Kitobni o'qish: «Святой Алексей, человек Божий»

По благословению

Архиепископа Брюссельского и Бельгийского СИМОНА

Часть первая

Глава 1

Если бы путешественник по Италии в конце IV века вздумал обозреть виллы наиболее знаменитых обитателей вечного города, он, наверное, разыскал бы в средней Италии на покатостях Аппенин виллу Евфимиана, славившуюся красотой местоположения и образцовым устройством. Первое, что бросалось в глаза при спуске с возвышенностей, это – величественное озеро, с левой стороны которого темнела роща, манившая в знойный день своей прохладой усталого путника. Лес подступал прямо к озеру, и склонившиеся ветви деревьев купались в его волнах, окрашивая воду в зеленый цвет. По другую сторону озера на далекое расстояние расстилались зеленеющие луга, испещренные цветами, пастбища с многочисленными стадами, и кое-где виднелись отдельные хутора, жилища пастухов. Берег оброс кустарником, ветви которого сгибались под проходящей лодкой. При дуновении ветра слегка наклонялся прибрежный тростник, а на волнах озера качались толстые листья болотных растений. За одной излучиной покрытого парком берега открывалась роскошная вилла, окруженная множеством красиво расположенных построек, утопавших в зелени садов, занимавших очень большое пространство. Между постройками крайнее место занимал домик вилликуса (управляющего виллой), снаружи имевший довольно скромный и уютный вид. Далее виднелись уже великолепные водометы, разбрасывавшие искрившуюся на солнце влагу. Здесь можно было увидать целые стада гогочущих гусей и весело плескавшихся уток. Нумидийские и родосские куры, фламинго с густыми перьями, павлин, тучи голубей – все это птичье царство толпилось возле того места, где обыкновенно расставлялся корм. Парк и сады непосредственно примыкали к вилле и окружали ее со всех сторон. Странный вид имели некоторые деревья! Вместо привольно разросшихся ветвей вы увидели бы пред собой вычурные абрисы изображений различных геометрических фигур, животных. Кис и кипарис изрезаны будто змеи, извивающиеся по высокому стволу дерева. Среди деревьев там и сям попадались фонтаны, окруженные высокими апельсиновыми деревьями, среди зелени которых ярко выступали золотистые плоды. Цветники пестрели на небольших лужайках между деревьями. Розы, фиалки, нарцисы, касатики, разноцветные маки – все это ярко пестрело на солнце и ласкало зрение. По всем направлениям разбегались дорожки, окаймленные чащами кипариса, самшита и розмарина. В стороне от дорожек длинные гряды со спаржею, красные стебли которой только что пробивались из земли среди густой зелени латука, за ними – гряды куманской капусты, порея и лука, душистой мяты, темно-зеленой руты, разных пряных растений, мальвы, эндивия, бобов – всего не перечтешь! Гряды с овощами и цветники сменялись фруктовыми садами. Яблони, груши, фиги, черешня, персик, абрикос, гранаты, сливы, каштан, миндаль, орех, душистая айва то и дело встречались целыми группами и в одиночку, в самой разнообразной красивой рассадке. По перегородкам вился виноград, сочные гроздья которого уже созревали. Ближе к вилле находились оранжереи, из которых круглый год доставлялись в город в изобилии розы и левкои, виноград и арбузы. Как красиво выглядывали среди зелени беломраморные статуи, металлические фигуры зверей и маленькие беседки!

Пройдя широкую аллею платанов и оставив в стороне великолепные бани и купальни, видишь фасад здания – обширную галерею из коринфских колонн с прилегавшей к ней террасой, убранной цветами и зеленью. Из портика фасада вступаем в атриум, где пол украшен разноцветной мозаикой, а стены выложены мрамором. Пройдя перистиль, вступаем во двор, среди которого изящный мраморный водоем орошает кустарники, цветы и невысокие деревья. На этот раз мы застаем во внутреннем дворе управляющего в сопровождении небольшой группы его помощников по разным отраслям управления обширным имением.

– В столовой может разместиться и очень удобно достаточное число народа. Остальные могут расположиться на ипподроме, который можно приспособить для этой цели. Как вы думаете?

– Посмотрим, насколько это будет удобно, – заметил кто-то из толпы, окружавшей управляющего.

– Да ведь прежде необходимо было бы сообразить хотя бы приблизительно число гостей.

– Ну, это довольно трудно. Нужно рассчитывать на тысячи. Ты знаешь, как любят хозяина во всей здешней окрестности, особенно в среде бедного люда.

– Что правда, то правда!

Все общество направилось на ипподром. По другую сторону виллы среди группы платановых деревьев и зеленых лужаек, обсаженных миртовым и лавровым кустарником, протекал извилистый искусственный ручей, образуя там и сям по небольшим уступам пенистые каскады, и разливался потом в довольно широкий пруд.

– Рыбы будет довольно, – заметил управляющий, указывая на пруд.

Он остановился возле пруда и стал бросать в воду небольшие кусочки. Множество рыбы разных пород показалось на поверхности пруда, целые стаи кружились и ловили бросаемый корм.

От пруда начиналась аллея платанов, перевитых плющем до самой вершины. Аллея огибала площадь овальной формы, плотно утоптанную и посыпанную песком.

– Здесь мы расставим столы и сиденья, – сказал управляющий и опустился, видимо усталый, на скамью.

Ему хотелось побеседовать с своими помощниками.

– Да, братцы, редко я с таким удовольствием занимаюсь своим делом и вхожу во все эти подробности, как в настоящее время. Не думал дожить до такой радости.

– Да кто же не радуется, спросил бы ты. Вся окрестность ликует. Не только наши, но и чужие приходят и расспрашивают.

– И вполне понятно. Еще бы не радоваться! Скажите, кто отличается такою добротою, как Евфимиан? Кто собирает точно в одну семью вокруг себя своих слуг? Кто так, как он, заботится о своих бедных соседях, о вдовах и сиротах? Кто так гостеприимно принимает странников? Да сердце-то его было печально; его жизнь была лишена лучшего из даров Божиих: у него не было детей… И вот на старости лет, когда уже и надежды оставалось мало, Господь посылает ему сына и наследника…

– Помню я, – вмешался один из группы стоявших, – в последний приезд господина я убирался вот здесь, у самого этого дерева, со своими инструментами… Оборачиваюсь: господин стоит, прислонившись к колонне, и глубоко-глубоко о чем-то размышляет. Иду тихо мимо него, а он подзывает меня к себе. Стая голубей тут кружилась… Указывает на нее и так грустно говорит мне: «Знаешь, о чем я думал? Посмотри: вон птицы имеют свои радости, выводят птенцов, а меня не благословил Господь»… И слеза тихо скатилась у него из глаз.

– Потому-то все так близко и принимают к сердцу радость господина, – хорошо знают, как он кручинился и скучал, не имея детей. Разве сердце бедняка не отзывчиво? Я уверен, весть о том, что Евфимиан приглашает всех не только своих, но и чужих, богатых и бедных обитателей здешней округи, разделить с ним его радость, принята будет всеми с живейшим восторгом, и нам пир удастся на славу…

– Да, – прибавил управляющий, подумав немного, – хорошо, если бы все так же поступали, как Евфимиан… Подолгу живал я в разных местах, бывал в Риме, ко многому присмотрелся. Одно могу сказать: нет человека, который делал бы добро; нет или всего только один. (Пс. 13).

– Да, в наше время трудно жить бедному человеку.

– То – то и беда, все говорят: у варваров лучше; многие желают и ждут прихода врагов отечества… Однако, прощайте. Надеюсь, вы поможете мне надлежащим образом исполнить волю господина.

– Будь спокоен, – ответило сразу несколько голосов.

Глава 2

Обязанности, возлагаемые светской жизнью в древнем Риме, были очень разнообразны. Никто не мог безнаказанно пренебрегать ими, если жил в обществе. Особенно точно наблюдали правила светского общежития высокопоставленные люди.

Близ богатого дома Евфимиана, на одной из лучших улиц Рима, мы застаем необычайное движение. Множество посетителей различного звания и положения в обществе спешат принести поздравления великодушному хозяину по случаю радостного события в его семье. Домашние, клиенты и слуги не в грязных тогах и заплатанных башмаках, но в приличных и даже роскошных одеждах теснятся перед дверьми в таком множестве, что загораживают улицу, не давая проходу мимоходящим. Вот носильщики в красных плащах, одетые наподобие солдат, принесли богатого человека, сопровождаемого своими клиентами. Его длинные шелковые и пурпурные одежды развевались от ветра и, распахиваясь, открывали взорам толпы часть богатых туник с вышитыми на них изображениями святых. Не успел войти новоприбывший богач, как послышался обычный крик ликторов, возвестивший о прибытии консула. Толпа расступилась пред служителями, вооруженными связками розог, и почтительно дала место высокому сановнику, облеченному в тогу с пурпурною оторочкою.

Привратник, вооруженный тростью, почтительно пропускал высоких посетителей. С другими он не очень церемонился, а мелких людей прямо прогонял прочь и запирал двери пред самым носом. Порой он вступал в разговоры, более или менее шутливого свойства, с толпой посетителей. Вслед за важным сановником хотел было пройти и наш знакомый, управляющий виллой.

– Ты куда лезешь? – крикнул привратник. – Вот явился вовремя.

– Мне бы хотелось лично передать господину о той радости, которую все, знающие его в наших окрестностях, выразили по случаю счастливого события.

– Вот чего захотел – лично… Теперь не проберешься. Приходи в другое время… Нашел сдуру чему радоваться, – проворчал уже про себя привратник. – Деревенщина, прямо деревенщина… До сих пор не житье было, а праздник: чего только ни захочешь, то и проси… А тут наследник…

Эта мысль, видимо, омрачила веселое настроение привратника, и, окинув толпу сердитым взглядом, он объявил, что прием на нынешний день должен быть прекращен.

В атриуме, среди обширного помещения, окруженного колоннадой, набралось уже множество посетителей в ожидании выхода Евфимиана. Великолепие и пышность этой части дома, блеск мрамора, обилие нарядной прислуги в шелковых одеждах с золотыми поясами внушали непривычному посетителю невольную робость. Люди близкие и высокопоставленные прямо допускались во внутренние покои.

Среди многоразличной толпы, собравшейся в атриуме, шли оживленные разговоры. Большею частью передавались городские сплетни и новости. Но в одном углу происходил оживленный разговор между двумя лицами, очевидно интересовавший обоих.

– Да, твоя правда. Этот дом приходится вычеркнуть из списка… Надежды на получение наследства больше нет!

– Хорошо тебе, – возразил другой. – У тебя есть еще в запасе довольно-таки старцев, на которых ты можешь рассчитывать. А у меня только и был этот дом. Сколько трудов, искательств, прислуживаний пропало даром…

– Признаюсь, я всегда смотрел на тебя с сожалением, видя, как ты выбивался из сил, угождая Евфимиану. Но ужели ты в самом деле мог рассчитывать, что тебе достанется хоть что-нибудь? Разве ты не видел, как почтенные духовные отцы наши добивались того же? Ужели ты мог сомневаться еще в том, что, воспользовавшись благочестием Евфимиана, они во всяком случае направили бы его волю по своему благоусмотрению¹?

– Правда. Но скоро, я полагаю, настанет конец их высокомерию и алчности. Ты знаешь, конечно, что

Юлиан уже объявлен цезарем, а он, говорят, до крайности возмущен поведением духовенства.

– Ну, с такими мыслями и надеждами ты не заслужишь спасения.

– Что же делать? Двум господам нельзя служить, и ты сам на себе можешь испытать это…

Собеседник с неудовольствием отвернулся.

Во внутренних покоях между высокими посетителями Евфимиана происходили также оживленные разговоры по случаю объявления Юлиана цезарем и вероятного в недалеком будущем вступления его на престол.

– Церковь Божия переживает истиннотревожные дни, – говорил один из почтенных гостей Евфимиана. – Точно с великим Константином священной памяти закатилось солнце наше и настала бурная ночь, под покровом которой творятся беззакония. Ариева ересь, точно раненое, но не пораженное насмерть, чудовище, снова поднимает к ужасу всех истинно верующих свою голову. Защитники истинной веры изгоняются, великий Афанасий должен укрываться в пустынях египетских, а на его место в великой Александрии, оружием возводится на престол апостольский почти полуязычник. Кровь льется рекою…

– А у нас, в Риме, разве лучше идут дела? – возразил другой. – Не возмутительно ли, что презренные евнухи, как заговорщики, решают низложить и, точно воры, ночью похищают у паствы любимого пастыря? Блаженный, горячо всеми любимый Аиберий в ссылке, а на его месте – Феликс, незаконно избранный и посвященный.

– Наперекор императору, мы останемся верны своему пастырю и никогда не признаем узурпатора. Решено уже всеми неотступно просить императора о возвращении Либерия.

– Но кто скажет, какой успех будет иметь это ходатайство?

– Не в этом, мне кажется, заключается главная опасность нашего времени. Меня приводит в ужас одна мысль о назначении цезарем Юлиана. Я хорошо его знаю. Церковь в своих недрах воспитала такого заклятого врага имени Христова, который принесет вреда едва ли не больше, чем самые яростные гонители прежних времен.

– Не ужасайтесь этого, – сказал строгий инок, недавно прибывший с Востока. – Юлиан будет императором и постарается принести, насколько ему будет дано, вред Церкви. Но я полагаю, это будет легкое облачко, которое скоро исчезнет. Опасность нашего времени кроется гораздо глубже. Чем объяснить самое отступничество Юлиана, которое с каждым шагом его становится очевиднее? Зачем Великий Вождь Церкви попустил совершиться такому соблазну? Не лежит ли часть вины и на нас всех? Сраженное язычество собралось отомстить нам и подкралось, чтобы ослабить нас с такой стороны, которая менее всего должна бы быть для него доступна. Оно заразило многих из наших братий своим тлетворным дыханием: с ужасом на чадах Церкви мы замечаем язвы, которые мы привыкли видеть в одряхлевшей языческой среде. Язычество возрождается в самых недрах Церкви. Чем мы, христиане, низложили язычество? В чем заключалась наша сила и крепость? Кроме помощи

Божией, мы сильны были истиннохристианскими нравами, христианин отличался от язычника всем своим поведением, всем образом жизни. А теперь!? Не приходится ли бежать в пустыню всем, ищущим спасения, чтобы избежать общей заразы?

И инок печально опустил свою голову. Глубокое молчание было ему ответом.

– Но будем мужественны! – внезапно воскликнул он. – Если мы, римляне, окажемся недостойны, Господь призовет облегающие нас со всех сторон варварские народы, Церковь Божия воссияет в таких странах, где до сих пор кланялись кумирам, и имя Божие прославится по вселенной.

– Но судьба общего отечества разве не трогает твоего сердца? – спросил один из присутствовавших.

– О, над этим миром, над этим государством перехода и испытаний есть другое Царство, вечное, Богоустроенное, где царствует полная справедливость и где вечно найдется пристанище для душ, ищущих спасения. Все языческие царства и, в частности, Римская империя – вместилища всякого порока. Все, что в Римской империи не принадлежит к Церкви, – дело сатаны, ложь и беззаконие. Дело сатаны – все победы, которыми возносилась она до своего величия. Вся ее философия, вся ее образованность, ослеплявшая даже многих из верующих своим блеском, все это – ложь, дело сатаны. Даже добродетели язычников – только блестящие пороки. Помните о Небесном Царстве, и тогда не смутят вас никакие злоключения. И все, кто принадлежат к этому Царству, считают высочайшим благом, которого никакой грабитель не может похитить, соединение с Богом и блаженными сонмами Ангелов; они стремятся к этой цели любовью ко всему Божественному, отречением от всяких суетных, чувственных пожеланий. Выразим единодушно нашему дорогому хозяину свои горячие желания, чтобы новорожденное чадо его с самого детства стремилось к этому Царству, горело к нему своей чистой душой и удалялось от всякого земного пристрастия!

– Аминь! – воскликнул Евфимиан.

Гости в скором времени разошлись. Евфимиан остался один. Познакомимся с ним поближе. Мы уже знаем, что Евфимиан был богат и знатен, но не в богатстве и знатности он находил себе утешение, а в широкой благотворительности, по возможности давая приют и помощь всем гонимым и обиженным судьбою. Сам не имея детей, он с особенной любовью заботился о сиротах, которым ежедневно устраивал три трапезы в своем доме. По вечерам, повергаясь в горячей молитве пред Всевышним, он благодарил Бога за все добро, которое сподобил его оказать своим ближним щедрый Податель всех благ за истекший день. Напротив, сердце его болело, когда что-нибудь препятствовало ему проявить вполне всю доброту свою. «Я недостоин жить на земле Бога моего, если не буду заботиться о своих ближних», – говорил он в такие дни. Удаляясь от всякого участия в общественных делах и замыкаясь все более и более в тесном кругу частной жизни, строгий постник, он жил среди роскошной столицы скорее как отшельник, чем как знатный и богатый вельможа. Посещение храма Божия, углубление в тайны Писания, беседы с людьми высокой духовной жизни, частая и горячая молитва – вот его обычные занятия.

Во всех его трудах самой верной помощницей ему была его супруга Аглаида. Это была женщина ангельской доброты и кротости. Безмятежный мир и согласие царствовали в доме Евфимиана. Ровно, без треволнений протекала их семейная жизнь, незаметно приближались оба к преклонному возрасту. Обширный дом их не оглашался звонкими голосами играющих детей, их сердце не согревалось родительской любовью и нежностью. «С какой радостью, – часто думала Аглаида, – я променяла бы все свои богатства на счастье быть матерью! Чего бы ни отдала за чистую улыбку родного дитяти! С каким восторгом целовала бы детские ручки и головку! Какой заботливостью я окружила бы его колыбель! Как наслаждалась бы его дыханием! Господи, пошли мне, недостойной, это счастье, не лиши меня этой сладчайшей отрады жизни!..»

И вот Господь услышал эту горячую молитву, даровал Евфимиану сына, названного Алексеем. Кто может изобразить чувства радости и теплой благодарности Богу, которые теперь наполняли сердца счастливых родителей! Нечего и говорить, что Алексей с самой колыбели сделался предметом величайшей заботливости отца и матери.

Глава 3

Присмотримся поближе к тому обществу, среди которого должен был расти и воспитываться юный Алексей. Каково было нравственное состояние римского общества во второй половине IV века?

По словам одного знаменитого историка той эпохи, в Риме и Италии господствовала непомерная роскошь, не та общественная роскошь, которая идет рука об руку с искусствами и покрывает мрамором и золотом памятники своего отечества, чтобы сделать его еще более дорогим и достойным почтения, – нет, господствовала частная роскошь, неразлучная спутница каприза и дурного вкуса, происходившая от нравственной порчи и проявлявшаяся в унижении искусства. Под влиянием такой роскоши изящество форм сменяется излишеством украшений, величие – богатством. Такая роскошь вместе с восточной изнеженностью прокрадывалась в Рим еще при Северах, но нравы Запада были еще настолько стойки, что не сразу подчинились ей; основание Константинополя довершило ее торжество и на Западе. Новая столица, населенная азиатскими греками, скоро победила древнюю столицу теми обычаями, которых она чуждалась еще до того времени. Христианское общество также поддалось общему течению и заразилось восточной изнеженностью.

Поэтому, чтобы изобразить с надлежащей полнотой состояние христианского общества IV столетия, необходимо познакомиться вообще с нравами, господствовавшими в ту эпоху. Прежде всего, римская чернь – она оставалась такою же, как и прежде, т. е. убивала свое праздное время в пантомимных театрах или в цирке, а ночи проводила, благодаря итальянскому климату, на скамьях тех же амфитеатров или на плитяных портиках больших домов. Труда римский народ не знал, он всегда жил тунеядцем, на счет государства, но его не удовлетворял уже один хлеб, как во времена первых императоров, он требовал порций свиного сала, масла и вина, да сверх того подачки от патронов, да еще один оригинальный доход – взятки с комедиантов, с кучеров в цирке за то, чтобы их не встречали свистками… Вот чем кормилась римская чернь, неспособная к честному труду и проигрывавшая ночью в кости то, что удалось урвать днем, – самая низкая и развратная чернь на свете, жадная, ленивая, мятежная… Эту чернь нельзя было бы даже назвать именем римского народа: она перестала носить свои латинские имена и употребляла какие-то прозвища, неизвестно откуда заимствованные. Иностранцы, провинциалы, приезжавшие в Рим, с изумлением слышали странные имена Цимессеров, Цицимбриков, Серапинов и т. п. Ко всему этому, на римских улицах, среди толпы, можно было встретить множество людей с бледными лицами, покрытыми морщинами, носивших двойные следы рабства и физического бессилия. Гракх, некогда прерванный в своей речи шумом толпы, воскликнул: «Молчать, незаконнорожденные дети Италии!» В IV веке он мог бы с большим правом воскликнуть: «Молчать, римляне, переставшие быть мужчинами!»

А римская знать!? Сохранилась ли в ней хотя часть доблести предков? Увы, времена Цинциннатов, Фабрициев, Катонов давно и безвозвратно прошли. Римский сенатор IV столетия не мог быть даже и тем энергическим злодеем, какие являлись при конце республики, вроде Каталины или Клодия; его нельзя было назвать римлянином ни в дурном, ни в хорошем смысле. Образца для него нужно было искать где-нибудь на Востоке, в древнем Вавилоне или Персии. Он носил одежду только из самой тонкой шелковой материи, но потому, что тканая тога, даже самая легкая, была для него уже тяжела. Прозрачные покрывала из льна, зонтик и женское опахало служили необходимыми принадлежностями его туалета, а многочисленная толпа евнухов, рабов, праздных плебеев и клиентов составляла его свиту, когда он показывался в народе. А как проводит свое время знатный вельможа? Иногда он появляется в цирке для поддержания славы какого-нибудь наездника, посещает общественные бани, но большею частью он – дома. В обширной, роскошно убранной зале, с мраморным полом, со стенами, украшенными дорогой мозаикой, на роскошном ложе лежит он в полудремоте. Проникнет ли в комнату как-нибудь чрез тяжелые занавесы луч солнца или муха проползет по его платью, он уже раздражается и жалобно стонет: «Зачем я не родился в стране киммериев (стране мрака)? Тогда бы не приходилось терпеть подобных мучений». Случись ему отправиться на охоту или по какому-нибудь делу переехать в изящно убранной гондоле по озеру Авернскому в Пуццоли или Гаэту, он удивлялся сам себе и прославлял свой подвиг так, как будто он превзошел Александра Великого или Цезаря. Он жаловался всем на необыкновенную усталость, неразлучную спутницу столь тяжких трудов. Зато он не чувствовал ни малейшего утомления, просиживая ночи за игрой в кости… Но, может быть, римский вельможа, утратив суровые доблести предков, отличался любовью к наукам, образованностью? Нет, и Меценатов теперь было столь же мало, как и Камиллов. Науки внушали римскому вельможе такое же отвращение, как яд; его библиотека была крепко заперта и неприкосновенна, как гробница. Если он умел рассказать несколько анекдотов о частной жизни императоров из Светония да знал несколько тирад из Ювенала – этого было для него уже достаточно… С наступлением вечера начинались у сенатора пиршества, на которые обыкновенно являлось множество паразитов, льстецов. На эти пиршества мор, реки и горы всего мира должны были доставлять свои сокровища. Если подавали на стол какое-нибудь чудовище, какую-нибудь заморскую рыбу, гости приходили в сильное движение и наперерыв старались выказать свое удивление перед хозяином. «Не из Эвксинского ли понта эта рыба?» «А может быть, из далекого океана?» «А эти птицы, наверно, из оазисов Ливии?» «Принесите весы», – самодовольно заявляет хозяин, чувствующий, что он достойно поддерживает имя своих предков. 30 нотариусов, на основании домовых архивов, в подробности спешат рассказать, кто и когда поймал такую-то рыбу, откуда она привезена и т. д. Вдруг раздается музыка: в залу ввезен гидравлический орган величиною с дом, пущены в дело огромные лиры с флейтами и другими инструментами. Появляются танцовщицы и гаэтки и начинают исполнять свои танцы и пантомимы… Римский богач так бережет себя, что никогда не посетит умирающего друга или брата, если есть хотя малейшее подозрение относительно прилипчивости болезни; но он унизится до самой невозможной лести и прислужничества, он сбросит свою лень и спячку и начнет проводить ночи у одра больного, если имеет какую-либо надежду на получение наследства. Богатство, деньги – вот единственное божество, которому он поклоняется. Каким образом без денег он мог бы задавать такие обеды, окружать себя азиатской роскошью и поддерживать славу своего рода?

Римские женщины того времени в нравственном отношении были не выше мужчин. Все время они проводили в мелких интригах, болтовне и злоречии. Туалет считался самой главной и трудной их работою. Вот наступает время одевания, и целая толпа евнухов и служанок устремляется на знатную даму, как на добычу, и начинают – кто гребнем и раскаленным железом воздвигать на ее голове лес волос, перевитых золотыми нитями, кто – разливать на голове дождь золотых блесток, кто – подвязывать две косы, черную и русую, или накладывать сверх прекрасных черных волос рыжие, дорого купленные в Германии… Искусство нравиться в ту эпоху состояло, главным образом, в искажении природы. Далее следовали румяна, белила, сурик, сурьма – последние придавали особенный блеск глазам. Шелковое платье, затканное золотом, льняные одежды столь тонкие, что, по выражению одного отца Церкви, едва прикрывали тело, не закрывая его; драгоценные безделушки, камни, перлы, золотой пояс и золотые башмаки – все это считалось необходимой принадлежностью туалета знатной дамы IV века. Строгая нравственность древней матроны давно отошла в область преданий.

Вот каково было светское общество! Особенно пагубное влияние оказало оно на нравы римского духовенства. Евангельские правила воздержания, самоотвержения и нищеты соблюдались лишь немногими избранными, а большинство поддалось соблазну. Те же страсти – алчность к деньгам, роскошь, стремление к удовольствиям, тщеславие – отличали как светских, так и духовных. Трудно изобразить всю жадность к деньгам римского духовенства, невозможно перечислить хитростей всех родов, которыми они пользовались против слабых стариков и женщин. Достаточно указать на два закона Валентиниана I, которыми объявлялось недействительным всякое завещание кого бы то ни было в пользу духовенства. «Кучера в цирке, комедианты, падшие женщины, – говорит с горечью Иероним, – могут получать даруемое им по завещанию, жрец языческий пользуется одинаковыми со всеми правами, один только христианский священник лишен этого принадлежащего всем права… Я далек от того, чтобы обвинять в этом Церковь, но я краснею за тех, которые своим поведением вынудили издать такой закон». Но закон был бессилен остановить широко развившееся зло. Придумали множество уловок к обходу закона. Дошло до того, что Златоуст принужден был советовать своим духовным детям самим оказывать благодеяния, без всякого посредства священников или диаконов.

Так сильно вторглись языческие нравы в самые недра Церкви. Со времен Константина Великого выяснялось все более и более, что христианство совершило только отчасти свою победу над язычеством. Христианская религия была объявлена господствующею в империи, успела образоваться могущественная иерархия, стремившаяся, особенно в Риме, к преобладанию, к власти; но религия Христа, со всей высотой своих нравственных требований, еще не проникла в нравы, не успела еще преобразовать общества. Необходимо было вдохнуть новый дух в общественное тело, образовавшееся под вековым влиянием язычества. Все истинные христиане горячо желали глубокой нравственной реформы общества, и прежде всего духовенства…

Глава 4

Читатель, перенесемся мысленно за 16 слишком столетий и пойдем в древнем Риме на Авентин. На нем теперь царствует безмолвие. Вот тропа на конце древнего форума, по ней сойдем в долину Велабры и по небольшому откосу скоро достигнем вершины Авентина. Много изменилось в течение столетий, но открывающийся вокруг великолепный вид все тот же: у подошвы холма все так же струится желтый Тибр и, просекая римскую кампанию, устремляется далее в море. На его берегах, почти в равном расстоянии от холма, высится направо базилика св. Петра, налево – св. Павла, впереди зеленеет Яникул и цепь холмов, с другой стороны – Капитолий, когда-то гордый языческими храмами, а теперь украшенный церковью Aracoeli, и Палатин, некогда красовавшийся роскошными дворцами повелителей мира, вместо которых теперь видишь развалины, а вдали за древним городом замыкают вид точно подернутые синеватым туманом далекие горы. Вот здесь, на вершине холма, где теперь видишь доминиканский монастырь Савины, в IV веке стоял роскошный дворец Марцеллы. По наружному виду он отличался от многих других великолепных зданий древнего Рима разве только б льшим богатством и изяществом украшений, но, если бы мы проникли внутрь его, мы были бы поражены полной противоположностью тому, что можно было видеть в тогдашнем Риме. Войдя в атриум, мы могли бы услыхать пение точно ангельских голосов, прославляющих величие Божие и святость непорочной жизни.

 
«Кто живет под щитом Вышняго
и под кровом Всемогущего водворится,
тот взывает к Господу: заступник мой и прибежище,
Бог мой, на Кого я уповаю»…
Другой хор продолжал:
«Он избавит тебя от сети ловчей,
оградит плечами Своими,
осенит Своими крыльями,
охраной и обороной тебе будет верность Его»…
 

Но вот начинается общее одушевленное пение, выражающее горячий порыв пламенеющих любовью к Богу сердец:

 
«Обручусь Тебе навеки,
обручусь Тебе в правде и суде, в любви и милосердии,
обручусь Тебе в верности»… (Осия).
 

Но кто же эти таинственные обитательницы дворца? Дворец это или монастырь?

Это благородные римские женщины и девицы, посвятившие себя Господу и презревшие ради Него весь блеск, всю славу мира сего. Молитвы и пение псалмов сменяются у них ревностным изучением Св. Писания, а их жизнь проходит в чистоте и целомудрии и в широкой, истиннохристианской благотворительности. Вот между ними пламенная Марцелла, Софрония, Фелицитата, вот юная Марцеллина, сестра знаменитого миланского епископа св. Амвросия, вот благочестивая дева Азела и юная Фабиола, отрасль древнего рода Фабиев, вот великая Павла, недавно понесшая жестокий удар для ее сердца, и с нею молодая девушка, дочь ее Евстохия, с юных лет посвятившая себя Богу…

Каким же образом среди развращенного Рима, этого поистине второго Вавилона, создался, точно среди Ливийской пустыни, этот цветущий духовный оазис? Кто возрастил его?

С далекого Востока принеслось веяние, достигло холмов Тибра и посеяло здесь плодотворные семена, принесшие дивный плод. Спасаясь от преследования ариан, великий защитник православия Афанасий в 342 году явился в Рим. При нем находились два египетских отшельника, покинувших пустыни Нитрии, чтобы разделить с ним изгнание. Один из этих отшельников был Аммон, столь знаменитый впоследствии как глава одного из самых больших монастырей этой страны, а другой – Исидор, самое доверенное лицо Афанасия, который никогда с ним не разлучался. В Италии и раньше носились слухи о великих киновитах египетских и сирийских пустынь и возбуждали удивление перед чудным образом их жизни, но то были не более как отрывочные рассказы, самих подвижников никто еще не видал в Риме. Теперь они явились и сделались сразу предметом особенного любопытства и внимания, как и великий вождь их. Трудно вообразить б льшую противоположность между двумя характерами, чем та, которая отличала обоих пустынников. Строгий и сосредоточенный в себе самом, но полный внутреннего огня, весь погруженный в созерцание духовного мира, всегда молчаливый и скорее печальный по виду, Аммон, казалось, всегда носил с собою пустыню. Во все пребывание свое в столице мира он позволил себе посетить только гробницы свв. Апостолов Петра и Павла. Про него рассказывали, что он был сыном богатых родителей, которые принудили его против воли вступить в брак, но он убедил свою супругу жить с ним в строгом целомудрии, как брат с сестрою, и жил таким образом 18 лет, питаясь одними растениями. Затем, с согласия своей жены, удалился в пустыню и поселился на южной стороне Мареотского озера за Нитрийской горою. К нему собралось много учеников, и Аммон, по совету великого Антония, основал большой монастырь. Рассказывали о чудесах, которыми Бог прославил великого подвижника…

Другой – Исидор, которому тогда едва исполнилось 20 лет, отличался впечатлительностью, живо интересовался всем, был кроток и любезен в обхождении, и скоро скромный инок, с любовью принятый везде, очутился среди высшего римского общества. Сопровождая обыкновенно Афанасия во время его посещений Констанции, тетки императора Констанса и сестры Константина Великого, оставшейся православною, несмотря на то, что вся ее фамилия была заражена арианством, или Абутеры, Сперанции и других благочестивых римских дам, Исидор, успевал познакомиться со всеми сенаторами и сколько-нибудь выдающимися личностями в Риме. Нет никакого сомнения, что он неоднократно, вместе с Афанасием, посещал и дом Евфимиана, отличавшегося особенным гостеприимством. Но чаще всего египетские странники бывали в доме Альбины, благородной и богатой вдовы, выдающейся сколько по уму и характеру, столько же и по знатности своего рода.

Альбина овдовела очень рано и отказалась от второго замужества, чтобы всецело посвятить себя воспитанию своей единственной дочери Марцеллы. Отличаясь христианскою ревностью, Альбина любила все-таки свет и мечтала о блестящей партии для своей дочери, о богатствах и почестях. Напротив, Марцелла, которой было не более 7 или 8 лет, была задумчивого и меланхолического характера. Кроткая и тихая девочка, она больше всего любила уединяться в комнате своей матери, молиться там и мечтать и при первой возможности уходила в церковь. Однако порой ее ум, развитой и наблюдательный не по годам, проявлялся в причудливых вспышках упрямства и экзальтации. Она почти неотлучно присутствовала при посещениях Афанасия и беседах его с матерью. Присев у ног великого пастыря, она не сводила глаз с его почтенного лица. Разговоры об иноческой жизни на Востоке, описание пустыни, ее ужасов, борьбы с ними, изображение дивных видений, посещавших отшельников, – все это производило на юную слушательницу потрясающее впечатление и воспламеняло ее воображение. На великих героев этой борьбы со страшными искушениями пустыни смотрели как на борца Иакова или как на человека, заблудившегося в пустыне и пришедшего в прямые соотношения или к адским силам или к высшему, незримому для обыкновенных смертных, духовному миру. Аммон и Исидор знали Памву, Серапиона и Макария в ужасной пустыне Нитрийской, пропитанной солью, наподобие высохшего дна морского. Они сами жили по правилам великого Пахомия, принятым по всем египетским обителям. Сам Афанасий прожил семь лет в Фиваиде, где видел св. Антония, Пахомия, Илариона; еще при жизни Антония он составил его жизнеописание; он мог в подробности рассказать, как жил великий подвижник на вершине утеса, между небом и землею. Он много рассказывал и о том, как юные девы и молодые вдовицы отрекались от мира и проводили строгую жизнь в монастырях, число которых тогда сильно возрастало на Востоке. Марцелла с восторгом, с благоговейным трепетом в сердце слушала эти рассказы и чувствовала, что во всем ее существе совершался какой-то внутренний переворот, происходила борьба самых противоположных мыслей и чувств. Уезжая из Рима, Афанасий оставил в доме Альбины жизнеописание Антония, и дочь хранила эту книгу как великую святыню, как руководство и главное правило в жизни.

Между тем юная Марцелла развивалась и, по словам современников, становилась решительно первой красавицей в Риме. Из послушания матери, не имевшей других детей и вполне посвятившей себя воспитанию дочери, она вышла замуж, но через семь месяцев овдовела, и тогда-то вполне раскрылся ее характер и стремления. Мать настойчиво желала, чтобы она во второй раз вышла замуж. Ей представлялись блестящие партии. Между всеми искателями ее руки более всех выдавался сенатор Цереалис. Это был один из самых знатных людей империи, несколько раз носил консульский сан и был в близких связях с императорским домом по сестре своей Галле, которая была невесткою Константина Великого и матерью Галла. У него было громадное состояние, которое он все предоставлял в распоряжение Марцеллы.

– Если бы я собиралась вступить во второй брак, я искала бы себе мужа, а не его богатства, – ответила Марцелла.

В свете все порицали Марцеллу и говорили с раздражением, что она попала в сети, расставленные ей духовенством. Мать также страшно раздражена была против дочери и не хотела ее видеть. Чтобы хоть отчасти успокоить раздраженную родню, Марцелла объявила, что она отказывается от принадлежащей ей части громадного наследства в пользу родных, которые могут продолжить их род. Она оставила все свои драгоценности, камни, богатую мебель, золотые убранства, даже свою печать, наперекор моде отказалась от белил и румян, шелковых материй и стала носить самую простую одежду всегда темного цвета. «Она похоронила себя», – сказал про нее один современник. Марцелла надеялась, по крайней мере, что ее, после всех этих перемен, оставят в покое. Не тут-то было! Не было такой нелепости, низкой сплетни, которую бы не выдумывали про нее и которой все верили. Все это повергало ее в глубокую печаль. Она решилась наконец окончательно порвать все узы, сколько-нибудь привязывавшие ее к свету. В одном из предместий Рима она купила себе небольшой дом, окруженный большим тенистым садом; из дома сделала она себе келью, из сада – пустыню, и там, вдали от шумного и завистливого света, она проводила все дни в глубоком уединении, в молитве, в созерцании и подвигах. В столицу она появлялась только в известные дни и часы в сопровождении своей матери для поклонения гробам свв. Апостолов. Когда несколько умолкли все толки, возбужденные в Риме отказом ее от замужества, и свет оставил ее в покое, она переселилась на Авентин, где ей принадлежал родовой дворец. Она назначила обширную часть дворца для благочестивых собраний и устроила там церковь. И вот, в самом средоточии Рима, явился первый римский монастырь – монастырь в мраморных и украшенных золотом чертогах. Под духовным руководством Марцеллы на Авентине образовалось целое общество богатых и влиятельных женщин, посвятивших себя Богу и делам благочестия. В этом монастыре не было, однако, никакого определенного устава. Обыкновенно там собирались петь псалмы, совещаться о делах благотворительности и изучать Священное Писание. Просвещение, которое никогда не было в большой моде на Западе, особенно входило в круг занятий на Авентине. Изучали прилежно еврейский и греческий языки, чтобы ближе знакомиться с текстом Св. Писания.

Как трудно было ожидать, чтобы противодействие растленному духу времени в Риме началось именно в самых недрах высшей аристократии, чтобы знак к этому противодействию подан был именно женщинами, которые с такой пламенной ревностью устремились на этот путь и увлекли за собой патрициев! В христианской Церкви началось могучее движение, которое еще раз с поразительной силой доказало неиссякаемый источник нравственного возрождения, заключающийся в христианстве.

Излишне было бы и говорить о том, что семья Евфимиана находилась также под сильнейшим воздействием плодотворного духа, повеявшего с далекого Востока.

Глава 5

Повеявший с Востока дух нравственного возрождения коснулся не одних холмов Вечного города. Жизнеописания восточных отшельников распространялись во множестве экземпляров на Западе и всюду читались с величайшим восторгом. Мрачные и бесплодные острова Тосканского моря, ущелья Аппенин и Альпов, даже острова далекой Британии озарились лучами взошедшего с Востока света; всюду появились анахореты, одетые наподобие великих подвижников Египта. Не довольствуясь рассказами и описаниями, благочестивые люди Запада предпринимали путешествия на Восток и, посетив священные местности Палестины, спешили в пустыни Фивские, Нитрийские и Халкидские, эти знаменитые рассадники восточного монашества. Там молодые люди, иногда знатных римских фамилий, стремились поступить под руководство какого-нибудь знаменитого аввы, чтобы научиться подвигам аскетизма. Оттуда они писали своим родственникам и знакомым письма о необыкновенной жизни подвижников, о чудесах, совершаемых ими, об их неотразимом влиянии на общество. Более всего интересовались этими письмами среди благочестивого авентинского общества. Но ничьи послания не перечитывались с таким восторженным удивлением, как письма молодого далмата к своему другу. Этот далмат был не кто иной, как пламенный Иероним, а его друг – Илиодор, впоследствии епископ Альтинский. Илиодор вместе с Иеронимом удалился в страшную Халкидскую пустыню в Сирии, но не мог там остаться долгое время. Дорогие семейные узы, престарелая мать, любимая сестра, маленький племянник, даже старые служители, ходившие за ним в детстве, – все соединили свои просьбы, чтобы вернуть его на родину. Расставаясь с Иеронимом, он сказал ему на прощание: «Пиши мне из твоей пустыни».

«Слишком изнеженный воин, – действительно писал Иероним своему другу, – что делаешь ты под кровом родительским? Где вал и ров? Где зима, проведенная под палаткой? Однако Божественная труба прозвучала; вот небесный Вождь грядет на облаках сразиться с миром, а ты, который должен шествовать под Его знаменем, разве среди покоя думаешь ты участвовать в бою? Или из-под прохладной тени противустать солнцу? Нет, тело, привыкшее к тунике, не переносит тяжести лат; голова, покрытая льняным покрывалом, отказывается от шлема; рука, умягченная праздностью, раздирается, держа меч… Но что же, возразишь, разве мы во временах мученичества? О, обольщаешься ты, брат, обольщаешься, если помышляешь, что христианин может и один день провести, не претерпевая гонений; когда ты считаешь себя в безопасности, тогда-то и жди сильнейшего на тебя нападения. Наш враг непрестанно, яко лев, рыкая, ходит, некий кого поглотити, а ты говоришь о мире! Он там, во мраке, как лев в ущелье, подстерегает добычу, и ты в это время предаешься мирному покою! Со всех сторон – с десных, с шуих – огненное вожделение, богатство, сладострастие тщатся изгнать живущего в тебе Св. Духа и осквернить его храм – твою душу… Поверь моему опыту, я, говорящий с тобою, я, – пловец, избегший крушения, могу указать другим подводные камни. На этом житейском море Харибда, т. е. похоть, пожирает нас; Сцилла с улыбающимся лицом готовит смертельные козни добродетели. Весь этот берег враждебный, негостеприимный. Беги! Это море коварно, и затишье его обманчиво; его поверхность, спокойная и блестящая, едва зыблется легким ветром, но оно скрывает в своих недрах бездны, и его спокойствие умножает бури»…

Не то – пустыня! «О пустыня, – восклицает Иероним, – испещренная цветами Христа! Уединение, порождающее таинственные камни, из которых созидается храм великого Царя! Святое убежище, где наслаждаются общением с Самим Богом. Брат, что делаешь ты в мире, ты, который выше мира? Доколе будет тяготеть над твоей головою сень вещественных покровов? Доколе будет заключать тебя дымная темница городов? Поверь мне, не знаю, но вижу здесь более света. Здесь душа, свободная от земных забот, возносится к небесам»…

Но кто же был сам Иероним?

Вот он пред нами – этот великий подвижник и учитель IV века, этот leo rugiens, с чрезвычайно подвижным, нервным лицом и живыми, выразительными глазами, которыми, кажется, он насквозь пронизывает каждого, с ним говорящего, со своей одушевленной, громоноснои речью, муж души пламенной, сильной и суровой, но раздражительной… Родом из Стридона, близ пределов Далмации и Паннонии, сын богатых родителей, он в Риме в юности усердно изучил сокровища классической мудрости, к которым сохранил любовь до конца своей жизни, несмотря на свой строгоаскетический образ мыслей. Некогда, во время тяжкой болезни снилось ему, что он поставлен пред престолом Христа, Который спросил его: «Кто ты?» Иероним отвечал: «Христианин». – «Нет, – возразил Христос, – ты не христианин; ты – ученик Цицерона». Пораженный видением Иероним решился было отказаться от занятия языческой литературой. «Эти стихи поэтов, это красноречие ораторов, эта мудрость философов – все это праздник диаволу», – писал он папе Дамазу. Но не надолго хватило у него решимости отказаться от очаровавшей его в юности языческой мудрости. И когда его упрекали в том, что он не может написать страницы, не цитируя Цицерона, Горация и Вергилия, и позабыл свой таинственный сон, он горячо защищался: «Кто может забыть свое детство? Я уже без волос, а все еще сколько раз кажется мне во сне, что я молод, что густые кудри покрывают мою голову и я в волнующейся тоге произношу декламацию перед ритором! Что ж? Разве я могу напиться из реки забвения? Разве я могу забыть свою молодость? Мне ставят в упрек мой сон! Пусть же прочтут в пророках, что не должно снам давать веры!» Так он писал уже в конце своей жизни, после долгих подвигов отшельнической жизни, приобретя справедливую славу великого учителя Церкви. Но еще больше занимался Иероним в течение своей жизни изучением Священного Писания, не переставая учиться до конца жизни; он оставил множество толкований, переводов и рассуждений о нравственных вопросах, главным образом, о подвигах иночества, о девственной жизни, о полном отречении от мира…²

Мы не станем, конечно, изображать здесь всей тревожной и разнообразной жизни знаменитого учителя Церкви. Отметим только некоторые случаи из его жизни, оставившие след среди римского общества изображаемого времени. Вот он, получив образование, еще молодым юношей покидает Рим, этот новый «Вавилон», где, по его словам, он имел случай оплакивать не одно падение и не одно кораблекрушение. Отец отправляет его в Трир, чтобы сделать его чиновником при императоре Валенитиниане, но административные занятия ему не по вкусу: он продолжает там с увлечением свои научные занятия… В семидесятых годах он снова в Риме. На этот раз здесь случилось с ним происшествие, наделавшее очень много шума. В то время в Риме жила одна женщина-христианка, родом из Испании. Ее семейство уже несколько лет назад переселилось в Рим, обладая баснословным богатством и обширными связями, достигло звания римских патрициев и дало Риму около 341 года даже одного консула. Молодая женщина называлась Меланией. Рано выйдя замуж за одного знатного римлянина, она имела троих детей; но на 23 году своего замужества она внезапно лишилась мужа. Не успев еще снять траура по мужу, она потеряла еще двоих старших детей, которые скончались один вслед за другим. Но ужасные несчастия не сокрушили ее, она не предалась отчаянной скорби, не рыдала, не рвала на себе волос, но, исполненная величия духа, с распростертыми руками, с сухими глазами и с улыбкой на бледных устах, она поверглась пред Спасителем и воскликнула: «Господи, Ты разорвал те сильные связи, которые еще удаляли меня от Тебя. Теперь я могу свободно и вполне отдаться служению Тебе!» Это происходило за городом, в деревне, в нескольких верстах от Рима. Скоро справив в Риме похороны, приличные званию дорогих покойников, она положила всех троих в одну могилу. Тогда она объявила всем родным и знакомым, что отправляется в дальнее путешествие. На вопрос: «Куда едешь?» – она отвечала молчанием. «Но что же будет с оставшимся у тебя сыном?» – «Бог лучше меня сохранит его», – было ее ответом. В один день она внезапно скрылась из дому. Куда? Никто не знал. После многих расспросов узнали, что она отправилась на корабле, плывшем в Египет, предоставив своего единственного сына Промыслу Божию. Внезапный отъезд Мелании сильно раздражил и родню и общественное мнение. Между язычниками и христианами происходили оживленные споры и толки. Одни говорили, будто правила, внушаемые женщинам, подкапывают самые основы общества, поносили поступок Мелании и негодовали на Иеронима, давшего Мелании совет бежать, другие считали ее святою… Иероним красноречиво защищал Меланию… Надежда Мелании на Провидение вполне оправдалась: порученный верному покровительству, ее сын получил прекрасное воспитание и впоследствии был претором в Риме. Спустя несколько времени по отъезде Мелании, в Риме узнали, что она, побывав в Александрии, застала еще там в живых Афанасия и, посетив монастыри Египта и Святые места, построила себе на горе Елеонской монастырь, где и предалась вполне святым подвигам отшельничества. Пример ее не остался без подражания…

В 383–384 годах мы снова видим Иеронима в Риме. Это уже строгий аскет, изведавший все ужасы Халкидской пустыни, где он носил на себе вместо одеяния простой мешок, где тело его под палящими лучами солнца становилось столь черно, что его принимали за эфиопа. На его западном лице виднелось как бы отражение восточного неба и пустыни… Теперь мы застаем Иеронима среди общества благочестивых авентинских отшельниц, которые стремились под его руководством достигнуть высшей степени, возможной для человека на земле, нравственного совершенства. Но среди других проницательный взор Иеронима разглядел, какие богатые духовные дары таятся в душе знатной аристократки Павлы, «богатой дщери Сципионов». Она незадолго перенесла, как сказано выше, тяжкий удар, поразивший ее сердце, потеряв нежно любимого мужа. Марцелла поспешила с любовью матери разделить горе неутешной вдовы, приняв под свое покровительство ее дочерей и сына, и указала Павле на единственный путь, который может доставить ей утешение в ее горькой утрате, – путь служения Господу. Два года уже подвизалась Павла в обществе своих святых подруг, как вдруг разнеслось в Риме известие, которое произвело живейшую радость среди авентинских отшельниц, – известие о том, что папа Дамаз созывал епископов со всей вселенной в Рим к 382 году. Иероним находился в это время в Константинополе, куда привлекла его знаменитая личность Григория Назианзина. Григорий полюбил Иеронима и поспешил открыть его любопытствующему и вечно живому уму все сокровища восточной образованности, так что Иероним в течение всей последующей жизни с любовью вспоминал об уроках знаменитого учителя Церкви. Там же он мог увидеть всех других великих учителей Востока и, между прочим, Григория Нисского. Здесь же он слышал, как все порицали пороки римского духовенства и уже в то время явно обнаружившиеся честолюбивые стремления пап и повторяли слово Великого Василия: «Ненавижу я чванство этой церкви». В Константинополе же Иероним успел познакомиться и с теми чувствами, которые выражало духовенство Востока по случаю соборного послания западных епископов, которым возвещалось об имеющем быть в Риме Вселенском

Соборе в 382 году. При послании папы и был приложен рескрипт императора Грациана, который также звал восточных епископов явиться в Рим. Восточное духовенство глубоко взволновалось по поводу этого послания. «Что они шутят с нами, – слышалось отовсюду, – что приглашают нас отправиться за море, оставить наши епархии и наши дома, идти на конец мира и рассуждать о наших же делах, которые мы сумеем покончить сами?» Епископы Востока не согласились отправиться в Рим… На соборе в Риме присутствовали только два восточных епископа – Павлин Антиохийский и Епифаний Кипрский.

Павла спешила навстречу восточным святителям и спросила у папы позволения принять св. Епифания в своем дворце. Слушая рассказы Павлина и Епифания об Антонии и Иларионе, о чудесах Фиваиды, о женах и девах-отшельницах на берегах Нила, она почувствовала глубокое отвращение к Риму и мирской жизни. Но гораздо более глубокое влияние оказал на Павлу, да и вообще на все римское общество, прибывший вместе с епископами Иероним.

Иероним сильно начал громить в обществе Павлы и ее подруг всю обстановку тогдашней римской жизни.

– Когда ты была в мире, – говорил он, – ты любила то, что принадлежит миру, любила белить и румянить твое лицо, с искусством убирать свои волосы, созидая как бы башню из чужих волос; не говорю уже о серьгах, об этих жемчугах, добытых из глубины Красного моря, о зеленом цвете твоих изумрудов, об огне рубинов, о лазури сапфиров, к которым так безумно пристрастны женщины. Отрекшись от мира, ты отреклась и от всего этого… Да и уместно ли на лице христианки быть белилу и румянам? Как оплачет свои грехи та, слезы которой испестрили бы ее раскрашенное лицо? Но ты еще не все сделала: тебе надлежит изменить и всю твою жизнь, и всю ее обстановку. На что это похоже? Вот наступает время обеда, и я вижу толпу поваров с подобранной одеждой, как воин в поход; они рубят и изготовляют различные мяса. И какие мяса! Самые сочные и редкие… Ждут гостей. Хозяйка, точно ласточка, летает во все стороны, осматривает, хорошо ли приготовлены ложа в храмине пиршества, чисто ли выметен пол, украшены ли кубки цветами и все ли приготовления окончены. Музыканты и шуты уже там… Да скажите же мне, присутствует ли Господь во всем этом? Нет! Страх Божий не может быть там, где раздаются звуки тимпанов, гуслей и кимвала… Удали же от себя птиц Фазиса, жирных горлиц, ионийских рябчиков, всех этих птиц, поглощающих великие достояния, удали сочные мяса кабанов и диких коз…

– Но может ли, отец, – спрашивала Павла, – может ли одно воздержание от благ и излишества мира предохранить от опасности для души?

– Пока мы еще в скинии нашего тела, мы можем укрощать наши наклонности, но не можем их уничтожить. Трудно или скорее невозможно кому бы то ни было не знать, что такое страсть, или, по крайней мере, начало ее. Каждая плоть имеет свои стремления и привлекает душу приманкой смертоносного удовольствия. Я говорю тебе об этом, чтобы ты знала, что под шелком, равно как и под грубой одеждой, те же страсти одолевают нас. Они не страшатся ни царского пурпура, ни лохмотьев нищего… Только тогда разве, когда становишься перед лицом смерти, только тогда легко презирать все земное…

– Как мне нравится, – воскликнула, прервавши речь Иеронима, Марцелла, – как хороша мысль Платона, что жизнь есть размышление о смерти!

– Хорошо, – возразил Иероним, – хорошо жить с мыслию о смерти, но еще лучше поступать как Павел, который по вся дни умирал; великое дело умирать, чтобы жить. Высокая тайна христианских добродетелей состоит в самоотверженной жизни, в самоумерщвлении для Бога и людей, в преданнейшей любви… Отдав все Богу, мы более получаем, чем оставляем. То, что мы покидаем, ничтожно, что получаем – бесконечно…

– Но каким образом всего вернее достигнуть такой любви, такого самоотречения?

– Самый верный, но самый трудный путь – это полное отречение от мира, а первый шаг на этом пути – девственная жизнь… Но это не всем дано… А между тем что может быть прекраснее, выше, чем душа, свободная от уз земных, от земных привязанностей, – душа, вполне отдавшаяся Богу, душа Божия!..

Вот какие наставления, вот какие речи можно было услышать среди развращенного Рима в то время, когда воспитывался и достигал полного развития своих сил св. Алексей.