Kitobni o'qish: «Достоевский (и еврейский вопрос в России)»

Вместо введения

Прочитав название книги, недоуменный читатель невольно задается вопросом: какая связь между великим русским писателем и евреями. Читатель прав, если не читал «Дневник» писателя. Там Ф. М. Достоевский эту связь обнаружил и мнение свое изложил. И все же это, скорее, повод для книги.

Достоевский (в дальнейшем Ф.М.) интересен сам по себе как личность, прежде всего, и как гражданин.

* * *

Я неоднократно в юные годы и в зрелые читал Ф. М. На меня его работы производили двойственное впечатление. С одной стороны, глубина чувств, с другой – все как-то очень мрачно. Это и сподвигнуло начать читать о нем.

У меня правило, когда читаешь о ком-то из великих, то обязательно несколько разных источников. Своих, российских, но по возможности и иностранных. Личность Ф.М., события его жизни – сами по себе большой удивительный роман. Роман, который в его творчестве отражен только деталями. Роман о своей жизни Ф. М. не написал, а жаль. Жизнь его столь удивительна, что порой возникает мысль: не ирония ли это. Нельзя играть человеком как шахматной фигурой. Фигурой управляет человек. А кто управляет человеком? Говорят – судьба. Это мало и плохо объясняет. Жизнь человека – это события и поступки. Но столько разных событий в течение жизни одного человека – это явно чрезмерно. И ведь это не просто человек с улицы. Это подлинно великий писатель, признанный не только на родине, но и в целом мире.

Все возможные и невозможные, казалось бы, события вместились в 2/3 века жизни одного человека. Вы посмотрите, что было. Потомственный дворянин – и вдруг каторжник, стоящий на эшафоте под дулом ружей. Любимый сын родителей, ученик престижного учебного заведения. В 16 лет теряет мать, а через два года отца. В 20 лет уже произведен в офицеры. Начинает жить самостоятельной жизнью. В 23 года переводит Бальзака. А уже через год читает свой первый роман («Бедные люди»). В 25 лет этот роман печатает сам Некрасов (в сборнике «Петербуржский»). И в этом же году публикует первую повесть («Двойник»), а еще через полтора – большой рассказ («Господин Прохарчин»). И буквально через месяц он уже активно работает над «Неточкой Незвановой». Он ведь еще не жил – 25 лет всего, – мало что видел. Откуда столько фантазии, игры воображения? Еще через несколько месяцев – «Роман в письмах» в «Современнике». Отменная плодовитость и работоспособность. И вот через полгода в этом же «Современнике» выходит повесть «Хозяйка», а «Бедные люди» выходят отдельной книгой. И уже в начале 1848 г. – повесть «Слабое сердце» и рассказ «Чужая жена» («Отечественные записки»). И в том же 1848 г. – повесть «Белые ночи» и новый рассказ в «Современнике» «Ревнивый муж». И вся эта масса литературных новинок – за три-четыре года. Пусть не все встречалось на «ура». Были и слабые вещи. Но ведь один человек в возрасте с 25 до 28 лет. Что готовит судьба? Славу, величие? Нет, она повернула все по-своему. Увлечение социалистическими идеями, кружок Петрашевского, арест.

В 1849 «Отечественные записки» начинают публиковать новый роман «Неточка Незванова», а через 3 месяца – арест, суд, полгода одиночной камеры и каторга. А это лишение всех чинов и прав состояния. Это еще не все подарки Судьбы, пришлось постоять на эшафоте под дулами направленных на тебя ружей, с черным мешком на голове, чтобы услышать о «доброй воле царя». Вместо расстрела – каторга.

Сколько литература потеряла (да что литература? Человечество!) от того, что 4 года Ф. М. был лишен жизни людей и приобщался к жизни каторжан. А потом еще солдатчина. Да, много потеряли! А может, и нашли? Не было бы каторги – не было бы «Преступления и наказания», «Братьев Карамазовых», «Идиота». Откуда все его герои. Сцена другая, а типы оттуда.

А еще он был страстным игроком, любвеобильным и влюбчивым. И все это тоже отразилось в творчестве. Тут были и успехи, и неудачи. Пожалуй, последнее более стимулировало творческое начало. Но нас интересует прежде всего личность. Ибо именно раскрыв величие, широту и глубину личности мы найдем опровержение тех досужих наветов («антисемитизм»), которые пытаются навесить на Ф. М. одиозные иудеи, махровые антисемиты или глупые евреи.

Евреи же – мои соплеменники. И все, что касается их национальной идентичности, места в земной цивилизации, мне не чуждо. Это и есть посыл к книге и ее названию.

Но для начала давайте определимся с терминологией: еврей, иудей, жид:

– еврей есть национальная принадлежность человека (у иудеев определяется по матери, что имеет логическое объяснение, ибо отец ребенка может быть под вопросом; мать же всегда определена);

– иудей же – это человек, принявший для себя религию иудаизм. Евреем мы рождаемся; иудеем может быть (теоретически) каждый принявший и исповедующий иудаизм;

– жид – термин литературный, бытовой, пришедший к нам из многовековой давности, о чем мы будем писать позднее.

Сразу хочу уведомить потенциального читателя, что автор, будучи евреем, не приемлет иудаизм. В той мере, в которой это позволяет Тора и несколько книг, популяризующих иудаизм, я считаю эту религию тяжелой, не всегда понятной человеку с либерально-гуманистической системой взглядов. Главное, что мне тяжело понять и принять в иудаизме, это:

– признание исключительности, избранности Богом иудеев;

– неприязнь к «гоям» (не евреям), отнесение их к «осетрине второй свежести»;

– вечное ожидание «мессии» (которого все евреи ждут на словах, а на деле проявляют исключительную деловитость). Те же, кто принимает доктрину ожидания, оказываются пассивными (безразличными к давлению со стороны) гражданами. Тем не менее я и мои предки в трех поколениях, в отличие от многих друзей и знакомых, не крестились и не принимали иные догматы религии, приносящие жизненные блага и удобства. Не знаю почему, но считал это бесчестным, ибо в исторических далях мои предки были иудеями. Ныне же мое отношение ко всем религиям уважительное, но я считаю, что все религии – это игры привычек, природы человека. Однако я обнаружил у себя некоторое изменение по отношению к религии с возрастом. Хотя страха смерти нет, а я приближаюсь со скоростью ракеты к 85 годам, но вдруг захотелось поверить в то, что там что-то есть, хотя умом понимаю, что это «глупство». Главное в другом. Годы не прибавляют ума, но вносят спокойствие и мудрость. Люди разные. И это естественно. Многие в этом сумасшедшем мире погони за деньгами не могут обеспечить себе сносное существование. Есть просто убогие от рождения. Им религия в помощь. Вселяет надежды и упование. Почему нет? Если так легче принять бытовые проблемы и трудности. Есть и другие, излишне ретивые, шустрые, способные на ходу подметки срезать. И вот когда они «уверенно держат Бога за бороду» – вдруг получают здоровенную оплеуху от жизни. В этом случае я готов признать неведомое и сомнительное (Бог? Судьба?) и поклониться ему.

Ф. М. истово верил в Бога. Был не только верующим христианином, но и исключительно добрым человеком, соблюдающим заповеди. Не будем в данном случае сомневаться в Христе и христианстве. Он бы этого не одобрил. Спишем все на Судьбу. А как они распределили события жизни Ф. М. между собой – есть таинство. Мы лишь в своих писаниях постараемся в меру сил осмыслить события. Но главное будем помнить: не дело хорошего человека, личность пятнать срамным домыслом. Вот в этом есть цель и задача.

За последние годы я написал примерно 20 книг. Пробовал себя в жанрах романа, повести, литературных биографий. Но больше тянуло к размышлениям: возраст! Давит тяжесть накопленного. Хочется поделиться. Может быть, немного пофилософствовать. Начинаешь понимать, как это здорово, когда есть время не для заработка: кормления, одевания, обувания семьи и себя любимого. Есть время для раздумий. Интересно, но чаще всего желание что-то написать, пролить накопленное на бумагу, которая терпеливо ждет, у меня появляется не в Москве. Идеи рождаются дома, в Москве, но превращаются они в нечто, когда я уехал далеко. Чаще всего в Израиле, куда я бегу от московской слякотной осени к солнцу и зеленой траве.

Раньше я грешил мыслью, что здесь что-то генетическое. Все же историческая родина! Но, по трезвому размышлению, пришел к мысли, что тут другое. Свобода от ненужных звонков, каких-то мелких просьб, в выполнении которых неловко отказать. Вдруг, как здорово, не нужно думать о повседневных мелочах, которые незаметно съедают время и изгоняют мысли о задуманном. А чего стоит солнце за окном и море вдали! Нет, свобода от нудных мелочей – все же главное!

Книга, которая поначалу – груда испачканной чернилами бумаги (пусть пастой), книга о Достоевском была задумана еще пятнадцать лет назад. Тогда, в 2005 году, осенью я жил в Тель-Авиве, куда сбежал из Москвы, где становилось холоднее. Я жадно накинулся на израильские русскоязычные газеты. Все же какой-то иной взгляд на события в мире.

И вот попалась мне на глаза статья, уж не помню автора, где в очередной сто первый раз «обсасывалась» тема об антисемитизме Достоевского. Опять, очередной раз, бедный его «Дневник» пинал литературный «критик».

В это время я готовил к изданию свой «Поток сознания».¹ В книге была большая глава «Что значит быть евреем», и я включил в эту главу небольшой раздел, часть «По поводу антисемитизма Достоевского». Чтобы читателю не затрудняться поисками этой книги – тем более, что издавалась она тиражом чуть более 1000 экземпляров, – позволю себе привести этот текст в авторском отступлении, коих будет еще немало.

Но прежде я хотел бы выразить благодарность за помощь в подготовке рукописи к изданию Валентине Путилиной и Денису Подносу.

_____ «_____ «_____

Первое авторское отступление

По поводу антисемитизма Федора Михайловича.

Частенько я встречал в литературе упоминание об антисемитизме Достоевского. Иногда это делалось вскользь, как бы стесняясь обвинить явно большого писателя в грехе, который в русских культурных кругах воспринимался как нечто подобное рукосуйству. Пообщавшись с подобными грешниками, другой, не менее знаменитый, русский писатель – Лев Николаевич – предпочитал и даже рекомендовал мыть руки. Я уже не говорю о еврейской литературе, в которой грехи антисемитов клеймились и выставлялись на всеобщее обозрение. Особенно если она, эта литература, заражена другой, не менее распространенной болезнью – национализмом. Так вот, внимательно перечитав мартовский дневник Ф. М. Достоевского за 1877 год (главу II «Еврейский вопрос»), я пришел к непростому выводу, что так называемый «антисемитизм» Федора Михайловича есть результат сильного преувеличения.

И вообще, что это мы придумали, взяли за правило: стоит кому нас покритиковать как нацию (скажем так, даже резко покритиковать и несправедливо) – давай сразу обвинять критика в антисемитизме! Вот если вы скажете, что генерал Макашов – антисемит, тут я спорить не буду. Мог бы еще кое-что добавить, но очень неуютно у нас в судебном присутствии.

Нет, давайте сначала разберемся, господа хорошие. А уж потом будем отметки проставлять и наклейки клеить. Вот если бы сказали, что Федор Михайлович русский патриот, даже и не русский избранно, а славянский (пусть панславянский), и чуть пережимает, перегибает палку со своим патриотизмом, тогда да, стоит задуматься. Впрочем, задуматься всегда не грех. Я даже могу признать, что Федор Михайлович не очень любил евреев. Хотя жестко критиковать – вовсе и не значит не любить. Мы нередко наших детей не то что критикуем, но и, случается, порем. И, вместе с тем, только их-то мы и любим по-настоящему.

Но одно дело любить или не любить. Другое дело – третировать, подвергать общественному остракизму, лишать прав, а то и просто преследовать под надуманными предлогами. Было ли это в России, столь любимой ее великим писателем? Было. А было ли это в главных творениях Достоевского, прославивших и автора, и страну? Полагаю, не было.

Что касается критиков Ф. М. Достоевского за его антисемитизм, то им ответил сам писатель в уже упоминаемом эссе «Еврейский вопрос». В первых же строках своего памфлета, или эссе (назовите, как вам больше нравится), автор называет три миллиона граждан-евреев «сынами России», что уже немало говорит о его взглядах. Правда, мои оппоненты скажут, что это всего лишь слова, но и слово «жид», применение которого подверглось критике, тоже всего лишь слово, исторически со времен Пушкина и Гоголя вошедшее в русскую литературу. За много лет до Федора Михайловича, в его времена, да и много позже, мы это слово не раз встречаем в литературе. Плохое слово. Оно, однако, вовсе не говорит о том, что автор ненавидит жидов как племя.

Ф.М., будучи человеком глубоко верующим, хотя и не религиозным, понимающим веру по-своему, призывает «образованных», «высших евреев» не бравировать своей цивилизованностью и не забывать свою сорокавековую историю и не «отступаться от Иеговы». Для него еврей без Бога немыслим (своего Бога, Иеговы), так же, как немыслим православный без Христа.

Он совершенно четко и недвусмысленно дал ответ своим оппонентам: «В сердце моем ненависти (к евреям – М. П.) не было никогда». Достоевский сам заявляет, что если и применял слова «жид», «жидовщина», «жидовское «царство», то эти понятия применялись исключительно для характеристики века, то есть как понятия исторические.

Достоевский считает обвинение в антисемитизме «тяжким обвинением», тяжким грехом, который не хочет брать на себя.

Ф. М. отвечает своим оппонентам-обвинителям может быть и несколько запальчиво, но четко и по существу. Со многими его доводами нельзя не согласиться.

«…В мотивах нашего разъединения с евреем виновен, может быть, и не один русский народ, и что скопились эти мотивы, конечно, с обеих сторон…»

Для Ф. М. всякий еврей, выступающий против имперской панславянской политики, используя при этом политические средства, непременно жид. Это не забитый, нищий местечковый еврей и даже не богатый образованец, живущий в Москве или Питере, а английский аристократ, имеющий еврейские испанские корни (лорд Биконсфилд). Здесь Достоевский скорее дремучий патриот, чем ненавистник евреев. Что греха таить, многие из образованных евреев-атеистов в своем домашнем кругу (и в прошлом, и ныне), усматривая в ком-то из евреев вопиющие недостатки и даже откровенные гнусности, не раз именовали такого в порыве негодования жидом. Деление иудеев в соответствии с их достоинствами и явными недостатками на евреев и жидов – классификация далеко не лучшая и не самая достойная, однако достаточно распространенная.

Достоевский не может «вполне поверить крикам евреев, что уж так они забиты, замучены и принижены». Что ж, это верно, но какой же это антисемитизм?

По Достоевскому, три миллиона евреев «терпели в свободном выборе местожительства», но в это время 23 миллиона русских терпели от крепостного права, и им было не лучше. Достоевский – жесткий и бескомпромиссный противник и того и другого, о чем заявляет недвусмысленно.

Может быть, Ф. М. чуть пережимает, когда в порыве полемики, отстаивая свою точку зрения (оправдываясь при этом), цитирует бульварные дурацкие измышления ряда газет о том, что евреи прибрали к рукам освобожденных от рабства негров в Америке и чуть не сгубили водкой бедных литовцев. Как будто, не будь евреев, то неграм или литовцам было бы легче. А делает он это для того, чтобы одернуть чересчур ретивых оппонентов: «ребята, не стоните так и не поднимайте «гвалт» – у самих рыльце в пушку».

Не надо забывать, что Достоевский не только великий писатель, но и профессиональный полемист-журналист. Думаю, Достоевский прав, когда говорит, что «нет в нашем простонародье предвзятой, априорной, тупой, религиозной… ненависти к еврею», не обижают «в казармах еврея как еврея, как жида, за веру, за обычай».

И то верно, что предвзятое отношение к евреям всегда приходило сверху как выражение ошибочной государственной политики. Вот ныне изменилась политика, и можем говорить об антисемитизме как о случае исключительном. А из 5 % тех думцев, кои известное письмо написали, большая часть – просто дуболомы, а кто-то явный пациент клиники им. Кащенко. И тут еще одно интересное «открытие» (наблюдение). Для Достоевского жид ассоциируется с верой и обычаем еврея. Во времена, когда родился термин «жид», еврея главным образом отличали от массы в тех странах, где он обитал, вера и обычай. И то и другое было замкнуто, таинственно, неизвестно, так как было в гетто, и в сознание масс внедрялось либо экономической и социальной политикой, либо намеками и догадками борзописцев. Однако главный огонь критиков сосредоточивался не на оскорбительном слове «жид» и даже не чрезмерных «воплях и стонах» о несправедливости властей. Все это опровергается его гениальным предвидением: «Окончательное слово человечества об этом великом племени еще впереди» (до этого слова оставалось 70 лет – времени принятия декларации ООН о создании государства евреев, их национального очага).

Главный огонь критиков нацелен на те взгляды Ф.М., где он определяет и классифицирует негативные национальные черты. Как будто таких черт нет (критики полагали, что национальное не может быть негативным)?

Попробуем разобраться и в этом. Главное, на что обращает внимание Достоевский и что он воспринимает как отрицательную черту нации, – это, по его определению, «Status in Statu» (государство в государстве). Что это такое? «Признаки эти отчужденность и отчудимость на степени религиозного догмата, неслиянность, вера в то, что существует в мире лишь одна народная личность – еврей, а другие хоть и есть, но все равно надо считать, что как бы их и не существовало».²

Что касается замкнутости религии и ее культов, то, скорее всего, 130 лет назад это присутствовало в большей мере, чем сейчас, и у автора были основания это отметить. Его второе обвинение в эгоцентризме, скорее всего, вкусовое ощущение литератора. Здесь нет даже намека на антисемитизм. Если Ф. М. и приводит цитату³ в подтверждение теории «Status in Statu», то неизвестно, откуда он ее взял. Она, скорее всего, носит библейский характер, явно не вызывает положительных эмоций и, скорее всего, принадлежит религиозному ортодоксу, которого и след в истории уже пропал.

Достоевский против того, чтобы «приписывать (придуманному им – М. П.) Status in Statu одним лишь гонениям и чувству самосохранения». И, конечно, это его право. Он придумал определение. И лучше других знает границы его существования. Я также не усматриваю ничего предосудительного в том, что он не может представить себе еврея без Бога и образованных евреев безбожниками. В его времена, по-видимому, так и было. Даже образованный еврей не мог себе позволить выйти из общины (вспомните пример Б. Спинозы), а община обязывала.

Нельзя отказать Ф. М. и в глубокой проницательности в оценке того, что ждет мир от образованных евреев: «Бог знает, чего ждет мир от евреев образованных». Образование часто толкает человека к поиску общественной правды и справедливости. Евреи здесь не исключение. Просто многовековые гонения, их менталитет и религия обостряют это желание у евреев.

Ф. М. Достоевский присоединяется к расхожему мнению в среде коренного населения о безжалостности евреев, об эксплуатации коренного населения, об использовании евреями местных законов к своей выгоде. Он видит в организации труда евреев что-то неправильное. Он негативно относится к накоплению чужого труда и превращению его в капитал.

Скорее всего, это верно. Но Достоевский признает, что это присуще не только одним лишь евреям. Да и какой в этом антисемитизм, не пойму. По Достоевскому, идея накопительства – это жидовство. Мне трудно понять, почему он применяет такой термин. Исторически это можно объяснить тем, что евреи, будучи преследуемы в средние века (да и позднее) во всей Европе, часто, перемещаясь не по своей воле и теряя при этом кров и имущество, были вынуждены большую часть имущества превращать в золото и драгоценные камни, которые могли быстро стать оборотным капиталом на новом месте. Такой подход к имущественному накоплению родился в те времена, когда в быту и литературе понятия «еврей» и «жид» зачастую объединялись в единое целое. Однако я не усматриваю в такой оценке труда евреев и способа их имущественного накопления антисемитизма писателя. И об этом лучше всего говорит сам Достоевский.

На обвинение оппонентов в том, что «при всяком удобном случае будто бы я жестоко нападаю» (на евреев, – М. П.), в «презрении к жидовскому племени», он со всей определенностью говорит: нет. «Нет, против этой очевидности я восстану, да и сам факт оспариваю». Напротив, он именно говорит и пишет, что «все, что требует гуманность и справедливость, все, что требует человечность и христианский закон, – все это должно быть сделано для евреев».

_____ «_____ «_____

Однако, я отлично понимал, что это только первый подход к теме, первый набросок. Сама значимость «фигуры» Достоевского слишком глубока и серьезна. К этому вопросу придется еще вернуться. Я никогда еще не страшился так, как в этот раз, – вернувшись к теме: «Достоевский и еврейский вопрос в России». Ведь с еврейским вопросом в России все обстоит весьма благополучно. Проще говоря, нет такого вопроса!

Не могу объяснить причину возврата к теме, как и не могу объяснить то, что есть у меня внутренняя уверенность: не мог быть Достоевский антисемитом. Здесь что-то не так! Быть может, повлияло и то, что в последние два года я написал две литературные биографии: О. Уайльда и Н. Гоголя, со своим незамутненным «критиками» и «поклонниками» взглядом. Обе книги⁴ были весьма благосклонно восприняты читателями.

_____ «_____ «_____

Первоначально эта работа представлялась неким треугольником, где в верхней части были загнанные в резервации («черта оседлости»), а затем в процентные нормы «пятого пункта» (советского стандарта биографии) евреи России и позднее СССР. А внизу власть и писатель Достоевский.

Потом, по мере обдумывания книги и составления плана, я пришел к мысли, что это неверно. У всех трех сторон «конфликта интересов» должны быть равные возможности поиска «правды». Вот только я не уверен, является ли литературная правда Истиной. Итак, треугольник должен быть равнобедренным.

Но по мере работы над темой я все больше приходил к мысли, что главное все же – писатель.

Только в своей сравнительно небольшой библиотеке в несколько тысяч томов я нашел четыре литературные биографии Достоевского: Ю. Селезнева, Л. Гроссмана, А. Труайя и А. Г. Достоевской.

По мере того как я погружался в тему, в изучение личности Достоевского – именно не писателя, а личности, – я приходил к мысли, что треугольник должен выглядеть совсем иначе.

Именно вверху личность Достоевского. Хотя вряд ли возможно отделить личность от писателя. Они всегда вместе. Слишком довлеет созданное. При всей важности «еврейского вопроса» в России перед личностью писателя Достоевского он уходит на второй план. Уж слишком завораживает личность. Хотя далеко не всегда она выглядит безупречной. Хотя много зависит от «очков», коими пользуется исследователь. А порой приходится привлекать и микроскоп!

_____ «_____ «_____

В итоге книга представляется в виде целого из трех частей:

– «Достоевский – человек и гражданин»;

– «Еврейский вопрос в России (старой и новой)»;

– «Достоевский о евреях».

Удалось ли автору создать целостное представление о теме – судить читателю.

Часть первая
Достоевский – человек и гражданин

«…Не старейтесь никогда сердцем и не теряйте (что б ни случилось в жизни) ясного взгляда на жизнь. Да здравствует вечная молодость! Верьте, что она настолько же зависит от власти времени и жизни, насколько и от нашей…»

(Федор Достоевский в альбом Ф. Г. Загуляевой)

О Федоре Михайловиче Достоевском написано так много, что что бы я ни рассказал – это будет обязательно повторение пройденного. Тем более, когда речь идет о жизни, о биографических сведениях.

Филологи, литературоведы «изобрели» даже некую область литературоведения – достоевсковедение. Меня интересует не писатель Достоевский, а прежде всего человек. Так что все, что я буду сообщать далее, следует воспринимать как некий дайджест – краткое резюме о важнейших событиях в жизни Ф.М., которые сформировали его как личность, создавали, а затем круто меняли его гражданскую позицию.

И. В. Сталину принадлежит весьма оригинальная и, на мой взгляд, верная мысль, которую он высказал в беседе с Лионом Фейхтвангером. Говоря о роли писателя (речь, кажется, шла об А. Толстом), он предлагал отделять личность творца от созданного им.

Величие созданного дает лишь часть, и порой небольшую, для понимания личности писателя. Это различие еще рельефнее выглядит, когда речь идет о гражданской позиции писателя и восприятии разными слоями общества его литературного наследия.

Составляя некий проспект жизни и деятельности Ф.М., я попытался выделить те моменты, которые, как мне кажется, являются важными, самодовлеющими в формировании как личных человеческих черт героя, так и его гражданского «я» на разных этапах жизни и деятельности, в первую очередь творчества.

Наша личность, наше Я – это множество ячеек, которые формируют:

а) генетика;

б) близкие;

в) события.

То, что складывается в целостную, но противоречивую картину мира и создает нашу неповторимость.

_____ «_____ «_____

Старинные документы дают сведения о том, что род Достоевских пошел от человека «служивого» – Данилы Ртищева. Отец писателя (личности и гражданина) – Михаил Андреевич Достоевский – из этих людей служивых (власти) вышел. Пинский князь из рода Ярославичей пожаловал имением и селом Достоевым далеких предков Ф. М. Отсюда и Достоевские⁵ – землевладельцы. Были среди предков и православные, и католики. Но уже с конца XVII века предки – люди исключительно православные, люди русские. Таким образом, сам Ф.М. – дворянин лишь во втором поколении. Не будем об этом забывать. Дворянство – знак качества. Другое дело, какого. Это будет выясняться и уточняться по мере изучения личности. Не будем забывать и о том, что всякое суждение, когда речь идет о живом изменчивом, – субъективно. А каждый читатель, основываясь на приведенных реальных фактах (подтвержденных рядом независимых источников), вправе иметь свое суждение.

Мать же его, Мария Федоровна, вела родословную из людей посадских Калужской губернии. Уже к веку XVIII предки матери числились среди людей торговых – купцы третьей гильдии.

Весьма важно, что ближайшие предки люди деловые: служивые, торговые.

Близость у Ф. М. была больше с матерью, чем с отцом, о чем говорят письма, переписка с отцом и матерью. От первых веет делом и прохладой. От вторых – теплом и уютом. Мать любила Жуковского и Пушкина, читала их и делилась впечатлениями с детьми. Мать познакомила юного Феденьку с Державиным, Карамзиным. А до Вальтера Скотта и Шиллера он добрался уж самостоятельно.

От отца пришла любовь к труду, дисциплине и порядку. От матери – любовь к книгам, искусству и добру. «Потомственное служилое дворянство» пришло к Ф. М. от отца. Штабс-лекарь Михаил Андреевич Достоевский заслужил честь «навечно вместе с сыновьями» быть вписан в книгу московского потомственного дворянства.

Ни рабства крепостного права, ни подлинной нищеты предки ближайшие Ф. М. не знали. Так что «испуг нищеты» и любовь к «униженным и оскорбленным» пришли позднее, от обстоятельств, рожденных не предками, а жизнью.

Все дальнейшие суждения о личности Ф. М. и его гражданской позиции предлагаю строить на событиях в его жизни, которые, кажутся мне существенными (многие из них так же оценивал и сам Ф. М. в письмах и художественных образах героев).

_____ «_____ «_____

Событие. Произошло оно, когда Ф. М. было всего три года. Но осталось в его памяти. Мне оно тоже кажется существенным. Тогда юному Феденьке пришлось читать молитву по памяти перед гостями. Няня привела его. Гостям его чтение очень понравилось. Умиление и восторг взрослых от «умного мальчика» залегли в память ребенка. Став взрослым, Ф. М. будет долго держать в памяти и ценить это чувство: восторга и умиления от соприкосновения с возвышенным, неземным.

Событие. «Наша няня, Алена Фроловна, была характера ясного, веселого и всегда нам рассказывала такие славные сказки!..» Это написал уже зрелый писатель в 1876 г., когда ему было уже 55 лет. То, что происходит с нами в юности и оставляет след, – событие. Писатель Ф. М. весьма активен в творческих фантазиях. Гиперболы, метафоры…, – они еще от детских сказок Фроловны. Семья Достоевских большая – 8 детей – братья, сестры. Без кормилиц, нянь не обойтись. Они обычно из крепостных крестьянок. Но вот в памяти только своя «Арина Родионовна» – правда, имя иное. Женщина в памяти Ф. М. не крепостная, а «гражданка» из мещан. Человек в памяти писателя удивительного «душевного благородства… и доброты». Об этом вспоминает писатель не раз.

Событие. В 1831 году (Ф.М. – 10 лет) отец, врач Мариинской больницы в Москве и новоиспеченный дворянин (три года «во дворянстве»), покупает два села (Даровое и чуть позже Черемошну) и становится помещиком. Теперь у семьи 500 десятин земли, по более сотни «душ». Обращает внимание, хоть и вскользь: врач больницы может выложить 12 тысяч серебром – деньги не малые – и перейти из служивых в класс господ.

Теперь весна и лето для Ф. М. (и братьев) на селе. Он узнает, какова она – жизнь в самом низу. Пусть и в роли наблюдателя.

Особенно ясно проявилось различие в отношении к крепостным со стороны отца – строгость и даже деспотизм – и со стороны матери – доброта, заступничество.

Событие. Два-три события сельской жизни новоиспеченного помещика М. А. Достоевского (каковым так и не стал Ф.М., отказавшись от владения «душами» впоследствии) отложились в памяти писателя (существенный факт! Личность, гражданин).

Это его испуг от встречи с волком (то ли настоящим, то ли мифическим) и радостная эйфория от общения с мужиком (крепостным) Мареем. Об этом событии писатель оставил очерк и о нем же вспоминает в письмах и биографических заметках. Он говорит о «глубоком и просвещенном человеческом чувстве» крепостного мужика. «Ить ведь испужался, ай-ай – качал он головой. Полно, родной… Он протянул руку и вдруг погладил меня по щеке… Я понял наконец, что волка нет…» Для просвещения не всегда необходимы знания. Иногда подобное в нас заложено свыше. Кем? Не знаю! Просвещенные говорят: генетикой, предками. Верующие утверждают – Богом. Оставлю это на волю читателя. Но помните: как много значит вовремя протянутая рука!!!

Здесь же встретил он «обиженную» дурочку, ищущую своего умершего сыночка. Какой-то сукин сын надругался над бедной девчушкой. Это сохранилось в памяти. Ф. М. всегда будет помнить об униженных и оскорбленных, будет их защитником, надеждой, опорой.

А через год случилось: «Несчастье… вотчина сгорела…»

Как ни странно, но первой по воспоминаниям Ф. М. откликнулась на это событие Фроловна, предложив свои отложенные «на потом» сбережения.

Но тут проявились лучшие порывы души родителей:

– Ладно, – сказал отец решительно, как умел говорить только он, – поезжай, Григорий (Григорий Васильев – дворовый человек из села Дворового, «единственно грамотный» – М. П.), да передай мужикам: последнюю рубашку поделю с ними – несчастье общее, вместе и расхлебывать будем…

«Каждому погорельцу маменька выдала по пятидесяти рублей – немалые деньги, – вспоминает Ф.М., – будут, так и отдадите, а нет – так и нет…»⁶

Такое надолго сохраняется в памяти и порождает в юноше ответную реакцию – стремление к состраданию, сочувствию, доброте, что не раз проявится в Ф. М. впоследствии.

Однако не все в юности был столь возвышенно и благостно.

Событие. «Меня с братом свезли в Петербург, в Инженерное училище и испортили нашу будущность, – вспоминал под конец жизни Достоевский, – по-моему, это была ошибка».⁷

Было ему в ту пору 16 лет. Это был юноша, погруженный в мечты, склонный к самоанализу. «Мы с братом стремились тогда в новую жизнь, мечтали… обо всем прекрасном и высоком…» Ему явно недоставало времени задуматься о будущем. За него это сделал прагматичный и далекий от юношеских фантазий отец.

У Ф.М., по его признанию, не было никакого призвания ни к армейской службе, ни, тем более, к военному строительству. Но во всяком плохом можно при желании разглядеть и хорошее. Армия, военная служба, так или иначе приучила мечтательного и пока слабовольного юношу к порядку и дисциплине. Этим не раз ему придется воспользоваться, чтобы выполнять кабальные условия издателей, куда он сам будет загонять себя мечтами и порывами.

Училище располагалось в Михайловском замке. Это было прекрасное архитектурное сооружение, с внутренним убранством. Оно способствовало формированию художественного вкуса юноши. Кроме того – это было одно из лучших учебных заведений своего времени. Но человеку, склонному к литературному творчеству, имеющему интерес к филологии, стоило больших усилий, чтобы сохранить свой внутренний мир.

Событие. В инженерное училище вместе с братом Михаилом, другом и главным соучастником в журналистике, Ф. М. попал в январе 1838 г., а годом ранее умерла маменька, друг и исповедник юношеских тайн и мечтаний. А годом позже не стало и папеньки, которому можно было пожаловаться на бремя и тяжесть армейской службы и испросить финансовой помощи.

Все шло к тому, что пора становиться мужчиной и взять на себя часть тягот и забот о младших.

Событие. Для любого человека смерть родителей – трагедия (правда, бывают и выродки. Но эту тему не будем затрагивать). Ф.М. – юноша очень впечатлительный, задумчивый, мечтательный. Маменьке он мог «исповедоваться» в сокровенном. От отца ждать помощи. Мать была стержнем, добрым гением семьи. Она гасила все конфликты в зародыше, благотворно влияла на своевольный нрав отца.

Вот обращение к «маменьке»: «Любезная маменька! Когда вспомню о Вас, то на меня нападает такая грусть… если бы Вы знали, как мне хочется Вас увидеть, я не могу дождаться сей радостной минуты…» (апрель, после 20 – начало мая 1834. Москва). Такого вы не найдете в письмах к «любезному папеньке». Здесь сухое перечисление, как и чему учился, денежные жалобы и просьбы и всегдашнее окончание, привычное и сухое – «С глубоким почтением и преданностью пребываем…» (23 июля 1837 г., С.-Петербург).

Теперь, после смерти маменьки, и Ф.М., и братья были в полном подчинении воле отца. А незадолго до гибели отца Феденька просил финансовой помощи, поддержки. Но получил в ответ наставления. Вскоре подтвердились слухи о том, что смерть отца – не случайность. Он был убит дворовыми людьми в ответ на жестокость. К тому же, отец воспринял смерть жены столь трагически, что стал чрезмерно пить. Уехал в имение и стал жить с горничной, совсем юной девчушкой. История получилась грязная, и дело по желанию опекуна и семьи замяли. Будем помнить о том: доброта и мягкость матери и жестокость и порывистость отца будут уживаться в Ф. М. двумя противоположностями.

По смерти отца опекунство над детьми Достоевских взяли богатые родственники «маменьки» – Куманины. Однако вскоре, буквально через несколько месяцев, Куманины приняли решение обручить (выдать замуж) совсем юную сестру Ф.М. – Вареньку – с вдвое старшим П. А. Карепиным, и опекунство перешло к нему. Ф. М. до конца жизни подозревал в этом что-то сомнительное.

Сама же Варенька, судя по ее переписке с братом Андреем, была в браке счастлива, что не мешало самому Ф. М. считать Карепина, мужа Вареньки, «пошлым дельцом». Что было в этом, простое человеческое чувство зависти к более успешному или оскорбленное самолюбие «бедняка», мы так и не узнаем. Но нелюбовь к делячеству и дельцам сохранится на всю жизнь.

Однако эти трагические события, последовавшие одно за другим, сильно повлияли на характер Ф. М. Впечатлительным он был и до этих событий. Теперь к этому добавился фатализм. А о любви к порядку, привитому отцовским деспотизмом, можно и забыть.

К тому же опекун стал реализовывать часть имущества, наводить порядок в имении и присылать значительные суммы на содержание.

Событие. В 1841 г. подходит к концу обучение. Ф. М. производят в офицеры. Появляется свободное время. Он пробует писать. Пока это подражание тому, что он читает запоем.⁸ А в 1843 следует зачисление в инженерный корпус после верхнего офицерского класса. Теперь это государева служба с оплатой, которой всегда не хватает. Прежде всего из-за безалаберности расходов, чему способствуют молодость и увлечение биллиардом. Вскоре после поступления на государеву службу в инженерный корпус Санкт-Петербурга, получив постоянный заработок (август 1843 г.), дворянин Ф. М. Достоевский официально отказывается от своих наследственных прав на владение землей и крестьянами. Теперь вся надежда только на свою волю и способность. Поступок!

Событие. В 1843 году в Россию приезжает Оноре де Бальзак (для встречи с Эвелиной Ганской). Всеобщая эйфория от этого события (в обществе). Для Ф. М. это важное событие; он активно участвует в общественной жизни.

Столь же заметен этот факт для формирования личности, как гибель Пушкина, последовавшая через несколько месяцев после смерти маменьки. Или знакомство с первыми постановками «Ревизора» на сцене.

В середине 1844 выходит первая публичная журнальная работа Ф.М. – это перевод «Евгении Гранде» Бальзака на русский язык.

А буквально через 2–3 месяца Ф. М. увольняется со службы инженер-поручиком (по семейным обстоятельствам), и начинается частная жизнь начинающего литератора.

Событие. Собственно, это даже и не событие, а так, рядовой бытовой случай, который будет иметь важное значение для характеристики героя (Ф.М.) и последующего изложения. Я бы охарактеризовал то, что произошло, как юношеский максимализм, если не начинающийся национализм.

Наиболее близкий человек по смерти «маменьки», брат Михаил, став офицером, как и Ф.М., после окончания того же училища поехал служить в Ревель и в юных годах вопреки воле родителей невесты и своих опекунов женился на ревельской немке Эмили Дитмар. Вскоре он познакомился и сдружился со студентом медико-хирургической академии А. Е. Ризенкампфом. Ризенкампф – человек весьма достойный. Он свободно говорил на нескольких европейских языках, знал латынь, хорошо рисовал, был пианистом и даже писал музыку, увлекался ботаникой. Так вот: по рекомендации брата Михаила Ф. М. снял квартиру для проживания на паях с Ризенкампфом. Как-то Ризенкампф пригласил Ф. М. в семейство немцев, своих друзей, где собирались писатели, художники, музыканты; творческие люди. Ф. М. все время сидел тихо, где-то в стороне. Слушал, наблюдал, был тих и незаметен. Вдруг вмешался в разговор, разгорячился и разразился гневной речью против иностранцев. Он был похож на невменяемого. Испуганные гости быстро разошлись. Ризенкампф решил, что Ф. М. ненавидит всех иностранцев. Это, однако, не так! С поляками, друзьями Ризенкампфа по учебе в академии, Ф.М., напротив, сдружился. Было ли сему действу в помощь то, что далекие предки Ф. М. были из поляков? Этого мы уже не узнаем! Но горячность его ответов на письма, приведенные в «Дневнике» писателя, это кое-что объясняет и, порой, заставляет задуматься.

Событие. Следующее, возможно, одно из главных событий его жизни – участие в кружке Петрашевского – и последующий за этим эшафот, «расстрел», тюрьма и ссылка заслуживают особого внимания. Ибо именно они послужили с многими своими фактами и событиями, сюжетами и героями всех литературных шедевров Ф.М.

Однако еще до этого произошло одно важное событие в литературной жизни героя (Ф.М.) и страны, которое заслуживает быть отмеченным. Я намеренно упустил это событие, ибо пишу не о великом русском писателе Достоевском, а о Ф.М. – человеке и гражданине. Поразмыслив, я пришел к заключению: это неверно. И не потому, что трудно (а может быть, и неверно) отрывать профессиональную деятельность человека (не просто, а литератора) от его личности и гражданской позиции. Герои литератора – это зачастую он сам или то, с чем он столкнулся в тех или иных условиях жизни. И, кроме того, литератор создает героев, он их буквально лепит. Эти герои, порой, говорят о личности их сотворившего не меньше, чем он сам.

_____ «_____ «_____

В октябре 1844 он увольняется с военной службы и уже в мае 1845 (и года не прошло) он читает своему другу Григоровичу рукопись «Бедных людей». Тот бежит на завтра делиться восторгами с Некрасовым. Некрасов бежит буквально к Белинскому: «Новый Гоголь явился! У вас Гоголи-то как грибы растут», – строго заметил ему Белинский…⁹

А благотворный отзыв Белинского означал выход в большую литературу, в жизнь общества.

Второе авторское отступление

Для меня весьма интересна реакция простого частного, ничем не примечательного в сущности человека, который в силу событий или обстоятельств вдруг становится человеком публичным, приковывающим к себе внимание людей, социума. Она, эта реакция, много говорит о личности.

«Бедные люди» вышли в свет в некрасовских альманахах («Петербургский сборник») в январе 1846 года. Вскоре в «Отечественных записках» выходит большая рецензия Белинского. Рецензия более чем положительная – просто хвалебная. Белинский любит открывать миру таланты. Совсем недавно был Гоголь, и, как говорит современный «классик» языка: «никогда не было и вот опять». У Белинского в рецензии вообще есть такое: «какое умение, какой талант». Однако ругательных отзывов было не меньше (в «Северной пчеле», в «Иллюстрации»).

В письме брату (1 февраля 1846 г.)¹⁰: «В Иллюстрации» я читал не письма, а ругательства… В «Северной пчеле» было черт знает что такое… Сунул же я им всем собачью кость! Пусть грызутся… Ругают, ругают, ругают ужасно… Пусть грызутся – мне славу, дурачье, строят… Зато какие похвалы слышу я, брат! Наши говорят, что после «Мертвых душ» на Руси не было ничего подобного, что произведение гениальное…» (наши – это Одоевский, Соллогуб, Никитенко – все те, кто дает положительные отзывы, – М. П.).

У Ф. М. эйфория от успеха, для критиков – «собачья кость». Он, бедный человек (в его представлении), впервые получает сотни и тысячи серебряных рублей. Издатели готовы платить. Но вдруг сквозь радостную эйфорию от успеха, денег проскальзывает искреннее признание: «Живу-то я беспорядочно – вот в чем вся штука!..» Многое для понимания событий того времени и происходящих с Ф. М. и рядом (вокруг) дает переписка с братом Михаилом, с которым он был особенно близок, вместе учился, постоянно общался, а позднее издавал общий журнал на паях. А события нарастают. Ф. М. вскоре ждет сокрушительный удар. Одновременно с «Бедными людьми» Ф. М. работает над новым романом – «Двойник». В письме к брату мы читаем: «В «Отечественных записках» он займет 11 листов… С какими надеждами они все смотрят на меня… Действительно, Голядкин (герой нового романа – М. П.) удался мне донельзя…». И далее все в подобном духе. Холодный душ еще впереди.

Белинский ожидал очередной шедевр от Ф. М. Ожидания основывались на прослушиваниях отдельных частей, которые автор читал по мере написания. Но это только первые главы, начало.

Ф. М. бомбардирует брата письмами по мере написания «Двойника». Временами называет свою новую работу поэмой, другой раз – романом и даже новеллой. В сущности, его «Двойник» – это и сам автор. У него постоянное раздвоение личности. То он нищий и постоянно жалуется на свою бедность. То получает тысячи, а его камердинер живет за его счет, да еще любовницу содержит. Есть еще Ф. М. такой скромный, застенчивый молодой человек, то вдруг вспылит и непонятно за что и почему начинает громыхать. У него успех от написанного, явный успех. Сам Белинский признал, не говоря уж о друзьях. Да и все его герои подобны ему.

Первая публикация «Двойника» появилась в феврале 1846 года в «Отечественных записках». Работа имела подзаголовок «Приключения господина Голядкина». Издавал журнал Стелловский, который все время подгонял Ф. М. Нарушение условий договора грозило автору финансовыми потерями.

Рецензии на эту работу были разгромные. Автор, в сущности, скопировал сюжет Гоголевского «Носа». Анри Труайя приводит в своей работе о Достоевском чуть ли не дословные совпадения в поведении титулярного советника Голядкина с его прототипом коллежского асессора Ковалева. Подобные параллели, пишет Труайя, можно провести через весь текст. Видно, Стелловский подгонял Ф.М., и у того вместо «светлой и серьезной идеи», как напишет Ф. М. в 1877 г., получилось то, что получилось.

Новелла «Двойник» – повесть о Голядкине – получилась сплошным подражанием Гоголю. С высоты пьедестала, на которую Ф. М. поднял Белинский, Голядкин опустил писателя на землю. Белинскому пришлось оправдываться: «Очевидно, что автор «Двойника» еще не приобрел себе такта меры и гармонии…» А Константин Аксаков, горячий поклонник Гоголя, и вовсе обвинил Ф. М. в плагиате: «Вся Россия знает Гоголя, знает его чуть не наизусть; и тут, перед лицом всех, г. Достоевский переиначивает и целиком повторяет фразы Гоголя…» Приходится опускаться с небес на грешную землю. В письме брату (1 апреля 1846 г.) опять высвечивается двойственность натуры – личности Ф.М.: «Слава моя достигла до апогеи… обо мне… было говорено свыше 35 раз в различных изданиях. В иных хвала до небес, в других с исключениями, а в третьих руготня напропалую… Но вот что гадко и мучительно: свои, наши, Белинский и все мною недовольны за Голядкина. Первое впечатление было безотчетный восторг, говор, шум, толки. Второе – критика… Что же касается до меня, то я даже на некоторое время впал в уныние. У меня есть ужасный порок: неограниченное самолюбие и честолюбие…» Не будем об этом забывать в дальнейшем. Это важное признание Ф.М. – человека.

В этом письме чуть ниже есть и еще одно интересное признание: «Явилась целая тьма новых писателей. Иные мои соперники…» Ф. М. называет имена Герцена и Гончарова. Но добавляет при этом: «Первенство остается за мной покамест, и надеюсь, что навсегда…»

Вообще эти 4–5 лет с 1845 и до трагедии дела Петрашевского для Ф.М. – годы расцвета, литературного начала, творческих успехов и падений – годы двойственности, как и многое в личности героя моего повествования. После первого блестящего отзыва Белинского, который поднял Ф. М. на уровень Гоголя – нашего «все» в литературе 2-3-х десятилетий, – начинается активное вхождение Ф. М. в литературное общество того времени. Некрасов знакомит Ф. М. с Панаевой. Начинающий писатель знакомится с Тургеневым. Григорович расширяет круг общения Ф. М. Часто он выступает как пропагандист творчества Ф. М. Это далеко не всегда удачно, успешно. Бывают и казусы. В одном из писем того времени брату: «Ну, брат, никогда, я думаю, слава моя не дойдет до такой апогеи, как теперь… Я познакомился с бездной народу самого порядочного. Всюду почтение неимоверное…» И опять непрерывная двойственность оценок, неуравновешенность какая-то. Непрерывно: то в жар, то в холод! Вот письмо (8 октября 1845 года) из Петербурга брату: «Так все было скверно и гадко… Во-первых, дражайший единственный друг мой, все это время я был без копейки и жил на кредит, что весьма скверно…» И чуть ниже: «…мой Голядкин пойдет, по крайней мере, в 1500 рублях ассигнациями…» (деньги немалые – М. П.).

Он уже вполне освоился в литературном мире и порой позволяет себе в письмах к брату весьма небесспорные суждения о людях, которые занимают весьма достойные и прочные места в этом мире: «Некрасов – аферист от природы, иначе он не мог бы и существовать, он так с тем и родился…» (письмо от 8 октября 1845 г.). Столь вольное суждение основано на том, что Некрасов предложил проект «летучего маленького альманаха».¹¹ Для Ф. М. это был провальный проект.

Впрочем, его вины здесь не было. Некрасов ввел Ф.М., тогда модного, но еще юного и начинающего литератора, в литературный салон Панаевой. Он совместно с мужем Панаевой издает литературный журнал. Некрасов и сам только пробивается на литературный олимп. Он поссорился с отцом, отказавшись от военной службы. Это не его; его влечет поэзия. И, как все поэты, он немного романтик. Но самую малость. В нем много здорового прагматизма. Но не на скудной почве средней дворянской семьи. В нем скрыт литературный талант, причем, как правильно заметил Ф.М., не лишенный сорняка «авантюризма».

Некрасов нашел и занял в литературе (особенно в поэзии) место защитника сирых и обиженных, певца горя народного. На этом поприще весьма успешен, у него практическая складка ума плюс талант. Замечен и поддержан Белинским, открывателем и собирателем литературных талантов. О Некрасове, впрочем, у «неистового Виссариона» своеобразное мнение, пограничное с злословием: «Никогда не был ни идеалистом, ни романтиком, на наш манер… он человек, у которого будет капитал, который будет богат». Ну что ж, Ванга еще не родилась, но ее предвестники уже рядом. Белинский как в воду глядел. Некрасов будет богат, успешен и самого министра финансов обыграет в карты на весьма внушительную сумму. Пока же, издавая с весьма посредственным литератором И. И. Панаевым журнал «Современник»¹², он не менее успешно увел у него жену, которая стала гражданской женой Некрасова. Но это уже другая история. И вам лучше познакомиться с воспоминаниями самой Панаевой. Именно И. И. Панаев в ноябре 1845 года привел Ф. М. в литературный салон А. Я. Панаевой, где «весь Петербург литературный», чтобы представить его обществу. Из воспоминаний Панаевой: «…видно было, что это страшно нервный и впечатлительный человек… он, видимо, был сконфужен… Все старались занять его…» Теперь он становится постоянным членом кружка Панаевой и бывает здесь постоянно. Он знакомится с Тургеневым. И тотчас в письме к брату следует: «Тургенев влюбился в меня. Но, брат, что это за человек?.. Поэт, талант, аристократ, красавец, богач, умен, образован… Я тоже едва ль не влюбился в него…» Но будем помнить о «болезни» Ф.М.! Я бы назвал ее «двойственность» суждений и оценок. Пройдет немного времени, Ф. М. рассорится с Тургеневым и со всей горячностью начнет его судить.

Вскоре, однако, наступит охлаждение Ф. М. в отношениях с кружком («салоном») Панаевой, что не помешает безмерно влюбчивому писателю влюбиться в А. Я. Панаеву. Брату он так и написал: «Я был влюблен не на шутку в Панаеву». И было в кого! Блестящая, умна, красивая, да и литератор не из последних. Но это уже для другой книги.

В воспоминаниях Панаевой содержится весьма любопытная информация, расширяющая представление о Ф. М. как о человеке и гражданине. Когда вслед за неудачей с «Двойником» и «Хозяйкой» литературная деятельность Ф. М. подверглась серьезной критике Белинского, это вызвало раздражение и даже обиду со стороны писателя. Сказался его непростой характер. О «Романе в девяти письмах», написанном Ф. М. для некрасовского «Современника» чуть ли не «за одну ночь», Белинский так написал: «Достоевского переписка шулеров, к удивлению моему, мне просто не понравилась, – насилу дочел… Это общее впечатление». Об этом упоминает в своей работе о Достоевском Анри Труайя¹³. У Ф. М. явно период спада в начавшейся столь успешно литературной деятельности. Он работает в 1846 году над двумя повестями, чтобы рассчитаться за долг – аванс, полученный от Краевского под будущую обещанную работу. Это «Сбритые бакенбарды» и «Повесть об уничтоженных канцеляриях», «обе с потрясающим трагически интересом… Публика ждет моего с нетерпением…», которые так и не будут завершены и опубликованы. Мы узнаем об этом из письма брату: «…все мои издания лопнули и не состоялись… Издание я сделаю к будущей осени…» (письмо от 26 ноября 1846 г.).

А уже в письме от октября мы читаем: «Я все бросил: ибо все это есть не что иное, как повторение старого, давно уже мною сказанного… Я пишу другую повесть, и работа идет… свежо, легко и успешно…» Но критика Белинского не осталась без ответа. Пока не публичного. Это еще впереди. В письме к брату (26 ноября 1846 г.) он жалуется: «Что же касается до Белинского, то это такой слабый человек, что даже в литературных мнениях у него пять пятниц на неделе». А с Некрасовым он и вовсе рассорился «Скажу тебе, что я имел неприятность окончательно рассориться с «Современником» в лице Некрасова… Некрасов же меня собирается ругать…»

Если рассуждать честно и здраво, то в эти 4–5 лет писатель Достоевский только начинал учиться ремеслу. «Бедные люди» – это, пожалуй, единственно удачная работа. Все остальное слабо, написано без раздумий, ради серебряных рублей и ассигнаций, от которых было много ожиданий, которые быстро исчезли без меры и вкуса и побуждали к дальнейшей гонке за призрачным «златом». Рукописи-долги-рукописи… и снова долги. Неудачи порождали критику. К этому Ф. М. не был готов, мешали честолюбие, заносчивость, гордыня, как противовес скромности.

Много позже (1871–1873 гг.), в частности, в «Дневнике писателя», Ф. М. напишет, что он пересмотрел, переосмыслил свои отношения с Белинским. Трудно сказать: то ли Ф. М. действительно перерос Белинского, вышел за пределы прогрессивных в тот момент «догм» критика, то ли это обида уже признанного писателя за того, прошлого, начинающего, с его пробами пера и ошибками. Я же полагаю, что это не рост писательского мастерства, а коренное изменение личности Ф. М. и его гражданской позиции, о чем пойдет речь позднее. На смену чувству благодарности за поддержку пришло иное чувство. Он начинает критически относиться к Белинскому, осуждать его атеизм и даже негативное отношение к христианству. Скорее всего, послужили этому последующие годы: «расстрел», тюрьма и каторга. Но рассорился Ф. М. не только с Белинским, но и со всем кругом людей «Современника».

Интересные факты об этом периоде жизни Ф. М. приводят в своих воспоминаниях И. И. Панаев и А. Я. Панаева. Так А. Я. Панаева вспоминает: «С появлением молодых литераторов в кружке беда была попасть им на зубок, а Достоевский, как нарочно, давал к этому повод своей раздражительностью и высокомерным тоном, что он несравненно выше их по своему таланту… Тургенев – он нарочно втягивал в спор Достоевского и доводил его до высшей степени раздражения. Тот лез на стену и защищал с азартом иногда нелепые взгляды на вещи…» Запомним эти черты характера: раздражительность, высокомерие, азарт и порой нелепые взгляды на вещи. Мы еще вернемся к этому, когда будем оценивать его «антисемитизм» в переписке, изложенной в «Дневнике писателя».

Достоевский будет частенько, сталкиваясь с теми или иными критическими отзывами на свои суждения и оценки, подозревать оппонентов в «зависти к его таланту», желанию «умалить его произведение, нанести ему обиду».

Однако, пора вернуться к действительно одному из самых важных событий его жизни – участию в кружке Петрашевского. Событие, которое после 4–5 лет погружения в литературный процесс, пусть и не всегда удачного, на 4–5 лет вырвало его из литературы, нормальной человеческой жизни, погрузило в темень и ночь тюрьмы и каторги. Зато это время дало мощный толчок накоплению событий, фактов, самобытных людей, что послужило материалом того великого и вечного в русской литературе, что переросло во всемирное наследие.

_____ «_____ «_____

Петрашевский – один из выдающихся деятелей освободительного движения в России, предшественник и «ускоритель» реформы 1861 года. Он сознательно увлекся идеями социализма.¹⁴

В кружке (обществе) Петрашевского изучались с целью продвижения в общественное сознание идеи Фурье, Оуэна, Прудона. Это по сути своей идеи социализма: перераспределение общественного дохода, организация фаланстеров, прогрессивного налога. Достоевский вместе с братьями (Михаилом и Андреем) посещал эти собрания. Начиная с 1847 года Ф. М. всерьез увлекается идеями социализма. Полагаю, что толчком послужили несколько событий: нищета быта, которую он видел в имении отца, знакомство с бедными районами Питера, случай с гибелью отца, скороспелая выдача замуж сестры за дельца, постоянная нехватка средств к существованию, усиливающая ощущения от всего увиденного.

В общем, несостоявшиеся идеи социализма, такие прекрасные в утопическом виде, в теории часто приводили неофитов в тюрьму, на каторгу и даже на эшафот. Может быть, вернее сказать, – состоявшиеся, но неудачно завершившиеся.

Впрочем, этот опыт еще не завершен окончательно. Пробуют европейцы и даже пытаются убедить мир, что удачно (Швеция, Норвегия, Швейцария), пусть и не так, как в утопической теории. Пробуют китайцы, приспособив эти идеи к своей ментальности, не отказываясь вовсе от частной собственности.

Как показала последующая жизнь Ф.М., его идеи социализма тоже имели свою специфику. Это был христианский социализм. Он пытался примирить бедность с богатством путем соглашения, взяв за основу идеи Христа, вовсе не отказываясь от религии, не трогая богатых, а призывая их к разуму; защищая униженных и оскорбленных и обещая за каждое преступление – наказание. А если не удастся, то «господь накажет». Что лично у меня вызывает большие сомнения.

Как мы знаем, революционера из Ф. М. не получилось. И вовсе не потому, что идеи, проповедуемые в кружке Петрашевского, были несовершенны. Эти идеи противоречили взглядам Ф. М. Это было случайное увлечение, робкая попытка поиска справедливости. Неудачная! Он был полон надежды, что к справедливости, к защите обиженных и обездоленных можно прийти путем уговоров и увещеваний. Он был абсолютным противником изменения мироустройства путем переворота. Он был противником крепостного права, отказался от владения душами и полагал, что так могут сделать и другие владельцы. Но отнюдь не с помощью утверждения республики с свободными гражданами путем переворота и устранения царя. Напротив, он ждал действий от царя и надеялся их ускорить. В показаниях следственной комиссии есть его объяснения. Для меня никогда не было ничего нелепее идеи республиканского правления в России…»

Он, прежде всего, полагался на русскую общину, на вековой уклад жизни крестьянства.

Он полагал, что именно община станет центром жизни освобожденных от рабства землепашцев. Продажа людей, как скот, разрушение семей, телесные наказания – все это порочно. Но все это должно уйти из жизни внизу по воле тех, кто наверху: царя и господ, душами владеющих. И если он допускал мысль о восстании, то не более как в полемическом задоре, в споре, не более.

Пройдет время, и Ф. М. не только признает, что подвергся справедливому наказанию за необдуманные случайные увлечения утопиями, – более того, он напишет: «Царь для народа не внешняя сила. Царь есть воплощение его самого, все его идеи, надежд и верований его…»

Пройдет тридцать лет, и в одном из диалогов на замечание собеседника, что с ними поступили несправедливо, ибо никаких противоправных действий они, в сущности, не совершили, Ф. М. резко возразит собеседнику со свойственной ему горячностью: «Нет, нет, справедливое. Нас бы осудил русский народ… И почему вы знаете – может быть, там, на верху, т. е. Самому Высшему, нужно было меня провести на каторгу, чтоб я там… узнал самое главное, без чего нельзя жить…»¹⁵

Но это все потом, много позже, когда, колеблясь между державными патриотами российскими и западниками, он все же будет отдавать предпочтенье своим, русской национальной идее. Пока же ему предстоит пережить самое страшное событие жизни. Событие, которое послужит материалом всего великого, что он создаст в русской литературе для народов России.

По делу кружка Петрашевского, как видно из доклада графа Орлова Николаю I, арестовано 34 заговорщика.¹⁶ Ф. М. подвергся аресту вместе с братьями Михаилом и Андреем. Однако он взял всю вину на себя, и братья вскоре были освобождены. 29 апреля 1849 года все арестованные оказались в Петропавловской крепости, как все государственные преступники еще со времен Петра I.

По степени вовлеченности в заговор Ф. М. попал в группу самых опасных преступников. Эти оказались в казематах Алексеевского равелина. Здесь в мрачном каземате, в тягостном одиночестве Ф. М. сохраняет полное присутствие духа. Как только (по прошествии 2-х месяцев) им всем из группы особо опасных дали бумаги и разрешили писать, он пишет небольшой рассказ-новеллу «Маленький герой» и обстоятельное письмо брату.¹⁷

Самое интересное, что в письмах (от 23 июля и 18 августа) он сообщает брату, что работает над романом «Деньги». Согласитесь, что нужно обладать присутствием духа и изрядным мужеством, чтобы, сидя в каземате и ожидая сурового приговора, писать рассказы и замышлять романы.

11 июля 1849 года сидящий в камере крепости Ф. М. получает от брата (Михаила) письмо и вскоре пишет ответ (18 июля). «Я и не унываю; конечно, скучно и тошно, да что ж делать?.. Я времени даром не потерял, выдумал три повести и два романа…» Конечно, тут есть элемент бравады, но главное – беспримерная воля к жизни и мужество: «В человеке бездна тягучести и жизненности, и я, право, не думаю, чтоб было столько, а теперь узнал по опыту…» А ведь Ф. М. в полном неведении, что же будет дальше.

А дальше приговор – 8 лет тюрьмы и каторги. Правда, гуманный Николай I, самодержец российский, «отец» всех россиян и «помазанник» божий, смягчил наказание и скостил половину срока, однако приказал держать все в тайне. Возникает невольный вопрос, зачем гуманный акт держать в тайне. А в воспитательных целях. Шестерых «виноватых» везут на Семеновский плац, возводят на эшафот (помост) и имитируют казнь через расстрел. Ф. М. наблюдает, стоя на помосте, и ожидает очереди и участи. Какой? Троих ставят перед строем солдат, ломают над ними шпагу (гражданская казнь), привязывают к столбам, тут же священник с крестом, аудитор зачитывает им их грехи, на голову надевают мешки-капюшоны. Но в последнюю минуту казнь остановлена – вместо команды «пли» аудитор зачитывает милость великую государя-императора. Им разрешено пока жить. А ведь это и правда сказочный дар, божественный подарок: 4 года каторжной тюрьмы и далее солдатская служба. В 1876 году, по прошествии более четверти века, в своем «Дневнике писателя» Ф. М. напишет: «Знаете ли вы, что такое смертный страх? Кто не был близко у смерти, тому трудно понять это…» И там же в «Дневнике»: «…дело, за которое нас осудили, те мысли, те понятия, которые владели нашим духом, представлялись нам не требующими раскаяния, но даже чем-то нас очищающим, мученичеством…» Один из пунктов обвинения состоял в чтении и распространении этого запрещенного документа, в котором «говорится о гнусном русском духовенстве, о наличии на Руси огромной корпорации разных служебных воров и грабителей, о российской церкви, как поборнице неравенства…»