозвучал устный рассказ Некрасова о его неблаговидном поведении с любящей женщиной. Скорее всего, Некрасов выстраивая свой рассказ, желая попасть в тон тех разговоров, которые велись в кругу его знакомых.

В. А. Панаев в своих воспоминаниях замечает, что «Евгений Онегин» породил целое поколение подражателей главному герою: «Многие старались ломать из себя Онегиных, но они являлись по преимуществу карикатурными, чего никак нельзя было приписать Тургеневу. <…> Впоследствии наплодились как муравьи лермонтовские Печорины, но скоро пропали; а позже – тургеневские Базаровы, которые исчезли еще скорее»¹⁵¹. В статье «По поводу топонимики…» я показала, что пушкинские тексты, в частности «Евгений Онегин», несомненно, стали одним из источников устного автобиографического рассказа Некрасова¹⁵². Подражание герою лермонтовского романа столь же очевидно. Можно расширить сопоставительный ряд, включив в него не только другие произведения Лермонтова, но и «Исповедь сына века» А. де Мюссе. Сложно установить, был ли знаком Некрасов с этим широко известным романом, однако при поверхностном представлении об «Исповеди сына века» он, несомненно, мог уловить мотивы необъяснимой жестокости, цинизма и потерянности в разработке характера и сюжетной линии главного героя. В кругу литераторов, близких к театральному миру, рассказ Некрасова отзывался подражательностью, а возможно, и казался карикатурой, коробившей слушателей. Но в русле творчества раннего Некрасова такой рассказ абсолютно органичен: поэт рассматривает мир и себя в нем сквозь призму литературных исканий, а преемственность некрасовской поэзии по отношению к лермонтовскому творчеству отмечалась еще в прижизненной критике¹⁵³.

В начале 1850-х гг. Ап. Григорьев посвятил обширные статьи «лермонтовскому направлению» в русской литературе. В первую очередь оно связывалось со светской повестью, которая, широко используя романтические штампы, по-видимому, выступала в роли массовой литературы. Ап. Григорьев высказался о ее героях: «Сколько людей желают (!) выставить себя преступными, когда они сделали только пошлость»¹⁵⁴ (курсив автора. – М.Д.) Он же писал о «лермонтовском направлении» в целом: «в настоящую минуту» оно «явно и видимо отживает и замирает: последние его представители – гг. Авдеев, Дружинин, Жемчужников, Чернышев и некоторые другие»¹⁵⁵. А в 1852–1853 гг. Тургенев отмечал: «Я в последнее время много занимался перечитыванием старых русских журналов. Оказалось, что все можно читать и во многом можно еще принимать интерес – кроме произведений двух авторов – Дружинина и Авдеева. Д<ружинин> невыносим своей напряженной ложью – А<вдеев> грошовой пошлостью…» (Тургенев П. II: 282). Устный автобиографический рассказ Некрасова, столь явно покоробивший Тургенева этически, вполне мог быть для него неприемлемым эстетически по сходству с манерой Дружинина и Авдеева.

С точки зрения литературности текст устного автобиографического рассказа (пусть и дошедший до нас в записи пересказа из третьих уст) представляет собой исповедь, но без покаяния. Исповедующийся герой еще юн, но уже искушен, порочен и циничен. Та, на ком он испытывает свою искушенность (в рассказе Некрасова упоминание о сестре «дублирует» и «дополняет» фактом смерти сюжет с подругой), невинна и прекрасна, «как ангел», Некрасов, осваивавший язык художественного творчества через подражания, перепевы и пародии, воспроизводит на уровне штампов и магистральные направления современной ему литературы (исповедальность, психологизм), и расхожее представление об исповеди как о жанре, в котором принято брать на себя более тяжкие грехи, чем реально бывшие, и, претендуя на безбоязненность правды, возводить на себя порочащую напраслину¹⁵⁶. Уместно вспомнить место, которое занимает покаянная лирика в творчестве Некрасова¹⁵⁷ и в восприятии его творчества современниками. Исповедь как жанр вбирает и покаянную лирику, и устный автобиографический рассказ о «сладострастии жестокости», которое герой испытывает, мучая любящую его женщину.

Контекст литературных произведений, где есть мотив мучительства, разнообразен. В рамках статьи можно ограничиться несколькими цитатами:

«Ему хотелось помучить ее.

Не вините Константина Александрыча: вы, может быть, не знаете, какое болезненное, упоительное наслаждение мучить ребенка, за волосок, за улыбку которого мы готовы отдать полжизни? И еще как мучить!

По этому поводу я скоро расскажу вам другую историю… грустную историю, странную историю»

(«Полинька Сакс», 1847)¹⁵⁸.

Приведенная цитата – авторское отступление в сцене ссоры и примирения Константина Сакса и Полиньки, «ребенка» и «ангела». «История», которую обещает рассказать А. В. Дружинин, – «Жюли» (1849): похожую на резвого мальчика жену-«ребенка» без памяти любящий муж мучает, доводит ее до болезни, после чего наступает примирение. Сходная сцена есть в «Рассказе Алексея Дмитрича» (1848): ссора старшего, угрюмого Алексея и младшего, Кости, хорошенького и бойкого «ребенка», завершается примирением со слезами и поцелуями.

Произведения Дружинина остались достоянием середины XIX в., но сходные мотивы мучений, причиняемых любящим человеком предмету любви, – неотъемлемая черта творчества Достоевского:

«Нет, думаю: помучу ее, подождет. А иной раз думаю: да я ее вовсе не люблю, я ее терпеть не могу. А ты все такая кроткая, такая овечка ты моя!»;

«Ведь я тебя все любила! все любила! Уж потом и терпеть не могла; думаю, зацелую я ее когда-нибудь или исщиплю всю до смерти»;

«– Ну, теперь что хочешь со мной, то и делай! Тирань меня, щипли меня! Пожалуйста, ущипни меня! Голубчик мой, ущипни! <…>

– А еще?

– А еще поцелуй меня»

(«Неточка Незванова», 1849; Достоевский. II: 207).

История героини Ф. М. Достоевского содержит подробное описание ее «романа»: «Я была влюблена в мою Катю. Да, это была любовь, настоящая; любовь, любовь со слезами и радостями, любовь страстная» (Достоевский. II: 207). «Главным пороком княжны (Кати. – М.Д.) или, лучше сказать, главным началом ее характера <…> была гордость» (Достоевский. II: 207); Неточка, напротив, «кроткая». Катя мучит Неточку, и «мучительство» завершается примирением, взаимными слезами, признаниями в любви и страстными поцелуями девочек. Позднее в «Униженных и оскорбленных» Наташе доставляет наслаждение страдать и обижаться на Алешу, «ребенка» по облику и характеру, измены которого она с упоением прощает. Этот же мотив есть и в «Записках из подполья», и в «Идиоте».

Легко заметить, каким притягательным был для разных писателей в это время мотив мучительства – мотив вражды в любви, мотив воли, власти, некого порога, на котором балансируют герои, испытывая искушение зайти за этот порог. Здесь меняются ролями «гордые» и «кроткие», и «кроткие» мучают «гордых», а «гордые» с бесконечным терпением переносят страдания. Здесь смещаются значения пола и возраста: герои зачастую травестийны¹⁵⁹, не случайна характеристика «ребенок» по отношению к совершеннолетним, и не случайно нередко жертвы и причинители мук – дети. Мотив мучительства непосредственно связан с предельным эмоциональным и чувственным переживанием. В нем сопряжены боль и наслаждение, ссоры и примирения затеваются ради острого переживания любви, хотя герои не всегда это осознают. Это, несомненно, одно из проявлений сексуальности, но, даже когда речь идет о героях-супругах, секс выступает отнюдь не как акт репродукции, даже не как путь к физическому удовлетворению, но как проявление жизни и проявление личности, индивидуальности.

Здесь приходит на память философия маркиза де Сада. В процитированных и упомянутых литературных произведениях речь идет о не об обстановке или тональности эротических услад – речь идете познании собственной воли и воли вверившегося тебе душой и телом человека. Потому так важен смысл беззащитности любящего и любимого, потому и так уместен образ беззащитного ребенка или всевластного взрослого. Это наблюдение применимо к другому эпизоду воспоминаний: рассказам Некрасова о том, как в его детстве отец обижал мать, которую маленький Некрасов горячо любил, и как мать с сыном «рыдали обнявшись» (так записал Достоевский (Достоевский. XXVI: 111)). В сущности, это тот же мотив, развернутый несколько иначе. Детские мучения и детские рыдания по воле и вине родителей, иногда болезненно любимых (как отец Неточки Незвановой), – это общая «болевая точка» творчества Некрасова и Достоевского.

Мотив мучительства не миновал и тургеневские произведения – достаточно вспомнить «Первую любовь» и «Вешние воды». Однако тургеневский герой мучительство над собой воспринимает и переживает как наваждение, смущение и затмение души, а не прозрение ее глубин. В 1870-е гг., когда между Некрасовым и Тургеневым давно установилась отчужденность, между Некрасовым и Достоевским, напротив, возникали и творческие контакты, и минуты личного глубоко доброжелательного общения¹⁶⁰. Сближение Достоевского и Некрасова могло стать дополнительным, хотя и косвенным фактором для неприязни Тургенева к поэту: Тургенев и Достоевский – глубоко различные художники, и принципиально различны их художественные миры.

Склад личности Достоевского и его героев был очевидно чужд Тургеневу – и как человеку, и как писателю.

Тональность рассказа о Некрасове обусловлена не только житейской ситуацией. Она возникла не в абстрактном времени и не в отрыве от ситуации литературной. Рассказ-воспоминание звучал в контексте популярности покаянной лирики Некрасова, в контексте романов Достоевского и частотности его обращения к тем же темам и мотивам, что и в «исповеди» Некрасова, в контексте речи Достоевского, произнесенной им на похоронах поэта и опубликованной в «Дневнике писателя», – о страстном к страданию поэте.

В принципе, с литературной точки зрения, в изложенной выше некрасовской истории можно было бы видеть устаревшую ходульность, чуждую психологическому складу Тургенева и его художественной системе. Но Тургенев исключает из своего воспоминания литературную составляющую, которая, несомненно, в момент некрасовской «исповеди» была весьма велика. Такое невключение некрасовского слова в литературный ряд и сведение его характеристики к бытовому поведению, заслуживающему осуждения, были если не демонстративными, то, по крайней мере, глубоко продуманными шагами в истории литературных взаимоотношений.

«Панаевский цикл» и поэма «Тишина» Н. А. Некрасова

Поэма Николая Алексеевича Некрасова «Тишина» (1857) – произведение, отмеченное вниманием литературоведов, начиная от основоположников некрасововедения и до сегодняшних дней. Произведение зрелого поэта благодатно для анализа и интерпретации в разных ракурсах: и эпическом (а именно такая интерпретация традиционно и обусловленно является ближайшей, она и отражена в комментарии), и в русле христианских образов и мотивов, что сразу обратило на себя внимание прижизненных критиков, не акцентировалось в советское время и закономерно вошло в контекст некрасововедения в последние десятилетия.

В комментарии к поэме в Академическом полном собрании сочинений Некрасова поэма «Тишина» ближайшим образом увязывается с событиями Крымской войны и кругом произведений, в которых отразились эти события (IV: 549), и там же содержится ссылка на классическую работу Ю. В. Лебедева: «Н. А. Некрасов и русская поэма 1840-1850-х годов»¹⁶¹. Представляется объективным и значимым все сказанное некрасововедами о связи этой поэмы с историческим периодом, историческими событиями, личным чувством Некрасова – слитности со своей Родиной. В рамках статьи нет возможности подробно останавливаться на суждениях некрасововедов о «Тишине»: они многочисленны, но при этом избранный аспект анализа не привлекал ничьего внимания. Имя Ю. В. Лебедева называется здесь, во-первых, в связи с академическим комментарием, во-вторых, в связи с его книгой, в-третьих, с кругом последующих его работ, в которых ученый активно разрабатывает проблему традиционной христианской культуры в отечественной литературе. Наконец, в ряде работ Ю. В. Лебедева, прилегающих по времени к его книге о русской поэме, рассматривается такое явление, как цикл (и поэтический, и прозаический)¹⁶². А цикл, как известно, есть очень продуктивное и гибкое образование. Цикл может играть роль этапа между малой и крупной прозой, между лирическим произведением и поэтическим сборником, если говорить о так называемых «авторских» циклах, т. е. тех, которые в качестве цикла осознают авторы произведений. И существует понятие литературоведческого цикла – ряда произведений, объединяемых определенными признаками уже в исследовательской традиции. Именно к таким циклам относится так называемый «Панаевский цикл».

Традиционно под «Панаевским циклом» подразумевают лирические стихотворения Некрасова, развивающие любовную тему и адресованные А. Я. Панаевой. Прежде всего это стихотворения «Если, мучимый страстью мятежной…» (1847), «Поражена потерей невозвратной…» (1848); «Так это шутка? Милая моя…», «Да, наша жизнь текла мятежно…», «Я не люблю иронии твоей…» (1850), «Мы с тобой бестолковые люди…» (1851), «О письма женщины, нам милой…» (1852), «Давно – отвергнутый тобою…», Зачем насмешливо ревнуешь…», «Тяжелый крест достался ей на долю…», «Ты меня отослала далеко…», «Где твое личико смуглое…» (1855), «Прощанье», «Прости» (1856), «Как ты кротка, как ты послушна…» (1856). Иногда сюда относят «Слезы и нервы» (1861)¹⁶³.

Объединение этих стихотворений в цикл относится к исследовательской практике XX в., причем отметим, что словосочетание «Панаевский цикл» нередко заключается в кавычки. Основаниями для такого объединения послужило несколько факторов, очевидных либо кажущихся таковыми. Как принято считать, «Панаевский цикл» отражает «прозу жизни» и «прозу любви», что, безусловно, сближает эти произведения с традицией физиологического очерка в творчестве Некрасова. К тому же лирические стихотворения, объединяемые в цикл, написаны в пятидесятые годы, когда Некрасов обращается к лиро-эпическому жанру – поэме – и замышляет написать автобиографию. Речь идет о лирике – но с учетом развития эпического начала в творчестве Некрасова.

Мысль о традиции физиологического очерка в описании «прозы в любви» подтверждается и наблюдениями о перипетиях отношений (которые в краткой характеристике обретают вид автоперепева), об их привязке к историческому «сейчас», достаточно очевидному для окружающих. Между тем степень художественной условности в поэзии Некрасова весьма высока, что подтверждается аспектным анализом стихотворений «Панаевского цикла» и выявляет известную зыбкость таких интерпретаций, в результате которых стирается граница между прототипом и художественным образом, биографическим и художественным временем, поэтом и его лирическим героем.

Мнимая тождественность фактов биографии поэта и событий, происходящих с его лирическим героем в стихах, развивающих тему любви¹⁶⁴, до сих пор в известной мере препятствует полноценному восприятию стихов Некрасова. Образно говоря, чтобы оценить тембр и силу голоса, не обязательно иметь в руках перевод либретто арии. В сущности, так ли нужно читателю строк:

 
Кипим сильней, последней жаждой полны,
Но в сердце тайный холод и тоска…
Так осенью бурливее река,
Но холодней бушующие волны…
 

(I: 75)

– фиксировать свое знание, почему именно расстались любящие? Именно привязка к привычке пояснять трагические положения некрасовской лирики логикой причинно-следственных связей известных нам и этически принятых для обсуждения житейских событий оставляет жесткой рамку закрепившейся интерпретации. Она же объясняет, почему к «Панаевскому циклу» относят, например, «Зачем насмешливо ревнуешь…» (1855), «Прости» (1856), но не относят стихотворение «Наследство» (1855):

 
Скончавшись, старый инвалид
Оставил странное наследство:
Как, сколько раз, когда был бит
До дней преклонных с малолетства, <…>
 
 
Так я люблю воспоминать
О днях и чувствах пережитых,
Читая пыльную тетрадь
Моих стихов – давно забытых…
 

(I: 155)

И не относят «Последние элегии» (1855):

 
И некому и нечем помянуть!
Настанет утро – солнышко осветит
Бездушный труп; все будет решено!
И в целом мире сердце лишь одно —
И то едва ли – смерть мою заметит…
 

(I: 167)

 
Подруга темной участи моей!
Оставь скорее берег, озаренный
Горячим блеском солнечных лучей
И пестрою толпою оживленный, —
Чем солнце ярче, люди веселей,
Тем сердцу сокрушенному больней!
 

(I: 168)

Не относят «Замолкни, Муза мести и печали!..» (1855). В этом стихотворении исследователи традиционно слышат гражданские мотивы (которые действительно в нем звучат); известное суждение В. П. Боткина, изложенное им в письме к И. С. Тургеневу: «Некрасов последнюю строфу своего прекрасного стихотворения “К своим стихам”, с которого я взял у тебя список – переменил. Вышла дидактика, к которой он стал так склоняться теперь. Я разумею последнюю строфу, начинающуюся: “Та любовь etc” <…> Или ему стало совестно перед Авдотьей? Не понимаю»¹⁶⁵, – трактуется как нелюбовь эстета к излишне сильному социальному звучанию. А между тем слова Боткина прямо указывают именно на связь этого стихотворения с переживаниями Некрасова глубоко личного, любовного плана¹⁶⁶.

К «Панаевскому циклу» не относят также стихотворение «Влюбленному» (1856):

 
Любви безумными мечтами
И я по-твоему кипел,
Но я делить их не хотел
С моими праздными друзьями. <…>
Зато теперь, когда угас
В груди тот пламень благодатный,
О прошлом счастии рассказ
Твержу с отрадой непонятной.
Так проникаем мы легко
И в недоступное жилище,
Когда хозяин далеко
Или почиет на кладбище.
 

(11:25)

Приведенные цитаты из известных стихотворений показывают, насколько актуально для Некрасова в 1855–1856 гг. поэтическое развитие темы любви, любви и разлуки, любви и смерти, смерти любви и жизненного рубежа. В некрасововедческой традиции закрепилась синонимия понятий «Панаевский цикл» и «любовная лирика» (или «интимная лирика»), но представление о любовной лирике Некрасова усекается до представления о «Панаевском цикле» с такими его неизменными атрибутами, как «проза в любви» и «слезы и нервы». Отвлечение от привычных фиксаций и анализ текстов, развивающих поэтическую мысль о любви, личном счастье и горе, и углубят представление о поэтике Некрасова в этом тематическом диапазоне¹⁶⁷, и позволят найти дополнительные связи между биографией поэта и его творчеством.

Мотив разлуки, вообще постоянный для любовной лирики Некрасова, в процитированных выше стихотворениях звучит очень явственно и сопряжен с мотивом близости смерти – физической кончины, последнего жизненного итога, не метафорического, не переживаемого в душе и в творческом воображении, а мыслимого как ближайший исход жизненных событий. На пограничность с состоянием смерти указывают и мотивы покоя. Если в 1850 г. поэт пишет: «Так осенью бурливее река, ⁄ Но холодней бушующие волны…», то в лирике 1855–1856 гг. явственен мотив забвения, отдаления, холода: «угас ⁄ В груди тот пламень благодатный», «хозяин далеко ⁄ Или почиет на кладбище», «Подруга темной участи моей! ⁄ Оставь скорее берег, озаренный…» Эти слова обращает к подруге тот, кто уже оставил этот берег, ибо в элегии речь идет о смерти. И наконец, с мотивом недостижимости личного счастья становится созвучен мотив смирения.

 
Где пахарь любит сокращать
Напевом труд однообразный <…>
Его примером укрепись,
Сломившийся под игом горя!
За личным счастьем не гонись
И богу уступай – не споря…
 

(IV: 55–56)

Это – заключительные строки поэмы «Тишина».

Те же сопряжения мотивов любви (личного чувства) и труда находим в других стихотворениях Некрасова: «Поэту» (1877) – «Любовь и Труд – под грудами развалин!», третьей из «Трех элегий» (1874):

 
Вопрос решен: трудись, пока годишься,
И смерти жди! Она недалека…
Зачем же ты, о сердце! не миришься
С своей судьбой?… О чем твоя тоска?.. <…>
Зачем же ты в душе неистребима,
Мечта любви, незнающей конца?..
 

(III: 130)

Наконец, молитвенное отношение и к любви, и к труду развивает стихотворение «(Отрывок)» (1858), чаще называемое по первой строчке:

 
Ночь. Успели мы всем насладиться.
Что ж нам делать? Не хочется спать.
Мы теперь бы готовы молиться,
Но не знаем, чего пожелать.
 
 
Пожелаем тому доброй ночи,
Кто все терпит, во имя Христа,
Чьи работают грубые руки,
Предоставив почтительно нам
Погружаться в искусства, в науки,
Предаваться мечтам и страстям;
Кто бредет по житейской дороге
В безрассветной, глубокой ночи,
Без понятья о праве, о боге,
Как в подземной тюрьме без свечи…
 

(11:50)

Под психологизмом любовной лирики Некрасова обыкновенно понимается драматизм неприкрыто-правдивой прозы жизни, прозы любви: ссор, столкновений сильных характеров, социальной неразрешимости сложных этических ситуаций. Но из приведенных цитат видно, что психологическая глубина поэтического образа решена в индивидуализации характера героя – человека, не просто наделенного поэтическим даром (ср.: романтическая фигура поэта), но и преданного своему роду деятельности, человека, в чьих стихах его труд, т. е. поэтическое творчество, сопоставим с пахотой, «трудом однообразным», и он понимает осмысленный каждодневный вклад во что-то дорогое ему как дело любви (контекстуально любовь сближается с трудом. «Дело», синоним слову «труд», в таком словосочетании появляется в «Рыцаре на час» (1862): «За великое дело любви» (II: 138)).

Наблюдение об индивидуализации подтверждает для исследователя продуктивность обращения к фактам биографии. Но так как факты интимно-личного характера тщательно скрывались их участниками и ближайшим окружением, впоследствии по возможности не проговаривались литературоведами, а «ключевые слова» любовной лирики поэта – «слезы и нервы», «ирония», «проза в любви» – отнюдь не всегда встречаются в развитии его поэтической мысли о любви, то в русле этой мысли ранее не рассматривалась поэма «Тишина», в заключительных строчках которой вдруг и столь кратко упоминается «личное счастье». Предметом анализа в данной статье становится смысловой пласт, который вскрывается этим лаконичным упоминанием и проясняется совокупностью разнородных фактов биографии Некрасова середины 1850-х гг., предшествовавших завершению поэмы. Драматизм этих лет в личной и творческой биографии поэта рассматривает Н. Н. Скатов в книге «Некрасов»¹⁶⁸, однако в интерпретации поэмы исследователь использует не все те «личные» факты, которые будут проанализированы ниже.

Поэма «Тишина» была закончена в 1857 г., по возвращении Некрасова из его первого заграничного путешествия. В середине 1850-х гг. он тяжело болен, доктора не могут поставить диагноз, но предсказывают ему скорую смерть

(см.: Летопись I: 468). В марте 1855 г. Некрасов составляет завещание (XIII-2: 311–312). Отправляясь за границу на лечение, он уже сделал необходимые распоряжения по журналу и по обеспечению «малолетнего Ивана Панаева» (XIII-2: 311–312) на случай своей смерти.

«Малолетний Иван Панаев» – сын Некрасова и Авдотьи Яковлевны Панаевой, записанный на имя ее юридического мужа и скончавшийся в апреле 1855 г. В комментарии к завещанию без аргументации говорится, что мальчик родился «в начале 1855 г.», и содержится ссылка на книгу Н. Н. Скатова «Некрасов» (XIII-2: 646), в которой, однако, исследователь пишет о трагедии с ребенком: «Здесь и смерть сына <…> всего четыре месяца побывшая матерью Панаева <…> четыре месяца побывший отцом Некрасов»¹⁶⁹.

Электронные ресурсы предлагают одно сведение, нуждающееся в архивной проверке. В блоге «Знаменитые женщины», в анонимной статье об А. Я. Панаевой, без ссылок на источник указано:

«В одной из церковных метрических книг Петербурга в отделе “Об умерших 27 марта 1855 г.” записано: “Отставного дворянина коллежского секретаря Ивана Ивановича Панаева сын Иоан, полтора месяца». Речь идет о маленьком Иване Панаеве, сыне Некрасова»¹⁷⁰. Таким образом, если верить цитате, Некрасов упоминает в завещании новорожденного младенца.

Между тем возраст сына Панаевой и Некрасова – «четыре месяца» – несомненно, известен Н. Н. Скатову из авторитетного источника – дневника А. В. Дружинина, который писал 23 ноября 1853 г.: «Вчера узнал, что у Авдотьи Яковлевны есть дитя четырех месяцев. Это возможно только в Петербурге, видеться так часто и не знать, есть ли дети у хозяйки дома!» (Дружинин Дн: 245). Этот ребенок родился в июле 1853 г. в деревне Алешунино (Летопись I: 415).

В «Летописи жизни и творчества Н. А. Некрасова» указана приблизительная дата смерти ребенка – середина апреля 1855 г. (Летопись I: 416), определяемая по письму Некрасова к И. С. Тургеневу от 19 апреля 1855 г. из Ярославля: «Мне дали знать, что бедному мальчику худо. <…> Бедный мальчик умер» (XIV-1: 202). Известие могло быть получено после отъезда Некрасова из Москвы, которое датировано «Апреля 11 или 12» (Летопись I: 416); оснований датировки не предложено, и даже предположительных сведений о рождении ребенка в записях 1855 г. нет.

С учетом того, что дата письма могла быть выставлена Некрасовым и по старому стилю, и по новому, даты смерти «малолетнего» Ивана Панаева 1853 г. рождения и «Панаева сына Иоана» полутора месяцев совершенно сближаются. В письме Некрасова речь идет об одном «бедном мальчике».

Таким образом, рождение ребенка летом 1853 г. было окружено тайной; можно предполагать, что он умер до весны 1855 г., и о его смерти ничего не известно; известно о кончине ребенка в 1855 г., но о его появлении на свет весной 1855 г. также нет никаких сведений.

Этическая причина такого молчания не нуждается в объяснении, но можно сделать осторожные предположения. Возможно, запись в метрических книгах существует и ее удастся найти, и возможно, что она процитирована с ошибкой в возрасте ребенка, который мог быть назван – «полутора лет», а не месяцев. Наконец, нельзя исключать и ошибки (описки) в самих метрических книгах¹⁷¹.

Упоминания о ребенке в письмах Некрасова – «бедный мальчик» – сказаны о новопреставленном, но, возможно, слова биологического отца могли иметь и более общий характер¹⁷².

Смерть сына подкашивает моральное и физическое состояние и поэта, и его гражданской жены. 1855–1857 гг. – очередной острый период в их отношениях, когда они пытаются расстаться. Но осенью 1857 г. Некрасов и Панаевы поселяются в квартире на Литейном, 36.

1856 г. – выход сборника «Стихотворения Н. Некрасова» и вдруг принесенная им блестящая слава поэта, изменившая сложившуюся репутацию Некрасова как «журналиста» и не более чем автора «дельных пьес» известного «направления»¹⁷³. Сборник пошел в печать, когда больной Некрасов составил завещание, но благодаря врачу П. Д. Шипулинскому болезни было оказано противодействие.

И в 1856–1857 гг. идет «огаревское дело»: деньги, которые следовало получить М.Л. Огаревой от своего мужа Н. П. Огарева через А. Я. Панаеву, не дошли до нее, и она скончалась в бедности¹⁷⁴. А. И. Герцен предъявил Некрасову обвинение в похищении денег и отказался принять поэта, приехавшего к нему в Лондон для личного объяснения.

Время создания поэмы «Тишина» – узел нескольких «сюжетных линий» биографии Некрасова. Он едва не потерял жизнь, почти потерял возлюбленную, потерял сына. Он обрел шанс жить дальше и славу поэта и потерял честь в глазах некогда близких людей. О Севастополе Некрасов писал: «Мы решительно утверждаем, что только одна книга в целом мире соответствует величию настоящих событий – и эта книга “Илиада”» (XI-2: 127–128). В рамках личной судьбы для поэта масштаб пережитого созвучен и чувству национального позора (поражение в войне), и горю от падения Севастополя:

 
Свершилось! Мертвые отпеты,
Живые прекратили плач,
Окровавленные ланцеты
Отчистил утомленный врач.
Военный поп, сложив ладони,
Творит молитву небесам.
 

(IV: 53–54)

Личное признание Некрасова сделано в письме к И. С. Тургеневу от 30 июня 1857 г.: «Есть предел всякой силе. Право, и у меня ее было довольно. Никогда я не думал, что так сломлюсь душевно, а сломился. <…> Горе, стыд, тьма и безумие – этими словами я еще не совсем полно обозначу мое душевное состояние» (XIV: 79).

Обратимся к заключительным строкам первой главки поэмы – герой заходит в сельский храм:

 
Войди! Христос наложит руки
И снимет волею святой
С души оковы, с сердца муки
И язвы с совести больной…
 
 
Я внял… я детски умилился…
И долго я рыдал и бился
О плиты старые челом,
Чтобы простил, чтоб заступился,
Чтоб осенил меня крестом
Бог угнетенных, бог скорбящих,
Бог поколений, предстоящих
Пред этим скудным алтарем!
 

(IV: 52)

Процитированные строки прямо связаны с так называемой покаянной лирикой Некрасова (ср.: «Я кручину мою многолетнюю ⁄ На родимую грудь изолью…» (II: 137)). Это сближение, в частности, объясняет реакцию А. И. Герцена, высказанную в письме к И. С. Тургеневу по прочтении «Тишины»: «Видел ли ты, что Некрасов обратился в православие? Магдалинится молодой человек» (Герцен. XXVI: 150).

В комментарии к его реплике в «Летописи жизни и творчества Н.А. Некрасова» отмечается, что Герцен имел в виду «строки, введенные Некрасовым из цензурных соображений»: «Народ, стекаясь к алтарю, ⁄ Хвалу всевышнему возносит ⁄ И благодушному царю» (Летопись II: 498).

Но правомерно предполагать, что с большой долей вероятности намек на «кающуюся блудницу» был сделан в связи с процитированными строками, завершающими первую главу, и повторял обвинение в присвоении денег Огарева, которое Герцен повторял устно и печатно еще очень долго. Позволю себе предположение, что, упоминая Магдалину, Герцен имел в виду не только покаяние, но и предшествовавшую ему жизнь блудницы (напомним, что сеть исправительно-трудовых приютов для проституток традиционно называлась именем Магдалины). В этом завуалированном обвинении в продаже себя читался намек и на «лицемерие» поэта, пишущего о честности и замешанного в историю с пропажей чужих денег, и на известные окружению факты связей поэта с представительницами определенной социальной прослойки¹⁷⁵.

Некоторый свет на разрешение драмы любви в этот период проливают фрагменты переписки Некрасова. Один фрагмент – из копии письма, опубликованного М. К. Лемке, и, несмотря на предположительность его принадлежности Некрасову¹⁷⁶, его следует учитывать: «Будь покойна: этот грех я навсегда принял на себя <…> никогда не выверну прежних слов своих наизнанку и не выдам тебя. Твоя честь была мне дороже своей, и так будет, невзирая на настоящее. С этим клеймом я умру <…> до смерти-то позор на мне» (XIV-2:185).

Второй – из письма Некрасова к Л. Н. Толстому от 31 марта – 1 апреля (12–13 апреля) 1857 г.: «Для меня человек, о котором я думаю, что он меня любит, – теперь все, в нем моя радость и моя нравственная поддержка. Мысль, что заболит другое сердце, может меня остановить от безумного или жестокого поступка <…> мысль, что есть другая душа, которая поскорбит или порадуется за меня, наполняет мое сердце тихой отрадой, <…> для такой души я не в состоянии пожалеть своей, и одна мысль о возможности этого подвига наполняет меня таким наслаждением, какого ничто в жизни уже мне не может дать» (XIV-2: 66).

В 1857 г. жестокая перипетия в драме любви, жизни и чести на житейском и на поэтическом уровне разрешается для Некрасова идеей смирения и труда, по примеру пахаря:

 
Его примером укрепись,
Сломившийся под игом горя!
За личным счастьем не гонись
И богу уступай – не споря…
 

(IV: 56)

Так может быть прочитана поэма «Тишина» в аспекте любовной темы в поэтическом творчестве Некрасова.

К 1857 г. относятся самые подробные, самые искренние письма Некрасова к Л. Н. Толстому. Для Некрасова «Севастопольские рассказы», несомненно, явились источником для более углубленного понимания происходящего. От «Севастопольских рассказов» Толстой придет к «Войне и миру». Как представляется, в поэме «Тишина» и в устных и эпистолярных беседах с Некрасовым писатель мог услышать сложные и прихотливые отношения между интимно-личным переживанием, обретающим эпохальный характер, – и эпохальным событием, которое становится самым значимым интимно-личным переживанием.