Kitobni o'qish: «Серебряный век в социокультурном измерении»

Моим родителям – Любови Кузьминичне и Аркадию Аркадьевичу Воскресенским, моему учителю – Анисе Нурлгаяновне Жеравиной

Введение

Я переживаю жизнь как мистерию Духа.

Н. А. Бердяев

Серебряный век – это уникальный социокультурный феномен, сформировавшийся в рамках русской культуры конца XIX – начала ХХ столетия на основе специфического мировидения. В такой научной интерпретации он привлекает исследовательское внимание в качестве объекта исторического анализа, назначением которого становится не просто адаптация философско-эстетических рефлексий или искусствоведческих дескрипций к событийному контексту изучаемой эпохи, но определение характера отношений человека с миром в конкретных культурно-исторических условиях. Процессы, происходящие в ментальной сфере, формы духовного освоения действительности и их трансформации не просто придают дополнительные штрихи к портрету эпохи, но раскрывают ее смысловое наполнение, поскольку «образ прошлого, существующий в общественном сознании, определяется не только набором сохранившихся сведений, но и значением, которое им придается»¹. Экономические и политические реалии минувших времен, изучаемые автономно, без учета интеллектуальных, нравственных, психологических, духовно-творческих факторов, не могут исчерпывающе раскрыть логику исторического движения.

Влияние мировоззренческих импульсов на ход общественного развития становится особенно заметным в сложные переходные периоды, что наглядно продемонстрировала эпоха перемен на излете российского самодержавия. Кризисные процессы рубежной поры, когда страна оказалась на историческом распутье, проявились в том числе и на ментальном уровне. Дальнейшее самоопределение общества в немалой степени зависело от состояния умов и миропредставлений различных социальных слоев. Важную роль в русле данного дискурса следует признать за характером самосознания и образом мыслей культурной элиты как наиболее духовной, мыслящей и образованной среды. Формирование культурной элиты российского общества конца XIX – начала ХХ века, обозначившее социокультурный раскол интеллигенции, повлекло за собой расширение и вариативность поисков интеллигентской мыслью новых исторических путей России и всего мира.

Интеллигенция изначально представляла собой не только социально-профессиональный слой в стратификационной структуре российского общества, но и своеобразную культурную целостность. Она всегда выступала той силой, которая формулировала назревшие в обществе проблемы и продуцировала определенные идеалы, выполняя в повседневной практике задачу формирования культурных ориентиров и духовно-нравственных установок. Однако представления об этих идеалах, иерархия ценностей, расстановка приоритетов в сфере жизненных интересов и принципов не оставались неизменными, раз и навсегда заданными. Различные локальные страты, входившие в состав интеллигенции, предлагали свои варианты решения жизненно важных для страны проблем. Собственно, этим разнообразием взглядов и было обусловлено расслоение прежде единой социальной группы. Исход великой смуты начала ХХ века во многом зависел от того, какие течения внутри интеллигенции возьмут верх, какие общественные мнения возобладают, чьи идеи окажут решающее воздействие на массовое сознание, определив тем самым историческую судьбу России.

Российская культурная элита рубежа XIX – ХХ столетий, то есть та часть интеллигенции, которая составила социальную базу Серебряного века, искала, но не сумела найти способы духовной интеграции общества. Как сказал поэт, пусть и по иному поводу, «авантюра не удалась. За попытку – спасибо». Вместе с тем дальнейшая история показала, что альтернативный выбор, возобладавший на практике, в конечном счете также не оправдал себя. На рубеже тысячелетий, спустя неполный век после крушения пришедших в полное противоречие с жизнью общественных порядков, Россия оказалась в схожем положении. В постсоветской действительности, в условиях распада прежней системы ценностей и резкой социальной поляризации на довольно долгий период вновь чрезвычайно обострилась проблема дезинтеграции общества, и от очередного роста внутренней напряженности страна отнюдь не застрахована. Это обстоятельство побуждает задуматься, в чем состояла ошибочность предлагавшихся российской интеллигенцией на рубеже XIX и ХХ веков вариантов выхода из системного кризиса, которые либо вообще не были воплощены, либо обнаружили свою несостоятельность с течением времени. Возможно, имеет смысл поразмышлять и о том, не был ли какой-то рефлексивный опыт интеллигенции напрасно отвергнут социумом.

Постановка проблемы влияния интеллигентских умонастроений на выбор российским обществом средств разрешения кризисной исторической ситуации предполагает в качестве существенного аспекта изучение вопросов, связанных с социокультурным обликом Серебряного века – таких, как пространственно-временные ракурсы и смыслообразующие основания этой культуры, формы социальной коммуникации и специфика мировидения ее творцов. Актуальность исследования мировоззренческого комплекса культурной элиты в историческом контексте переходной эпохи обоснована, с одной стороны, вполне очевидным сходством социокультурного содержания двух временных пластов на стыках столетий, аналитическое сопоставление которых может способствовать более глубокому пониманию сегодняшней действительности, с другой – необходимостью избежать соблазна примитивных аналогий. Распространенное восприятие перестроечных и постперестроечных процессов как «возвращения» на тот якобы магистральный путь общественного развития, от которого Россия «отклонилась» в начале прошлого века, может оказаться заблуждением и заслуживает критического переосмысления, указывая на необходимость тщательного компаративного анализа обеих рубежных ситуаций.

Исследование социокультурных характеристик Серебряного века требует методологической опоры на антропологически ориентированные принципы культурной истории, под которой понимается совокупность направлений и подходов, изучающих прошлое человечества с точки зрения культурных механизмов развития общества. Антропологический подход в историописании предполагает «выявление имманентной позиции самих участников исторического процесса, их отношения к жизни, их ментальностей и систем ценностей»². Культурная история представляет собой не автономную область познания, а особый ракурс рассмотрения исторической действительности: в качестве определяющего фактора общественной динамики выдвигается комплекс доминирующих в социуме идей, миропредставлений, способов мышления и т. п. Культура в таком контексте трактуется «как система отношений, устанавливаемых между человеком и миром. Эта система, с одной стороны, регламентирует поведение человека, с другой – определяет то, как он моделирует мир»³. При подобных подходах предметом исторического познания становится человек в истории, а не абстрактные надличностные процессы.

Переосмысление в культурно-историческом ключе сложившихся представлений о содержании и смысловых векторах общественных процессов рубежа XIX – ХХ столетий ставит под сомнение сложившийся стереотип восприятия Серебряного века как явления исключительно художественного порядка. За неизменно артистическими внешними формами его творческого самовыражения скрываются глубинные социокультурные основания породившей этот феномен исторической эпохи. Долгое время Серебряный век рассматривался только как эстетическое явление, совокупность модернистских течений в литературе и искусстве рубежа XIX – ХХ столетий, его изучение велось по отраслям гуманитарного знания, преимущественно искусствоведами и литературоведами. Позже его неотъемлемой составляющей была признана религиозная философия, постепенно расширился круг исследований интеллектуальнотворческого наследия русского духовного ренессанса. Но и эта грань культурной эпохи изучается как самодостаточная сфера, в узкопрофессиональном исследовательском поле, вне широкого исторического контекста. Нередко декларируемая мысль о том, что Серебряный век являл собой некую духовную общность, не подкреплена в историографии развернутыми обоснованиями. Для того чтобы они появились, предметом специального исследования должен стать социокультурный модус Серебряного века, то есть условия его формирования и формы существования как целостного и многомерного социокультурного феномена. Такому его осмыслению способствуют серьезные концептуальные разработки, представленные научному сообществу в последние годы ХХ века и в текущем столетии специалистами из разных областей познания. В научной литературе ставятся вопросы интегрирующих начал этой культурно-исторической эпохи⁴, анализируется ее философский контекст⁵, рассматриваются проблемы становления, динамики и трансформаций самосознания ее творцов⁶, психологических мотиваций интеллектуально-творческих процессов той поры⁷, исследуются формы духовного общения и способы репрезентации творческой мысли представителей социокультурной среды Серебряного века, аспекты их повседневного бытования⁸.

При всех солидных наработках, накопленных отечественной и зарубежной гуманитаристикой в ходе изучения культурно-исторической проблематики Серебряного века, полноценная, всесторонняя история этой блестящей эпохи еще не написана. При огромном количестве работ, рассматривающих частные вопросы в данной области, очевидна нехватка обобщающих трудов, как теоретического, так и эмпирического плана. Причина сложившегося положения, видимо, кроется в том, что пока исследователям не удается определиться с критериями единства Серебряного века и установить фундаментальные начала его социокультурной целостности. Вероятно, количественное накопление знаний об отдельных аспектах, деталях и гранях рассматриваемого многомерного образования должно в конечном итоге перерасти в концептуальное постижение его внутренней сути. Думается, такая задача по-настоящему осуществима прежде всего в предметном поле исторического познания, по сути своей междисциплинарного и интегрирующего. «Без исторического видения культурологическое осмысление феномена серебряного века оказывается невозможным. Но именно этого видения и не хватает», – заметил много лет назад один из историографов⁹. За прошедшее время эта давняя мысль не утратила актуальности.

Глава 1
Культурные границы Серебряного века

1.1. Обоснование термина «Серебряный век»

Серебряный век, «мятежный, богоищущий, бредивший красотой»¹⁰, стал частью интенсивного культурного движения, захватившего на рубеже XIX – ХХ веков всю Европу, по-своему воплотив духовный подъем и творческий расцвет эпохи модерна. Вхождению русской культуры в этот процесс, безусловно, способствовали такие факторы, как урбанизация, развитие университетского образования, складывание профессионального артистического сообщества, рост числа людей «свободных» профессий и повышение их благосостояния в связи с возросшим спросом на продукты интеллектуального и творческого труда, некоторое ослабление цензурного гнета, появившаяся возможность свободного выезда за границу, восприимчивость к инокультурным влияниям. Вместе с тем специфика конкретных российских условий предопределила самобытный характер складывавшейся тогда в стране культурно-исторической ситуации. Серебряный век выразил себя не просто в совокупности эстетических явлений: он развернулся в многомерный социокультурный феномен, представший в единой системе творчества, философской мысли и образа жизни. Постижение внутренней природы, глубинных оснований Серебряного века как системной целостности связано с определением его смыслового содержания и уточнения хронотопа. Такой комплексный культурно-исторический анализ является сложносоставной методологической задачей, включающей в себя прояснение вопросов терминологического порядка.

Известный американский славист О. Ронен в своей нашумевшей монографии «The Fallacy of the Silver Age in Twentieth-Century Russian Literature»¹¹ проследил историю использования выражения «Серебряный век» применительно к русской литературе. Заглавие книги, в русском переводе названной «Серебряный век как умысел и вымысел»¹², красноречиво отражает позицию автора по отношению к этому словосочетанию – по мнению ученого, оно представляет собой «просто расхожий штамп, по сути дела лишенный всякого исторического, хронологического и даже ценностного содержания»¹³. Исходя из этого, О. Ронен заключил свой исследовательский труд призывом «изгнать из чертогов российской словесности бледный, обманчивый и назойливый призрак обозначаемого им, но не существовавшего в двадцатом столетии историко-литературного явления»¹⁴. Призыв этот был услышан и отчасти поддержан: по наблюдениям Н. А. Богомолова в современной научной литературе выражение «Серебряный век» употребляется с большей осторожностью и заметно реже, чем в конце 1980-х – 1990-е годы¹⁵. И все же, несмотря на довольно широко развернувшиеся после выхода книги О. Ронена в России научно-публицистические дискуссии, на весьма неоднозначное отношение в научных кругах к упомянутому выражению как к термину, на отсутствие серьезных подвижек в научном анализе его содержания, трудно согласиться с мыслью, что Серебряный век, и в терминологическом, и в содержательно-смысловом плане, – это всего лишь фикция, заблуждение. Стоит поразмышлять, насколько обоснован отказ в праве на его историческое и теоретическое существование.

Нельзя не согласиться с суждением О. Ронена, что наименование «Серебряный век» и его содержание «утратили и авторство, и большую часть своего конкретного первоначального смысла»¹⁶. Этот первоначальный смысл исследователь и попытался восстановить, опираясь в своем анализе прежде всего на источники, относящиеся к самой рассматриваемой эпохе. При этом едва ли не любое упоминание слова «серебряный» в художественных и публицистических произведениях того времени рассматриваются в его книге как самоназвание эпохи. Прихотливая кружевная вязь построений О. Ронена, обыгрывающая встречающееся у самых разных авторов и в самых разных контекстах это прилагательное, весьма искусно (и искусственно!) вплетается в аналитические рассуждения о термине «Серебряный век» и о сути обозначаемых им явлений. Думается, указания на употребление слова «серебряный» в русской поэзии рубежа XIX – ХХ столетий (или более поздних текстах, но отсылающих к той эпохе) недостаточно для генетического анализа термина. Поэтические средства выразительности сами по себе никак не подкрепляют ни обоснование термина, ни его развенчание, хотя и могут служить своеобразными маркерами самосознания, саморефлексии современников. В этом смысле некорректна даже ссылка на известные строки из ахматовской «Поэмы без героя»: «И серебряный месяц ярко / Над серебряным веком стыл», которые истолкованы О. Роненом как определение эпохи кануна Первой мировой войны¹⁷. Что здесь имела в виду А. А. Ахматова, мы можем только догадываться: может быть, и в самом деле рубежную эпоху, может быть, таким способом она выражала свое субъективное переживание времени, а может быть, образ был навеян какими-то сугубо личными обстоятельствами… Более того, каждый читатель имеет право на свои собственные догадки и трактовки, коль скоро речь идет о художественном произведении. К научному дискурсу и пресловутому спору о терминах все это не имеет отношения. Упоминания выражения «Серебряный век», встречающиеся в критике и публицистике рубежа XIX – ХХ столетий, тоже не могут восприниматься как научный термин и даже как самоназвание эпохи (которое могло бы появиться только на основе осознания ее внутреннего единства и целостности). Метафора эта и в данном случае у разных авторов прилагалась к разным временным пластам и к разным творческим именам и явлениям (примеры подробно рассмотрены в книге О. Ронена, что снимает необходимость заново их приводить). Не наблюдалось в то время ничего похожего на общее, устоявшееся, разделяемое всеми истолкование выражения «Серебряный век». Единственное, что объединяло различных авторов, так это несколько уничижительный оттенок смыслов, вкладываемых в него: в гесиодовско-овидиевском ключе под ним понимались культурные явления второстепенного порядка по сравнению с некими высшими образцами, однако конкретный их перечень каждый раз выдвигался заново.

Даже если признать (с весьма существенными оговорками) эти разрозненные и разноплановые примеры в качестве фактов самоназвания культуры, приблизимся ли мы к пониманию ее истинного содержания? Варианты самоназвания эпохи в своем изначальном значении помогают нам «расшифровать» некоторые элементы саморефлексии культуры начала ХХ века. Однако можно ли их считать терминами, то есть выражениями, употребляемыми в специальном научном значении? Когда мы размышляем о смысловом наполнении словосочетания «Серебряный век» применительно к конкретной эпохе, очень важно определить, откуда оно ведет свое происхождение: из саморефлексии культуры (то есть придумано ее творцами) или из последующей исследовательской рефлексии. Необходимо учитывать разницу между этими мыслительными категориями. Научное познание осуществляется посредством рефлексии, а не саморефлексии. Уместно повторить хрестоматийное: «…язык объекта не может выступать в качестве собственного метаязыка»¹⁸. Сегодняшнее употребление словосочетания «Серебряный век» в качестве термина включено в метаязык, то есть в язык описания. Его употребление творцами культуры рубежа XIX – ХХ столетий лежало в иной категориальной плоскости. Суждение Серебряного века о самом себе – важнейший источник исследования картины мира, миропонимания, способов мышления той поры, это живое свидетельство культурно-исторической эпохи, запечатлевшее ее характерные ментальные черты, но отнюдь не аналитическая выкладка по данному поводу. Серебряный век не мог сам себя адекватно описать и всесторонне проанализировать, поскольку его творцы, находясь внутри конкретно-исторической ситуации, мыслили и выражались языком культурной эпохи, а не исследовательским метаязыком (другими словами, говорили на языке объекта, а не на языке описания).

О. Ронен a priori исходил из убеждения в полной тождественности смыслов, вкладывавшихся в выражение «Серебряный век» современниками той культурно-исторической эпохи, и сегодняшнего его понимания. Неприятие им этого выражения связано с тем, что отдельные критики и мыслители рубежа XIX – ХХ столетий, следуя античной традиции «металлической» символизации эпох, трактовали творческие процессы своего времени как нечто второсортное, сниженное в ценности по сравнению с Золотым веком русской литературы, и именно поэтому современные им литературные тенденции именовали «Серебряным веком» русской поэзии. О. Ронен, расценивающий этот период как один из величайших взлетов в истории русской поэзии, считает подобные трактовки оскорбительными и незаслуженными, в чем исследователь, безусловно, прав: сегодня найдется не много сторонников мысли, что культурная эпоха рубежа XIX – ХХ столетий оказалась менее ценной, чем Золотой век русской культуры. Однако с течением времени выражение «Серебряный век», в сущности, превратилось в термин и в качестве такового обрело новый смысл. Не стоит упускать из виду, что в своем современном звучании словосочетание «Серебряный век» выражает совершенно иное содержание. Современники эпохи (не все, но те, на которых ссылается О. Ронен) пытались выделить ее «золотых» и «серебряных» представителей, то есть оценивали степень их одаренности. Это подход скорее критика, чем историка. Историку культуры важнее проникнуть в мировоззренческое содержание творчества и уже исходя из этого дать анализ тех художественных форм, в которых запечатлена духовная ситуация времени, мирочувствие, мироощущение, миропонимание эпохи. Вопрос об уровне таланта конкретных творцов отходит здесь на второй план.

Именно в этом направлении и смещаются акценты в употреблении термина «Серебряный век»: он теперь вовсе не означает явления низшего порядка; это имя, наименование эпохи, а не ее оценка. Сравнение с Золотым веком в историческом исследовании вполне уместно и даже необходимо, но оно должно быть не качественным, а типологическим. В данном случае отсылки к античной мифологической схеме, рисующей смену поколений в процессе устройства миропорядка как деградацию от золотого века к серебряному и далее по нисходящей вплоть до железного, не адекватны ситуации рубежа XIX – ХХ столетий. Подобные аналогии страдают натяжками и аберрациями и потому бессмысленны; думается, их следует избегать. Немаловажно учитывать и то обстоятельство, что в сегодняшнем понимании термин «Серебряный век» вышел за пределы поэтического творчества и распространяется теперь на культурный процесс в целом.

Вопреки призывам О. Ронена, термин «Серебряный век», при всей своей расплывчатости, метафоричности, «ненаучности», продолжает достаточно активно функционировать в современном культурном обиходе. Это выражение не только не исчезло, напротив, оно медленно, но верно движется в направлении «от мифологии к научности»¹⁹. Сегодняшние его смыслы не совпадают с теми, которые анализировал в своей книге О. Ронен, и это не позволяет нам согласиться с негативными оценками наименования «Серебряный век». Сегодня оно перестало восприниматься как обозначение периода литературного и культурного упадка по сравнению с Золотым веком русской культуры (даже декаданс, столь примечательный штрих в облике той культурной эпохи, в наши дни вряд ли может трактоваться как ее основное содержание или признак ее духовного вырождения). Несколько сместив свои аксиологические акценты, теперь выражение «Серебряный век» мыслится как обозначение комплекса определенных конкретно-исторических явлений и процессов в русской культуре конца XIX – начала ХХ столетия. Другое дело, что дискуссии по поводу содержательного наполнения этого комплекса далеки от завершения. Вхождение термина в научный оборот (как в отечественной, так и в зарубежной гуманитаристике) указывает на то, что за ним стоит по-настоящему значимое явление, требующее не отрицания, а глубокого и тщательного изучения. Его замалчивание, игнорирование не имеет ничего общего с критическим подходом. Явление это оказалось очень сложным для исторического и культурологического анализа. Не оттого ли научная среда так и не решается на серьезное типологическое исследование Серебряного века, а обыденное сознание, пресытившись многочисленными скандальными фактами из его истории, утратило интерес к культурной эпохе и ее творцам? Однако можно ли считать данное обстоятельство подтверждением несостоятельности термина «Серебряный век» и обоснованием отказа от дальнейшего изучения обозначаемого им явления?

Вне зависимости от авторства и первоначальных смыслов термин давно зажил своей жизнью. Вообще, думается, авторство терминов любопытно, но не принципиально. Что изменится в нашем восприятии культурно-исторической эпохи, если мы доподлинно установим изобретателей таких, к примеру, названий, как «Реформация», «Ренессанс», «Просвещение», «классицизм», «романтизм» и т. п.? Даже если нам удастся во всей полноте воссоздать изначальные смыслы, вкладывавшиеся в эти наименования их создателями, у нас останется собственное, сформированное определенной культурно-исторической и историографической традицией их понимание. Кто бы ни был автором термина «Серебряный век» в приложении к культурным реалиям рубежа XIX – ХХ столетий (а как метафора он вполне мог родиться одновременно во многих умах), сегодняшнее его смысловое наполнение не обязательно должно совпадать с первоначальным. Поэтому в научных изысканиях важнее определиться с современным его пониманием. Этимология вещь далеко не второстепенная в процессе исследования, однако не будем забывать, что слова по мере развития языка и общества нередко меняют свое значение, причем такое случается и с терминами.

О. Ронен категорично утверждал: «В наши дни название осталось в употреблении историков искусства, критиков и литературоведов как стершийся и утративший свой первоначальный, да и вообще какой бы то ни было аксиологический смысл, но не лишенный жеманности классификационный термин, применяемый за неимением лучшего»²⁰. Порой ученый так далеко заходил в критике «неправильного» термина, что совершенно отказывал ему хоть в какой-нибудь содержательности: «Выражение “серебряный век” предполагает определенную ущербность, подражательность, вялость, блеклую стилизацию и повальную болтливость… Поэтому менее искушенный читатель так часто отождествляет “серебряный век” с эстетикой и бытом популяризаторов, подражателей и модничающих эпигонов второго, а то и третьего сорта…»²¹

Трудно согласиться с исследователем в том, что «неудачный» термин затушевывает принадлежность к рассматриваемой культуре упоминаемых им в данной связи Анненского, Блока, Цветаевой, Волошина. Важно также обратить внимание и на такой аспект: полноправными представителями Серебряного века являются не только выдающиеся художники и мыслители, но и те малоизвестные или вовсе безвестные их современники, которые дышали с ними одним воздухом, говорили с ними на одном культурном языке, были охвачены общими с ними духовными устремлениями. К Серебряному веку как к целостной культуре принадлежали все творческие «эшелоны» – и первый, и все последующие. Исключать из него эпигонов и даже тех, кто вошел в историю этой культуры не столько своим творчеством, сколько специфическим образом жизни, значит заведомо искажать историческую картину. Глубинная внутренняя сущность культурноисторической эпохи заключена не в ее творческих вершинах как таковых, а в том мироощущении, которое в них выражено.

Позиция отрицания лишена научной эффективности, она не дает ничего для более глубокого понимания эпохи, для генетического и типологического анализа. Не продуктивнее ли вместо поисков «лучшего» термина осмыслить содержание уже имеющегося, спонтанно вошедшего в научный оборот и обыденное сознание? Может быть, вслед за подлинным осмыслением той реальности, которая за этим термином скрывается, за прояснением ее сути и появится более адекватный термин. Или окончательно будет утверждена правомерность уже существующего. Пока же гуманитарное познание не располагает даже более или менее удовлетворительным определением Серебряного века.

Автор полемической монографии, с его слов, «проследил происхождение и смысл понятия “серебряный век” по основным его источникам в русской критической мысли двадцатых годов…»²². При этом сколько приведено источников, столько обнаруживается и различных толкований этого выражения. Каждый из упомянутых в книге авторов вкладывал в него свой субъективный смысл. С течением времени ясности в этом вопросе не прибавилось. В этой связи невозможно не разделить мнения Л. Г. Березовой: «Здесь мы встречаемся с классической ситуацией в историографии, когда непроработанность термина закрывает путь к дальнейшим конкретно-историческим исследованиям. Познавательный потенциал понятия “Серебряный век” не только не исчерпан, но едва ли начат. Интеллектуальное конструирование мира культуры начала ХХ века, как в глухую стену, упирается в отсутствие ее внятных типологических оснований. Искусствоведы прошли свою часть пути – дело за историками и культурологами»²³.

Адекватное определение предполагает постижение смысловой сущности сложного, многомерного социокультурного феномена, скрывающегося за упомянутым термином. Термин и обозначаемая им культура не могут и не должны исследоваться автономно, отдельно друг от друга. Вывести дефиницию, отражающую реальное содержание понятия «Серебряный век», невозможно без понимания необходимости предварительно прояснить генезис и уточнить хронотоп изучаемого феномена, выявить факторы его единства и целостности, описать его основные составляющие, установить критерии, определяющие принадлежность к нему конкретных персон и явлений.

Попутно заметим, что существуют не только различные толкования термина «Серебряный век», но и разночтения в его написании. Встречается написание в кавычках и без кавычек, с прописной и строчной буквы. Отсутствие единообразия в этой области можно расценивать как еще одно свидетельство недостаточности накопленной на сегодняшний день теоретико-методологической базы исследования Серебряного века. Осмелимся высказать собственное суждение по данному вопросу. Если под Серебряным веком подразумевается целостная культура, культурно-историческая эпоха, оптимальным следует признать написание с заглавной буквы и без кавычек: Серебряный век.

Термин «Серебряный век» действительно давно распространился на целостную культуру, перестав ассоциироваться лишь с совокупностью модернистских течений в русской поэзии fin de siècle. Серебряный век – культура, основанная на специфическом мировидении, своеобразном восприятии мира и понимания человека, его места в мире. Он знаменовал собой время поиска новых художественных форм, соответствующих новому мироощущению. Эта культурно-историческая целостность (пусть и не осмысленная пока до конца с научных позиций) не только заслуживает особого наименования, но и нуждается в нем в силу своей уникальности. Наименование «Серебряный век», закрепившееся за нею, вполне прижилось в научном и обыденном культурном обиходе.

Термин «Серебряный век» в его сегодняшнем звучании – это, конечно, искусственная конструкция, но в такой искусственности нет ничего порочного. Древний эллин не воспринимал свое время как античность, ренессансный человек не подозревал, что живет в эпоху Возрождения, подданный Ромейской империи не называл свою страну Византией, а древний русич не знал государства Киевская Русь. Однако это нисколько не мешает современной науке использовать все эти наименования в качестве терминов. Понятие «Серебряный век» возникло из стремления зафиксировать некую целостность обозначенного им явления. Ведь до сих пор не сложилось цельного образа той культурной эпохи, хотя утверждения о его наличии давно стали аксиомой. Используя выражение «Серебряный век» в качестве термина, мы не даем оценок эпохе. Мы пытаемся понять ее, выявить специфику, дать уникальному явлению уникальное имя.

Быть или не быть Серебряному веку в нашем культурном сознании – вопрос риторический. Серебряный век присутствует в нем как нечто неотторжимое от российской истории, и этого уже не отменить. Бессмысленность его отрицания влечет за собой необходимость комплексного исторического анализа того социокультурного явления, которое скрывается за вызывающим споры названием. Любые попытки приблизиться к пониманию самобытности, социокультурной специфики Серебряного века сталкиваются с необходимостью определения его культурных границ – хронологических, пространственных, содержательно-смысловых. Культурные границы Серебряного века достаточно условны, подвижны и проницаемы. Но их уточнение важно для постижения внутренней природы, глубинных оснований этого феномена как системной целостности и для размышлений о его судьбе, для решения вопроса о том, был ли Серебряный век насильственно и искусственно прерван или сам исчерпал свои внутренние возможности.

1.2. Содержательно-смысловая целостность Серебряного века

Переосмысление понятия «Серебряный век» начали еще современники рубежной поры, но уже после ее окончания, на некотором временнóм расстоянии, позволявшем взглянуть на культурную жизнь того времени как на целостное образование. В русской эмигрантской среде это выражение эволюционировало от условного обозначения неких малозначимых тенденций к наименованию культурно-исторической эпохи предреволюционного периода, метафорически отражавшему определенную общность характерных для нее явлений.

Несмотря на многочисленные версии, авторство понятия «Серебряный век» применительно к культурным процессам конца XIX – начала ХХ столетия доподлинно не установлено, хотя чаще всего оно приписывается Н. А. Бердяеву, Н. А. Оцупу или С. К. Маковскому. При этом, вопреки расхожему мнению, опирающемуся, видимо, на ничем не подтвержденное свидетельство С. К. Маковского, утверждавшего, что именно Н. А. Бердяев назвал то время Серебряным веком, «противополагая его пушкинскому – “золотому”»²⁴, в трудах Н. А. Бердяева обнаружить упоминания этого выражения пока, кажется, никому не удавалось. Н. А. Оцуп незадолго до ухода из жизни в письме к Ю. П. Иваску от 19 ноября 1958 года заметил: «Кстати, не напишете ли Вы, когда и где Бердяев назвал “серебряным веком” – наш: я, мне кажется, вправе претендовать на авторство сих слов»²⁵. Доказательством, видимо, должна была служить статья Н. А. Оцупа «Серебряный век», опубликованная в 1933 году в парижском литературном журнале «Числа», в которой на самом деле это понятие не связывается исключительно с культурной эпохой рубежа XIX – ХХ столетий. С точки зрения автора, в любой исторический период «есть золотой и серебряный век искусства»²⁶. К золотому веку он относил гениев, выразивших дух своей эпохи, ее «стихию», к серебряному – тех, быть может, не менее талантливых поэтов и художников, которым не довелось стать ее подлинным голосом. В 1961 году в посмертно изданном сборнике Н. А. Оцупа вышла статья «Серебряный век русской поэзии», начинающаяся с разъяснения: «Пишущий эти строки предложил это название для характеристики модернистической русской литературы»²⁷. Однако указанная работа представляет собой переработанный вариант все той же статьи «Серебряный век» – значительно расширенный, но не изменивший смысловых акцентов прежнего текста. В частности, творчество А. А. Блока автор, как и в первоначальном варианте, относит к золотому веку поэзии ХХ столетия, несмотря на очевидную невозможность отделить это имя от «модернистической русской литературы». В сущности, Серебряный век у Н. А. Оцупа выступает как обозначение эстетических явлений несколько сниженного порядка. Но в таком понимании это выражение встречалось в литературной критике и до него, что выявил и подробно описал О. Ронен в упоминавшейся выше монографии.

Иное звучание оно приобрело в книге воспоминаний С. К. Маковского «На Парнасе Серебряного века», впервые изданной в 1962 году. Автор использовал это выражение в смысле, близком к его сегодняшнему употреблению: он понимал под Серебряным веком определенную культурную целостность, выделив при этом ведущие факторы ее формирования – такие как социокультурная среда, сотворившая эту целостность, исторические условия, в которых она складывалась и существовала, духовные основания ее внутреннего развития. С. К. Маковский относил к Серебряному веку «поэтов, писателей, художников, музыкантов, выразивших своим творчеством русский культурный подъем в предреволюционную эпоху»²⁸. При этом, перечисляя ряд конкретных представителей Серебряного века, он помимо деятелей литературы и искусства привел множество имен философов-идеалистов. Объединяющее всех этих творцов начало, по его мнению, – «это религиозная настроенность, искание Бога и как бы ей противоположная и очень русская крайность – анархическое самоутверждение»²⁹. Размышляя об истоках этих веяний, критик отмечал: «Томление духа, стремление к “запредельному” пронизало наш век, “Серебряный век”… отчасти под влиянием Запада», однако, восприняв своих западных «учителей-поэтов, “Серебряный век” освоил их по-русски и углубился в романтику эстетствующего богоискательства. Случилось это в те годы, когда русская империя уже погибала»³⁰. Коснувшись вопроса о месте, которое Серебряный век занимает в истории, С. К. Маковский выразил уверенность в том, что заложенная им традиция «оплодотворит новую – не марксистскую, не бездуховно-рабскую – Россию»³¹. Эти слова также можно считать своеобразной авторской характеристикой рассматриваемого явления.

Мемуары С. К. Маковского представляют интерес не только в качестве ценнейшего источника сведений об эпохе Серебряного века, но и как своеобразный опыт ее концептуального постижения, и все же в них заключен не научно-исследовательский, а художественно-публицистический взгляд на предмет рефлексии. Однако постепенно выражение «Серебряный век» проникает не только в общекультурный обиход, но и в сферу научных изысканий, где оно используется фактически в качестве термина, указывающего на круг явлений в русской культуре эпохи модерна, типологически близкий к западноевропейскому fin de siècle. Сначала понятие «Серебряный век» появляется в зарубежном литературоведении и искусствоведении³², а с перестроечного времени активно внедряется в отечественную гуманитаристику, уже не ограничиваясь лишь областью искусствознания и получая множество интерпретаций – от обозначения совокупности модернистских поэтических течений до характеристики общего культурного подъема предреволюционной эпохи. При этом оно явно утрачивает некогда привносившуюся в него негативную оценочность, избавившись от аналогии с «металлическими» компаративными схемами, восходящими к античным традициям. Правда, несмотря на заметное продвижение в изучении Серебряного века, проблема «непроработанности термина»³³ с течением времени не снижает своей актуальности. Споры и дискуссии вокруг его подлинных смыслов не теряют остроты, до сих пор остается нерешенной аналитической задачей выявление оснований социокультурной целостности Серебряного века, осмысление его внутренней духовной сущности. Причина кроется отнюдь не в отсутствии интереса к обсуждаемой тематике: «…нельзя сказать, чтобы серебряный век был обделен вниманием исследователей. Однако хороших работ по частным вопросам много, а какого-либо теоретического синтеза не происходит»³⁴.

Серебряный век резонно ассоциируется с небывалым творческим расцветом русской культуры, прерванным событиями Первой мировой войны и революции. Однако вряд ли именно этим обстоятельством обусловлена самобытность данного явления. Культурный взрыв был приметой времени, отличительным признаком всей переходной эпохи, завершавшей период Нового времени в русской и европейской истории. Очертить реальные контуры Серебряного века возможно только отвергнув неоправданно широкие его толкования, в которых он отождествляется со всей русской культурой конца XIX – начала ХХ столетия в целом. Вопреки кажущемуся хронологическому подтексту в его названии, Серебряный век не следует трактовать как некий временной отрезок, период в истории отечественной культуры. Рубежная эпоха включала в себя множество разнообразных культурных составляющих, в том числе тенденции и явления, не имеющие отношения к Серебряному веку или прямо ему противостоящие, что вызывает необходимость ограничительной конкретизации трактовок.

Умозаключение, уточняющее область применения этого понятия, выдвигает Н. А. Богомолов: «Как кажется, подавляющее большинство исследователей сойдется на том, что серебряный век – это век нового искусства, нового по отношению к тому, что провозглашал XIX век во всем своеобразии своих устремлений. Из этого очевидно, что мы должны прежде всего рассматривать модернизм в широком смысле этого слова…»³⁵ Предлагая в данном случае исключить из рассмотрения реалистов, «органически связанных с культурой XIX века»³⁶, автор вместе с тем подчеркивает необходимость учитывать также пограничные фигуры литературного процесса указанного периода, формально не входившие в среду модернистов, но творчески или личностно с нею связанные³⁷.

При всей убедительности приведенных выше доводов их все же нельзя считать исчерпывающими для определения содержательно-смысловых границ Серебряного века. Здесь налицо другая крайность – чрезмерно узкий подход к интерпретации рассматриваемого явления, содержание которого невозможно свести к совокупности новейших течений литературы и искусства. Наряду с художественным творчеством, основанным на принципах модернистской эстетики, его неотъемлемой составляющей стала оригинальная религиозно-философская мысль. Кроме того, из его истории невозможно вычеркнуть тех, кто связан с ним не столько своим творческим наследием, сколько самим образом жизни, мыслей и поведения. Своеобразным атрибутом Серебряного века стали бесконечные «выходы» искусства в жизнь – странные романы, мыслившиеся воплощением соловьевского «Смысла любви», эстетизация быта как попытка переустройства мира по законам красоты, идея революции духа в противовес политическому перевороту и т. п. Это наводит на мысль о том, что принадлежность к Серебряному веку не может определяться исключительно профессиональными признаками. Ее главным критерием выступает не род занятий, а специфическое мировидение, присущее творцам Серебряного века. Их общность складывалась на основе схожих представлений, ценностей, духовных ориентиров, которые разделялись далеко не всеми современниками эпохи и находили внешнее выражение как в оригинальных интеллектуально-эстетических формах высказывания, так и в практике жизнетворчества как альтернативе насильственным способам революционного переустройства общества. Общественное сознание творцов Серебряного века под воздействием социальных брожений могло несколько политизироваться (преимущественно в неопределенно-либеральном направлении), однако в целом их творческая активность сохраняла интеллектуально-художественный характер, лишь в единичных случаях выходя за пределы духовной сферы в область политической практики.

Говоря о Серебряном веке, необходимо учитывать не только новый художественный и философский язык, отвечавший особенностям нового культурного сознания, но и социальную среду носителей этого сознания с присущим ей стилем мышления и существования. Социальную базу Серебряного века составила особая группа интеллигенции, выделившаяся из общей разночинской массы в пореформенную эпоху и представлявшая культурную элиту российского общества конца XIX – начала ХХ столетия. Принадлежность к ней не только предопределяла род занятий человека, но и предполагала определенные личностные качества, оригинальный характер миропредставлений, специфическую систему ценностей. Этому слою людей было свойственно неприятие политического радикализма левой интеллигенции, ее узкодогматического мышления, прямолинейных позитивистских построений, вульгарного материализма, этического и эстетического нигилизма, утилитарных подходов к искусству. Новая социальная страта испытывала потребность в самоидентификации, что сопровождалось естественным стремлением «явить себя миру», донести до общественного сознания современников и потомков свою мировоззренческую позицию и творческое credo. Как следствие, с целью внешней трансляции идей в этой специфической среде выстраивались и функционировали собственные формы, способы и ресурсы коммуникации: формальные и неформальные сообщества, издательства, пресса, различные культурные проекты и мероприятия.

Таким образом, Серебряный век представлял собой целостное многоаспектное образование, включавшее в качестве своих компонентов явления, структуры и процессы социального, эстетического, мировоззренческого порядка. Серебряный век можно трактовать как культуру, если под культурой понимается способ бытия человека в мире, ценностно-смысловая система координат, ориентирующая его в социальном пространстве, определяющая характер его отношений с реальностью, формирующая принципы понимания им окружающей действительности, задающая векторы его мышления, поведения, всей жизнедеятельности. Культура Серебряного века базировалась на мировидении определенного и довольно узкого слоя общества. Она не исчерпывала всего содержания своей культурноисторической эпохи, став составной частью более объемного образования – русской культуры конца XIX – начала ХХ столетия. Выражение «Серебряный век» в данном случае выступает как термин, условное наименование конкретного феномена, уникальной культурно-исторической целостности без каких-либо ее оценок и сравнений с неким «золотым» идеалом. Однако часть исследователей вслед за О. Роненом, призывавшим «изгнать» его из научного употребления, отвергает этот термин, по-прежнему усматривая в нем отрицательную коннотацию и предпочитая ему другой – «русский ренессанс».

Подобно понятию «Серебряный век», выражение «русский ренессанс» не имеет какого-то определенного автора. Как уже было отмечено в исследовательской литературе³⁸, очень многие современники рубежной эпохи ощутили в ее духовной атмосфере приметы возрождения, ренессанса. Эти мотивы были связаны не только с пробуждением российского общества от апатии после «глухих годов» периода реакции и контрреформ. В источниках той поры среди мало что объясняющих эмоционально-поэтических деклараций на этот счет встречаются и высказывания, раскрывающие суть ренессансных процессов рубежа XIX – ХХ веков и помогающие понять, что же именно тогда возрождалось (или подлежало возрождению). Так, Н. А. Бердяев в разгар первой русской революции провозгласил в статье «Культура и политика (К философии новой русской истории)» (1905): «Осуществление нашей столетней политической мечты должно быть связано с великим культурным и религиозным ренессансом России. Только тогда мы будем знать, во имя чего действовать и творить. Мы ставим своей целью не только элементарное освобождение, но и ренессанс культурный, создание культуры на почве обновленного религиозного сознания»³⁹. Важный штрих к облику русского ренессанса добавлен в статье А. А. Блока «Судьба Аполлона Григорьева» (1915), где наметилось осознание современных поэту духовных процессов как возрождения забытых начал национальной культуры: «Мне кажется общим местом то, что русская культура со смерти Пушкина была в загоне; что действительное внимание к ней пробудилось лишь в конце прошлого столетия, при первых лучах нового русского возрождения. Если в XIX столетии все внимание было обращено в одну сторону – на русскую общественность и государственность, – то лишь в ХХ веке положено начало пониманию русского зодчества, русской живописи, русской философии, русской музыки и русской поэзии»⁴⁰.

Эти мысли перекликаются с наблюдениями других представителей культурной элиты. В частности, еще в начале 1890-х годов В. В. Розанов заявил об отказе нового культурного поколения от идейного наследия шестидесятников, для которых «мир поэзии, религии и нравственности остался непонятным и навсегда закрытым»⁴¹, и призвал вспомнить «светлую плеяду людей сороковых и пятидесятых годов, первых славянофилов и столь же благородных и идеальных первых западников»⁴². Д. С. Мережковский отмечал, что с конца XIX века в духовной атмосфере эпохи нарастает крайнее неприятие позитивизма⁴³. С. Н. Дурылин в письме к В. В. Розанову от 9 февраля 1914 года размышлял о появлении молодых людей, «для которых перевернулся весь принятый канон русской культуры и мысли. Линия идет не так, как велась доселе: Белинский – Герцен – Чернышевский – Шелгунов – Михайловский – и Михайловская пыль, сидящая в “Русских богатствах”, “Ведомостях”, “Словах” и проч. – в мысли: Гоголь – паинька (т. е. Гоголь “приспособленный” и интеллигентски проредактированный) – Щедрин – Некрасов – Надсон и проч., а вот как: славянофилы (которые, в сущности, больше имеют права именоваться западниками, чем “западники”, ибо Киреевскому, Хомякову и Тютчеву Запад был ведом лучше и “западнее”, чем Белинскому) – настоящий Гоголь – Лермонтов – поэт Тютчев – Достоевский – Лесков – Леонтьев – Вл. Соловьев, а ныне линия русской культуры обвивает, конечно, Булгакова, Розанова, Вяч. Иванова, Флоренского, а распылившихся Чернышевских просто зачеркивает»⁴⁴. В сущности, речь в этих размышлениях шла об актуализации на каком-то новом уровне тех духовных тенденций, которые после ухода с культурной сцены романтиков и славянофилов были забыты революционной интеллигенцией, обладавшей крайне политизированным и секулярным сознанием и сводившей смысл культуры к утилитарному назначению социального обличительства. Разочарование в идеях революционно-демократической интеллигенции и предлагаемых ею способах изменения неудовлетворяющих условий жизни привело к убеждению в том, что подлинное переустройство общества связано не столько с социально-политическим переворотом и экономическим освобождением, сколько с широкими культурными преобразованиями, духовным совершенствованием личности, возвращением к некогда напрасно отвергнутым ценностям.

Обстоятельное осмысление культурных процессов и духовных веяний предреволюционной эпохи начнется уже за ее временны́ми пределами – прежде всего в трудах мыслителей русского зарубежья. Вспоминая впоследствии тот период русской жизни, многие современники эпохи отмечали в качестве ее характерной черты изменение в умонастроениях общества, отход части интеллектуальнотворческой интеллигенции от позитивистски-рационалистического мышления и преимущественного внимания к социально заостренной проблематике в сторону внутреннего мира человека и его духовных связей с миром. Г. В. Флоровский так отзывался о том времени: «“Конец века” означал в русском развитии рубеж и начало, перевал сознания. Изменяется самое чувство жизни… В те годы многим вдруг открывается, что человек есть существо метафизическое… В мире тоже открывается глубина… Религиозная потребность вновь пробуждается в русском обществе…»⁴⁵ Одним из ярких проявлений этого мировоззренческого сдвига в культурном сознании эпохи стал литературно-художественный модернизм. Как писал Г. В. Флоровский, «это был особый путь возврата к вере, через эстетизм и через Ницше, и в самой вере оставался осадок этого эстетизма, остаток искусства и литературности. Раньше у нас возвращались к вере через философию (к догматике) или через мораль (к Евангелизму). Путь через искусство был новым»⁴⁶. В том же ключе характеризовал эпоху Н. А. Бердяев: «Было сходство с романтическим и идеалистическим движением начала XIX века. В России появились души, очень чуткие ко всем веяниям духа. Происходили бурные и быстрые переходы от марксизма к идеализму, от идеализма к православию, от эстетизма и декадентства к мистике и религии, от материализма и позитивизма к метафизике и мистическому мироощущению. Веяние духа пронеслось над всем миром в начале ХХ века…»⁴⁷ Ф. А. Степун, вспоминая период «напряженности русской духовной жизни» начала ХХ столетия, выделял «главные темы» происходившей тогда «духовной эволюции»: «возвращение русской интеллигенции в церковь», «протест возвращающихся против реакционно-синодального клерикализма», «восстание нового символического искусства против тенденциозности и примитивного натурализма в литературе и живописи»⁴⁸. Отмечая множество идейных разногласий, противоречий, направлений внутри «нового культурного фронта», мыслитель подчеркивал общность духовных устремлений его представителей: «Их единство держалось борьбой за свободу личности и свободу творчества, за новую, если и не подлинно христианскую, то все же, так сказать, духоверческую культуру»⁴⁹.

Духовные искания конца XIX – начала ХХ века в советской историографии обычно обозначались термином «богоискательство» и расценивались как реакционное явление буржуазной культуры. Между тем в эмигрантской литературе новое дыхание обрело выражение «русский ренессанс». Одним из первых его вспомнил П. П. Сувчинский. Он назвал ренессансом культурный подъем рубежа веков, перечислив в качестве его представителей ряд религиозных философов и деятелей искусства модернистского круга⁵⁰, но более глубоко эту тему не развивал. Подлинную известность и широкое распространение это понятие получило благодаря Н. А. Бердяеву, который в целом ряде работ обращался к нему, раскрывая специфику культурной эпохи начала ХХ столетия. В эмиграции философ рассуждал уже не о каком-то гипотетическом, грядущем «культурном ренессансе на почве возрождения религиозного сознания», как в своей ранней статье «Культура и политика», а о конкретных явлениях предреволюционной русской культуры.

Н. А. Бердяев не вывел четкого определения русского ренессанса и не придерживался какой-то однозначной формулировки этого словосочетания, используя множество вариантов уточнения его признаков: ренессанс духовной культуры, культурный ренессанс, духовный, философский, религиозный (иногда, впрочем, утверждая, что подлинного религиозного ренессанса в России не произошло), художественно-эстетический, умственный и т. п.⁵¹ Вместо дефиниций русского ренессанса Н. А. Бердяев дает его общую характеристику: «…начало ХХ века ознаменовалось у нас ренессансом духовной культуры, ренессансом философским и литературно-эстетическим, обострением религиозной и мистической чувствительности»⁵². Ту же мысль он раскрывал и более подробно: «Русский культурный ренессанс начала века был одной из самых утонченных эпох в истории русской культуры. Это была эпоха творческого подъема поэзии и философии после периода упадка. Это была вместе с тем эпоха появления новых душ, новой чувствительности. Души раскрылись для всякого рода мистических веяний, и положительных, и отрицательных»⁵³. Несмотря на отсылку к эпохе, Н. А. Бердяев относил к ренессансу не все явления русской культуры того периода. Его проявления философ находил прежде всего в «новом религиозном сознании» (воплощением которого была неортодоксальная, не укладывавшаяся в рамки традиционного богословия мысль) и «декадентстве» (как в ту пору было принято обозначать модернистское искусство и литературу). В качестве источников ренессанса мыслитель указывал религиозное содержание русской философии и литературы XIX века, европейский идеализм от Канта, Гегеля, Шеллинга до Ницше, поэзию символизма⁵⁴. При этом суть ренессанса заключалась не столько в складывании новых направлений философской и эстетической мысли, сколько в том, что происходил «внутренний духовный переворот», «нарождение нового типа человека, более обращенного к внутренней жизни»⁵⁵. Н. А. Бердяев раскрывал содержание этого переворота: «Изменилась перспектива. Получалась иная направленность сознания. Раскрылись глаза на иные миры, на иное измерение бытия. …В части русской интеллигенции, наиболее культурной, наиболее образованной и одаренной, происходил духовный кризис, происходил переход к иному типу культуры… Этот духовный кризис был связан с разложением целостности революционного интеллигентского миросозерцания, ориентированного исключительно социально, он был разрывом с русским “просветительством”, с позитивизмом в широком смысле слова, был провозглашением прав на “потустороннее”. То было освобождением человеческой души от гнета социальности, освобождением творческих сил от гнета утилитарности»⁵⁶. В работах Н. А. Бердяева, посвященных русскому ренессансу, не стоит искать строго научного анализа, поскольку свои размышления он облек в форму философской публицистики и мемуаристики. Тем не менее они имеют фундаментальное значение не только для фактографического изучения культурных процессов конца XIX – начала ХХ века, но и для их теоретического освоения.

Некоторые современные исследователи склонны трактовать русский ренессанс как самостоятельную культурно-историческую эпоху, буквально подразумевая под ним частный случай западноевропейского Ренессанса, распространявшегося, по их мнению, на российскую историю. К примеру, Н. П. Комолова полагает, что Серебряный век вполне сопоставим с эпохой итальянского Проторенессанса, поскольку он являл собой начало российского Возрождения, пресеченного Первой мировой войной и революцией⁵⁷. В. И. Мильдон, отрицающий само понятие Серебряного века, равно как и вообще наличие в российской истории стоящего за ним явления, утверждает: «Существовала одна эпоха русской культуры – золотой век, начатая Пушкиным и насильственно прерванная в 20-е гг. ХХ столетия. Это время вполне сопоставимо с общеевропейским Ренессансом, разница лишь в том, что в России ренессансные черты появились позднее, чем в Западной Европе…»⁵⁸ И. В. Кондаков полагает, что к концу XIX века «все возможности реализовать собственно ренессансные принципы культурно-исторического развития были Россией окончательно утрачены»⁵⁹, но тем не менее соотносит ситуацию рубежа XIX и XX веков с западноевропейским Ренессансом. Размышления ученого о нелогичности складывания возрожденческой культуры в тогдашних российских условиях не заставили его усомниться в самом ее наличии: «В России Ренессанс (прежде всего “культурный ренессанс”) оказался не предшествовавшим развитию капитализма и буржуазных отношений, как в Западной Европе, а следующим за ним, что придавало русскому “культурному ренессансу” особенно противоречивый и парадоксальный, “перевернутый”, внеисторический характер. Наступление в России культурного ренессанса противоречило любой рационалистической логике и нередко оправдывалось лишь духовным избранничеством самой русской культуры. Однако подобная “перестановка” исторических этапов не могла не носить по-своему дисгармоничного характера и исподволь порождала дезорганизующие, хаотические процессы (подобно столкновению поступательного и попятного движения одного и того же явления)»⁶⁰.

Вряд ли можно согласиться с подобными суждениями. Между Возрождением и русским ренессансом, действительно, существует некоторое внешнее сходство: и в том, и в другом случае перед нами культура переходного периода; переход осуществлялся от традиционализма к посттрадиционному состоянию общества; этот процесс сопровождался изменением картины мира и системы ценностей, что, в частности, нашло свое выражение в повышенном интересе к человеку. Вместе с тем нельзя забывать, что их ведущие духовные процессы были все же разнонаправленными: Возрождение двигалось в сторону секуляризации культуры, русский ренессанс стремился воссоздать ее религиозные смыслы.

Примечательно в этом плане, что Н. А. Бердяев подчеркивал сопоставимость русского ренессанса не с Возрождением, изживавшим средневековый религиозный аскетизм, а с романтизмом, восстанавливавшим духовные связи человека с миром, разрушенные просветительским рационализмом. Философ довольно подробно останавливался на этом вопросе: «Я называю русским ренессансом тот творческий подъем, который происходил у нас в начале века. Но он не походил на большой европейский ренессанс по своему характеру. Позади его не было средневековья, позади была пережитая интеллигенцией эпоха просвещения. Русский ренессанс вернее сравнить с германским романтизмом начала XIX в., которому тоже предшествовала эпоха просвещения. …Русский ренессанс не был классическим, он был романтическим, если употреблять эту условную терминологию»⁶¹.

Нельзя обойти вниманием и такой аспект обсуждаемой проблемы: отождествление российской культурно-исторической ситуации рубежа XIX – ХХ столетий с Ренессансом не оставляет места для сравнения Серебряного века с современными ему и несомненно родственными, близкими по духу европейскими культурными процессами и явлениями. Такие его составляющие, как стиль модерн, литературно-художественные течения модернизма и авангарда, декаданс, негативная реакция на позитивизм, были порождением и отражением мироощущения человека fin de siècle, а не Возрождения. Кроме того, вряд ли можно считать русский ренессанс, в отличие от западноевропейского Ренессанса, самостоятельной и полномасштабной культурно-исторической эпохой. Н. А. Бердяев, говоря о характере эпохи, не имел в виду этап, стадию общей культурной истории России. Он настойчиво обращал внимание читателя на трагический раскол между различными стратами общества, все более углублявшийся в начале ХХ века: «…разрыв между тем, что происходило на верхах русского культурного ренессанса и внизу, в широких слоях русской интеллигенции и в народных массах, был болезненный и ужасный. Жили в разных веках, на разных планетах»⁶². Детерминацией разрыва служили не столько социальные или материальные противоречия, сколько мировоззренческие диссонансы: «разные планеты» означали разные взгляды на мир. Русский ренессанс имел реальное претворение лишь в узкой, замкнутой группе культурной элиты, творцов Серебряного века, и это трагически сказалось на его судьбе. «Несчастье русского ренессанса начала ХХ века было в том, что в нем культурная элита была изолирована в небольшом круге и оторвана от широких социальных течений того времени. Это имело роковые последствия в характере, который приняла русская революция», – писал по прошествии времени Н. А. Бердяев.

Выражение «русский ренессанс» не столько указывает на некое целостное социокультурное образование, сколько служит для передачи специфического состояния духовного и творческого подъема, царившего в среде культурной элиты переломной исторической поры. Это явление не исчерпывало всего многообразия русской культуры конца XIX – начала ХХ столетия. В то же время вряд ли его можно считать синонимом Серебряного века, являющегося одной из составляющих этой культуры. Скорее, русский ренессанс – это комплекс умонастроений, свойственных творцам Серебряного века, общая направленность их мыслей и чувств. Русский ренессанс актуализировал идеалистические миропредставления и закрепленные религиозной традицией духовные ценности, на какое-то время вытесненные на периферию культурного сознания общества, но теперь заново переосмысленные в формах, отвечавших современной эпохе. Идейно-творческие искания, воплощавшиеся в русском ренессансе, стали своего рода мировоззренческой парадигмой культуры Серебряного века.

В культуре рубежа веков, вмещавшей в себя очень многое, парадоксальным образом сочетались русский ренессанс и декаданс, то есть мотивы возрождения и упадка. Широкая публика ассоциировала декаданс с «порочной» модернистской средой и новыми художественными веяниями, звучавшими резким диссонансом привычному голосу реалистического искусства. Между тем декаданс, и в самом деле по-своему направлявший идейно-художественные искания того времени (заметим: не только модернистские), представлял собой не эстетический феномен, а явление социально-психологического порядка. Произведения искусства и литературы, проникнутые декадентскими настроениями, не укладывались в рамки какого-то определенного художественного течения. Эмоциональный и моральный упадок отражал глубокую разочарованность одинокой тонко чувствующей души в мире, где утвердились утилитарные ценности и бездушный прагматизм буржуазной эпохи. Это специфическое духовное состояние (и отчасти модная поза) было характерно для всей европейской культуры fin de siècle, к которой, безусловно, принадлежал и русский Серебряный век.

Понятие «fin de siècle», или «конец века» в переводе с французского, в культурно-историческом контексте подразумевает не буквальный календарный смысл, а завершение большого исторического цикла, переходное состояние общества, охваченного тревожными «предчувствиями и предвестиями» грядущих грандиозных перемен. Как и в случае с Серебряным веком, это выражение, несмотря на кажущийся темпоральный подтекст, не является строгим хронологическим обозначением. Оба термина могут рассматриваться как метафорическое наименование совокупности специфических тенденций в культуре рубежа XIX и ХХ столетий: «fin de siècle» звучит привычнее по отношению к европейской культуре в целом, «Серебряный век» – конкретно к русской. И в том, и в другом случае социокультурная ситуация порубежья складывалась в атмосфере декадентства. Как подчеркивает О. Ронен, «исторический декаданс не был упадком творчества. Он был упадком жизни и упадком общества»⁶³. Небывалый расцвет художественной, философской и научной мысли fin de siècle никак не свидетельствовал о вырождении искусства и интеллектуальной сферы, напротив: «Упадок века был великолепен»⁶⁴. Прозвучавшие в литературе и философии декадентские мотивы не служили проповедью моральной деградации, не превращались в эстетское смакование уродливых сторон жизни. Художники и мыслители использовали их для развенчания духовных недугов современной цивилизации. На это указывал еще Ф. Ницше: «Современный пессимизм есть выражение бесполезности современного мира, а не мира и бытия вообще»⁶⁵.

Разумеется, многоликая культурная жизнь бурной переходной эпохи не исчерпывалась болезненными явлениями. Не менее яркой ее характеристикой, чем декаданс, было тяготение к красоте, эстетизация всех сторон существования, включая быт. Не случайно исторический период на стыке XIX и ХХ веков нередко называют эпохой модерна – с отсылкой к ведущему художественному стилю того времени. Однако выражение «эпоха модерна» воспринимается скорее как поэтическое определение, довольно расплывчатое по содержанию, чем строго научное понятие, отражающее конкретную историческую реальность.

Каждое из приведенных выше понятий вносит свой штрих в общую картину Серебряного века, но его смысловое содержание раскрывается не через их конгломерацию или механическое смешение модернистской эстетики и философского иррационализма. Творческие методы новейшего искусства, оригинальные способы философствования, свойственные мыслителям-идеалистам рубежной эпохи, умонастроения и даже повседневные привычки, вкусовые пристрастия являлись внешним выражением специфического мировидения культурной элиты. Целостность культуры Серебряного века, ее внутреннее единство определялись в первую очередь ментальной общностью ее представителей. Отличительные черты присущей им картины мира выдают романтическую природу этой культуры.

Серебряный век явил собой очередной этап эволюции романтизма как типа культуры. При этом в России новый подъем романтического движения оказался гораздо более мощным и ярким, чем в эпоху своего первоначального расцвета. На протяжении почти всего XIX века российской духовной ситуации больше отвечали просветительские тенденции, остро актуальные для страны с неизжитым крепостничеством и огромными массами неграмотного населения. Благодаря просветительской политике русского царизма в стране формировалось образованное общество и готовилась культурная почва для либеральных реформ. Однако российское просветительство нашло и негативное продолжение в народнических идеях, отстаивавших утилитаризм по отношению к культурной сфере и оправдывавших экстремизм в политической деятельности. После Великих реформ романтические веяния все активнее вторгались в духовную атмосферу российского общества. В определенной степени этому способствовало инокультурное, западное влияние, но оно не могло быть единственным и решающим фактором культурного развития страны. Гораздо большее значение имеет тот факт, что в пореформенной России под воздействием внутренних причин изменилась общая социокультурная обстановка. Романтическая и просветительская линии культурного развития в России, как и в Европе, сосуществовали в сложном взаимодействии, а порой и противостоянии друг другу. С течением времени они претерпевали неизбежные трансформации. В новых исторических условиях романтические тенденции порождались не только отрицанием бездуховной буржуазно-мещанской системы ценностей, но и негативной реакцией на позитивистско-материалистическое миропонимание и политический радикализм левой интеллигенции. Обновившая в исторической динамике свой облик культурная традиция должна определяться не просто как «романтическая», но как «неоромантическая». Термин «неоромантизм» уместно использовать для разграничения процессов, протекавших в общеевропейской культуре рубежа XIX – ХХ столетий, и эпохи классического романтизма, являвшей собой конкретно-историческое явление конца XVIII – первой трети XIX века.

Неоромантизм – это не художественный стиль или литературное направление, не одна из множества черт или частное явление культуры Серебряного века, а ее сущностное начало, содержательная характеристика. Серебряный век находил самовыражение в специфических формах интеллектуально-эстетического высказывания, идейных принципах, стилях мышления и поведения, способах коммуникации, отвечавших неоромантическому мироощущению. Непосредственные проявления неоромантизма заключены в таких примечательных чертах культуры Серебряного века, как ее метафизическая напряженность, сосредоточенность на предельных вопросах бытия и конечных смыслах человеческого существования, мифопоэтическое восприятие действительности ее творцами, характерный для них артистический принцип жизнестроения, их устремленность к переустройству всего миропорядка на духовных основах, обращенность в одно и то же время к трансцендентным планам бытия и к внутреннему миру человека и связанный с этим отказ от миметической концепции искусства и жестких рационально-логических схем миропостижения.

Неоромантические тенденции обнаруживают свое присутствие во всех компонентах Серебряного века, в каждом из его ведущих культурных феноменов, в любой из форм его самореализации: они пронизывают литературно-художественное творчество, философские идеи, повседневное бытование, общественную практику. Главным объединяющим началом культуры Серебряного века стало романтическое отрицание буржуазно-мещанского духа с его приземленным практицизмом и утилитарными ценностями – отрицание по сути своей и форме не социальное, а эстетическое и потому настроенное на внутреннее преображение человеческой души, а не на прямое политическое действие. Это был протест исключительно культурного свойства, он не носил политического характера ни в охранительно-консервативном, ни в революционно-демократическом смысле. Именно в таком ключе определялся смысл исканий «нового религиозного сознания» как философско-мировоззренческой основы Серебряного века и «веховства», выражавшего общественную позицию культурной элиты рубежной поры. Та же духовная интенция направляла символизм, являвший собой не просто литературно-художественное течение, которым открывался Серебряный век, но его идейно-творческую доминанту, взламывавшую границы между искусством и жизнью и сформировавшую стиль мышления всей культурной эпохи. Проблематику духовного пересоздания мира развивали, в сущности, все следовавшие за ним направления модернизма и авангарда, в том числе и выступавшие в резкой, но оставшейся чисто внешней полемике с символизмом⁶⁶. Мотивы восстановления духовных отношений человека с миром питали и неореалистическое творчество, отказавшееся от бытописательства и социального критицизма. Романтическая склонность Серебряного века к эстетизации окружающей реальности нашла непосредственное воплощение в модерне – главном художественном стиле эпохи, плавно перетекавшем в стиль жизни. Бунт против уродливых в своей бездуховности мещанских сторон действительности выразился и в декадентских настроениях богемы, столь же характерных для Серебряного века, как и для эпохи fin de siècle в западноевропейской культуре.

Серебряный век как социокультурный феномен воплощался в совокупности процессов и явлений неоромантического характера, протекавших в русской культуре рубежа XIX – ХХ столетий и выражавших мировидение интеллектуально-творческих слоев интеллигенции, объединенных разрывом с позитивистско-народнической культурной традицией в поисках средств духовно-нравственного совершенствования мира.

1.3. Пространственно-временной континуум Серебряного века

Формы культурного самовыражения социума всегда соответствуют конкретной эпохе и разворачиваются в конкретном пространстве – не только социальном или духовном, но и физическом. Пространственно-временные координаты любой культуры с трудом поддаются окончательному обозначению, их можно установить лишь с относительной точностью. Вместе с тем более или менее четкое определение хронотопа культуры является необходимым условием проникновения в ее содержательно-смысловую суть.

Хронологически Серебряный век пришелся на пору последнего модернизационного рывка и заката Российской империи, на период перехода от позднего Нового времени к Новейшему. В культурной истории этот период нередко поэтически обозначается уже упоминавшимся выше французским выражением fin de siècle – конец века. При этом имеется в виду не хронологически определенный период, а окончание большого временнóго цикла, переход общества, быть может всего человечества, в какое-то новое историческое состояние. Предчувствие близящихся грандиозных перемен стало приметой того времени. Однако если в Европе духовная атмосфера fin de siècle была пронизана пессимизмом, декадентскими настроениями, ощущением усталости от жизни, то ведущим мотивом российского Серебряного века стало ожидание обновления и духовного перерождения мира.

Начало Серебряному веку положили процессы, казалось бы отстраненные от насущных проблем времени: обсуждение творческой интеллигенцией форм и языка современного искусства и формирование новых направлений его развития. Однако за вспыхнувшими эстетическими дискуссиями и творческими поисками вставали мировоззренческие контексты эпохи. Согласно сложившейся исследовательской традиции отсчет истории Серебряного века принято вести от публичной лекции Д. С. Мережковского «О причинах упадка русской литературы», с которой он выступил в Петербурге в конце 1892 года, опубликовав ее переработанный текст в 1893 году отдельной брошюрой под заглавием «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы». Констатировав настоятельную потребность русской литературы в обновлении и определяя характер назревших перемен, мыслитель выделил «три главных момента нового искусства: мистическое содержание, символы и расширение художественной впечатлительности»⁶⁷. Выдвинутые Д. С. Мережковским требования, кардинально расходившиеся с прежними эстетическими идеалами, нашли живой отклик в умах современников. Эта работа стала программным манифестом нового искусства и – шире – новой культурной эпохи. Его положения отражали специфику творческого метода и характер мировидения, уже воплощавшиеся к тому времени на практике в первых опытах русского символизма (пусть и пока еще весьма несовершенных) и предвосхищавшие близившийся философский расцвет «нового религиозного сознания». Разговор с читателем о языках искусства стал отправной точкой для глубоких размышлений о состоянии умов современного общества.

Стоит подчеркнуть, что появление этого манифеста выделяется исследователями в качестве некой начальной вехи весьма условно. Д. С. Мережковский, при всем новаторстве его идей, отнюдь не был «отцом-основателем» Серебряного века. Культурную эпоху невозможно «учредить» одномоментным актом индивидуальной творческой воли. Новое культурное мышление вызревало исподволь, постепенно, проявляясь поначалу какими-то предвестьями, отдельными «репликами» и тенденциями, в которых намечалось явное расхождение с разночинскими идеалами и представлениями о мире. Знамения грядущего культурного переворота угадывались еще в 1880-е годы: в философии В. С. Соловьева, теоретических построениях Н. М. Минского, начальных экзерсисах модернистской живописи М. А. Врубеля, памятниках декоративно-прикладного искусства и архитектуры модерна мастеров Абрамцевского кружка… Широкий резонанс, вызванный выступлением Д. С. Мережковского, свидетельствовал о серьезных подвижках в общественном сознании, которое наконец оказалось готовым к восприятию свежих культурных веяний. Серебряный век стал реальностью не в момент зарождения нового мирочувствия и нового языка культуры, а после того как достаточно заметные очертания приобрели слои их носителей – выразителей, с одной стороны, и реципиентов – с другой. По-настоящему новая культура сложилась, когда сформировалось сообщество, постоянно ее воспроизводящее.

Крушение Серебряного века, в свою очередь, было связано с распадом после Октября той социокультурной среды, в которой он творился. Присущие этой среде умонастроения, миропредставления, особенности общения и быта все меньше отвечали стремительным цивилизационным трансформациям. После «философского парохода», ознаменовавшего собой очередную смену культурных элит в российском обществе, Серебряный век окончательно угас. Стиль мышления и творческие методы, свойственные этой культурной эпохе, не исчерпали себя и вне ее пределов, по-прежнему отмечая философскую мысль и художественную деятельность переживших Серебряный век его творцов – и в изменявшихся российских условиях, и особенно за рубежом. Творцы Серебряного века даже после катастрофического для них исторического перелома оставались носителями некогда созданной ими культуры, но теперь это было лишь фактом их личной биографии. Они хранили дух Серебряного века, однако самого Серебряного века в его социокультурной целостности больше не существовало. В революционных катаклизмах рождалась иная культура, потенциал которой оказался более востребованным и жизнеспособным в новой конкретно-исторической ситуации.

Анализ специфики культуры Серебряного века предполагает и определение ее пространственных пределов. Разумеется, общественная значимость культурного явления и его место в истории определяются не масштабами внешнего территориального охвата, а глубиной и оригинальностью внутреннего содержательного наполнения. Тем не менее широта пространственного распространения тех или иных культурных тенденций и веяний может служить своеобразным показателем того, насколько они отвечают состоянию массового сознания своей эпохи, его духовным запросам. Подобные наблюдения добавляют примечательные штрихи к общей картине динамики изучаемого культурного феномена.

Если хронологические рамки Серебряного века остаются предметом споров, то вопрос о «географических границах» этой культуры является проблемой не только не решенной, но, по большому счету, еще не решавшейся. Локальная история пока (за очень редким исключением) оставляет вне пределов своего внимания сюжеты, связанные с культурой Серебряного века. Ее элитарность приводит исследователя в замешательство уже на стадии самой постановки вопроса о возможности развития этой культуры на периферии, в удалении от столичных культурных центров с их динамичным ритмом жизни, высокой восприимчивостью к новым идейным и художественным веяниям, великосветской салонностью и европейским лоском. Тем не менее вряд ли правомерно a priori отвергать такую возможность. Даже если мы получим отрицательный ответ, все же имеет смысл задаться вопросом, коснулся ли необычайный культурный взлет Серебряного века российской провинции, периферийных регионов страны. А непосредственные изыскания в данной области уместно было бы предварить попыткой вывести некий алгоритм возможных будущих исследований по указанной проблематике.

Первая сложность, с которой неизбежно сталкивается любой исследователь Серебряного века, в том числе его возможных локальных вариантов, является проблемой методологического порядка. В науке до сих пор остаются недостаточно разработанными понятийный аппарат и теоретические принципы исследования культурной эпохи Серебряного века. К методологическим и историографическим проблемам ее изучения пока только еще подступаются историки. Как уже отмечалось выше, одни исследователи под Серебряным веком понимают модернистские течения в русской поэзии начала ХХ века, другие трактуют его предельно широко, отождествляя с культурой рубежа XIX – ХХ столетий в целом, третьи предлагают интерпретацию Серебряного века как своеобразной «культуры в культуре», не исчерпывавшей всех многообразных составляющих рубежной поры, но в то же время являвшей собой многомерный социокультурный феномен. Однако, при всей разноголосице мнений относительно критериев единства культуры Серебряного века, большинство исследователей сходятся на том, что эта культурная эпоха представляла собой целостное идейно-эстетическое образование, отличавшееся рядом существенных характеристик.

Складывание Серебряного века было обусловлено формированием специфической социокультурной среды, связанной, в свою очередь, с выделением в российском обществе рубежа XIX – ХХ столетий особой социальной страты с присущим ей неповторимым миропониманием. В какой мере все эти процессы затронули российскую периферию? Наблюдались ли подобные ментальные и социальные сдвиги в провинции европейской части страны, в сибирской глубинке, в дальневосточных районах? Сложилась ли в отдаленных регионах культурная среда, в которой стали бы возможными генерация и адекватная рецепция идей и веяний Серебряного века? Ставя эти вопросы, исследователь сталкивается уже не только с методологическими проблемами. Перед ним встает ряд эмпирических задач.

Логично начинать их решение с общего анализа социокультурной ситуации пореформенного периода и рубежа XIX – ХХ столетий в российской провинции. Во множестве российских городов в то время наблюдается интенсивное культурное развитие. На периферии появляется все больше учебных заведений, в том числе высших, все более заметную роль в жизни города играет интеллигенция, привычными формами досуга становятся чтение, посещение театральных представлений, симфонических и оперных концертов (благо гастрольная деятельность переживает в России настоящий бум), местная торгово-промышленная и чиновничья верхушка считает благотворительность в образовательной и творческой сфере весьма престижным делом. Да и сам бытовой облик российских городов, в том числе провинциальных, становится все более цивилизованным: обустраиваются мостовые и тротуары, проводятся электрическое освещение и водопровод, расширяется каменная застройка. На основании подобных фактов Серебряный век обычно рассматривается в контексте интенсивного культурного развития, наблюдавшегося на рубеже XIX – ХХ столетий. При этом общий культурный подъем, столь зримый и ощутимый в пореформенной России, некоторые исследователи склонны буквально отождествлять с Серебряным веком. Так, автор одной из статей, анализируя культурную жизнь Пензенской губернии начала ХХ века и отмечая среди ее ведущих характеристик возраставший потенциал интеллигентной среды, развитие просветительской инфраструктуры в городе, широкую осведомленность местного культурного сообщества о новых художественных течениях благодаря многочисленным гастролерам, приходит к выводу: «Можно утверждать, что Серебряный век не только достиг провинции, но и состоялся»⁶⁸. В качестве аргументов приводятся два важнейших, на взгляд исследователя, фактора культурного развития российской периферии на рубеже XIX – ХХ веков: «Во-первых, это универсализм провинциальной интеллигенции. Как правило, одно и то же лицо создавало общества, открывало библиотеки, преподавало в одном из местных учебных заведений. Это и есть тип интеллигента-общественника. Во-вторых, именно интеллигенция находилась в центре местных кружков, салонов, “культурных гнезд”»⁶⁹.

Не отрицая самой потенциальной возможности распространения культуры Серебряного века на российскую провинцию, позволим себе все же усомниться в корректности приведенной выше аргументации. Природа описанных выше культурных подвижек, действительно, во многом родственна историческим истокам Серебряного века, однако столь расширительное его толкование не может не вызывать возражений. Вне всякого сомнения, важнейшим, даже необходимым условием складывания Серебряного века было наличие в России достаточно развитой культурной среды (под которой понимается система образовательных, просветительских, художественных учреждений вкупе с самим интеллектуально-творческим сообществом и подготовленной публикой, готовой адекватно воспринимать транслируемые этим сообществом идеи и ценности). Невозможно отрицать и того, что характернейшей чертой Серебряного века стал мощный взрыв творческой активности. Но приписывание этим факторам статуса ведущих, принципиальных характеристик рассматриваемой культуры оборачивается опасностью аберрации, подмены понятий. Конечно, если под Серебряным веком понимать культурный энтузиазм, охвативший в ту пору Россию, то под это определение легко подвести провинциальную культурную жизнь рубежа веков, однако такое отождествление вряд ли является обоснованным. Тем более что сама эта творческая активность Серебряного века и его артистический универсализм имели отнюдь не просветительскую, не «учительскую» направленность, типичную для провинциальных «культурных гнезд». И центральной фигурой, творцом Серебряного века (именно Серебряного века, а не культуры рубежа веков в целом) был ни в коем случае не «интеллигент-общественник», вынужденный «универсализм» которого являлся следствием острой нехватки в глубинке образованных специалистов. Необходимо подчеркнуть, что традиционная просветительская деятельность русской интеллигенции, благородная и актуальная, ни в коей мере не могла противоречить духовным устремлениям культурной элиты, но все же не в просветительстве заключалось внутреннее содержание Серебряного века, глубинная смысловая сущность этой культуры.

Для ответа на вопрос, распространялся ли Серебряный век за столичные пределы, недостаточно строить выводы на том, что какой-либо периферийный город стал в конце XIX века университетским центром (тем более что таковые были в те времена большой редкостью), что в нем появился театр, был учрежден целый ряд научных и творческих обществ, сложился слой профессуры, профессиональных музыкантов, художников, отстраивались здания в стиле модерн, что горожане имели возможность личного общения с мэтрами русского символизма, приезжавшими сюда с публичными лекциями… Недостаточно и анализа социального состава или статистики лиц, занимавшихся творческой деятельностью. Необходимо определить характер самосознания местных наиболее образованных, интеллектуально-творческих кругов. Ведь культурная элита, составлявшая социальную базу Серебряного века, – это не класс и не профессиональное сообщество. Это своеобразная духовная общность, сложившаяся на основе схожего мироощущения. Следовательно, прежде чем делать выводы о реализованности или нереализованности Серебряного века в провинции, следует выяснить, насколько близки были нестоличной интеллигенции философские, эстетические, нравственные установки его признанных творцов, какие умонастроения определяли духовный облик провинциальных мыслителей и художников и насколько они отвечали умонастроениям культурной элиты из столичной среды. Необходимо почувствовать общий психологический климат российской провинции рубежа веков, состояние ее умов и нравов, стиль общения и образ бытия. Важно понять, существовали ли в периферийной интеллектуально-творческой среде «люди ренессанса» (по выражению Н. А. Бердяева), которые полагали высшим смыслом своей деятельности переустройство мира на духовных началах. Без прояснения этих вопросов бессмысленно рассуждать о распространении культурных и идейных веяний Серебряного века в периферийных регионах страны. А их постановка, в свою очередь, влечет за собой очередную задачу эмпирического характера.

Обращение к культурно-исторической проблематике предъявляет особые требования к источниковой базе исследования. Для полноценного проникновения в ментальный строй эпохи не обойтись использованием привычного, традиционного корпуса источников. Безусловно, внутреннюю жизнь человека, социальную психологию, духовную атмосферу эпохи во многих аспектах раскрывают дневники, мемуары, эпистолярные опусы. Но за их пределами остаются некие неуловимые черты эпохи, невыразимая простыми описательными средствами ее специфика, раскрыть которую под силу только искусству. Следовательно, важнейшим источником исторического исследования становится художественное творчество. Произведения искусства, созданные провинциальными авторами, с искусствоведческой точки зрения могут уступать шедеврам признанных мастеров в уровне исполнения, в эстетической ценности. Но для историка важнее не глубина таланта художника, а степень отражения в его произведениях того, что принято называть «духом эпохи». Искусство всегда адекватно времени. В художественной манере, формах, средствах выразительности находят свое наиболее полное и непосредственное отражение духовная атмосфера, психологический климат и менталитет эпохи. Необходимо также установить, в какой мере язык художественного высказывания провинциальных художников, литераторов, музыкантов соответствовал новым веяниям, проявившимся в произведениях ведущих творцов Серебряного века, присущи ли ему высокая знаковая насыщенность, мифологизм, философская углубленность – ведущие черты искусства той культурной эпохи. Многое мог бы показать контекстный анализ сочинений провинциальных авторов конца XIX – начала ХХ века, позволяющий вывести заключение о соответствии их формы и содержания не просто рубежной поре, а именно Серебряному веку. Кроме того, специальным предметом исследования должны стать эстетические пристрастия местной публики: круг ее чтения, художественные вкусы, репертуарные предпочтения. Все это характеризует общие умонастроения социума. При этом невозможно обойти вниманием тот факт, что модернистские издания выходили мизерными тиражами, а значит, не могли получить широкого хождения на бескрайних российских просторах и транслировать в массы идеи культурной элиты.

Наконец, для полноценного анализа социокультурной ситуации в российской провинции рубежа веков немаловажны размышления о судьбах Серебряного века (при условии, что он действительно там состоялся). Принципиальное значение в этом плане приобретает решение вопроса о том, был ли Серебряный век насильственно прерван или естественным образом изжил себя. Требует прояснения и другой ракурс той же проблемы: сумели ли сохранить себя в советской действительности творцы Серебряного века, после того как в ней не прижились их идеи? Речь идет в данном случае не о тех, чьи биографии уже хорошо изучены, вопрос касается и периферии. Необходимо доподлинно установить, явился ли «философский пароход» вместилищем только столичной элиты, тех, кто был на виду у всей страны, или эмиграция стала уделом и провинциального культурного сообщества.

Прояснение означенного круга вопросов требует множества специальных исследований с привлечением локального источникового материала. Эти потенциальные штудии все еще ждут своего часа. В настоящее время рано говорить о широком выявлении имен, философских трудов, произведений искусства, теоретических или публицистических опусов провинциальных деятелей культуры, в полной мере принадлежавших к Серебряному веку, а не просто оказавшихся его современниками.

Не подлежит сомнению, что провинция такой громадной страны, как Российская империя, была слишком многоликой, пестрой в социокультурном отношении, чтобы утонченная, рафинированная эстетская среда, способная к созданию и восприятию философских и художественных идей Серебряного века, встречалась на периферии повсеместно. Важно учитывать и то обстоятельство, что традиционно все наиболее талантливые, значительные фигуры, как правило, тянулись в столицы, где они могли полноценно реализоваться, стать известными, войти в близкую им среду, почувствовать свою востребованность, состояться по-настоящему. Периферия таких возможностей не давала в силу тогдашнего состояния средств массовой информации, достаточно низких возможностей транспортного сообщения, а главное – цивилизационного облика нестоличных местностей и культурного уровня основного населения страны. В провинции рождалось немало выдающихся талантов, которые нередко расцветали благодаря местным «культурным гнездам», но полноценное применение своему творческому потенциалу они находили по большей мере в центре, располагавшем гораздо более мощными интеллектуальными и художественными ресурсами, чем регионы.

Приходится признать, что Серебряный век был явлением элитарным не только с точки зрения узости его социальной базы – этот социокультурный феномен имел и весьма ограниченные пространственные рамки. Безусловно, новые культурные веяния в определенной степени были восприняты в провинции. Там они творчески или подражательно усваивались в каких-то своих элементах. Но дух Серебряного века творился все же в столицах, где сложилась особая социокультурная среда, собственно и генерировавшая всевозможные формы его объективации. Культура Серебряного века сложилась и полноценно выразила себя в рубежной конкретно-исторической ситуации, вызвавшей к жизни специфическое миропонимание неоромантического толка благодаря уникальному сочетанию условий времени и места: переходной исторической эпохи и замкнутой среды культурной элиты, сосредоточенной в локальных пределах столичных центров.