Kitobni o'qish: «Невилл Чемберлен. Джентльмен с зонтиком»

Name: Невилл Чемберлен. Джентльмен с зонтиком
Author: М. А. Девлин
ISBN: 978-5-235-04704-4

Shrift:

Несколько вступительных слов

Фамилия Чемберлен сегодня известна, пожалуй, каждому российскому читателю. Даже далекие от истории люди оперируют расхожим выражением «Наш ответ Чемберлену!», хотя и не всегда имеют достаточное представление о том, что это за джентльмен и почему он нуждается в ответе.

Чтобы никого не вводить в заблуждение, сразу оговорюсь: в этой книге речь пойдет не о том самом Остине Чемберлене¹, который, будучи министром иностранных дел Британской империи, в 1927 году разорвал дипломатические отношения с Советским Союзом, по поводу чего ему и порывались отвечать. Речь пойдет о его брате Невилле, который добился больших карьерных высот. Единственный из династии Чемберленов он стал премьер-министром Великобритании, в сентябре 1938 года трижды летал в Германию, а точнее сказать, в рейх на переговоры с Гитлером (и ценой именно его усилий было подписано знаменитейшее Мюнхенское соглашение), в сентябре 1939-го объявил о вступлении Британии в германо-польский конфликт, тем самым начав Вторую мировую войну, и по сей день считается одной из самых спорных и противоречивых исторических фигур XX века.

Тогда как на Западе выпущена далеко не одна биография Невилла Чемберлена², в Советском Союзе и позже, в постсоветской России ни одной книги о нем написано не было. Была издана монография Л. Е. Кертмана «Джозеф Чемберлен и сыновья»³, но в ней львиная доля внимания уделена отцу-основателю этой политической династии; о Невилле, младшем сыне, говорится лишь в последней главе. Вероятно, причиной тому явилось однозначное восприятие его советской историографией, в которой премьер-министр Невилл Чемберлен – олицетворение мирового зла. Причем зла недалекого, неумного, не столь остроумного, как, например, Уинстон Черчилль, русскоязычной литературы о котором – огромное количество. (Правда, качество ее оставляет желать лучшего, и со времени появления знаменитой «зеленой книги» Трухановского⁴ оно только ухудшается. Вышедшая в этой же серии «ЖЗЛ» книга Франсуа Бедариды⁵ – редкий пример противоположного.)

«Акула империализма», «кровожадный болван» – так характеризовали бывшего британского премьер-министра Невилла Чемберлена в СССР; даже сегодня в России появляются книги, где можно встретить утверждение, что «Н. Чемберлен был попросту сошедшим с ума человеком»⁶. Как сумасшедшему старику удавалось почти три года, причем решающих года не только для его родины, но и для всего мира, управлять Британской империей, остается тайной, на которую настоящее жизнеописание Невилла Чемберлена и пытается пролить свет.

Существенную роль в демонизации Чемберлена в глазах советских читателей сыграл Иван Михайлович Майский – дипломат, бывший полпредом в Лондоне порядка тринадцати лет⁷. Майский неоднократно лично встречался с Чемберленом – и в период, когда тот был министром финансов, и позже, когда он стал премьер-министром. В объемном литературном наследии бывшего полпреда⁸ превалирует мысль, что «в памяти человечества (именно человечества, а не только Великобритании) он <Н. Чемберлен> остался зловещим монстром, которого оно долго не забудет». Впрочем, доставалось от Майского всем. Даже его любимцы Черчилль и Ллойд Джордж тут же получали уничижительные характеристики, стоило им только сказать что-либо вразрез с его мнением. Майский совершенно по-бунински ядовит и беспощаден. И если читателей, интересующихся тем историческим периодом, не пугает откровенно ангажированная литература, то из всех объемных произведений Майского они могут не без пользы уделить время недавно увидевшему свет трехтомному «Дневнику дипломата»⁹.

Ценна эта подборка дневниковых записей Ивана Михайловича тем, что, несмотря на общий тон, в ней много интересных деталей, позволяющих лучше разглядеть тех далеких, странных государственных деятелей с черно-белых фотографий, которые «отказывались от водки, но не возражали против глинтвейна» в советском полпредстве, «закидывали одну на другую свои длинные тощие ноги», слушали фокстроты, «крыли матом правительство»… Словом, представить их живыми людьми со всеми недостатками (о достоинствах Майский писать, как говорится, не спешил).

Однако воспринимать Невилла Чемберлена и его окружение только через призму советской исторической литературы ныне было бы нечестно и, более того, недальновидно в смысле исторических уроков. Западные ученые до сих пор о премьер-министре не забывают, исследования о его жизни и деятельности появляются с завидной регулярностью¹⁰. Новая книга о нем выходит в свет практически каждое десятилетие начиная еще с 1938 года, когда в самый разгар премьерства Чемберлена вышла его биография, написанная Ходжсоном¹¹. В большинстве новых исследований основная мысль заключается в том, что Невилл Чемберлен – фигура трагическая.

В чем же состоял его трагизм? В первую очередь в том, что он не умел выбирать международных партнеров для ведения дел. Как выразительно заметил однажды британский посол в Германии Гендерсон: «Невозможно играть в шахматы с человеком, который слоном пытается ходить так же, как конем»¹². Посол это говорил конкретно о германском рейхсминистре фон Риббентропе, и говорил не совсем справедливо. У этих двоих, Гендерсона и Риббентропа, была стойкая взаимная антипатия. Тем не менее общий посыл выражает и отношение большинства западных историков к переговорам Чемберлена с рейхом и лично с Адольфом Гитлером.

Все историки сходятся в том, что если бы в 1937 году Невилл Чемберлен неожиданно умер, он несомненно вошел бы в историю как величайший британский премьер. Три сентябрьские встречи премьер-министра с фюрером в следующем году, завершившиеся подписанием Мюнхенского соглашения 30 сентября 1938 года и триумфальной фразой о «мире для нашего поколения», фактически подвели черту под всей предыдущей деятельностью Чемберлена. То, что было сделано им на поприще политики внутренней (а это он восстанавливал страну после Первой мировой, занимаясь социальными реформами; он пытался спасти подорванную экономику в годы мирового кризиса, будучи министром финансов), блекнет и теряется на поприще его внешнеполитических деяний.

Переговоры с Гитлером осенью 1938 года, последующее предоставление гарантий Польше в марте 1939-го, наконец, объявление войны рейху в сентябре того же 1939-го…

Однако ряд фактов, которые будут представлены в этой книге, позволяет говорить, что основная трагедия «джентльмена с зонтиком» заключается не только в том, что он пожимал руки таким людям, как Адольф Гитлер, но и в том, что он верил своим же соратникам, друзьям, империалистам, «побившим рекорд по утонченности своего отвратительного лицемерия», – как писал когда-то, на заре XX века, о британских политиках В. И. Ульянов-Ленин.

Окружение Чемберлена оставило огромный пласт мемуарной литературы¹³. Пожалуй, единственный, кто не посчитал нужным обнародовать свою точку зрения на все происходившее тогда, был сэр Хорас Уилсон¹⁴. О нем будет сказано в книге особо, поскольку многие считали этого человека «злым гением» Чемберлена и его политики. А сэр Кингсли Вуд¹⁵, до определенного момента один из самых близких друзей премьер-министра, просто не успел оставить мемуары ввиду скоропостижной смерти.

Подавляющее же большинство остальных участников тех далеких событий выпускали иной раз и не одну, а несколько книг, что, безусловно, также позволяет увидеть до крайности субъективные, но тем и интересные оценки и мнения. К примеру, дневники¹⁶ сэра Александра Кэдогана¹⁷ порой даже увлекательнее дневников Майского, но, к сожалению, они не были переведены на русский, поэтому доступны читателям только в оригинале. Зато была переведена, причем еще в 1950-е годы, большая часть из трехтомных мемуаров Леопольда Эмери¹⁸ «Моя политическая жизнь»¹⁹. Очевидно, советским издателям показалось важным обнародовать в СССР мнение человека, который основных государственных постов никогда не занимал, но не без оснований похвалялся тем, что именно он сверг правительство Чемберлена.

В общем и целом коллеги и подчиненные Невилла Чемберлена откровенно не «клевали» его в своих воспоминаниях. Достаточно было и того, что практически все они его предали в мае 1940 года. Только «барон прессы» лорд Бивербрук (впрочем, не самостоятельно, а с помощью коллектива нанятых авторов) еще при жизни премьера выпустил разгромную брошюру «Виновные люди»²⁰, в которой клеймил позором и своего друга, и всех других. Остальные мемуарные рассуждения в основном сводятся к мудрости задним числом и доказательству справедливости своих же собственных действий и суждений; взять на себя ответственность за политику всей Британской империи, как сделал это Чемберлен, его коллеги и друзья, что называется, не спешили.

Сам премьер-министр ни о каких мемуарах не помышлял. В конце сентября 1940-го покинув Кабинет и уйдя с поста лидера Консервативной партии, Невилл Чемберлен продолжал по мере сил вникать в государственные дела, просматривал правительственные бумаги по специальному разрешению Его Величества Георга VI, что и стало его официальной наградой (от иных, в том числе от любых титулов, Чемберлен отказался).

Однако, на счастье историков, Чемберлен на протяжении почти всей жизни вел переписку со своими сестрами, особенно с Идой и Хильдой, с которыми был очень близок с самого детства. Письма эти были изданы под редакцией американского «чемберленоведа» и архивиста Роберта Селфа четырьмя томами²¹. Переписка начинается с марта 1915 года, когда Чемберлен еще готовился стать лорд-мэром своего родного Бирмингема, и оканчивается сентябрем 1940 года. Селф, комментируя одно из последних писем Невилла Чемберлена, в котором тот говорит, что не заботится о собственной репутации и историки смогут сделать правильные выводы о его политике и о нем самом²², приходит к выводу, что данное утверждение стало одним из самых впечатляющих заблуждений экс-премьер-министра.

Выдержками из дневников богато дополнена и официальная биография Невилла Чемберлена, так называемый «Лайф»²³, которую написал Кит Фейлинг в 1944 году. Книга не раз переиздавалась и по сей день является одной из лучших и полных книг о Чемберлене.

Особенность же настоящего жизнеописания не только в уникальности героя и политических событий вокруг него, о которых горячо спорят до сих пор, но и в том, что герой в основном будет говорить сам – посредством своих писем и дневниковых записей. Его переписка не подвергалась никакой редактуре, сестры бережно сохраняли полученную корреспонденцию и после смерти Чемберлена передали ее в архив Бирмингемского университета. Дневники свои он также не правил (в отличие от Лео Эмери, который перед публикацией мемуаров в 1955 году дневник за 1917 год просто заново написал). Единственная цензура, которую проходили мысли Невилла Чемберлена перед тем, как лечь на бумагу, – его личные сиюминутные ощущения.

До сих пор российскому читателю в основном предлагалась одна точка зрения на те далекие события – Уинстона Черчилля. С книгой Эмери, по тону мало отличающейся от трудов «английского бульдога», мало кто знаком. В настоящей же книге помимо главного героя говорить будут и другие участники событий, мнение Черчилля зачастую опровергая, как, например, это делал его верный паладин министр иностранных дел Энтони Иден в своих мемуарах. Основой для этого послужат их письма, дневники и воспоминания (правда, уже весьма подредактированные авторами, в отличие от эпистолярия и записок Чемберлена).

И все же читатель вправе спросить: чем сегодня, в XXI веке, может быть нам интересен этот джентльмен с зонтиком и хищным профилем, считающийся одним из самых грандиозных неудачников XX века? Пожалуй, тем, что он кардинально отличался и от своих предшественников, и от своих преемников, и от коллег. Отличался образом мышления, тем, что ненавидел войну всем своим существом, хотя ни в каких военных действиях участия никогда не принимал, в отличие от многих бывших фронтовиков Первой мировой, то и дело подталкивающих мир к новой страшной катастрофе. Отличался сферой политических интересов, социальной, человеческой направленностью своих чаяний. Отличался происхождением, отличался образованием, точнее сказать – отсутствием классического для политиков «Оксбриджа». Отличался смелостью, из-за которой его считали трусом. Отличался тем, что в таком грязном деле, как политика, оставался джентльменом. Джентльменом с зонтиком. Это прозвище прикрепилось к нему еще в 1920-е и умерло вместе с ним 9 ноября 1940 года.

Несмотря на то, что Чемберлен вполне органично встраивался в первую половину XX века, его взгляды, его намерения, его идеи – главная из которых: «не допустить войны в целом, навсегда» – тогда не прижились. Британской империи нужны были полководцы, а не миротворцы, но ее жители хотели одного – мира. Этим и объясняется популярность премьер-министра среди простых граждан вплоть до его смерти. Даже в марте 1940-го Невилл Чемберлен имел 57 процентов поддержки населения, что для демократического государства – весьма высокий уровень, тем более в военный период.

И сегодня, когда планета сталкивается с новыми угрозами, когда даже отъявленные «ястребы» признают, что в войне не бывает победителей, что война – это поражение²⁴, стремление Чемберлена к такому опошленному, но такому необходимому миру во всем мире все же заслуживает пересмотра. Да и сам он, однозначно поданный когда-то как «сумасшедший зловещий монстр», может быть представлен читателю более объективно, без прикрас и идеологических подоплек, со всеми своими мыслями, чувствами, деяниями. Ведь Невилл Чемберлен все-таки в первую очередь был человеком, а уж замечательным или нет, в этом читатели смогут разобраться самостоятельно, прочитав эту книгу.

Сентябрь 2018, Москва

Глава 1
«Худший из сыновей» (1869–1916)

Несмотря на все трудности, которые ты переносишь, я должен признаться, что завидую твоей возможности продемонстрировать все свое мужество²⁵.
Джозеф Чемберлен

Удивительно, но один из самых ярких миротворцев XX века родился в семье, которая войнам всегда симпатизировала. Бизнес Чемберленов, будь то производство обуви, чем они занимались изначально, с XVIII века, или походных железных коек, производство которых появилось куда позже и дало благодатную почву для острословов вроде Дэвида Ллойд Джорджа, в военный период расцветал. На момент рождения Невилла (18 марта 1869 года) Чемберлены были уже известными промышленниками Бирмингема и вместе со своими родственниками по фамилии Неттлфолд имели крупное производство, специализирующееся на винтах, шурупах и прочих запчастях для машин. Бизнес был прибыльным, успешным, что позволяло семье вести весьма обеспеченную жизнь.

Джозеф Чемберлен, будущий «строитель империи» и отец двух видных политиков – Остина и Невилла – был первым из девяти детей в семье. Родители имели возможность дать ему прекрасное образование, какое требовалось человеку практического рода занятий, то есть бизнесмену. Он окончил престижную школу в Камберуэлле и Университетский колледж Лондона. Разумеется, это не Итон, не Оксфорд и не Кембридж – подобные учебные заведения предназначались для людей иного класса, которые через пару десятков лет будут искренне удивляться, обнаружив Джозефа Чемберлена на одной скамье с собой в палате общин. А поначалу он поступил на фабрику отца как простой рабочий, который делает башмаки.

Вскоре, конечно, Джозефа перевели в бухгалтерию, но приобретенный опыт нахождения в рабочей среде он запомнит на всю жизнь, и первые его шаги в политике будут связаны именно с помощью тем людям, которые работали на его фабриках. Для таких людей очень скоро из руководителя и фабриканта Джозеф Чемберлен превратится в «нашего Джо».

Его интерес к политике был отчасти следствием интересов бизнесмена. Он замечал, что сокращение рабочего дня (а в тот период работали по 12–15 часов) благотворно сказывается на производительности труда и что рабочий, который умеет хотя бы читать и писать, работает лучше безграмотного. С этим и были связаны его первые инициативы в политической и административной деятельности в родном Бирмингеме, где в 1869 году он основал Национальную лигу образования²⁶. В этом же году родился его второй сын от второго брака – Невилл. Первый брак Джозефа трагически оборвался в 1863 году, когда при родах первого сына – Остина – скончалась его жена Гарриетт.

И Гарриетт, и вторая жена Флоренс, мать Невилла, происходили из многочисленной семьи Кенриков, весьма известной и уважаемой в Бирмингеме. Семья эта довольно давно перебралась в Бирмингем из Уэльса. В религии Кенрики придерживались унитарианства с оттенками ранней приверженности к гугенотству (одно из направлений протестантизма). Сам же Джозеф, несмотря на формальную причастность к унитариям, был едва ли не атеистом, причем в определенном смысле даже «воинствующим», что проявлялось в его борьбе за отделение церкви от школьного образования, а в более смелых планах – и от государства²⁷. В конце 60-х – начале 70-х годов XIX века подобные «передовые взгляды» были не то что нетипичны для британского подданного, а считались вызывающе революционными. Если уж Чемберлен во что-то истово и верил, так это в свою страну и в ее людей, о чем он позже скажет в своей знаменитой речи: «Во-первых, я верю в Британскую империю; во-вторых, я верю в британскую расу. Я верю, что британцы – величайшая из имперских рас, какие когда-нибудь знавал мир»²⁸.

В духе свободного вероисповедания воспитывались и его дети; ни псалмами, ни религиозными поэмами вроде «Христианского года» Джона Кибла их не изнуряли. Окончательно же разувериться в Господе Джозефа Чемберлена заставила вторая трагедия, постигшая его семью. Так же, при родах следующего ребенка, скончалась и Флоренс, а мальчик, появившийся на свет, прожил всего несколько часов.

Сам Невилл практически не помнил своей матери, ему не исполнилось еще и шести лет, когда она умерла. О том, что он никогда больше не увидит мать, ранним февральским утром ему сообщила «тетя Луи» – Луиза Кенрик, младшая сестра Флоренс. Это стало одним из самых первых и ярких воспоминаний мальчика. Все, что у него осталось на память о матери, – медальон и несколько книг. И ему, и Остину, хотя он ввиду возраста уже чуть меньше в этом нуждался, каким-то образом заменить маму старалась их старшая сестра Беатрис. С отцом же после этой трагедии отношения Невилла как-то странно разладились, точнее, приобрели отчужденный, ледяной характер, как будет он вспоминать впоследствии: «В течение многих лет я, скорее, уважал и боялся, нежели любил его»²⁹.

Уважать Джозефа Чемберлена действительно было за что. На тот момент (февраль 1875 года) он был уже более полутора лет лорд-мэром Бирмингема и за этот небольшой период сделал для города столько, сколько до него никто не делал. В первую очередь наладил газо- и водоснабжение, сосредоточив коммунальное хозяйство в руках администрации города, а не частных компаний, которые до этого распоряжались ресурсами. Это значительно снизило расходы на газ и воду для всех слоев населения, а Бирмингему помогало развиваться со стремительной скоростью. Он боролся с трущобами в центре города, строил больницы, школы, дороги, повышая привлекательность Брама³⁰ для инвестиций.

Но главное, с чем боролся будущий ярый империалист Чемберлен, – это классовое неравенство. «Классовость», абсолютно органичную, неотъемлемую даже до сих пор часть британского естества, Чемберлен открыто презирал. Как презирал и правящий класс: «Что касается “респектабельных”, то я не ожидаю и не желаю их поддержки. Если я что-нибудь значу, то только как представитель рабочих, и я хочу попасть в парламент главным образом для того, чтобы обеспечить справедливый учет их требований»³¹, – говорил Чемберлен в начале 1870-х годов и своей политической карьеры. Его речи звучали абсолютно социалистским образом, в рассуждениях он замахивался даже на британскую святая святых – монархию, подчеркивая: «Я не испытываю большого ужаса при мысли о возможном становлении республики в нашей стране… рано или поздно это случится»³².

Так усиленно и самозабвенно Джозеф Чемберлен работал, чтобы отвлечься от невеселых мыслей, которые после пережитых им смертей двух жен неизменно его посещали. Себе он уже отказал в праве на счастье, да и вообще эдакое «мещанское» личное счастье для него было неприемлемо. «Никто не имеет права быть счастливым в этом жестоком мире»³³, – как-то обронил он в тот период. Но в счастье общественное он верил и стремился обществу это счастье обеспечить.

На таком своеобразном фоне прошло детство Невилла. Остин тогда учился в школе Регби, а после получал образование в Кембридже, поэтому он частенько был далек от дома и во всей этой атмосфере не варился. Невилл же, как и любой ребенок, впитывал все это как губка. Вероятно, именно в этом и кроются дальнейшие социальные устремления младшего Чемберлена, хотя сам он о политике даже не помышлял, не говоря уже об отце, который для этого поприща готовил старшего сына. Более того, политическая деятельность вызывала у Невилла отторжение. В школе он признавался товарищу, что никогда не будет связывать свою жизнь с политикой, мотивируя это тем, что видит, как тяжело его отцу даются подготовки к выступлениям в парламенте и во что превращается их дом в это время.

Но все-таки детство Невилла Чемберлена нельзя однозначно назвать несчастным, несмотря на постигшие семью трагедии. Он жил в прекрасном имении в пригороде Бирмингема Эджбастон, у него было четверо замечательных сестер, дружбу с которыми он пронес через всю свою жизнь, и даже имелся собственный шетландский пони по имени Том Тамб (имя фольклорного персонажа Мальчика-с-пальчика), на котором он с удовольствием катался.

Безмятежность детства, правда, довольно скоро осталась позади, когда Невилл отправился учиться в привилегированную школу Регби. Остин в то время ее уже оканчивал, но мог создать определенную протекцию своему младшему брату, хотя и поучал его с высоты своих восемнадцати лет. Учился поначалу младший Чемберлен плохо, в школе ему вообще не нравилось. Но когда табели с неудовлетворительными оценками попали к отцу и тот был этим весьма раздосадован, Невилл решил более его не огорчать и успеваемость подтянул. Довольно легко ему давалась математика, но сам он больше всего тяготел к естествознанию. Предложения присоединиться к дискуссионному клубу, какие тогда были неизменным атрибутом привилегированных школ (а именно в таких клубах будущие политики делали свои первые политические шаги, оттачивая на одноклассниках полемические навыки перед парламентом), решительно отвергал.

Школьные годы чудесные закончились для младшего Чемберлена в 1887-м. О том, чтобы он, как и Остин, продолжил образование в Кембридже, не могло идти и речи. Во-первых, и сам Невилл туда не рвался, все-таки это была прежде всего кузница политических кадров, да и к высшим наукам он не тяготел. Во-вторых, учеба там была слишком дорогостоящим делом, а Джозеф Чемберлен официально оставил бизнес еще в 1874 году, готовя себя к политике. Состояние его на тот момент насчитывало от 100³⁴ до 120³⁵ тысяч фунтов по разным источникам, что в сегодняшнем эквиваленте соответствовало бы порядка пяти миллионам американских долларов³⁶. Сумма немалая, но за эти годы и она истощилась. К тому же Джозеф уже был видным политиком, а расходы, в том числе и на избирательные кампании во Всеобщих выборах, только увеличивались. Так что младшего Чемберлена ждал бизнес. «Если юность Остина была максимально облегчена, то про Невилла можно сказать с точностью наоборот»³⁷.

Для изучения наук практического применения его определили в Мейсоновский колледж Бирмингема. Колледж сам по себе был очень неплох, более того, на его основе именно стараниями Джозефа в 1900 году наконец-то учредили Бирмингемский университет. Одновременно с его младшим сыном в колледже изучал курс лекций по металлургии и юный Стенли Болдуин, будущий предшественник Невилла на посту премьер-министра, лидер консерваторов (который оставит после себя довольно своеобразное политическое наследство).

В колледже Невиллу понравилось значительно больше, нежели в школе. Возможно потому, что там не было крикета, который он невзлюбил, к тому же в нем проснулся интерес к учебе и познанию. Он с удовольствием изучал теорию Дарвина (впоследствии будет даже преподавать дарвинизм в воскресной школе), испытывал интерес к трудам популяризатора науки Томаса Гексли. В этот период Невилл был практически предоставлен сам себе. Сестры его учились в школах и домой возвращались только на каникулы, отец все время проводил в Лондоне, будучи уже видным политическим деятелем, а Остин покорял Кембридж. Возможно, это вынужденное одиночество отразилось на характере Невилла, который, по свидетельству его учителя, был «скромным, даже склонным к застенчивости»³⁸.

В это время Невилл продолжает увлекаться естествознанием и особенно орнитологией. Он встает еще до рассвета, чтобы послушать пение птиц, научиться различать их голоса, вполне соответствуя общему представлению о склонном к романтизму викторианском юноше. На двадцатилетие ему подарили первую лошадь, и он с восторгом на ней охотился в сопровождении своего любимого пса.

На его мачеху Мэри – третью и последнюю жену Джозефа – Невилл, несмотря на свой уже взрослый возраст, произвел впечатление юноши незрелого. Отчасти из-за того, что был не слишком разговорчив, особенно с гостями дома, которые с удовольствием стали приезжать на приемы Чемберленов. Младшего Чемберлена куда больше интересовали жуки и птицы, нежели беседы о политике за сигарой и бренди. Действительно, многие сверстники Невилла из его круга уже осознанно готовили себя к парламентской деятельности, живо интересовались происходящим и в Империи, и за ее границами, а также вовсю отдавались романтическим приключениям. Младшему Чемберлену это все было чуждо, он был несколько замкнут, склонен скорее к созерцательной деятельности, хотя обладал ясным и живым умом. Но все-таки благодаря именно Мэри, ее появлению в жизни Джозефа, ее молодости, легкости, прелести в общении отношения отца и сына заметно потеплели.

Тогда же Невилл Чемберлен впервые побывал в Париже, Венеции и Египте. Французский он знал еще очень плохо, что помешало ему в полной мере насладиться Францией. Зато в Египте он познакомился за обедом у премьер-министра с тогда еще полковником Китченером³⁹ (с которым они все время проговорили о цветах, тот оказался таким же страстным поклонником природы). Сам Египет впечатлил молодого человека настолько, насколько может впечатлить абсолютно другая, чуждая, неблизкая культура. Все-таки Невилл был Чемберленом, а не Жаном Франсуа Шампольоном, знаменитым египтологом, расшифровавшим древнеегипетские иероглифы. Как Невилл охарактеризовал танец дервишей: «Интересно, но не очень приятно»⁴⁰ – так в целом можно охарактеризовать и его впечатление об этой стране. Домой он возвращался, не скрывая радости, однако долго оставаться в Бирмингеме ему было не суждено.

Осенью 1890 года в Монреале Джозеф Чемберлен встретился с губернатором Багамских островов сэром Амбросом Ши. Встреча эта стала роковой для него, но особенно для его младшего сына. Губернатор Ши горел идеей выращивания сизаля, специфического растения, из которого изготовляют корабельные канаты. Это дело, по словам Ши, сулило огромнейшие прибыли, 30 процентов годовых, что существенно поправило бы оскудевший бюджет Чемберленов. Джозеф, вдохновленный словоохотливым губернатором, тут же принимает решение о резервировании 30 тысяч акров под плантации сизаля. Для исследования возможностей этого предприятия он отправляет двух своих сыновей (Остин находился с ним в поездке, через океан перебираться пришлось Невиллу, срочно вызванному телеграммой).

Братья Чемберлены прибыли в Нассау, столицу Багамских островов, под Рождество. Их приезд, безусловно, стал событием местного масштаба, встречали их бурно, «даже чересчур, это было слишком преувеличенно. Дальний конец зала был украшен нашими инициалами в зеленых листьях»⁴¹. Но праздники праздниками, а Джозеф передал им смету, по которой они должны были сравнить расходы и возможные прибыли. Братья объехали несколько островов, причем младший держался куда более стойко, чем старший: у Остина развилась морская болезнь, «он все время стонал и искал свой плащ». Невилл же и здесь наслаждался созерцанием природы, особое впечатление на него произвели фламинго, «плывущие, подобно розовым лебедям». Братья разговаривали с плантаторами, среди которых были и цветные, общались с туземцами, последним островом их посещения стал довольно болотистый Андрос. Только к февралю они наконец-то вернулись в родной Бирмингем.

Слаженного отчета представить отцу братья не смогли, но все-таки описали перспективы по выращиванию сизаля как довольно благоприятные. Остин полагал, что Невиллу достаточно будет раз в год бывать на плантациях, чтобы контролировать там работу, однако Джозеф рассудил иначе: бизнес должен находиться под постоянным контролем. И в мае 1891 года младший Чемберлен прибыл в Нассау. Для начала он заново объехал острова, подыскивая место для разбивки плантаций. Острова были еще практически девственными, и будущему плантатору пришлось продираться сквозь густые кустарники. Из всех представленных локаций более всего подошел Андрос, где и было решено начинать предприятие. 6 июня Невилл написал отцу письмо, в котором «с чувством глубокого удовлетворения» сообщал, «что первая часть дела с успехом завершена. Я выкупил землю, подписал соглашение с губернатором. <…> Я уверен, что нашел лучшее место на Багамах»⁴².

И все же Багамы сами по себе острова весьма специфичные, а в конце XIX века природа там распоряжалась куда увереннее, нежели человек. Население Андроса составляло около трех тысяч туземцев, поселения их были разрозненны, ни о какой инфраструктуре говорить не приходилось. Чемберлену нужно было построить не только производственное предприятие для сборки урожая и обработки растений, но и жилище для себя. В первые пять месяцев он жил в хижине, работал по 12 часов в день, при этом лично зачищая остров от растительности топором или мачете и не всегда успевая даже поесть. Для человека двадцати одного года это была очень серьезная школа жизни.

К тому же тропический климат Багам давал о себе знать. Помимо тысяч москитов и других насекомых, которые кусались и обеспечивали бессонницу, опасными для человека были и деревья с кустарниками. Ожегшись о листья одного из них, ядовитого, Чемберлен мрачно записывал в дневнике, что ноги его «покрылись черными волдырями, многие из которых уже полопались»⁴³. Джозеф из-за океана писал сыну, что «этот опыт, безусловно, сформирует твой характер. <…> Несмотря на все трудности, которые ты переносишь, я должен признаться, что завидую твоей возможности продемонстрировать все свое мужество»⁴⁴. Отец добавлял, что выше всего ценит здоровье Невилла и что он не должен рисковать им, но младший Чемберлен в первый год своего пребывания на острове не мог и подумать о том, чтобы отказаться от личного присутствия там.

Кроме бытовых и физических трудностей Невилл столкнулся еще и с тягостью одиночества. У него было несколько друзей в Нассау, но он не часто мог позволить себе навещать столицу Багам. Ближайшим же белым его соседом на острове был рыжебородый шотландец сомнительной репутации, который жил в трех милях от него, но эти три мили (пять километров) приходилось продираться сквозь заросли кустарников, карабкаться по холмам, одна дорога занимала половину дня, и только за первые полгода юный Чемберлен стер десять пар башмаков. Так что всего себя он посвящал переписке, в первую очередь с сестрами, особенно со старшей Беатрис. Правда, письма доставлялись на остров раз в две недели, зато неизменно приносили огромную радость. «Получил 13 писем, все утро их поглощаю»⁴⁵, – хвастался он Беатрис, а позже писал: «…каждую ночь я мечтаю, что вернусь, и мы с тобой будем прогуливаться вокруг дома, в саду, на конюшне… Но я не тоскую, мне тут есть, чем себя занять»⁴⁶.

Помимо работы, которой не уменьшалось, Невилл в основном читал и изучал природные особенности острова. К 1893 году островная жизнь наконец стала как-то обустраиваться. Его дом был достроен, он сажал в саду кокосовые и фиговые деревья. За тем, чтобы он нормально питался, был здоров и не переутомлялся, присматривала супруга его белого управляющего плантациями миссис Ноулс, хотя Невилл, как капризный ребенок, от заботы уклонялся: «…если она вздумает нянчиться со мной, то об этом пожалеет». Но, к сожалению, через некоторое время она скончалась от тропической болезни прямо у него на руках. Удачи чередовались с неудачами так часто и так причудливо, что пребывание Чемберлена на острове было сродни опасному аттракциону, где захватывающий дух взлет перемежается с головокружительно пугающим падением.

Таким же противоречивым становился и его характер. Из-за отсутствия собеседников его круга он огрубел, ведь большую часть времени он проводил среди туземцев, а лучшими его друзьями стали кубинские собаки, Дон Жуан и Чип. Первого кто-то отравил, а второй, по выражению Невилла, был «страшен, как смертный грех», но все равно – хороший пес. Однако при всей этот наносной грубости, в основном проявлявшейся в его переписке, он лично лечил заболевших негритят средствами из своей домашней аптечки. Для них же он выстроил школу, а их родителей, его рабочих, отучивал от пристрастия к самогону, который гнали все подряд из подручных растений. В 1944 году Фейлинг писал⁴⁷, что дети тех туземцев, которые работали у мистера Чемберлена, до сих пор вспоминают его имя с благословением. Да и заезжавшие на Андрос гости отмечали изменения в поведении местных аборигенов⁴⁸.

С уверенностью можно констатировать, что социальная деятельность на Андросе удалась 25-летнему Невиллу Чемберлену лучше, чем бизнес. Если первый урожай сизаля все-таки появился, то рабочие, срезавшие листья машинами, привезенными из Британии, срезали их слишком коротко, и для переработки в волокно листья эти не годились. Ту же немногую часть, что все-таки удалось переработать, американские покупатели приобретать отказывались, так как волокно было слишком толстым и коротким. Ко всему прочему остатки первого урожая уничтожил пожар в конце 1895 года, из-за которого чуть не сошел с ума управляющий мистер Ноулс, и без того тяжело переживающий смерть жены.

Чемберлен на чудо уже не надеялся и честно писал отцу в январе 1896-го о том, что, скорее всего, новый урожай будет ничтожным, если вообще будет. Джозеф же отступать от своего плана не хотел и напоминал сыну девиз их семьи «Je tiens ferme» («Я стою твердо»; фр.). Но твердо стоять на земле, которая в принципе не предназначалась под выращивание сизаля, было очень трудно. К лету 1896 года это стало совершенно очевидным. Чемберлены потеряли порядка 50 тысяч фунтов в этой авантюре. Невилл предложил провести на Багамах еще десять лет, чтобы все-таки добиться результата, но старший Чемберлен наконец внял голосу рассудка и такой жертвы от сына не принял. В марте 1897-го младший Чемберлен прощался с Андросом, жители рыдали, по его собственному признанию, благодаря его за школу, банк, их новую жизнь. Сам же Невилл был опечален не только провалом своей миссии и огромными убытками, которые понесла семья, но и тем, что «мои люди снова вернутся к их прежней безрадостной жизни».

Тем не менее подобные колониальные проблемы теперь должны были куда больше занимать Джозефа Чемберлена, который получил портфель министра по делам колоний. И первое, что сделал старший Чемберлен, учредил, в том числе и на собственные деньги (а не только на средства из бюджета), Лондонскую школу гигиены и тропической медицины, вдохновленный рассказами Невилла, на собственной коже испытавшего, что такое укусы багамских насекомых и ожоги ядовитых растений. Белые колонисты гибли от малярии и других местных заболеваний, к тому же царившая в колониях антисанитария не способствовала повышению уровня жизни. Джозеф перенес свой опыт лорд-мэра Бирмингема в данных вопросах на новое колониальное поле игры и выиграл. Даже его противники признавали, что он знал, как эффективно улучшить здравоохранение, и ему это удалось⁴⁹. И теперь из «нашего Джо» регионального масштаба он стал «нашим Джо» для всей Британской империи.

Невилл же прибыл домой мрачный, но не смирившийся. Можно только предполагать, каких внутренних усилий и ран ему стоило все это, но воспитанное в столь сложных условиях чувство долга и ответственности не давало ему опускать руки. Чтобы как-то отыграться за Андрос и финансовые потери, он начал вникать в дела семейных фабрик, следил за жизнью рабочих и, как в начале карьеры его отец, стал понимать все эти тяготы и заботы, лично их наблюдая. Он не только занимался фамильным бизнесом, но и приобрел свой в 1897 году, присоединив к фабрикам семьи фирму «Хоскинс», занимающуюся выпуском металлических каркасов для кроватей. «Таким образом, из колониалиста я снова превращусь в провинциала»⁵⁰, – писал Невилл. И здесь его усилия дали наконец-то свои плоды, бизнес стал приносить доход, а сам он легко вжился в роль управляющего уже белыми рабочими. Он знал многих из них по именам, учредил им пенсионные выплаты, стал оплачивать больничные. И за те годы, что были посвящены бизнесу, младший Чемберлен оказался одним из немногих фабрикантов того времени, кто ни разу не столкнулся с рабочими забастовками.

Если еще в 1900 году в письме своему багамскому другу Альфреду Гринвуду Невилл замечал, что «не начал думать о политике, как о возможной для меня карьерной перспективе»⁵¹, то все-таки социальное реформаторство его, очевидно, привлекало. Он стал изучать и муниципальные проблемы своего родного города, с которыми так или иначе сталкивался, в первую очередь как фабрикант. Все те же проблемы образования, здравоохранения, продолжительности трудового дня рабочих, их пенсий, социальных выплат были еще актуальны. К тому же заложенные Джозефом основы городских преобразований уже практически себя исчерпали, и к 10-м годам XX века в городе нарастало социальное недовольство. С 70-х годов XIX века население Бирмингема увеличилось практически вдвое, и это бросало новые социальные вызовы администрации города. Невилл, пока еще в качестве неофициального лица, субсидировал строительство больниц в Браме, вместе со своей сестрой Идой он специально посещал больницы Лондона, чтобы перенять опыт по их устройству, в том числе разбирался и в вопросах финансирования.

Политика же не муниципального, а имперского масштаба затрагивала младшего Чемберлена в тот период косвенно – через отца и старшего брата (Остин уже был младшим министром), а также через бизнес. Во время второй Англо-бурской войны (1899–1902) – главным идеологом которой считался Джозеф, министр по делам колоний, – Чемберленов и Неттфолдов, чьи фабрики занимались металлургическим производством, обвиняли в коррупции и в том, что они наживаются на войне. Обвинения эти удалось отбить, но старший Чемберлен все же вынужден был выйти из Кабинета министров, хотя и не этот фактор стал решающим.

Выйдя из Кабинета, Джозеф Чемберлен развязал себе руки и начал жесткую агитацию за введение «тарифной реформы» в Британии. Его доводы в поддержку протекционизма (временное ограничение ввоза импортных товаров с целью развития внутреннего производства) были убедительны, но были убедительны и доводы сторонников фритредерства (свободная торговля) – в условиях свободной торговли цены всегда будут ниже, а лишиться дешевого хлеба было не в интересах рабочих. В мае 1903 года старший Чемберлен произнес свою знаменитую речь о том, что необходимо создать экономические «договоры предпочтения и взаимности» с колониями и ответные тарифы в отношении стран, которые угрожали британским имперским интересам. Невилл начал активно вникать в эти политические разночтения и по вопросу протекционизма твердо занял позицию своего отца. Теперь он уже с готовностью выступал в дискуссионных клубах, защищая «тарифную реформу» Джозефа. Он видел и политический раскол тори, отмечая, что «старые консерваторы никогда не поддержат отца, даже если он возглавит партию»⁵². Но Джозеф Чемберлен уже не смог бы этого сделать.

К великому сожалению, вскоре его политическая карьера, блестящие перспективы которой уже были буквально в дюйме от него, прервалась. В июле 1906 года, когда праздновался его семидесятилетний юбилей, Джозеф перенес инсульт, поставивший крест на его занятиях политикой. В одной из последних речей старший Чемберлен презрительно произнес: «Англия без империи будет страной пятого ранга⁵³, существующей исключительно ввиду снисходительности ее более влиятельных соседей»⁵⁴. Мир вступал в эпоху пышного расцвета империализма, что Джозеф наблюдал еще восемь лет, но не мог принять в этом участия, хотя и заложил основы для его становления. Ни Джозеф, ни сам Невилл, ни кто-либо другой в то время не могли даже предположить, что спустя пару десятилетий «тарифную реформу» завершит младший Чемберлен и что именно он возглавит Консервативную партию. В тот период старший сын Остин сочетался узами брака, и именно его невесте Айви Джозеф напишет о том, что «безусловно, Остин был лучшим из сыновей».

И все же Невилл осенью 1910 года собирался сделать свой первый шаг в официальной политической жизни. «Я думаю, что следующей осенью войду в городской совет, поскольку мы только что получили временный заказ от правительственного департамента самоуправления, расширяющий наши границы. Это позволит нам стать “вторым городом в Империи”, и если все это будет одобрено парламентом, я не хотел бы быть вне администрации»⁵⁵, – напишет он своему другу Альфреду Гринвуду на Багамы. И действительно, 1911 год стал для Невилла Чемберлена поворотным в его жизни.

Во-первых, он уже официально вошел в городской совет Бирмингема, до этого немало времени и сил уделяя социальным реформам и заботе об уровне жизни простых граждан. Когда он был избран, о нем даже говорили, что из-за таких своих взглядов он должен принадлежать к Лейбористской партии. Сам же Невилл заявлял в выступлениях: «Я намереваюсь продолжать традиции, в которых был воспитан»⁵⁶. Толпа зрителей видела в нем достойного наследника своего великого отца: «Закройте глаза и вы услышите Джозефа».

Во-вторых, Невилл Чемберлен наконец женился. До этого подходящей партии ему не встретилось, да и сам он не увлекался ее поисками. Ему было почти 42 года, для него это был поздний брак, а его женой стала 28-летняя Энн де Вере Кол, с которой он познакомился годом ранее. Энни, как называл ее мистер Чемберлен, всегда поддерживала мужа в любых его начинаниях, будь то избрание Невилла лорд-мэром Брама, которое состоялось в 1915 году, первые выборы в палату общин от округа Ледивуд, полеты в Германию с миротворческой миссией… «Всем, чего я сумел достичь, я обязан Энни», – скажет Чемберлен за несколько дней до того, как станет премьер-министром. Брак этот был счастливым, а внешне и вовсе идеальным. В течение следующих трех лет у четы Чемберлен родились дочь и сын – Дороти и Френсис.

Тем временем планета приближалась к первой в ее истории мировой войне. Невилл Чемберлен видел слабость Кабинета министров, который возглавлял либерал Герберт Генри Асквит, и без обиняков в своих выступлениях в Бирмингеме называл Кабинет «проклятым вредным трусливым правительством»⁵⁷. Видел он и то, что Британская империя истощена колониальными и внутренними конфликтами и что война будет для нее губительной. Однако летом 1914 года его занимали другие проблемы. 2 июля по делам профсоюзов он был вызван в Лондон, и в эту же ночь умер его отец после продолжительной болезни. Невилл вернулся в Бирмингем только 6-го числа, в день похорон, увидев заполненный толпами людей город. С «нашим Джо» спешил попрощаться каждый. Его похоронили на кладбище Кей-Хилл рядом с двумя его женами и дочерью Этель, которая трагически умерла в 1905 году.

2 августа, когда Германия уже объявила войну России и готовилась объявить ее Франции, оккупировав Люксембург, младший Чемберлен заметил в дневнике, что «если сейчас мы не поддержим наших друзей, мы никогда не сможем посмотреть Европе в глаза»⁵⁸. Говорило в нем прежде всего чувство долга, невозможность оставаться в стороне, когда «друзья» ввязались в драку, а вовсе не милитаризм и банальная жажда зрелищ, какие, например, руководили Уинстоном Черчиллем, который предвкушал катастрофу и с алчным интересом ждал начала войны⁵⁹. У Чемберлена же вообще представления о дружбе были классическими и по-джентльменски благородными, даже о дружбе между государствами (напомним, что Россия, Великобритания и Франция входили в один военно-политический блок Антанта, созданный в противовес Тройственному союзу Германии, Австро-Венгрии и Италии). Он всерьез считал, что и в политике есть место настоящим, прочным дружеским отношениям, и многих будущих коллег искренне называл своими друзьями. О том, чем это для него обернется, речь пойдет ниже. А пока его друзья, ученики Джозефа, Леопольд Эмери и Джордж Ллойд, а также старший брат Остин, которые входили в теневой Кабинет, давили на правительство Асквита, чтобы оно объявило войну Германии. Эти старания увенчались успехом, и «вечный позор» из-за того, что Британская империя осталась в стороне, ей уже не грозил.

Бирмингем, – лорд-мэром которого Невилл Чемберлен был избран в 1915 году, – как и любой другой город, войну переносил тяжело. Университет был превращен в военный госпиталь, на химическом факультете готовили взрывчатые вещества для фронта, из континентальной Европы потянулись беженцы, в частности бельгийцы, даже обычной питьевой воды хватало не всем кварталам города. Серьезные проблемы были связаны и с мобилизацией, которая забирала фабричных рабочих на фронт, а сами фабрики были перепрофилированы на изготовление боеприпасов: «Чем больше я обдумываю текущую ситуацию, которая стремительно становится невыносимой, тем больше я убеждаюсь в том, что только создание Национальной службы способно урегулировать отношения рабочих на фабриках и их владельцев. Это должно, однако, сопровождаться или дополнительным налогом, или ограничением прибыли, потому что рабочие никогда не согласятся на урезание заработных плат, тогда как их работодатели продолжали бы греть руки. Лично я ненавижу саму идею обогащения посредством войны, которая забирает жизни и ломает судьбы. Я надеюсь и молюсь, чтобы новое правительство имело мужество и воображение справиться с ситуацией быстро и правильно»⁶⁰.

Руководить городом в военный период и в мирное время, конечно, как говорится, две большие разницы, хотя Чемберлена более тяготило то, что маленькие Дороти и Френсис остаются без его должного внимания, а вовсе не хлопоты, связанные с войной. Работы он не боялся. Заниматься ему пришлось фактически тем же, чем на Андросе, только в совсем ином масштабе – бороться с пьянством (а оно достигало в то время такого размаха, что даже Ллойд Джордж констатировал: «…мы боремся с немцами, австрийцами и алкоголем, и насколько я вижу, самым главным смертельным врагом является алкоголь»⁶¹), к которому пристрастилось население и особенно солдатские жены, ввиду «пивных распродаж», а также устраивать судьбы брошенных детей, заниматься здравоохранением и т. д. Себе он первым же постановлением урезал вдвое жалованье, чтобы не отнимать у города столь необходимые ему средства.

И все же такие атрибуты довоенного периода, как торжественный прием лорд-мэра по случаю его вступления в должность, сохранялись и теперь. «Как мне сказали, последним мэром, который организовал такой прекрасный ужин, был отец. Ну и славно, видимо, я перенял это по наследству»⁶², – хвастался Невилл в письме сестре после приема. В это же время в печать готовился «Лайф», то есть официальная биография Джозефа Чемберлена. Невилл помогал ее составлять и собирал «истории и воспоминания, которые нам могут показаться тривиальными, как ты говоришь, – писал он сестре, – но это те самые мелочи, какие и делают человека настоящим. В биографиях этого обычно не бывает… <…> а я хотел сделать эти примечания для детей. В тех записях, что я отослал (автору Джеймсу Гарвину. – М. Д.), я попытался описать его внешность, рост, цвет волос, манеру одеваться и другие личные особенности, которые я мог вспомнить. Я также отметил проникающий характер его взгляда и то, что немногие могли его выдержать. <…> Я уверен, однажды эти вещи вызовут немалый интерес и будут оценены его потомками»⁶³. Бирмингемская элита принимала своего нового главу хорошо, так как уже давно знала его как старательного, исполнительного управляющего. Вместе с тем Брам сталкивался со все новыми, ранее неизвестными городу проблемами.

В январе 1916 года Бирмингем подвергся первому за всю его историю (и, к сожалению, не последнему) авиационному налету. Горожане да и сам лорд-мэр были в ужасе от появления германской авиации, поскольку ни бомбоубежищ, ни оповещения, ни даже подходящих прожекторов в Браме на тот момент не было. Технический прогресс наделил войну новыми чудовищными средствами разрушения. На эти вызовы нужно было отвечать, и уже через три дня после случившегося Невилл Чемберлен представил министру внутренних дел свой план создания противовоздушной обороны, включавший зону воздушного наблюдения, предварительное оповещение, городскую сигнализацию (сирены) и затемнение огней.

Инициативы лорд-мэра Бирмингема и эффективное управление городом создавали младшему Чемберлену определенную славу, а шумиха в прессе подогревала интерес ко второму городу Империи. Как заметил Невилл в письме сестре: «…один человек из почтового ведомства передал мне, что лондонцы обезумели от ревности и хотят меня прикончить! Ха! Ха!»⁶⁴ На волне этой популярности Бирмингем посетили члены королевской семьи.

А лорд-мэр тем временем продолжал свою работу. Он начал активно продвигать идею создания муниципального сберегательного банка, но этот проект наткнулся на «эгоизм частных банкиров и апатию казначейства» и успехом не увенчался, хотя молодая Лейбористская партия и обещала его всячески поддержать. Лейбористы обещания не сдержали. Чемберлен писал: «…неприятный итог пятимесячной работы, но я о нем не жалею, хотя это и стало моей неудачей, так или иначе я приложил все усилия…»⁶⁵ Правда, надежды Невилл все-таки не оставлял и теперь уже подключил личные связи. Через Остина он все-таки сломал сопротивление правительства и министерства финансов, и сберегательный банк был учрежден.

Но Кабинет Асквита летом 1916 года был в первую очередь озабочен внутренними противоречиями. Дэвид Ллойд Джордж рвался к власти, устраняя на своем пути любые преграды. Одной из главных преград был знаменитый генерал Китченер, давний знакомец Чемберлена и в то время военный министр, который указующим перстом призывал британцев воевать. Однако Китченер в июне утонул. Поминальную службу кроме Лондона провели еще только в Бирмингеме по инициативе Чемберлена. Так Империя прощалась со своим героем. Положение же правительства лишь усугубилось этой трагедией.

А вот положение лорд-мэра Бирмингема было прочно. И хотя Невилл Чемберлен уже выходил за рамки муниципальной политики, главным его стремлением, по собственным словам, осталось признать Брам «первым из провинциальных городов, и я чувствую, что могу сделать для этого больше, чем кто-либо из моих предшественников»⁶⁶. И старался делать. На благотворительных вечерах он рассказывал патриотичные истории, к примеру, что «носит один сюртук 12 лет, и хотя тот уже рваный и лоснится», но лорд-мэр не хочет, «чтобы портной шил сюртук ему, когда может шить одежду нашим солдатам»⁶⁷. В Лондоне отстаивал стипендии для студентов, договаривался с молочниками о допустимой цене на молоко, выбивал ссуды для Гражданской лиги отдыха, назначал пособия кормящим матерям, создавал ясли для детей военных и рабочих. Словом, вникал во всевозможные проблемы. И в ноябре 1916-го Невилла Чемберлена вновь избрали лорд-мэром без малейших колебаний.

Тем временем противостояние Ллойд Джорджа и Асквита в правительстве вступило в финальную фазу, и первый наконец-то одержал победу. Асквит подал в отставку, а Ллойд Джордж формировал новый Кабинет, куда вошел и Остин Чемберлен, сохранивший портфель министра по делам Индии. «Новое правительство внушает мне уверенность. <…> Я впервые чувствую, что Кабинет действительно проявит внимание к постановке дела ведения войны, продумает решения и проведет в жизнь их на местах»⁶⁸, – писал Невилл сестре, следя за формированием Кабинета Ллойд Джорджа. Национальная служба, о необходимости которой Чемберлен писал жене почти полтора года назад, теперь наконец-то должна быть учреждена, и премьер-министр хотел поскорее представить парламенту главу этой службы, но для начала следовало найти того, кто захочет возглавить такое совершенно новое ведомство.

Когда Невилл Чемберлен в первый раз был избран лорд-мэром Бирмингема, старший брат отнесся к этой его инициативе скептически и «был единственным, кто не поздравил меня с избранием на этот пост», – писал младший Чемберлен сестре. «Хотя это может быть потому, что он занят своими собственными делами, а не потому, что не одобряет меня»⁶⁹. Проблем у Остина действительно на тот момент хватало. Но позднее старший брат все же заметил административные успехи младшего. И именно Остин Чемберлен порекомендовал Ллойд Джорджу Невилла на пост главы Национальной службы.

Сам Невилл еще ни о чем не догадывался в начале декабря 1916 года, он готовился к Рождеству. «Дороти теперь достаточно подросла, чтобы оценить Рождество, и всякий раз пристает ко мне, чтобы узнать, сколько осталось недель до этого счастливого дня. В детстве я также его всегда ждал, но теперь могу только простонать при мысли о больницах⁷⁰»⁷¹, – писал он сестре. Кроме того, он провожал на фронт своего кузена Нормана, с которым они были очень близки и дружили, несмотря на пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. Невилл практически считал его младшим братом.

Но привычный ход жизни был нарушен, когда лорд-мэр отправился в Лондон по делам, которые вскоре уладил, и ожидал бирмингемского поезда на вокзале Паддингтон. Там его и отыскал секретарь Остина и потребовал немедленно явиться к Ллойд Джорджу. Младший Чемберлен был заинтригован; при встрече с братом тот попросил его «не фыркать», а выслушать предложение до конца. На пост главы Национальной службы предлагались и другие кандидатуры: лорда Керзона⁷² и лорда Милнера⁷³. После краткого собеседования Ллойд Джорджа с Невиллом Чемберленом на размышление ему дали лишь десять минут, девять из которых он думал о том, что «это – ужасная ответственность. Если бы это была только моя собственная карьера, которой что-то угрожало, я бы не раздумывал, но теперь результат войны может зависеть от того, что я буду делать»⁷⁴. А на десятой минуте Невилл послал Остина к премьер-министру, чтобы тот ответил за него «да».

Однако более всего младший Чемберлен боялся не новой ответственности, не той огромнейшей работы, которая ему предстояла. Прежде всего он переживал за Бирмингем, ведь пост лорд-мэра приходилось оставить. «Я просто ужасно себя чувствую при мысли обо всех тех людях, которые полагались на меня. <…> Несчастный управляющий банком прислал мне странно сформулированное, но жалостливое письмо, что “фигурально выражаясь, готов отдать жизнь за Ваше Превосходительство”»⁷⁵. Но жизни отбирал не Невилл Чемберлен, а Первая мировая война, и чтобы отдать войне этих жизней как можно меньше, он ехал в Лондон. Он ехал работать.

Глава 2
«Мозг размером с булавочную головку»: национальная служба, задняя скамья парламента (1916–1923)

У него никогда не было справедливого шанса преодолеть все препятствия⁷⁶.
Кристофер Аддисон

«В пятницу я имел две встречи с премьер-министром, он требует схему (создания промышленной армии. – М. Д.) ко вторнику или среде! <…> Пресса единодушна в моем одобрении… <…> но я действительно чувствовал себя ужасно в ту пятницу! <…> У меня нет даже клочка бумаги, который бы объяснял, где мои обязанности начинаются и где заканчиваются, есть ли в моем распоряжении Ирландия и Шотландия, и даже Англия, могу ли я распоряжаться волонтерами. <…> Вероятно, мне положено жалованье, но какое – я тоже не знаю»⁷⁷, – писал Невилл Чемберлен сестре, получив назначение.

Ллойд Джорджу Чемберлен не понравился сразу, первый валлиец-премьер тут же отметил, что «мозг у него размером с булавочную головку»⁷⁸. Тем не менее посмотреть, как этот «не худший лорд-мэр Бирмингема в не лучший год» будет разбираться в том хаосе, который был вызван не только созданием нового ведомства, но и всей реорганизацией правительства, ему было интересно. А лорд-мэру предстояло еще передать дела своему преемнику, найти жилье в Лондоне и перевезти туда свою семью. К тому же у Энни недавно случился выкидыш, и она еще была очень слаба.

Зато из Бирмингема Чемберлен перевез в Лондон не только семью, но и свою команду для работы в Национальной службе, что моментально вызвало недовольство Уайт-холла (как именуют британское правительство по названию улицы). Многие считали это главным промахом и главной его ошибкой. Ллойд Джордж позже подробно описывал в своих «Военных мемуарах»⁷⁹, как Чемберлен отвергал кандидатуры на пост своего заместителя – Окленда Геддеса или Джеймса Стивенсона, предпочтя им Эрнеста Хили, своего давнего коллегу. Чемберлен же, выросший в семье политиков, прекрасно сознавал, что такое люди Уайт-холла и что вместо добросовестной работы они начнут развивать политические интриги. Интриги и всякого рода политические игры, эту неотъемлемую часть британской политики, Чемберлен ненавидел и презирал уже тогда. Именно этим объясняется то, что он не стал настаивать на своем месте в парламенте, какое имелось у всех министров, и на своей прямой отчетности перед палатой общин, но как раз именно это и стало его промахом. Чемберлен хотел работать, не отвлекаясь на такие мелочи, как согласование с палатой своих инициатив. Однако, увы, это было совершенно невозможно⁸⁰.

Британская военная система все еще базировалась на реалиях XIX столетия, но XX век нес в себе совершенно новые и угрозы, и способы ведения войны. Первым бороться с устаревшими представлениями начал все тот же генерал Китченер. В августе 1914 года британская армия насчитывала порядка 700 тысяч солдат, тогда как германская – более четырех миллионов. Китченер вдвое увеличил количество военных, но оказалось мало и этого. Всеобщая воинская повинность была введена только к январю 1916 года, и то поначалу касалась холостых мужчин в возрасте от 18 до 41 года. Помимо прочего, солдаты требовались не только для непосредственно боевых действий. Необходима была и так называемая «промышленная армия», то есть рабочие для военных заводов, выпускающие боеприпасы и пр. Над созданием всего этого и предстояло работать младшему Чемберлену.

В январе 1917 года только что назначенный глава Национальной службы направил премьер-министру отчет, в котором настаивал на трудовой повинности для мужчин с 22 лет и на перераспределении призванных на фронт солдат. Но здесь в дело вмешалось военное министерство, которое категорически отказывалось делиться людьми. Национальную службу вообще обошли в решении этого вопроса, когда главы военного министерства и министерства боеприпасов договорились между собой и заключили двустороннее соглашение о распределении рабочих и военных.

Делиться контролем над работоспособным населением абсолютно не желало и министерство труда, в результате чего между ним и ведомством Чемберлена возник устойчивый конфликт. С одной стороны, все признавали необходимость существования Национальной службы, с другой – не только не помогали, но и прямо противодействовали ее эффективной работе. Не говоря уже о том, что против трудовой повинности горячо выступали лейбористы и, разумеется, профсоюзы. Сам Ллойд Джордж также не торопился вводить «трудовую военную повинность». Он мыслил масштабными идеями, одной из которых была его «тотальная война», но что под этим подразумевалось, что должно было включать в себя и каким образом могло быть реализовано – премьер-министра уже не волновало.

Чемберлен же мыслил предметно, практически обдумывал каждый шаг, выдвигал инициативы, раз за разом предлагая правительству новые схемы увеличения рабочей силы за счет трудовых обязательств. Он хотел иметь контроль над трудовыми биржами, полномочия инспектировать фабрики и заводы, чтобы удостовериться в правильном распределении рабочих, но во всем этом ему было отказано, в лучшем случае некоторые его идеи принимались частично. Все, что оставалось Чемберлену, – это агитировать на митингах трудоспособное население идти работать на заводы, чем он небезуспешно и занимался. Но успехи эти были до крайности малы, а Империи требовались все большие и большие силы для победы.

Силы эти – ввиду множества противодействий как внутри Кабинета министров (Кристофер Аддисон, министр боеприпасов, вообще грозил выходом в отставку, если идея трудовых обязательств будет поддержана), так и в других ведомствах – Чемберлен предоставить не мог.

Остин также ничем не мог брату помочь, как помог когда-то в случае с учреждением сберегательного банка. Во-первых, вопрос был слишком масштабным. Во-вторых, отношения между братьями становились все более отстраненными; хотя оба они теперь жили в Лондоне, но виделись редко. В-третьих, и у самого Остина Чемберлена, который был министром по делам Индии, в то время существовало множество своих проблем. В апреле Невилл писал о нем сестре: «Он нечасто говорит о своей работе… <…> но вчера немного открылся. Проблемы индийских реформ теперь выходят на первый план. Факт в том, что русская революция, которая по мрачной иронии была встречена криками одобрения у наших людей, как будто это поможет выиграть войну, отразится на всех неустойчивых умах, и никто не сможет предвидеть ее результат. <…> В Индии уже взволнованы разговорами о “свободе стран”, “защите слабых от сильных” и думают, что если русские смогли свергнуть царя, индийцы могли бы “пробудиться” и сбросить “английский хомут”. <…> Кто его знает, как это все закончится». На тот момент закончилось это проектом реформ Монтегю-Челмсфорда, согласно которому Индии был бы гарантирован статус доминиона после ряда преобразований. Но Индию ждали в дальнейшем интересные годы, а Остина – отставка. Из-за расследования провала Месопотамской кампании (войны британской стороны, в основном силами индусов, с Османской империей) он как министр вынужден был взять на себя всю ответственность за эту неудачную операцию и в июле оставил Кабинет.

Невилл, как мог, поддерживал брата, хотя и иронизировал в письме сестре: «Миссис Дундас (мать Айви, жены Остина. – М. Д.) рассказала мне, что встретила трех малышей на улице, они с гордостью продемонстрировали ей три шестипенсовика, которые им дал “какой-то мужчина”. “Но за что он вам их дал?” – “За то, что мы поприветствовали его!” Миссис Дундас тут же узнала в этом мужчине Остина… <…> я, услышав об этом, придумал сюжет для карикатуры в вечернюю газету: пусть изобразят министра в отставке. В глубоком унынии он идет по одинокой дороге, руки за спиной, голова поникла, он бормочет “если бы я только служил Асквиту, он хотя бы прислал мне благодарственное письмо!”. И тут появляются трое оборванных ребятишек, они узнают его, шепчут: “Это он! Уважайте его горе!”, тихо и почтительно приветствуют они жалкую, но все же достойную фигуру сломленного человека. Человек распрямляет плечи, его прекрасные глаза наполняются слезами, он восклицает: “Слава Богу! Обо мне еще не забывают!”, бросает детям кошелек с золотом и уходит, вдохновленный новой надеждой. Эффектно, не правда ли? Энни сказала, что иногда я умею быть очень противным»⁸¹.

Однако после отставки Остина точно такой же сломленной фигурой стал и младший Чемберлен. Хотя постепенно его «промышленная армия» наводняла страну и 100 тысяч рабочих все-таки поступили на заводы – этого было недостаточно. После провала его десятой схемы, представленной правительству в июле 1917 года, Невилл указывает Ллойд Джорджу на свое «невыносимое положение» и просит либо «дать ему глоток воздуха или принять его отставку»⁸². Окленд Геддес предлагает схему, по которой трудовую повинность следует вводить не по возрасту, а по роду занятий, с чем Чемберлен скрепя сердце соглашается. Ллойд Джордж все же отказывает ему в отставке, сам уже намереваясь вводить всеобщую трудовую повинность вместе с военной. Чемберлен решительно возражает против слияния промышленной повинности и военного призыва, так как подобное «будет означать лишь то, что Национальная служба превратится в филиал военного министерства».

Это в итоге ставит точку всему бесконечному кошмару и дает Ллойд Джорджу возможность не просто отказаться от услуг Чемберлена, но сделать его отставку максимально позорной. Премьер с нескрываемым удовольствием этой возможностью пользуется, пресса упивается поражением Чемберлена. Между тем даже Аддисон, ранее так резко настроенный против инициатив директора Национальной службы, позже признает, что «у него <Невилла Чемберлена> никогда не было справедливого шанса преодолеть все препятствия»⁸³. Это являлось очевидным и для самого Чемберлена, который, передав прошение об отставке премьер-министру в августе 1917 года, заметил: «Для успеха любой новой схемы важно, чтобы у главы ведомства была полная поддержка всего Кабинета, в особенности в его деловых контактах с другими трудовыми ведомствами»⁸⁴.

Такая поддержка была гарантирована его преемнику – генералу Окленду Геддесу. Помимо прочего тот сразу же получил место и в Кабинете министров, и в палате общин. Правда, поначалу и этого было недостаточно, лишь к апрелю 1918-го стало возможно говорить о каких-то успехах Национальной службы. «Вижу, как Черчилль хвастается, что выпуск боеприпасов увеличился, несмотря на перераспределение рабочих. Я всегда знал, что именно так и произойдет! А Аддисон с Ллойд Джорджем не хотели рисковать»⁸⁵, – отмечал Чемберлен в дневнике, уже успокоившись после этого «значительного фиаско», над которым многим его критикам было «заманчиво глумиться»⁸⁶. Действительно, победы забываются быстро, но поражения не прощаются никогда.

Невилл Чемберлен оставался все тем же, мрачным, но не смирившимся: «Я задавался вопросом, что я сделаю, когда обрету свободу. Моя муниципальная карьера (обязанности лорд-мэра Бирмингема. – М. Д.) окончена, и я полагаю трудным, если не невозможным, ее возобновить. Моя деловая карьера была прервана сначала административными обязанностями, а теперь и практически полностью. <…> Я думаю, было бы мудро удалиться во мрак на несколько недель. <…> Я пытаюсь отнестись ко всему этому философски, но трудно не чувствовать горечи, что не удалось “внести свою лепту”»⁸⁷.

За все неудавшиеся усилия Ллойд Джордж милостиво предложил Невиллу Чемберлену рыцарское звание, но он отказался, как когда-то от титулов отказывался и его отец Джозеф. В самом деле, решение это было не только заслуживающим уважения (ведь получать награду за проваленную работу весьма странно), но и верным ввиду того, что скоро Ллойд Джорджа будут обвинять в торговле этими самыми титулами, и обвинять совершенно справедливо.

Лучшим уроком, какой получил Невилл Чемберлен, был тот, что сотрудничество со столь беспринципным человеком, как Дэвид Ллойд Джордж, не может кончиться ничем хорошим. «Мне очень не хочется бросать начатую работу, тем более после всех неудач. Но при существующих условиях, то есть под началом Л. Д. продолжать что-либо безнадежно. С ним действительно невозможно работать, и я думаю, что при таком стиле руководства он скоро попадет в беду»⁸⁸. Премьер-министру же просто нужен был «козел отпущения», который в случае чего примет на себя всю тяжесть общественного мнения за неудачи новых инициатив. Как заметил один из лейбористов в ходе слушаний этого вопроса в палате общин: «Если один человек, да еще и не член этой палаты, терпит неудачу в своей миссии… правительство переложит всю ответственность на этого человека, чтобы уберечь себя»⁸⁹. Именно так и произошло в августе 1917 года.

Кроме того, Невилл Чемберлен понял, что, если он хочет продолжать какую-либо общественную деятельность не в муниципальном, а в общенациональном масштабе, ему необходимо начинать с самых нижних ступеней, а точнее – с задней скамьи палаты общин. «Недавние мои приключения произвели очень сильное впечатление на мое сознание и открыли мне все трудности административной работы, когда ты не член парламента. Кабинет очень чувствителен к мнению палаты общин, и министр за ее пределами не только не может оказать на это мнение какое-то влияние, но еще и обращает это против себя»⁹⁰, – писал он другу 22 августа 1917-го после своей отставки.

Так или иначе, разговоры о том, чтобы пройти в палату общин, отражены в переписке Невилла Чемберлена сразу же после отставки из правительства, и в августе, и в сентябре, и в октябре 1917 года. Хотя, надо сказать, первая политическая неудача заметно пошатнула его веру в себя: «Между тем я должен очень упорно бороться с растущей депрессией и желанием сунуть голову в петлю. Время от времени меня посещает чувство почти непреодолимой тошноты и отвращения при мысли обо всей той тяжелой работе, унижениях, подлости и мелочности подобной жизни, а также о безнадежной невозможности добиться своей цели»⁹¹. Его ранило даже сочувствие друзей. Но более всего ранили «ложь, несправедливость и созданная легенда», которые о нем и бывшем его ведомстве распускали пресса и Ллойд Джордж.

На тот момент младшему Чемберлену было 48 лет, тогда как в парламенте начинали карьеру люди двадцатилетние, и он знал, что будет слишком стар для «новичка». Помимо прочего, окунувшись во все перипетии политической жизни теперь уже лично, а не посредством отца или брата, он понимал, что мир этот органически ему неприятен. Это был мир интриг, утонченных игр, лицемерия, странных дружеских отношений. В его «голове неправильной формы» (определение продолжавшего глумиться над Чемберленом Ллойд Джорджа) не укладывалось, как можно оставаться друзьями и нападать друг на друга в палате общин, подставлять друг другу подножки, стравливать других, выдумывать изощренный ряд оскорблений и т. д. Он не поймет подобных правил игры до конца своей жизни, хотя те друзья, что у него появятся в том числе и в Парламенте, продемонстрируют ему восхитительный пример, как все это возможно. «Этого он никогда не понимал до конца»⁹², – запишет в мемуарах Эдвард Вуд, один из таких друзей.

Невилл Чемберлен был человеком деловым и порядочным. Идея его возвращения в национальную политику, да еще и в виде начинающего депутата палаты общин, к декабрю 1917 года становилась все более призрачной. Хотя он и продолжал следить за политической жизнью, более того, его старый «добрый» друг Аддисон вроде бы собирался создавать комитет по речным каналам и пригласить Чемберлена на пост его главы, но пока не торопился. Все это терзало Чемберлена неопределенностью его положения. «…ну, почему, почему, я не удалюсь из общественной жизни окончательно. Я буквально заболеваю при мысли об интригах, ревности и подлости всего этого»⁹³, – причитал он в письме сестре.

И чтобы отвлечься и не чувствовать себя подвешенным на ниточке жуком, он вновь главным своим занятием сделал такой простой и понятный ему бизнес – оживил свое присутствие в фирме «Хоскинс» и стал заниматься проблемами рабочих. Если не в масштабах страны, то хотя бы в масштабах своего производства он мог обеспечивать им сносное положение и в военное время, чтобы «показать нашим людям, что они не рассматриваются нами как бездушные рабочие машины и что Совет проявляет человеческий интерес к ним и их развлечениям»⁹⁴. Но что говорить о простых рабочих, если даже самим Чемберленам, семье очень обеспеченной, приходилось в тот период достаточно туго. Вплоть до того, что они приобрели корову, а потом еще и двух кроликов ввиду угрозы голода зимой 1917/18 года. Идея домашнего зверинца принадлежала Энни, и она с успехом ее реализовывала.

В Городском совете Бирмингема началось определенное движение – просить Чемберлена вновь стать лорд-мэром города. Эту возможность он решительно отверг, а вот от поста заместителя мэра не отказался и вошел в комитет по градостроительству. Снова он начал активно заниматься тем же, чем и до своего отъезда в Лондон, тем, что знал, любил и умел, как мало кто в Англии и практически никто в Бирмингеме. Включился в проблему здравоохранения, которая с притоком раненых с фронта, а также беженцев стояла очень остро. Его старшая сестра Беатрис работала в организации Красного Креста и, заразившись там тяжелой формой пневмонии и проболев всего несколько дней, умерла в ноябре 1918 года. Ей было 56 лет. И хотя их отношения с Невиллом были уже не такими близкими, как в детстве, он тяжело переживал эту утрату: «Огромным удовлетворением мне служит только то, что она дожила до этого момента и смогла увидеть окончание войны. Ее патриотизм был так горяч, и сама она так упорно работала, чтобы помочь конец войны приблизить, что я думаю, для нее это означало даже куда больше, чем для большинства из нас»⁹⁵.

В ноябре же предыдущего, 1917 года с фронта пришла другая трагическая новость: любимый кузен Норман пропал без вести. До этого, весной, погиб еще один его кузен – Джон. Поначалу Чемберлены надеялись, что Норман попал в плен, но надежды на это таяли с каждым днем. Командир его роты прислал письмо, где рассказал о последней атаке, в которой участвовал Норман Чемберлен, и сообщил, что ни живого, ни мертвого его не нашли. Нашли тело Нормана только в феврале 1918 года, ошарашив всю семью этим известием. Чемберлен был «ужасно подавлен его утратой… <…> невозможно думать, что такая яркая, такая сильная индивидуальность должна была выгореть как свеча»⁹⁶. Чтобы увековечить память Нормана, «самого близкого друга, который у меня был», Чемберлен даже написал и издал его небольшую биографию, «думая о том, чтобы будущие поколения нашей семьи поняли, насколько Норман способствовал фамильной известности»⁹⁷. Так высоко оценить простого солдата – это было со стороны сына «строителя Империи» и брата «великого джентльмена» не только трогательно, но и благородно.

Эти утраты, безусловно, наложили серьезный отпечаток на характер и образ мышления Невилла Чемберлена. Сам он никогда участия в боевых действиях не принимал, но он видел бомбежки Бирмингема и Лондона, видел гибель мирных людей, и, возможно, именно это не позволило ему позже рассматривать «людей с улицы» в качестве пешек в своих партиях, заставляло ценить каждую человеческую жизнь. Хотя, казалось бы, в первую очередь этому должны были научиться фронтовики, своими глазами видевшие все ужасы войны, однако же немногие из них эти уроки усвоили. Многих эта первая война нового типа, нового характера и масштаба ожесточила, привила им цинизм и лишила милосердия.

Чемберлену на тот момент война внушала лишь одну мысль, что он должен продолжать пытаться что-то сделать для своей Империи в столь нелегкий для нее период. Еще в декабре 1917 года он отметил в дневнике: «Я не думал бы повторно войти в политическую жизнь, если бы не военное положение нашей страны. Но я не могу быть удовлетворен своим эгоистичным интересом к бизнесу»⁹⁸. В феврале 1918-го после поминальной службы по Норману Невилл напишет: «Его жизнь была посвящена другим, я чувствую себя презренным в сравнении с ним»⁹⁹. Однако всеобщие выборы, традиционно проводившиеся в мае, на военный период обычно откладываются, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как работать и ждать окончания войны.

Победу Бирмингем встречал с выстраданной радостью. Городу и его жителям, не говоря уже о бывшем лорд-мэре, за время войны серьезно досталось. «Как только официальные новости объявили (о подписании перемирия. – М. Д.), было приблизительно 10.30 утра. Все население буквально потекло на улицы. Конечно, больше в этот день никто не работал, но, вообще говоря, люди были замечательно организованны и сдержанны. Несомненно, то, что столь многие потеряли родственников и близких, сдерживало общее настроение… Лорд-мэр вышел на Викториа-сквер¹⁰⁰ и обратился к людям; вдохновленный, он попросил, чтобы наступила минута молчания в знак уважения к погибшим и раненым. Как и тебе, мне сперва было трудно все это осознать. Это сознание только теперь начинает приходить, как солнце каждое утро, и я благодарен, что больше не будет ежедневных жертв»¹⁰¹.

После Компьенского перемирия между Германией и странами Антанты, подписанного 11 ноября 1918 года, всеобщие выборы были назначены на 14 декабря. Бирмингем в то время после расширения избирательных прав насчитывал порядка 450 тысяч избирателей и 12 избирательных округов. Баллотировался Невилл Чемберлен в парламент от Ледивуда, центрального округа старого Бирмингема. Сам он был не в восторге от предстоящих избирательных мероприятий: «Приехал Лео Эмери, и мы все время выступали, проводя предвыборную кампанию. Между нами, я ненавижу это дело, и уж ни в коем случае не с нетерпением жду следующих нескольких недель»¹⁰².

В его быстротечной избирательной кампании главным стал следующий тезис: «Лучше всего показать нашу благодарность тем, кто боролся и умер за Англию, мы могли бы, сделав нашу страну лучшим местом для жизни. Моей единственной причиной войти в парламент является желание помочь осуществить эти преобразования». Его основными идеями оставались социальные реформы: установление порядочной минимальной заработной платы, сокращение продолжительности рабочего дня, налаживание отдыха и досуга рабочих, их образование, пенсии по старости, а также пособия для вдов и сирот. Иными словами, это было прекрасное социалистическое направление. Хотя и баллотировался Чемберлен от партии юнионистской, которая была объединена с консерваторами, а не от лейбористов или вигов. Не забывал, кстати, он и о тарифной реформе, за которую так долго боролся его отец.

В то время как многие люди входили в палату общин, как в дом родной, Невилл Чемберлен шел туда, как на Голгофу. Привитое в детстве чувство ответственности и развитое с возрастом до крайности чувство долга не позволяли ему оставаться в стороне от общественной жизни. Хотя он вполне мог бы оставаться бизнесменом, зарабатывать отличные деньги и совершенно не задумываться ни о чем другом. Но он никогда не был «человеком потребления», ему всегда требовалась общественно значимая работа. В этом смысле на него здорово повлиял Андрос: во время его пятилетнего отшельничества там он лишь раз возвращался в Бирмингем на два месяца и просто не мог найти, чем себя занять.

Если бы Чемберлен не прошел в парламент, скорбь его, скорее всего, была бы невелика, но не пройти в палату общин он не мог. Баллотируйся он от какого-то округа в Лондоне – это было бы вполне возможно. Но в Бирмингеме, в его центральном районе Ледивуд, который преимущественно населяли бедняки, отлично знавшие и Невилла и помнящие еще «нашего Джо», поддержали его решительно, несмотря на все удары прессы по репутации младшего Чемберлена.

Невилл Чемберлен был избран 9405 голосами, против 2572, отданных за кандидата от Лейбористской партии, и 1552 за кандидата вигов. Такое беспрецедентное лидерство далось ему относительно легко, хотя для многих, уже имевших места в палате, выборы эти были чрезвычайно тяжелыми. Не всем удалось сохранить своих избирателей, натерпевшихся лишений за время войны. К тому же теперь избирательное право было предоставлено максимальному электорату: голосовать могли все мужчины с 21-летнего возраста и женщины – с тридцатилетнего. В связи с этим Бонар Лоу, лидер Консервативной партии, и Ллойд Джордж, лидер Либеральной, выпустили так называемые «купоны», которые должны были помочь кандидатам, одобренным правительством.

Такой «купон» направили и Чемберлену, но тот от подобной помощи решительно отказался, проводя кампанию самостоятельно и пользуясь поддержкой лишь друзей, вроде Леопольда Эмери и своей жены Энни, отчаянно агитировавшей голосовать за мужа. Она заслужила уважение бирмингемцев, будучи еще супругой лорд-мэра, когда проводила благотворительные мероприятия, теперь же она с воодушевлением участвовала в избирательной кампании. Хотя еще в марте у нее вновь был выкидыш, очень огорчивший и ее, и Невилла, который детей любил и всегда мечтал о немалом их количестве. Но больше детей у них не будет. Поэтому Чемберлен наряжался Санта-Клаусом для дочери и сына и изумлялся в переписке, почему же Дороти не узнала его под маской.

Когда Чемберлен писал сестрам о том, что «ненавидит все это дело», имея в виду политику, он, конечно, несколько лукавил, суеверно опасаясь неудачи при прохождении в палату общин. Память о предыдущих поражениях все-таки еще была сильна. Однако парламентская деятельность захватила его практически мгновенно, как и любая другая. Он был человеком дела, а дел в стране, только-только окончившей тяжелейшую войну, хватало.

Нельзя сказать, что почти пятидесятилетний Невилл Чемберлен был абсолютным новичком на задней скамье парламента. Он отличался от большинства депутатов, о которых Стенли Болдуин выразительно заметил, что «парламент состоит из людей с жесткими лицами, которые выглядят так, будто они неплохо заработали на войне»¹⁰³. Все же Чемберлен был экс-министром, к тому же братом на тот момент второго человека в Консервативной партии Остина Чемберлена. Старший брат, как когда-то и в Регби, младшего опекать вовсе не собирался, он сам был «очень истощен и физически, и морально», – писал Невилл сестре. «Я всегда говорил, что, если я войду в палату, мы с ним станем сильно разниться. Мы обязаны разниться, потому что наши мозги работают совершенно по-разному. Он считает меня диким, я его считаю непрогрессивным и предвзятым»¹⁰⁴.

Остин получил пост канцлера казначейства и занимался теперь финансами поствоенной Британии, а младший Чемберлен тут же ввязался в проект Билля о жилье, который разрабатывал Аддисон и курировал Геддес, его старые коллеги по Национальной службе. Личных обид у них не было, поэтому теперь, без довлеющего фактора в лице Ллойд Джорджа, который был озабочен совсем другими делами, сотрудничество у них наладилось. «Жилье – одна из самых срочных проблем, которая должна быть решена. И если людям не показать, что для ее решения делается что-то существенное, это может вызвать серьезные трудности». Уже имеющий за плечами опыт лорд-мэра, а также уникальные энциклопедические знания, потрясающую память и невероятную способность к тяжелой работе, Чемберлен начал разрабатывать новые схемы строительства и жилищной аренды. Своим коллегам-депутатам довольно скоро он стал напоминать «машину», «статистический аппарат», настолько кропотлива и быстра была его работа над очередными поправками к Биллю. Помимо этого Чемберлен вошел еще во многие парламентские комитеты социальной и административной направленности (по речным каналам, электроснабжению, военным и гражданским пенсиям и т. д.) и весьма прочно вписался в административную работу палаты общин.

Но палата общин – это не только старательная работа над законопроектами, это еще и полная определенных ритуалов атмосфера. Одним из таких ритуалов было, конечно, посещение курительной комнаты, где в основном судьбы Британской империи и вершились. Еще Джозеф Чемберлен в начале своей парламентской карьеры восклицал: «Если бы не курительная комната, это место было бы невыносимым!»¹⁰⁵ В курительной комнате спорили иной раз жарче и жестче, чем в самом зале заседаний, там же устанавливались личные связи, заключались союзы, плелись интриги. Если какой-либо член палаты общин редко проводил там время, он тут же слыл «не своим», получал репутацию отчужденного и высокомерного человека.

Так случилось и с Невиллом Чемберленом. В привычном понимании, то есть регулярно, он не курил, в редких случаях мог выкурить сигару или трубку, поэтому почти и не заглядывал в курительную комнату. Ему просто в голову не приходило, что ее посещение является одним из правил многовековой утонченной британской игры. Куда больше времени он проводил на своей задней скамье в палате или в комитетах, задерживаясь порой до поздней ночи. Как писали о нем в конце 1920-х годов: «Мистер Чемберлен – простой человек в политике, его “да” – это да, и его “нет” – нет. Его политическая деятельность организована также по-деловому, как и бизнес»¹⁰⁶. Гарольд МакМиллан, будущий премьер-министр, а тогда начинающий молодой политик, вспоминал о том времени в палате общин: «…разговор с Черчиллем, щедро сопровождаемый алкоголем и сигарами, был похож на спор молодых людей в Оксфорде. Быть вызванным в комнату Невилла Чемберлена, напротив, было больше похоже на вызов к директору»¹⁰⁷.

Чемберлен же полагал, что прошел в палату общин не для того, чтобы вести застольные споры, а для того, чтобы работать. Первую свою сессию он считал удачной: «Не сделал сенсации, но полагаю, что я приобрел определенное положение в палате, поскольку мои выступления хорошо принимались»¹⁰⁸. Он нарабатывал деловые связи, например сблизился с Сэмом Хором¹⁰⁹ в комитете по жилищным вопросам. Они так и останутся друзьями и коллегами до конца жизни Чемберлена, и Хор будет единственным членом Кабинета министров, который поддержит его в мае 1940 года в момент его отставки, за что, безусловно, расплатится.

Вражда с Ллойд Джорджем временно утихла, в письмах сестрам Невилл даже иной раз хвалил его и его политику, хотя и подчеркивал, что тот «ловок, как стая обезьян». Так, весной 1919-го он писал Хильде: «Я, признаюсь, был благодарен услышать, что Л<лойд> Д<жордж> настолько решительно против любой военной интервенции в Россию. Я боялся, что Уинстон мог бы жаждать подобного»¹¹⁰. Будущее беспрецедентное неприятие войны Невилла Чемберлена в целом еще только формировалось. Слишком свежа была память, как немцы бомбили Бирмингем, не выбирая целей, убивая женщин и детей, все это он видел своими глазами и не в силах был забыть. В августе он побывал во Франции, где осуществил экскурсию «по местам боевой славы», в частности, отправился на берега реки Соммы, где с 1 июля по 18 ноября 1916 года проходило сражение армий Великобритании и Франции против войск Германии (эта битва считается одной из самых кровопролитных Первой мировой войны). Там Чемберлен обнаружил «только сорняки, развороченные снарядами ямы, могилы и мертвые пни деревьев» и немецких военнопленных, которые «возвращались в их клетки колючей проволоки вечером… оскорбительное зрелище для человечества, они были похожи на рабов, но я не чувствовал сочувствия к ним»¹¹¹.

Сочувствие его было направлено в первую очередь на своих соотечественников. Поэтому, вернувшись вместе с остальными депутатами после каникул в палату общин осенью 1919 года, Невилл Чемберлен вошел в комитет по нездоровым районам (трущобам) и начал подготавливать для министерства здравоохранения соответствующие программы. Он посетил Лидс, Ливерпуль и Южный Уэльс с инспекцией, и увиденные там условия жизни в трущобах «справедливо заставили мои волосы встать дыбом»¹¹². Также Чемберлен занялся усовершенствованием закона о детях, рожденных вне брака, который до той поры был «наказанием для невинных детей за ошибки их родителей, что восстает против человечества и противоречит интересам государства»¹¹³.

Этой своей деятельностью он обратил на себя внимание Эндрю Бонара Лоу, лидера Консервативной партии и члена Кабинета министров. В марте 1920-го Бонар Лоу даже говорил с Чемберленом о возможности возвращения в правительство, но тот резко возразил, что пока «козел» (а именно такое прозвище среди тори закрепилось за Ллойд Джорджем) возглавляет Кабинет, это будет невозможно.

Не забывал Чемберлен и о Бирмингеме. У него были три основные инициативы: расширение сберегательного банка, создание городского оркестра и его Гражданская лига отдыха. «Если я выживу, я это сделаю», – отмечал он в дневнике. Несмотря на то, что музыку он любил страстно, говорил, что «для меня Бетховен – фигура куда интереснее и значимее Наполеона», все же последнюю инициативу – создание здорового досуга для всех слоев населения – он считал более важным делом. В биографии своего кузена Нормана, над которой Невилл в то же время работал, он выскажется о трагедии «городской молодежи», не лучшим образом образованной, не знающей, чем себя занять, и в итоге оказывающейся в многочисленных пабах.

Также, будучи преданным сыном своего великого отца, Невилл Чемберлен продолжал заниматься тарифной реформой. Послевоенная экономика Британской империи находилась, понятно, не в лучшем состоянии, политика фритредерства не способствовала ее оздоровлению. Парламентские комитеты отнимали у Чемберлена практически все время, дети его «огорчались, что папа утром дает интервью газетчикам, а не гуляет с ними и рассказывает про испанских пиратов»¹¹⁴. Сам он иной раз даже и не помышлял об отдыхе: «Во вторник я спал четыре часа, в среду – шесть, в четверг – два»¹¹⁵. Чемберлен был феноменально работоспособен, что впоследствии позволит многим его коллегам перекладывать на него свои обязанности. Правда, однажды он таки свалился в обморок во время очередного делового обеда и наконец разрешил себе короткий отдых в Харрогейте.

Тем временем у тори и всего правительства начались проблемы, вызванные ухудшением здоровья Бонар Лоу. Наследовать лидерство партии должен был Остин Чемберлен, Невилл взирал на все это с мрачным настроением: «Это большое препятствие – быть сыном моего отца и братом моего брата, поскольку всяческие успехи будут обесценены, а за каждую неудачу спросят вдвойне. Кроме того, когда брат – лидер, ни о какой независимости не может идти речи, если каждый из нас не готов ссориться, а я недостаточно увлечен политикой для подобного…»¹¹⁶ Ссориться все же приходилось, так как старший Чемберлен попал под влияние «валлийского волшебника» Дэвида Ллойд Джорджа (как называли премьер-министра за его валлийское происхождение) и готов был согласиться с его планом по созданию новой партии, в какую вошли бы и юнионисты, поддерживающие до этого консерваторов. Естественно, для тори это означало бы очередной партийный кризис. Младший Чемберлен всем своим существом подобной идее противился, равно как и любой партии, во главе которой стоит Ллойд Джордж.

Однако же премьер-министр был убежден, что Британская империя у его ног и безусловно поддерживает его, поэтому уже в январе 1922-го хотел провести очередные всеобщие выборы. Чемберлен писал сестре о предполагавшихся выборах и о самом Ллойд Джордже с нескрываемым раздражением: «Этот грязный маленький адвокат из Уэльса и его подхалимы думают, что они могут продиктовать политику целой юнионистской партии. Я никак не могу понять, почему они считают, что извлекли бы пользу из выборов, разве что уповают на деньги, которые получили от продаж такого количества “почестей”»¹¹⁷. Раздражен был подобной перспективой далеко не один Невилл Чемберлен, но и многие другие.

Что в Консервативной, что в Либеральной, что в Лейбористской партии мнения на этот счет разделились и вылились в длительные противостояния. Парламент превратился в растревоженный улей. Продажа титулов, которую активно ввели Ллойд Джордж и некоторые его коллеги, теперь уже стала достоянием прессы. В июле Чемберлен с Лесли Уилсоном и Сэмом Хором обсуждали создание парламентского комитета по расследованию этого дела, чтобы «не прикрывать преступлений правительства»¹¹⁸. Занималась расследованием и Королевская комиссия. На дебатах по этому вопросу Ллойд Джордж произнес не самую выдающуюся свою речь и видно было, что палата, бывшая некогда в восторге от «бритвы парламента», уже не находится во власти его очарования. Валлийский премьер становился непопулярен в стране, шахтеры говорили, что он принес безработицу, недовольство росло.

Невилл Чемберлен же помимо политических забот был обременен и семейными. Он уже четвертый год жил в Лондоне на заработанные ранее деньги и не мог заниматься бизнесом в той мере, какая обеспечивала бы прежний уровень дохода, а политика – дело дорогостоящее. Дети его подрастали, Френсис готовился к школе: «Увы, приближается пора, когда наш счастливый дом будет опечален отъездом Фрэнка в школу… Дороти еще не поняла, что это означает, и сам Фрэнк открыто радуется этой перспективе! Я помню, как я хотел скорее пойти учиться и как горевала Ида. Но у нее были другие сестры, чтобы с ними играть, а у бедной Дороти нет ни одной»¹¹⁹.

Тем временем оправившийся от болезни Бонар Лоу вернулся в ряды тори и начал уже откровенно работать на свержение коалиционного правительства во главе с Ллойд Джорджем, хотя это было значительно затруднено Остином Чемберленом, который с «козлом» расставаться не спешил. Младший Чемберлен оказался буквально меж двух огней. С одной стороны, он страстно желал отставки правительства, с другой – в таком случае он вынужден был идти против собственного брата. В тот же период начинают закладываться отношения между Невиллом Чемберленом и Стенли Болдуином (или С. Б., как его сокращенно все обычно называли), сподвижником Бонара Лоу. Раскол тори был уже слишком очевиден, Остин поддерживал существующее правительство и «козла», Невилл, связанный благородством и родственными узами, не мог открыто поддержать ни ту, ни другую сторону.

Осенью он отправился в тур по Канаде, чтобы самоустраниться из погрязшего в интригах Лондона, а заодно прозондировать почву для проведения Имперской экономической конференции с доминионами. Поэтому 22 октября 1922 года, когда наконец-то правительство Ллойд Джорджа пало, присутствовать при этом эпохальном событии Невилл не мог. Но, получив об этом известия, младший Чемберлен писал: это стало «провидением, что мы избавились от козла». Радость его омрачалась лишь судьбой Остина, который оказался в трагическом положении, и хотя заявлял прессе, что конфликта между ним и Бонаром Лоу нет, однако в новом Кабинете министров (который формировал Лоу) для Остина места не нашлось.

Зато отыскалось место для Невилла – Бонар Лоу предложил ему портфель министра почтовых связей. Эта должность младшего министра вне Кабинета являлась традиционной первой ступенью в правительственной карьере. Старший брат категорически заявил: «Если ты примешь это назначение, между нами прекращается всякое родство!»¹²⁰ Хотя Невилл и убеждал брата, что вхождение его в правительство не разведет их по враждующим лагерям, а, напротив, будет служить мостиком между Остином и новым Кабинетом. Все аргументы не имели эффекта. Тогда младший Чемберлен сказал, что готов отказаться от поста, так как его «заботят куда больше наши личные отношения, чем политика»¹²¹. Остин ответил, что не готов взять на себя такую ответственность, и наконец-то смягчился. Назначение было принято, хотя Невилл Чемберлен и не видел блестящих и долгосрочных перспектив этого правительства, но с чего-то же нужно было начинать.

Всеобщие выборы все-таки были назначены на ноябрь 1922 года. Чемберлен не сомневался в своей победе в Ледивуде, хотя ширящаяся безработица, подорванная экономика и как следствие непрерывно растущие цены сделали свое дело с электоратом. Энни с оранжевым пером на шляпе колесила на велосипеде, призывая голосовать за ее мужа, и одна «стоила целой армии» в этой избирательной кампании. Тем не менее кандидат от Лейбористской партии набрал всего лишь на две тысячи голосов меньше, чем бывший лорд-мэр, хотя последнему и удалось одержать победу. Это сигнализировало о действительно бедственном положении в стране. Лейбористы и социалисты, спекулируя на чувствах бедняков, отнимали голоса, Уинстон Черчилль, например, в палату общин в тот год не прошел вообще. «Я сожалею о Черчилле, хотя я не представляю себе достоверной историю, что он плакал (после поражения. – М. Д.)»¹²², – писал Невилл по прошествии выборов сестре.

До этих выборов младший Чемберлен с лейбористами зачастую сотрудничал, так как многие высказывания по социальным реформам у них роднились. Но ноябрь 1922 года заставил его по-иному взглянуть на «рабочую партию» (как называли партию лейбористов), которая рвалась к власти путем зачастую популистских обещаний. Во время предвыборной кампании он даже заявил, что как лорд-мэр сделал больше для Лейбористской партии, чем все их ораторы¹²³. Эта зарождавшаяся вражда с лейбористами будет иметь свои последствия и для Чемберлена, и для Британской империи.

Пока же один из немногих лейбористов, кто внушал Невиллу доверие, был будущий первый премьер-лейборист МакДональд. «В целом я должен сказать, что Рэмзи МакДональд очень хорош. Несколько раз он показывал свое неудовольствие манерами его последователей и соратников по партии к их замешательству и нашей радости»¹²⁴, – писал он сестре о ситуации в переформированном после Всеобщих выборов парламенте. Лейбористы стали в нем второй партией после тори, но пока не умели достойно себя вести. Они вскакивали, кричали, не давали спикеру говорить, в общем, больше напоминали расшалившихся детей, хотя потом опять же по-детски пытались объяснить, что не хотели выказать непочтительность. В то время Чемберлен закрывал глаза на их выходки, оправдывая это тем, что они, лейбористы, просто «должны пройти этап обучения, палата общин как католическая церковь – “наковальня, о которую сломалось очень много молотов”»¹²⁵. Но позже лейбористы уже начали злиться на то, что он взирает на их выходки с высоты своего опыта, считая его высокомерным и заносчивым. Им казалось, что Чемберлен «глумится над ними», его хищная внешность вызывала у них ассоциации с вороном, и они никогда не смогли ему простить снисходительных насмешек¹²⁶.

Новая же должность министра почтовых связей, главного почтмейстера, была относительно спокойной и по сути имела обучающий характер. Несмотря на то, что Чемберлен в прошлом несколько месяцев был главой Национальной службы, то ведомство было абсолютно новым и четких функций ни у него, ни у его главы не было. Министерство почт было уже устоявшейся организацией, и Чемберлен выполнял требуемую от него работу министра вполне уверенно. Хотя, надо сказать, не все были согласны с таким распределением портфелей. «Нэнси Астор¹²⁷ сеет смуту и уже кричит, <что> я нахожусь на неправильном месте и что я – единственный, кто должен быть министром здравоохранения»¹²⁸.

Этого назначения пришлось ждать совсем недолго, уже в марте 1923-го Чемберлен в первый раз получил эту должность. Последующие два года будут отмечены чередой Всеобщих выборов и бесконечным тасованием министерских портфелей, но, так или иначе, Невилл Чемберлен с задней скамьи палаты общин пересел на переднюю и не покинет ее до 1940 года.

Глава 3
«Министр смерти»: от завещания отца к «вьючной лошади» правительства (1923–1937)

И почему я не уйду теперь с лаврами моих успешных четырех лет вместо того, чтобы остаться и быть проклятым и вышвырнутым неблагодарным британским народом?¹²⁹
Невилл Чемберлен

«Я признаюсь, что потрясен объемом работы, который стоит передо мной. <…> Но, видимо, это моя судьба – оказываться на самом опасном и ответственном участке фронта, и, вероятно, судьба правительства будет теперь зависеть от бедного меня»¹³⁰, – писал сестре «бедный» мистер Чемберлен, получив портфель министра здравоохранения. Нельзя сказать, что он слишком преувеличивал в своем письме и масштаб предстоящей работы, и ее влияние на участь нового правительства. На тот момент количество английских безработных подходило к полутора миллионам, отчаянно недоставало жилья, большинство населения гнило в «трущобах», за которые с арендаторов брали еще и очень приличные деньги. Муниципальные казначейства были опустошены войной, а Болдуин подписал в Вашингтоне обременительное соглашение для оплаты внешнего долга. Неудивительно, что на таком фоне лейбористская риторика выглядела убедительной.

Для создания приемлемых жилищных условий необходимо было построить около 800 тысяч новых зданий. 11 апреля Чемберлен внес в палату общин законопроект о правительственных субсидиях на жилищное строительство. После слушаний палата его одобрила, и Закон о жилье 1923 года стал ориентиром для правительственной политики в этой области на следующие 40 лет. Ежегодные правительственные субсидии поощряли и частный сектор строить недорогое, доступное жилье, и муниципальные власти заниматься градостроительством. 20 мая он представил Кабинету законопроект об ограничении арендной платы и процента по ипотечному кредиту, который являлся своего рода «равноправным компромиссом» между арендаторами и владельцами жилья. Законопроект был в тот же день внесен в парламент и в итоге действовал до 1933 года.

22 мая 1923 года смертельно больной Бонар Лоу снова вынужден был уйти в отставку, на этот раз окончательно. Чемберлен за эти несколько месяцев до того замечательно с ним сработался, что Бонар назвал его имя первым при обсуждении своего возможного преемника. Впрочем, с политической точки зрения младший Чемберлен был для этого еще слишком молод: в национальной политике, если даже считать вместе с перерывами, он участвовал только шестой год. Поэтому лидерство вполне справедливо и заслуженно получил Стенли Болдуин, он и сменил Бонара Лоу на посту премьер-министра. Как Невилл во время правительственного кризиса в октябре 1922-го отсутствовал в Лондоне, так в мае 1923-го в столице не было Остина Чемберлена, который тоже мог бы претендовать на лидерство.

Младший брат раздумывал о предложении кандидатуры Остина, но все же больше склонялся к Болдуину, мотивируя это тем, что «в конце концов, он такой же бизнесмен»¹³¹. Люди подобного склада были ему куда ближе, проще и понятнее, с ними можно было делать дела. Возвратившийся же из Парижа Остин вовсе не был так оптимистичен насчет С. Б., у него была своя «группировка» с лордом Биркенхедом¹³² и лордом Керзоном. Вместе с ними он смотрел сквозь монокль на всех остальных как на «низших людей»¹³³. Между тем на партийное лидерство претендовал и сам Керзон, в то время министр иностранных дел и председатель палаты лордов. Но именно последний фактор и стал официальной причиной, почему ему не суждено было стать премьер-министром, так как премьеру в первую очередь необходим контакт с палатой общин. Этот эпизод стоит запомнить, так как он найдет свое отражение в мае 1940 года.

Действительной же причиной несостоятельности Керзона была его непопулярность в стране. На тот период слава Керзона как блистательного вице-короля Индии, убивающего зашедшего к нему на обед тигра, поблекла. Его внешнеполитические инициативы, в частности интервенционного характера, не вызывали живой поддержки народонаселения Великобритании. Империи предстоял огромный путь восстановления от ударов, нанесенных Первой мировой войной, поэтому популярность завоевывали люди, производящие впечатление не утонченных аристократов, а практиков, – Стенли Болдуин, Рэмзи МакДональд, Невилл Чемберлен. «Болдуин сказал мне, что получил огромное количество писем, в которых было сказано: “Слава Богу, не Керзон”. На самом деле, у него (Керзона. – М. Д.) нет глубоких познаний или интереса к внутренним вопросам, но я думаю, что он был бы готов дать определенную свободу своим министрам. Мне говорили, что он был вне себя от досады и разочарования, но я надеюсь, что он немного утешится прессой, которая так широко расписывает его положительные стороны. Он, конечно, проявил себя очень хорошо»¹³⁴, – писал Невилл сестре.

Правительство Болдуина чувствовало себя уже куда увереннее, нежели правительство Бонара Лоу. Уверенность эта была достигнута не без помощи Невилла Чемберлена как министра здравоохранения, который своей деятельностью демонстрировал, что Кабинет работает, и работает на благо граждан. Болдуин не желал останавливаться на достигнутом и решил сделать младшего Чемберлена министром финансов уже в августе, когда два его основных законопроекта по жилищному вопросу прошли все поправки.

Сам Чемберлен скептически отнесся к такой затее, он не чувствовал в себе способностей стать канцлером Казначейства и предпочел бы остаться на своем месте в министерстве здравоохранения, но у С. Б. других вариантов просто не было: «У Эмери нет никаких идей, у Ллойда Грема недостаточно опыта, а отцу Вуда уже 85 лет, и в любой момент ему придется перейти в палату лордов¹³⁵»¹³⁶. Поэтому Чемберлену ничего не оставалось, как впервые стать министром финансов Британской империи. Это, безусловно, было небывалым карьерным скачком человека, который всего лишь пять лет назад пришел в палату общин рядовым заднескамеечником. Пресса осуждала решение премьера, но у С. Б. между тем был свой план.

Продолжающийся, несмотря на все правительственные усилия, рост безработицы, а также ослабленная экономика, которая все еще находилась даже ниже довоенного уровня, и негодование доминионов заставляли Стенли Болдуина думать о том, чтобы заменить политику фритредерства протекционизмом. Именно поэтому он и пригласил младшего сына Джозефа Чемберлена, отца не только Невилла и Остина, но и «тарифной реформы», стать канцлером Казначейства, зная его приверженность этой политике.

Однако далеко не все члены Кабинета, а также рядовые консерваторы, не говоря уже о других партиях, разделяли приверженность протекционистской модели. Споры между сторонниками «свободной торговли» и сторонниками «тарифов» были столь же горячи, как споры по ирландскому или индийскому вопросам. Тарифную реформу поддерживали «изгнанники»-тори – лорд Биркенхед и Остин Чемберлен. Для усиления своей позиции Болдуин вознамерился ввести их в Кабинет, но если кандидатура Остина еще не вызывала такого негодования, то Биркинхеда тори просто-напросто отказывались даже видеть рядом с Даунинг-стрит. Неприятие было вызвано уже набившим оскомину поведением Биркенхеда, который кардинально отличался от политиков нового типа вроде Болдуина, оставаясь карикатурным изображением британского империалиста со всеми прилагающимися пороками – зашкаливающим высокомерием, алкоголизмом, содомией и т. п. Трое младших министров пригрозили уйти в отставку, если Биркенхед будет включен в состав Кабинета. Разгорелся очередной партийный кризис, грозивший расколом.

Тогда Болдуин решил сделать непредсказуемый ход и провести очередные Всеобщие выборы с целью не только испросить поддержку населения своим инициативам, но еще и перетасовать ряды парламентариев, да и своих непосредственных коллег. К тому же пока партия была связана обещаниями, данными Бонаром Лоу перед предыдущими выборами, что никаких решительных изменений финансовая политика претерпевать не будет.

Точно так же Ллойд Джордж год назад был абсолютно уверен в том, что все будет именно так, как ему нужно. Болдуин повторил ту же ошибку. И так же, как Ллойд Джордж, Стенли Болдуин просчитался. «Эта скотская избирательная кампания»¹³⁷, как злобно охарактеризовал ее Невилл Чемберлен, принесла такие плоды, о которых никто и догадываться не мог.

Номинально консерваторы одержали победу и получили 258 мест в палате общин, но лейбористы получили беспрецедентное 191 место, а либералы (виги), к которым еще на предыдущих выборах вернулся Асквит, – 158. Таким образом, возможная коалиция вигов и лейбористов имела бы перевес голосов и значительно затрудняла бы работу правительства. Тори, имеющие до выборов 6 декабря 1923 года устойчивое большинство в 344 места, оказались буквально посреди руин. Учитывая, что необходимости как таковой в выборах однозначно не было и консерваторы могли бы уверенно держать власть еще четыре года, они обрушили свой гнев на Болдуина, а также и на младшего Чемберлена, которого наряду с Эмери и Ко назвали «злыми гениями» тарифной политики¹³⁸.

Чемберлен же, напротив, Болдуина от выборов только отговаривал, а также всячески жалел и поддерживал, наблюдая, как тому нелегко нести бремя премьер-министра. «У него не хватает времени, чтобы что-то обдумать. Его день – одна сплошная последовательность тревожных проблем, каждая из которых должна быть немедленно решена, и ежедневная череда выступлений, которые зачастую принимаются в штыки. <…> Действительно, это – ад»¹³⁹, – писал Невилл сестре. Но пока в ад новой избирательной кампании стараниями Болдуина оказались ввергнуты все остальные. Лейбористы развернули знамена классовой войны, либералы пугали население налогами на масло, хлеб, бекон и другие продукты. Энни «работала как 40 бобров!»¹⁴⁰, чтобы ее муж одержал победу. Чемберлен действительно выиграл, но с еще меньшим преимуществом, чем в предыдущем году – лишь на полторы тысячи голосов он опережал кандидата от Лейбористской партии.

Формирование Кабинета министров в условиях отсутствия уверенного большинства в палате для консерваторов и Болдуина было не лучшей идеей. Подогревал мысли о роспуске правительства и сам Чемберлен, справедливо предполагая, что, если Кабинет будет формировать лидер лейбористов МакДональд, ему будет еще тяжелее, ведь четких договоренностей с либералами, третьей по силе партии, у него нет. Действительно, Асквит совсем не торопился создавать коалицию с кем-либо: с одной стороны, опасаясь социалистического правительства, с другой – не желая потворствовать тори. В январе МакДональд заявил о вотуме недоверия правительству, и Кабинет Стенли Болдуина был распущен. Таким образом, наступал исторический момент – впервые формировать правительство поручено было лейбористу.

Тори же перешли в оппозицию. Первое, что решил сделать младший Чемберлен, это примирить своего брата Остина с Болдуином. И уже в начале февраля, пригласив в гости С. Б. (а он жил в доме напротив чемберленовского на Итон-сквер), ему это удалось. «Таким образом, воссоединение наконец произошло, думаю, что “спасибо” за это можно сказать мне»¹⁴¹, – писал Невилл сестре, явно довольный собой. Вместе с братом они оказались в одном Кабинете, но пока еще только – теневом. Правда, теперь Болдуин куда более симпатизировал старшему Чемберлену и сделал его своим партийным заместителем. Стратегически такой ход был оправдан – с точки зрения примирения враждующих группировок, но с точки зрения человеческой, безусловно, был несколько некорректным по отношению к младшему Чемберлену.

Тот, впрочем, совсем не расстраивался, он оттачивал остроумие на лейбористах в палате общин, за что они окончательно его возненавидели. Невилл Чемберлен не сомневался в том, что новое правительство МакДональда продержится очень недолго, хотя и признавал безусловные личные достоинства Рэмзи. Особенно от Чемберлена страдал нынешний министр здравоохранения – Джон Уитли, планы и схемы которого бывший министр громил в палате общин раз за разом. МакДональду еще в апреле он предлагал любую помощь, которая может понадобиться по этому вопросу, но МакДональд этим щедрым предложением воспользоваться не спешил. Более того, в ноябре, когда его правительство было уже распущено, он обвинил тори в черствости и равнодушии к его проблемам, «что заставило меня усомниться в его искренности в первый, но далеко не в последний раз»¹⁴², – запишет в дневнике Чемберлен.

Консерваторы действительно значительно осложняли жизнь первого в истории лейбористского правительства, так что падение его было вопросом времени. Но в стране позиции партии были сильны. И в январе – феврале Невилл Чемберлен рассуждал в переписке о том, что, если бы Всеобщие выборы вновь были объявлены теперь, в Ледивуде ему пришлось бы нелегко тягаться с противниками. Менять свой избирательный округ Чемберлен все же не торопился, считая подобное «дезертирством»¹⁴³.

Но не только политинтригами едиными жив был в тот период Невилл Чемберлен. В марте он предложил Стенли Болдуину схему по созданию обязательного «комбинированного страхования», которая гарантировала бы помощь в первую очередь безработным, больным, старикам, а также вдовам и сиротам. Помогал ему в создании этого проекта Сэм Хор, «он и я – единственные социалисты в покойном правительстве»¹⁴⁴. Но Болдуин не спешил заниматься рассмотрением этой инициативы, после поражения на выборах он вообще стал склонен к депрессии, бесцветно выступал в палате общин и явно был удручен. Зато блистали в нижней палате братья Чемберлены.

Уход в оппозицию и вынужденная передышка в управлении Империей перегруппировали консерваторов и постепенно начали сводить их воедино. Внутренние противоречия отходили на задний план, основным противником стало новое правительство. Невилл Чемберлен немного отдалился от Болдуина, зато сблизился с Эдвардом Вудом, «с которым я всегда себя чувствую наиболее уютно, чем с почти любым другим из наших коллег»¹⁴⁵. Это было началом многообещающего сотрудничества и дружбы. Их обоих волновала перспектива возвращения в ряды Консервативной партии Уинстона Черчилля, который по-прежнему не имел места в палате и считался на тот момент либералом, но теперь активно намекал на возможное присоединение к тори, то есть к консерваторам. Все это привело бы к интригам в борьбе за лидирующие позиции, что и так весьма и весьма ослабило партию.

В апреле 1924 года для укрепления партийного духа консерваторы решили провести конференцию, на которой собирались принять программу партии, так называемую доктрину «нового консерватизма». После того как программы Эмери, Керзона, Вуда и Хора были отвергнуты, младший Чемберлен составил свою, которую с некоторыми коррективами приняли. Во внешней политике предполагалось усиливать Империю, способствовать постепенному получению Индией самоуправления, защищать ирландских лоялистов и британские интересы в Египте и Судане; во внутренней – развивать промышленность и экономику, отменить политический налог, увеличить субсидии на развитие сельского хозяйства, жилья, пенсий и т. д. В целом документ был достаточно «водянист», но обширностью формулировок устраивал все внутрипартийные группировки.

С этой программой в качестве основы консерваторы и подошли ко Всеобщим выборам в октябре 1924 года. Как ни старался младший Чемберлен доказать несостоятельность социальных инициатив лейбористского правительства, прикончила лейбористов все же внешняя политика, на которую активно нападал уже старший Чемберлен. МакДональд признал-таки существование «молодой Советской республики» (Великобритания официально признала СССР как государство 1 февраля 1924 года), но англо-советское соглашение не устроило теперь уже не только тори, но и вигов, чаша терпения которых была к октябрю переполнена. Либералы вынесли правительству вотум недоверия, который поддержали консерваторы, тем самым с лейбористским Кабинетом министров было покончено.

Но вместо того чтобы уйти в отставку и порекомендовать королю Болдуина (а это обязательный ритуал для премьер-министра – в порядке совета Его или Ее Величеству назвать кандидатуру своего возможного преемника), таким образом сохранив шаткое положение консерваторов в палате общин и возможность для перегруппировки собственных сил, Рэмзи МакДональд назначил очередные Всеобщие выборы. Ничему не научил его пример сначала либерала Ллойд Джорджа, потом консерватора Стенли Болдуина, которые уповали на лояльность избирателей и благоволение судьбы. Жесток был к ним британский избиратель, жесток он был и к лейбористам в 1924 году.

Консерваторы одержали, как говорится, сокрушительную победу, выиграв 412 мест в палате общин. Теперь им были уже не страшны ни либералы Асквита, которые потеряли почти 120 мест и остались всего лишь с сорока, ни лейбористы, получившие только 151 мандат. На время можно было забыть о Всеобщих выборах, которые наносили удары не только по Кабинетам министров, но и по собственным их карманам. Младший Чемберлен к моменту третьей за три года избирательной кампании был уже едва ли не на грани разорения и всерьез намеревался продать дом на Итон-сквер, перебравшись в квартиру¹⁴⁶, до того подорвали его бюджет бесконечные выборы.

Однако даже не денежные расходы стали для него главной опасностью в избирательной кампании 1924 года. Его старый и основной противник-лейборист Дунстан в этом году не стал выдвигаться в Ледивуде, побоявшись опять ему проиграть. Вместо него конкуренцию Невиллу Чемберлену должен был составить сам Освальд Мосли¹⁴⁷. Материальное положение Мосли было куда лучше, чем у Чемберлена, и кампания того велась с положенной помпой. С таким серьезным конкурентом борьба Чемберлену давалась очень нелегко. Результаты выборов считали пять раз за ночь, пока не объявили, что Невилл Чемберлен все-таки одержал победу. «Первый подсчет дал мне большинство в 30 голосов, потом перевес был в 15, потом – 7, потом я проиграл 2 голоса, и наконец в 4.30 лорд-мэр объявил, что я был избран с 77 голосами в перевесе. Галереи ратуши были заполнены социалистами, которые кричали, топали ногами и вопили оскорбления… Я ненавидел саму мысль быть побежденным, особенно таким гадом»¹⁴⁸, – писал он сестре.

Стенли Болдуин формировал свое второе правительство, в котором, безусловно, были уготованы места и братьям Чемберлен. Старшему достался Форин Оффис (как называют внешнеполитическое ведомство Великобритании), и Керзон плакал, когда ему сообщили, что он не станет министром иностранных дел¹⁴⁹. Впрочем, лорд Керзон в скором времени скончался. А младший Чемберлен писал сестре о своей судьбе следующее: «Я знаю, что С. Б. хотел бы меня вернуть назад в Казначейство… <…> я, конечно, отдам себя полностью в его руки, но я остаюсь убежденным, что я мог бы стать великим министром здравоохранения, но вряд ли стану больше, чем второсортным канцлером (Казначейства. – М. Д.). Я предполагаю, что мои друзья были бы разочарованы и думали бы, что я съехал по карьерной лестнице, если я возвращусь в министерство здравоохранения. Но это чувство вскоре бы прошло, и я буду очень рад оказаться там снова. <…> Еще я взял бы колонии и полагаю, что я могу быть также полезен в этом деле»¹⁵⁰.

Но повторить судьбу отца, который был великим министром по делам колоний, Невиллу Чемберлену не было суждено. Он действительно получил портфель министра здравоохранения в новом Кабинете, однако перед этим Болдуин, как и предполагалось, предложил ему снова стать министром финансов. Практически сразу после отказа С. Б. предложил пост канцлера Казначейства Уинстону Черчиллю, к величайшему неудовольствию Чемберлена. Он был до такой степени опечален этой новостью, что писал сестре: «Я нахожусь в отчаянии и вижу массу возможностей для своей отставки если не немедленно, то в ближайшем будущем. Как раз в то самое время, когда все выглядело настолько хорошо»¹⁵¹. Невилл Чемберлен предполагал, что Черчилль внесет смуту в Кабинет, который состоял из хорошо сработавшихся людей, но долго горевать он не имел привычки и тут же ударился в дела.

6 ноября 1924 года получив портфель, уже 19-го числа он представил правительству схему инициатив, состоящую из 25 пунктов социальных изменений по всевозможным направлениям его ведомства – от жилищного строительства до строительства роддомов, от пенсий военным до пособий сиротам. К концу его ведомственных полномочий, в 1929 году, Невилл Чемберлен провел в жизнь 21 пункт, что позволило ему приобрести заслуженную славу «самого эффективного социального реформатора межвоенного времени»¹⁵².

Министерство здравоохранения образца 1920-х годов занималось не только здоровьем народонаселения, в его юрисдикции были также пенсионные выплаты, градостроительство, муниципалитеты и т. д., иными словами, министерство охватывало все сферы так называемого «социального развития». Сколотив крепкую команду из своих помощников – парламентского секретаря Кингсли Вуда, постоянного секретаря Артура Робинсона и основного медицинского советника Джорджа Ньюмана, – Чемберлен горячо взялся за осуществление своих двадцати пяти пунктов. «Мне нравится то, что я встретил Невилла Чемберлена, – в 1926 году отмечал один заднескамеечник-тори. – Он кажется простым и непритязательным, но не скучным, несмотря на его удивительную эффективность и полную компетентность по предметам, которые у меня вызывают зевоту»¹⁵³. Энергии 55-летнему министру действительно было не занимать.

Страх того, что Уинстон Черчилль начнет баламутить Кабинет, в скором времени отступил. Более того, Черчилль и Чемберлен теперь вдвоем, тайно, чтобы никакая информация не просочилась раньше времени в прессу и к оппозиции, готовили проект пенсионной реформы. Чемберлен планировал провести ее к 1926 году, но Черчилль, жаждущий сенсации и доказательств собственной эффективной работы, настоял на том, чтобы реформа была сопряжена с его первым бюджетом, то есть к маю 1925 года. К тому же внимание к реформе должно было отвлечь малоимущую публику от планируемого снижения подоходного налога для среднего класса.

В соответствии с этой реформой пенсии по старости для застрахованных мужчин и их жен, достигших шестидесяти пяти лет, составляли 50 пенсов в неделю, или приблизительно 2 фунта стерлингов в месяц. Столько же получали вдовы, плюс пособие для старшего ребенка – 25 пенсов в неделю, и 15 пенсов для каждого из остальных детей, если таковые были. Сироты получали пособие в 37,5 пенса в неделю старшему ребенку и 30 пенсов каждому из остальных. «Я работал как раб над ним (проектом реформы. – М. Д.) каждую ночь до часу или двух и два часа утром так, чтобы, когда время настало, я действительно чувствовал, что справился, и я полагаю, что разоружил оппозицию»¹⁵⁴, – писал Чемберлен сестре. Сегодняшний эквивалент стандартной месячной выплаты по той пенсионной реформе Чемберлена – примерно сотня долларов. На тот момент для Британской империи такие выплаты были весьма прогрессивными. «Триумф, но не такой уж захватывающий», – в том же письме скромно отмечал министр здравоохранения. Тем не менее и этот триумф Черчилль попытался приписать себе, представляя бюджет, к возмущению многих коллег из ведомства Чемберлена. Сам же Невилл отмечал, что «по-моему, он (Черчилль. – М. Д.) действительно заслуживает личной похвалы за свою инициативу». Политическое тщеславие Невиллу Чемберлену всегда было чуждо, ему был важен успех дела, а если при этом он получил еще какое-то народное одобрение, что ж, это было приятным дополнением.

Оппозиция же пыталась наносить удар за ударом. Учитывая, что страну уже начинала охватывать эпоха стачек и забастовок и лейбористы, как могли, старались раскачивать лодку, осуществлять пенсионную реформу было нелегко. Однако к ноябрю 1925-го палата общин подчинилась железной воле Чемберлена, подкрепленного поддержкой Болдуина и Черчилля. Реформа была проведена и вступила в силу 1 января 1926 года.

Теперь людям было на что жить, но не было – где. Ситуация с трущобами по-прежнему оставляла желать лучшего. Люди ютились в неотапливаемых грязных коробках, которые гордо назывались «меблированными комнатами». Пятьдесят процентов новобранцев, поступающих на военную службу Его Величества, отклонялись медицинской комиссией из-за туберкулеза, венерических заболеваний, других болезней, которые в таких условиях проживания заполучить было легко. Еще хуже ситуация обстояла в сельской местности.

Принципиально нового жилищного законодательства Чемберлен вводить не собирался. Его двухлетний план, утвержденный еще в 1923 году, когда он впервые получил портфель министра здравоохранения, работал. Работал, конечно, не так быстро, как этого ожидали нуждающиеся, но тем не менее около 130 тысяч новых зданий к 1925 году были построены, а к 1928-му – еще 240 тысяч, причем 60 тысяч зданий были построены без государственных субсидий.

Сам же Чемберлен два года регулярно инспектировал трущобы и объехал с этими инспекциями практически всю страну – Бристоль, Ливерпуль, Манчестер и Блэкберн; Шеффилд, Галифакс и Брэдфорд; Данди и Ньюкасл, Ковентри и Кардифф; графства Ланкашир, Уилтшир, Девон и Норфолк. О каждой из инспекций он составлял подробнейший отчет, принимая во внимание все детали: «председатель популярен по достоинству, но слишком стар», «здесь превосходная медсестра», «а здесь худшие трущобы, с которыми я сталкивался в своей жизни» и т. д.¹⁵⁵ Педантичность Чемберлена тогда уже начинала входить в легенды. Не было в Кабинете, а то и во всей палате общин более точного человека, внимательного к каждой детали, что во многих умах закрепило его образ «больше машины, чем человека»¹⁵⁶.

В каждой местности он инспектировал не только больницы, роддома и жилищные условия, он посещал еще и так называемые «опекунские дома», то есть дома для нищих, которые согласно Закону о бедняках оказывали малоимущим материальную помощь. Находились эти дома в ведомстве местного самоуправления и постоянно требовали от казны чрезвычайных сумм. Как, например, графство Ланкашир, которому для выплат беднякам требовалось полмиллиона фунтов стерлингов. Чемберлен в такой субсидии муниципалитету графства отказал, поскольку до этого им уже было предоставлено около полутора миллионов.

Все это наталкивало его на мысль о необходимости коренного пересмотра, а то и вообще отмены Закона о бедняках, который лишь позволяет греть руки муниципалитетам (в одном только Лондонском опекунском совете было арестовано 30 человек за хищение средств), а самим беднякам ни помощи, ни пользы не приносит. Поддержал его мысль и Уинстон Черчилль, который намеревался сделать Казначейство «активным инструментом правительственной социальной политики»¹⁵⁷.

Но отменять Закон о бедняках в тех условиях было равносильно объявлению гражданской войны, и Чемберлен предложил схему единовременного фиксированного финансирования муниципалитетов. Кабинетом министров такая схема была одобрена, но в палате общин, разумеется, встретила жесткий отпор лейбористов. Тогда-то у Невилла Чемберлена и появилось это звание «министр смерти» (по аналогии «health» – «death»). Не стесняясь, они называли Чемберлена хулиганом, убийцей и прочими лестными для благообразного министра определениями.

«Их грубые преувеличения, их непорядочность в нечленораздельной речи и факты, которые говорят против них, их категорическая неспособность оценить разумный аргумент действительно иногда озлобляют мою душу, и если я кажусь твердым и неприятным им, это – реакция, вызванная их собственным отношением»¹⁵⁸, – заметил Чемберлен в дневнике. Он стал уже практически откровенно огрызаться на выпады лейбористов, которые тормозили прохождение его реформ. Сглаживал парламентские конфликты все тот же Черчилль. «Все его улыбки и его примирительное поведение противопоставлены отвратительным манерам министра здравоохранения!» – негодовал Чемберлен в письме сестре. С лейбористами ему порядком надоело считаться: «Я уже исчерпал примирение и терпимость, которые не встречают ни малейшего ответа»¹⁵⁹.

А вот в стране старания министра здравоохранения, его личное общение с людьми, его рвение изменить существующее положение вещей стали вызывать отклик. Влюбленные «сумасшедшие леди» писали стихи о его зонтике¹⁶⁰, который именно тогда стал неизменным атрибутом Невилла.

Но самому Чемберлену подобное признание оптимизма не добавляло, равно как и Всеобщая стачка, начавшаяся в мае 1926 года. Шахтеры и сочувствующие им саботировали промышленность, не один раз их делегаты посещали резиденцию премьер-министра на Даунинг-стрит, 10, для выработки какого-то единого решения и удовлетворения их требований, и не раз уходили ни с чем. К середине мая угольщиков удалось обуздать, к тому же руководители стачки погрязли во внутренних противоречиях, о чем Чемберлен писал сестре: «Единственная вещь, с которой они соглашаются, состоит в том, что правительство – ряд дураков во власти плутов… <…>, и что я – один из плутов, которые угрожали миролюбивому Болдуину отставкой, если переговоры не будут немедленно прерваны!»¹⁶¹ Никакой отставкой Чемберлен, разумеется, не угрожал. Но правительство и в самом деле находилось в очень опасном положении. «Если бы мы потерпели неудачу, это была бы революция»¹⁶², – писал он позже.

Впрочем, иной раз даже Чемберлену удавалось находить общий язык со здравомыслящими лейбористскими людьми, которые поддержали, например, его Закон о государственном медицинском страховании в 1928 году. Закон гарантировал возвращение льгот для безработных, расширялся круг людей, которые должны были быть застрахованы, а дополнительные опции предполагали помощь специалистов.

Разладились у Чемберлена отношения с Рэмзи МакДональдом, который начал припоминать ему старые обиды и сетовать на прошлые обвинения в коррупции, а именно в получении автомобиля для личного пользования, о чем даже сам министр здравоохранения не сразу мог вспомнить. В письме сестре Чемберлен припомнил, о чем шла речь, и удивлялся «чувствительности Рэмзи»: «…я сказал тогда “премьер-министр, нравственные чувства которого оскорбляет даже слово ‘капитализм’ (это было выдержкой из его статьи), не видит ничего непоследовательного в том, чтобы принять от капиталиста тридцать тысяч фунтов и остаток своих дней проездить в барском легковом автомобиле”… <…> к тому же, сам он незадолго до этого сравнил тори с “паршивыми собаками, фыркающими вокруг кучи мусора”»¹⁶³. Иными словами, в парламенте царила обычная рабочая атмосфера.

Уинстон Черчилль же не только старался очаровать палату общин, но также продолжал и бурную деятельность на посту канцлера Казначейства. Его схема фиксированного финансирования опекунских советов предлагала сократить расходы правительства сразу на 30 миллионов фунтов. Такие меры были расценены Чемберленом с опаской, так как подобное вызовет и однозначно положительную, и однозначно отрицательную реакцию. «Уинстон действовал сгоряча и в бешеной спешке, и я опасаюсь его фантастического плана… У него есть плодородный ум, но мне действительно жаль, что он не слишком заботится о надежности его стремлений. Я боюсь, в преследовании своих летящих образов он потеряет интерес к действительно практичным предложениям»¹⁶⁴, – записал он в дневнике.

Черчилль повторял ту же ошибку, что и Ллойд Джордж в свое время, он был охвачен общей идеей, мало понимая, как все это будет выглядеть на практике и к каким последствиям приведет. Однако вопреки распространенному мнению, будто Чемберлен и Черчилль друг друга ненавидели, на деле это было не так. В 1920-х годах они сотрудничали, выполняли каждый свою работу, слышали и слушали друг друга, хотя и не стали близкими друзьями. «Есть слишком глубокое различие между нашими характерами, чтобы я чувствовал себя уютно с ним или был слишком привязан к нему»¹⁶⁵, – говорил Чемберлен.

Черчилль жаждал эффектных мер, которые выведут его на первый план, и он, как говорится, держал «кошелек», куда Чемберлен не мог запустить руку сам по себе. Зато Черчилль подсунул ему почитать свою книгу «Мировой кризис»¹⁶⁶, которую Чемберлен оценил достаточно высоко, правда, обнаружив там слишком много ненужных деталей: «Он (Уинстон. – М. Д.) сказал, что, возможно, провел бы еще два года, с пользой пересматривая ее. Я мог бы ее пересмотреть с пользой за два часа, вооружившись ножницами»¹⁶⁷. Занятно, что подобное замечание исходило от человека, которому не было равных в дотошности при рассмотрении тех или иных вопросов.

Подружился же Невилл Чемберлен тогда с другим членом Кабинета – молодым министром образования, а затем сельского хозяйства – Эдвардом Вудом. В марте 1926-го Чемберлен писал сестре: «Я думаю, что он без исключения самый восхитительный человек, которого я знаю. Полный здравого смысла, лукавого юмора и высочайших принципов, которые он никогда не выставляет напоказ, но вы чувствуете, что они есть внутри. Он рассказал мне восхитительную историю про Нэнси Астор <…>¹⁶⁸. Я смеялся просто до слез»¹⁶⁹. Очарованы Вудом в ту пору были многие, тот же Стенли Болдуин восклицал: «Если когда-нибудь наступит такое время, что партия, лидером которой я являюсь, перестанет привлекать к себе людей типа Эдварда Вуда, то я порву связи с такой партией!»¹⁷⁰

К сожалению, в мае 1926 года Эдварда Вуда не стало, а только что получивший титул лорд Ирвин отправлялся в Дели в блеске имперского величия, чтобы стать вице-королем Индии. Стоит добавить, что это были впечатляющие пять лет и для Ирвина, и для Индии, и для Британской империи: щедро украшенные массовыми репрессиями, казнями, «соляным походом», арестом махатмы Ганди (одного из руководителей движения за независимость Индии от Великобритании), затем его освобождением и последующими «переговорами круглого стола».

Тем временем старший из Чемберленов, Остин, в качестве министра иностранных дел Британской империи успешно провел переговоры в Локарно с Муссолини, Брианом и Штреземанном в конце 1925 года¹⁷¹, за что был удостоен ордена Подвязки. Невилл искренне радовался такому успеху, но горевал, что Остин отказался от пэрства: «У звания пэра было бы большое практическое преимущество освобождения Остина от беспокойства (и расходов) избирательного округа»¹⁷². Действительно, избирательные кампании предыдущих трех лет с постоянными Всеобщими выборами, как уже говорилось, изрядно ударили по карманам Чемберленов. Правда, Остин поправил материальное положение благодаря Нобелевской премии мира, полученной им в конце следующего, 1926 года. Внешнеполитические успехи его были весомы, хотя он был «очень усталым, но очень счастливым и мурлыкал, как кот»¹⁷³.

В мае 1927 года, продолжая довольно мурлыкать, Остин Чемберлен разорвал дипломатические отношения с Советским Союзом, что послужило стартом знаменитейшему, выражаясь современным языком, флешмобу «Наш ответ Чемберлену!», который и сегодня необычайно популярен. Но в 1928 году старший Чемберлен едва не умер от пневмонии; младший просил сестер сказать тому, чтобы он сократил количество выкуриваемых сигарет и алкоголя, поскольку его он вряд ли послушается¹⁷⁴.

А тем временем некоторые чиновники Форин Оффиса говорили о том, что если уж кто и должен стать следующим министром иностранных дел, так это Невилл Чемберлен. За внешней политикой он следил все это время, не так пристально и вдумчиво, чтобы прослыть великим дипломатом, но достаточно для того, чтобы подарить своему брату формулировку о «почти невыносимых провокациях» большевистской власти, из-за чего тот отношения с СССР и разрывал. Надо сказать, ярым «антисоветчиком» младший Чемберлен не был, гораздо сильнее, нежели «молодая советская республика», его раздражали собственные британские лейбористы, которые отчасти переняли большевистскую риторику и своими бесконечными выпадами мешали его правительству работать. Чемберлен в палате общин уже не щадил никого: раз они считали его «убийцей, хамом, самым черствым и жестоким министром, который когда-либо сидел на министерской скамье»¹⁷⁵, он и реагировал на их нападки с должной резкостью. Например, перебил «красную Эллен» Уилкинсон¹⁷⁶, когда она просила прощения за свою «каверзную критику тори», переспросив: «Какую критику?» – «Каверзную». – «О, я подумал, что вы сказали кошачью критику»¹⁷⁷, – пояснял он под взрыв хохота даже с лейбористской скамьи¹⁷⁸.

Но все же основной деятельностью Невилла Чемберлена на тот момент была политика внутренняя, он был увлечен огромным проектом Закона о местном самоуправлении. Над этим проектом он работал четыре года, и ему удалось преодолеть все препятствия – а они возникали не только в палате общин, но и в Кабинете – только к 1929 году. Подготавливая почву для коренных преобразований муниципальной власти, Чемберлен ввел Билль об оценках и рейтингах, который был утвержден. Оценивать предполагалось советы графств и правительственные гранты, которые они получали из казны Его Величества и которые в основном не подвергались никакому пересмотру с 1888 года.

Еще инспектируя страну, Чемберлен заметил колоссальную разницу в делах муниципалитетов. Так, процветающий Оксфорд, например, получал из казны 102 пенса на душу, а голодному графству Мертир-Тидвилу полагалось всего 44 пенса. Все это необходимо было пересчитать и пересмотреть. Труд, который взяли на себя Чемберлен и его ведомство, был поистине геракловым, но выполнить его было необходимо. «Это будет моим выдающимся произведением, о котором скажут в моем некрологе»¹⁷⁹, – говорил Чемберлен об этой работе. Реформа пересматривала Закон о бедняках, с тем чтобы теперь выплаты осуществляли муниципалитеты всем категориям граждан; предполагалось провести фундаментальную реструктуризацию системы финансов местного органа власти, то есть муниципалитета, пересмотр налогообложения областей, а также непосредственное расширение полномочий самих органов самоуправления, в частности в плане медицинского обслуживания населения.

Каждую из этих мер Чемберлен скрупулезно обдумывал, а после не менее скрупулезно согласовывал с Уинстоном Черчиллем, воюя за каждый шиллинг из бюджета. Черчилль раз за разом предлагал безумные планы, вроде того, чтобы вырезать из бюджета три миллиона и раздать каждому безработному по пять фунтов, но Чемберлен такие утопические идеи на корню отметал.

Болдуина и других членов Кабинета министров беспокоили будущие выборы, которые могли быть затруднены столь объемными и малопонятными населению инициативами. Электорат, не без помощи лейбористских ораторов, мог вообразить, что правительство собирается вообще прекратить какие-либо выплаты, а это не сулило ничего хорошего. Дошло до того, что Невилл Чемберлен грозил своей отставкой, если ему продолжат связывать руки, но Болдуин его успокоил. Наконец-то Чемберлен и правительство достигли соглашения. «Грандиозная победа, и я чувствую себя подобно человеку, который выдерживал осаду в течение многих месяцев, а теперь, наконец, преуспел в том, чтобы отогнать врага!»¹⁸⁰ – записал он в дневнике. Но осаду предстояло еще держать в палате общин. Пресса поддерживала ажиотаж, выпуская статьи с заголовками типа «Сокрушительный удар для Невилла Чемберлена»¹⁸¹ после первых, традиционно неблагоприятных слушаний и предлагая министру здравоохранения начать всю работу заново. Только после второго чтения законопроекта Чемберлен отметит в дневнике 1 декабря 1928 года: «…речь продлилась 2 ½ часа… Когда я сел, палата приветствовала меня непрерывно в течение нескольких минут… то, что особенно поразило и тронуло меня, это что либералы и члены Лейбористской партии… присоединились с самой большой сердечностью»¹⁸².

Все-таки Невиллу Чемберлену удалось победить и Кабинет, и палату общин. Планы по благоустройству Империи у него не истощались, да и проблемы не заканчивались. «Я очень хотел бы искоренить трущобы, увеличить льготы за материнство, разобраться со школой последипломного образования и реформой о психически нездоровых»¹⁸³, – писал Чемберлен. Впереди замаячила перспектива новых Всеобщих выборов. Понятно, что министр здравоохранения был от этой перспективы не в восторге: «Я нахожу удовольствие в администрировании, а не в политической игре… если бы мне сказали, что я никогда не смогу исполнять свои обязанности снова, я бы предпочел уйти из политики теперь»¹⁸⁴.

Выборы же обострили внутрипартийную борьбу. Кабинет вновь стал разбиваться на группировки. Черчилль предлагал объединиться с Ллойд Джорджем, чтобы гарантированно выиграть выборы, это его стремление поддерживал и старший Чемберлен. Для младшего же такой союз был смерти подобен (отношения с «валлийским волшебником» у него так и не наладились). Стенли Болдуин был до крайности утомлен всеми этими обстоятельствами, к тому же в Лондоне не было лорда Ирвина, на гарантированную поддержку которого они могли бы рассчитывать.

Усталость Болдуина замечали многие, и уже вслух обсуждался вопрос, кто же станет его преемником. Кандидатур было несколько, основными из них, естественно, считались Черчилль и Невилл Чемберлен. Последний не чувствовал себя счастливым по этому поводу. «Я не уверен, что все согласятся служить под моим началом. В любом случае у меня нет желания лидерства; я не уклонился бы, если бы чувствовал, что это моя обязанность, но сам я не пошевелю и пальцем, чтобы стать лидером. Я знаю, что это будет фатальным для моего душевного спокойствия»¹⁸⁵, – отметил он в дневнике. Черчилль же, напротив, с удовольствием бы возглавил и партию, и Кабинет, но для этого было слишком много препятствий, хотя бы то, что далеко не все консерваторы простили ему уход к либералам.

На Рождество 1928 года Болдуин и Чемберлен обсуждали возможные кадровые перестановки, сам Чемберлен подумывал о том, чтобы уйти в министерство сельского хозяйства, но перспектива невысокой зарплаты, а также положение младшего министра вне Кабинета его смущали. Болдуин думал предложить этот пост и Черчиллю, от энтузиазма которого устал, но Чемберлен отсоветовал ему это делать, мотивируя подобный шаг теми же соображениями, какими и собственную несговорчивость¹⁸⁶.

Осложнялась ситуация с состоянием здоровья Его Величества Георга V, которое все больше ухудшалось. Не вызывал воодушевления и его наследник – Дэвид, принц Уэльский. «Мне не понравилось лицо принца Уэльского. Он, кажется, становится похож на распутника»¹⁸⁷, – писал сестре еще в ноябре 1925 года Невилл Чемберлен, увидев Его Высочество на поминальной службе в Вестминстере. До появления в жизни будущего монарха дважды разведенной американки Уоллис Симпсон оставалось еще несколько лет, которые стали очень трудными и для мира, и для Британской империи.

Несмотря на то, что к 1929 году время стачек, казалось, было уже в прошлом, дымок от того костра народного волнения все еще не рассеивался. Всеобщие выборы, которые были проведены 30 мая, по количеству голосов отдавали победу консерваторам. Но при мажоритарной избирательной системе, то есть при окружном голосовании, большее количество мест в парламенте оказалось у лейбористов, и правительство вновь должен был формировать Рэмзи МакДональд. К этому времени он заметно сдал, часто болел и даже как-то сказал Чемберлену: «На самом деле, я скоро уйду и оставлю вас самих разбираться»¹⁸⁸. Консерваторы получили всего на 17 мест меньше, чем лейбористы, поэтому могли «подвешивать» парламент.

Но это было слабым утешением, ведь настроение Империи, подогреваемое неизменной и бесконечной лейбористской пропагандой среди рабочих, было обозначено предельно четко. Даже Невилл Чемберлен не рискнул вновь биться за Ледивуд, ставший для него уже родным избирательным округом, опасаясь того, что населявшие округ бедняки и рабочие мало понимали его работу в правительстве и вряд ли могли оценить ее плоды, ведь реформа всей системы здравоохранения дело далеко не одного года. Младший Чемберлен баллотировался от Эджбастона, юго-западного района Бирмингема, и одержал победу с легкостью. Но в целом Брам был охвачен смутой: из двенадцати избирательных округов, которые испокон веку держали за собой консерваторы, шесть, то есть половину, получили лейбористы. Единственное, на что надеялся Чемберлен, как и в 1923 году, что очарование народных масс Лейбористской партией скоро сменится пониманием ее несостоятельности в деле реального управления Империей. «Самые неожиданные вещи могут произойти, и мы можем возвратиться в Кабинет раньше, чем кажется теперь возможным»¹⁸⁹, – писал он сестре.

Летом 1929 года, когда шум выборов утих, Чемберлен подумывал, стоит ли ему вообще оставаться в политике. «Мне уже поступило предложение руководства новой компанией с зарплатой, далеко превышающей жалованье министра здравоохранения… Но я боюсь, что такая большая прибыль предвещает опасную сделку, а я не могу позволить себе продать свою репутацию», – отмечал он в дневнике 9 июня. Если лейбористы за два года смогут сделать чудо и продемонстрировать эффективный бюджет стране, то они смогли бы объявить новые Всеобщие выборы, на которых получили бы власть еще на пять лет. Невиллу Чемберлену к тому моменту было бы уже 67 лет, «и если я буду жив, я осмеливаюсь сказать, что политика прекратит интересовать меня. С другой стороны, новое правительство может сделать такие грубые ошибки за эти два года, что страна будет рада избавиться от него»¹⁹⁰. В любом случае предпринимать что-то немедленно Чемберлен не хотел. Ему нужен был отдых. Поэтому он с удовольствием отправился заниматься своим любимым делом – рыбалкой, взяв с собой уже подросшего для таких мероприятий Фрэнка.

Однако долго отдыхать ни Чемберлену, ни всем остальным не пришлось. На арену выходил уже давно рвавшийся к власти лорд Бивербрук¹⁹¹: вооружившись огромной армией своих таблоидов, он начал вести решительную борьбу за тарифную реформу, которая так и не была в полном виде реализована правительствами Болдуина и МакДональда. Проблема «тарифов» заключалась в том, что их приверженцев, как и их противников-«фритредеров» было практически поровну во всех партиях, что в Либеральной, которая получила порядка полусотни мест в палате, что в лидирующих – Консервативной и Лейбористской. Так или иначе, введение тарифов означало в первую очередь обострение внутрипартийных разногласий, не говоря уже о хаосе и в стране, и в парламенте.

В дневнике Чемберлен писал об инициативах «барона прессы»: «Бивербрук, вероятно, искренен в его имперских стремлениях, но смешивает с ними желание “опустить” С. Б. Его конкретная политика устарела, невыполнима и вредна. Мой план состоит в том, чтобы сделать тарифы или таможенные пошлины только большей частью имперской торговой политики»¹⁹². Тарифная реформа была одним из политических пунктов завещания его отца, Джозефа Чемберлена. Первый пункт – пенсионную реформу – младшему Чемберлену уже исполнить удалось. Хотя пришедшие в министерство здравоохранения лейбористы старались его планы перекраивать, и он «уставал как собака» на слушаниях их поправок в палате общин, какие длились иной раз всю ночь, до самого утра¹⁹³.

Бивербрук же с его неутомимой деятельностью совершенно не играл на руку Чемберлену и другим сторонникам тарифной реформы, в основном потому, что он жесточайшим образом громил «старую шайку» тори с Болдуином во главе. А большинство из членов этой «шайки», тот же Остин, который уже стремительно терял популярность в стране, поддерживали именно протекционизм. Болдуин, без того уставший от политики, от нападок враждебной прессы, и вовсе приуныл. На скамье оппозиции в палате общин он не блистал и, что еще хуже, сам понимал это. «Кроме того, это столь неприятно ему, что он мог бы очевидно отказаться от своего лидерства, – писал Невилл Чемберлен сестре. – В этом случае преемником стал бы или Уинстон, или я, и я не знаю, какое из этих решений мне больше всего не нравится!»¹⁹⁴

Не добавляла Болдуину популярности и деятельность индийского вице-короля лорда Ирвина, который неожиданно заговорил о том, что Индии будет предоставлен статус доминиона едва ли не к декабрю; во всяком случае, министерство по делам Индии выпустило именно такое заявление. Ошалевший от столь резкого поворота событий премьер-министр МакДональд тут же вызвал Стенли Болдуина, чтобы спросить, что вообще происходит и поддерживают ли тори такие странные заявления. Болдуин, пожав плечами, ответил: «…я ничего не знаю об этом, но если Эдвард поддерживает это (заявление. – М. Д.), оно должно быть в порядке»¹⁹⁵. Дело в том, что Ирвин говорил о возможном предоставлении Индии статуса доминиона, которое было запланировано в ходе продолжающихся реформ Монтегю-Челмсфорда. В министерстве же официальное заявление неправильно трактовали, так как способ выражения мыслей лорда Ирвина был весьма затейлив. Но все это произвело ошеломляющий эффект. Джон Саймон, либерал (однокурсник Ирвина по Оксфорду), который должен был возглавлять специальную комиссию для инспекции и решения индийского вопроса, грозил отставкой. Против Болдуина ополчилась уже практически вся его собственная партия, которая вовсе не собиралась делать столь шикарный подарок к Рождеству свободолюбивому индийскому народу.

На этом фоне младшему Чемберлену посыпались предложения от его коллег ускорить уход Стенли Болдуина и возглавить партию. Но всем им он отвечал твердое «нет». «Это все очень угнетает и особенно смущает меня… С. Б. – мой друг, а также мой лидер, и я ни при каких обстоятельствах не стану вести игры, какие вел Ллойд Джордж по отношению к Асквиту»¹⁹⁶. Болдуину он честно рассказал о том, какие настроения царят в партии и насколько возросла критика его лидерства, а также просил того продемонстрировать силу – стать более напористым в деле объединения своих сторонников.

Эта профилактическая беседа возымела действие, и С. Б. согласился провести переговоры с Бивербруком, в конце концов, цель – установление протекционизма – у них была общая. В порядке подготовки переговоров Чемберлен в компании Сэма Хора, давнего их с С. Б. друга и соратника, отправился обедать с «бароном прессы». В итоге Бивербрук обещал забыть о своей личной «вендетте» (его основная претензия к Болдуину заключалась в том, что тот не предложил ему министерского портфеля, будучи премьер-министром) и объединить усилия. Воодушевленный Чемберлен устроил Бивербруку и Болдуину личную встречу, которая прошла хорошо и даже в определенной степени дружелюбно. Сам Невилл Чемберлен в скором времени уехал в турне по Восточной Африке, радуясь возможности отдохнуть от всего этого политического хаоса, однако в его отсутствие хрупкий мир между тори и «баронами прессы» (а лорд Ротермир – владелец Daily Mail – разумеется, играл на стороне Бивербрука) рухнул окончательно.

1.Остин Чемберлен (Сhamberlain; 1863–1937) – консерватор, член парламента; в 1924–1929 годах – министр иностранных дел Великобритании, лауреат Нобелевской премии мира (1925) за Локарнские соглашения.

2.Hodgson S. The Man Who Made the Peace: Neville Chamberlain, A Study. L., 1938; Shaw D. K. Prime Minister Neville Chamberlain. L., 1939; Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1946; Macleod I. Neville Chamberlain. NY., 1962; Dilks D. Neville Chamberlain. V. 1 Pioneering and reform, 1869–1929. Cambridge University Press, 1984; Dutton D. Neville Chamberlain. L., 2001; Self R. Neville Chamberlain: a biography. NY., 2006; Macklin G. Chamberlain (British Prime Ministers of the 20th Century). L., 2006; Smart N. Neville Chamberlain. L., 2010.

3.Кертман Л. Е. Джозеф Чемберлен и сыновья. М., 1990.

4.Трухановский В. Г. Уинстон Черчилль. М., 1982.

5.Бедарида Ф. Черчилль. 4-е изд. М.: Молодая гвардия, 2011.

6.Мартиросян А.Б. Заговор маршалов. Британская разведка против СССР. М.: Вече, 2003.

7.Иван Михайлович Майский (Ляховецкий; 1884–1975) – советский дипломат, историк, публицист. С 1922 года на дипломатической работе: в 1929–1932 годах – полпред в Финляндии, в 1932–1943 годах – посол в Великобритании.

8.Майский И. М. Перед бурей. М., 1945; Майский И. М. Воспоминания советского посла в Англии. М., 1960; Майский И. М. Кто помогал Гитлеру. Из воспоминаний советского посла. М., 1962; Майский И. М. Воспоминания советского посла: В 2 кн. М., 1964; Майский И. М. Б. Шоу и другие. Воспоминания. М., 1967; Майский И. М. Воспоминания советского дипломата. 1925–1945. М., 1971; Майский И. М. Люди. События. Факты. М., 1973.

9.Майский И. М. Дневник дипломата. Лондон: 1934–1943: В 3 ч. М., 2006.

10.Self R. Neville Chamberlain: a biography. NY., 2006; Macklin G. Chamberlain (British Prime Ministers of the 20th Century). L., 2006; Smart N. Neville Chamberlain. L., 2010.

11.Hodgson S. The Man Who Made the Peace: Neville Chamberlain, A Study. L., 1938.

12.Henderson N. Failure of a Mission. L., 1940. P. 239.

13.Lloyd George D. War Memoirs. L., 1934; Henderson N. Failure of a Mission. L., 1940; Henderson N. Water under the bridges. L., 1945; Lord Chatfield. It might happen. L., 1947; Churchill W. The gathering storm. L., 1948; Churchill W. The second world war. L., 1959; Duff Cooper A. ld men forget. L., 1953; Simon J. Retrospect: the Memoirs of the Rt. Hon. Viscount Simon G.C.S.I., G.C.V.O. L., 1952; Viscount Templewood. Nine troubled years. L., 1954; Lord Strang. Home and Abroad. L., 1956; Earl of Halifax. Fulness of days. L., 1957; Lord Vansittart The mist procession. L., 1958; Earl of Avon. The Eden Memoirs: Full Circle. L., 1960; Earl of Avon. The Eden Memoirs: Facing the Dictators. L., 1962; Earl of Avon. The Eden Memoirs: the Reckoning. L., 1965; Macmillan H. Wings of Change. L. 1966; Mosley O. My life. L., 1968; Lord Butler. The art of the Possible. L., 1971; etc.

14.Сэр Хорас Джон Уилсон (Wilson; 1882–1972) – британский политический деятель. С 1921 года – на государственной службе. В 1930–1939 годах – главный советник правительства по индустриальным вопросам. В 1935–1940 годах – постоянный советник премьер-министра.

15.Кингсли Вуд (Wood; 1881–1943) – консерватор, парламентный секретарь Н. Чемберлена, министр здравоохранения в 1935–1938 годах, министр авиации в 1938–1940 годах.

16.Dilks D. The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 1938–1945. L., 1971.

17.Сэр Александр Джордж Монтегю Кэдоган (Cadogan; 1884–1968) – посланник, посол Великобритании в Китае в 1933–1936 годах, помощник заместителя министра иностранных дел в 1936–1937 годах, постоянный заместитель министра иностранных дел в 1938–1946 годах.

18.Леопольд Стеннет Эмери (Amery; 1873–1955) – консерватор, член парламента Великобритании.

19.Эмери Л. C. Моя политическая жизнь. М., 1960.

20.Cato. Guilty men. L., 1940.

21.The Neville Chamberlain Diary Letters. V. 1–4: 1915–1940. Edited by Robert C. Self. L., 2000.

22.The Neville Chamberlain Diary Letters. V. 4: Volume 4: The Downing Street Years, 1934–1940. Edited by Robert C. Self. L., 2000. P. 48.

23.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1946; reissued with a new Preface and Bibliography 1970.

24.См., к примеру: http://www.svoboda.org/a/2343398.html

25.17 September 1891 from Joseph Chamberlain.

26.Marsh P. Joseph Chamberlain: entrepreneur in politics. New Haven: Yale University Press, 1994. P. 34–55.

27.Crosby T. L. Joseph Chamberlain: A Most Radical Imperialist. L., 2011.

28.Petrie Ch. Joseph Chamberlain. L., 1940. P. 61.

29.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1946. P. 3.

30.Брам (Brum) – сокращенное название города Бирмингема (Birmingham).

31.Hamer D. A. Liberal Politics in the Age of Gladstone and Roseberry. Oxford, 1972. P. 44–45.

32.Petrie Ch. Joseph Chamberlain. L., 1940. P. 20.

33.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 2.

34.Crozier A. J. Neville Chamberlain. Oxford, 2004.

35.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 7.

36.Для упрощения понимания сегодняшних эквивалентов приводимых в тексте сумм читатели могут смело умножать их на 50, чтобы получить приблизительный современный аналог в долларах США.

37.The Neville Chamberlain Diary Letters. V. 1: Making of a politician, 1915–1920. Edited by Robert C. Self. L., 2000. P. 41.

38.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 10.

39.Горацио Герберт Китченер (Kitchener; 1850–1916) – выдающийся британский военный деятель, в 1902–1909 годах – главнокомандующий британскими войсками в Индии; военный министр в 1914–1916 годах.

40.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 15.

41.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 17.

42.6 June 1891 to Joseph Chamberlain.

43.18 July 1891; diary.

44.17 September 1891 from Joseph Chamberlain.

45.1 July 1891 to Beatrice Chamberlain.

46.9 September 1891 to Beatrice Chamberlain.

47.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 26.

48.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 25.

49.Marsh P. T. Joseph Chamberlain, entrepreneur in politics. New Haven, 1994.

50.30 October 1897 to Alfred Greenwood.

51.7 October 1900 to Alfred Greenwood.

52.11 February 1906 to Alfred Greenwood.

53.Аналогия с так называемыми «кораблями пятого ранга» в британской системе рейтинга судов: то есть слабый парусный корабль, непригодный к эскадренному бою.

54.Birmingham Daily Post. 10 July 1906.

55.5 June 1910 to Alfred Greenwood.

56.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 52.

57.См.: Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 48.

58.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 52.

59.Churchill R., Gilbert M. Winston S. Churchill. L., 1966–1988. V. 2. P. 710.

60.3 June 1915 to mrs. Chamberlain.

61.Marwick A. The Deluge: British society and the first world war. L., 1965.

62.31 October 1915 to Hilda Chamberlain.

63.26 February 1916 to Hilda Chamberlain.

64.26 February 1916 to Hilda Chamberlain.

65.14 May 1916 to Hilda Chamberlain.

66.22 July 1916 to Hilda Chamberlain.

67.12 November 1916 to Ida Сhamberlain.

68.17 December 1916 to Hilda Chamberlain.

69.2 August 1915 to Hilda Chamberlain.

70.По традиции лорд-мэр с супругой устраивают благотворительные мероприятия и посещают больницы и приюты в праздничные дни.

71.9 December 1916 to Ida Сhamberlain.

72.Лорд Джордж Натаниэл Керзон (Curzon; 1859–1925) – консерватор, вице-король Индии в 1899–1905 годах, министр иностранных дел Великобритании в 1919–1924 годах.

73.Лорд Альфред Милнер (Milner; 1854–1925) – британский государственный деятель, губернатор Трансвааля в 1902–1905 годах, военный министр в 1918–1919 годах, министр по делам колоний в 1919–1921 годах.

74.24 December 1916; diary.

75.24 December 1916 to Ida Сhamberlain.

76.Addison C. Politics from within. L., 1924. V. 2. P. 119.

77.24 December 1916 to Ida Сhamberlain.

78.Amery L. S. My political life. L.,1955. V. 2. P. 100.

79.Lloyd George D. War Memoirs. L., 1934. V. 3. P. 1368.

80.Macleod I. Neville Chamberlain. NY., 1962. P. 62–63.

81.22 July 1917 to Hilda Chamberlain.

82.The Neville Chamberlain Diary Letters. V. 1: Making of a politician, 1915–1920. Edited by Robert C. Self. L., 2000. P. 69.

83.Addison C. Politics from within. L., 1924. V. 2. P. 119.

84.9 August 1917; diary.

85.30 April 1918; diary.

86.Turner J. British politics and the great war. Yale University Press, 1992. P. 166.

87.1 July 1917 to Hilda Chamberlain.

88.12 August 1917 to Hilda Chamberlain.

89.Macleod I. Neville Chamberlain. NY., 1962. P. 64.

90.22 August 1917 to C. A. Vince.

91.21 October 1917 to Hilda Chamberlain.

92.Earl of Halifax. Fulness of days. L., 1957. P. 226.

93.15 December 1917 to Hilda Chamberlain.

94.The Neville Chamberlain Diary Letters. V. 1: Making of a politician, 1915–1920. Edited by Robert C. Self. L., 2000. P. 78.

95.1 December 1918 to Ida Chamberlain.

96.23 February 1918 to Hilda Chamberlain.

97.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 77.

98.17 December 1917; diary.

99.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 78.

100.Главная площадь Бирмингема.

101.16 November 1918 to Ida Chamberlain.

102.16 November 1918 to Ida Chamberlain.

103.Somervell D. British Politics since. L., 1953. P. 123.

104.4 January 1919 to Hilda Chamberlain.

105.Petrie Ch. Joseph Chamberlain. L., 1940. P. 24.

106.Walker-Smith D. Neville Chamberlain: man of peace. L., 1986. P. 254.

107.Horne A. Macmillan 1894–1956: Vol. 1 of the original biography. L., 1988. P. 80.

108.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 84.

109.Сэр Самуэл Хор (Hoare) (лорд Темплвуд) (1880–1959) – консерватор, член парламента, министр по делам Индии в 1931–1935 годах, министр иностранных дел Великобритании в 1935 году, министр внутренних дел в 1937–1939 годах, министр авиации в 1940 году.

110.26 April 1919 to Hilda Chamberlain.

111.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 84.

112.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 86.

113.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 85–86.

114.20 November 1920 to Ida Chamberlain.

115.18 December 1920 to Ida Chamberlain.

116.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 92.

117.7 January 1922 to Ida Chamberlain.

118.15 July 1922 to Hilda Chamberlain.

119.15 July 1922 to Hilda Chamberlain.

120.Эмери Л. Моя политическая жизнь. М., 1960. С. 75.

121.31 October 1922 to Hilda Chamberlain.

122.19 November 1922 to Hilda Chamberlain.

123.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 101.

124.9 December 1922 to Ida Chamberlain.

125.17 December 1922 to Hilda Chamberlain.

126.Harold Nicolson diaries and letters, 1945–1962. L., 1968. P. 260.

127.Леди Нэнси Астор (Astor; 1879–1964) – консерватор, первая женщина-депутат палаты общин Великобритании.

128.25 November 1922 to Hilda (or Ida) Chamberlain.

129.8 December 1935 to Ida Chamberlain.

130.11 March 1923 to Hilda Chamberlain.

131.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 106.

132.Ф. Е. Смит (Smith) (лорд Биркенхед; 1872–1930) – консерватор, лорд-канцлер Великобритании в 1919–1922 годах, министр по делам Индии в 1924–1928 годах.

133.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 107.

134.26 May 1923 to Ida Chamberlain.

135.Речь идет об Эдварде Вуде, на тот момент министре образования в правительстве Болдуина и сыне лорда Чарлза Галифакса, который в случае возможной смерти отца наследовал бы его титул и, таким образом, покинул бы палату общин, перейдя в палату лордов, что для канцлера Казначейства, конечно, крайне неудобно.

136.26 August 1923 to Hilda Chamberlain.

137.17 November 1923 to Hilda Chamberlain.

138.Marchioness Curzon. Reminiscences. L., 1955. P. 191.

139.17 November 1923 to Hilda Chamberlain.

140.2 December 1923 to Hilda Chamberlain.

141.9 February 1924 to Hilda Chamberlain.

142.7 April 1924; diary.

143.23 February 1924 to Hilda Chamberlain.

144.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 115.

145.9 March 1924 to Hilda Chamberlain.

146.7 September 1924 to Hilda Chamberlain.

147.Сэр Освальд Мосли (Mosley; 1896–1980) – политик, основатель Британского союза фашистов.

148.Feiling K. ‘Life of Neville Chamberlain’. L., 1970. P. 116–117.

149.21 March 1925 to Hilda Chamberlain.

150.26 October 1924 to Ida Chamberlain.

151.6 November 1924 to Hilda Chamberlain.

152.Taylor A. J. P. English history, 1914–1945. L., 1975. P. 303.

153.Parliament and politics in the age of Baldwin and MacDonald; Headlam diaries 1923–1935. L., 1992. P. 78.

154.16 May 1925 to Hilda Chamberlain.

155.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 135.

156.Parliament and politics in the age of Baldwin and MacDonald; Headlam diaries 1923–1935. L., 1992. P. 262.

157.Grigg P. J. Prejudice and judgment. L., 1948. P. 174.

158.18 March 1928; diary.

159.18 April 1926 to Hilda Chamberlain.

160.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 150.

161.25 May 1926 to Ida Chamberlain.

162.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 157.

163.17 July 1926 to Ida Chamberlain.

164.16 June 1927; diary.

165.12 August 1928 to Irwin.

166.Churchill W. The world crisis. L., 1923–1931.

167.26 March 1927 to Ida Chamberlain.

168.Нэнси Астор – первая женщина-депутат, появившаяся в 1919 году в палате общин британского парламента; история касалась некоей дамы, которая рассказывала Астор о том, что молит Господа научить ее любить богатых людей вроде миссис Гревилл, обеспеченной офицерской вдовы. Возможно, в изложении Вуда история была и забавна, но Чемберлен описал ее скомканно, и переводить ее нет смысла.

169.20 March 1926 to Hilda Chamberlain.

170.Ramsden J. The age of Balfour and Baldwin, 1902–1940. V. 2. NY., 1978. P. 305.

171.Локарнские соглашения – семь договоров, ставших итогом переговоров, проходивших в швейцарском Локарно с 5 по 16 октября 1925 года и подписанных 1 декабря в Лондоне. Они вступили в действие 10 сентября 1926 года, когда Германия стала членом Лиги Наций. Локарнские договоры эффективно разделили германские границы на два типа: западные границы, которые по договору были незыблемыми и гарантами их становились Франция, Бельгия, Великобритания и Италия, и восточные, в отношении которых никаких гарантий выдано не было. В дополнение Германская империя заключила арбитражные договоры с Польшей и Чехословакией, в которых отказалась от военного решения территориальных споров.

172.28 November 1925 to Hilda Chamberlain.

173.12 February 1927 to Hilda Chamberlain.

174.6 January 1929 to Hilda Chamberlain.

175.28 July 1929 to Ida Chamberlain.

176.Эллен Уилкинсон (Wilkinson; 1891–1947) – депутат палаты общин Великобритании, лейборист, профсоюзный деятель.

177.Игра слов: «Captious» (англ. каверзный, придирчивый) и «Cats» (англ. кошачий).

178.26 January 1929 to Ida Chamberlain.

179.17 November 1929 to Ida Chamberlain.

180.4 April 1928; diary.

181.26 October 1928 to Hilda Chamberlain.

182.1 December 1928; diary.

183.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 148.

184.Feiling K. Life of Neville Chamberlain. L., 1970. P. 128.

185.28 March 1928; diary.

186.26 January 1929 to Ida Chamberlain.

187.28 November 1925 to Hilda Chamberlain.

188.1 February 1927 to Hilda Chamberlain.

189.2 June 1929 to Ida Chamberlain.

190.8–9 June 1929; diary.

191.Макс (барон Бивербрук) Эйткен (Aitken; 1879–1964) – консерватор канадского происхождения, член палаты общин, «барон прессы», владелец таких изданий, как Daily Express и Evening Standart.

192.26 July 1929; diary.

193.17 November 1929 to Ida Chamberlain.

194.22 October 1929 to Ida Chamberlain.

195.26 October 1929 to Hilda Chamberlain.

196.26 October 1929; diary.

Bepul matn qismi tugad.