Kitobni o'qish: «Лорд Галифакс: Святой Лис»

Name: Лорд Галифакс: Святой Лис
Author: М. А. Девлин
ISBN: 978-5-4469-1789-1

Shrift:

С особой благодарностью моему верному другу и помощнику, который активно участвовал в создании этой книги, породному охотнику на лис – Геку

Предисловие

Имя Эдвард Фредерик Линдли Вуд вряд ли известно широкому кругу читателей, причем не только российских, но и западных. Титул барона Ирвина могут вспомнить любители истории колониальной Британии, а титул лорда Галифакса может быть знаком не только увлеченным историческими событиями, но и мистикой. «Книга приведений лорда Галифакса»¹ – единственное переведенное на русский язык произведение, так или иначе связанное с героем этого издания. Между тем за многими эпохальными событиями ушедшего XX в. стоял именно этот загадочный, сам наклонный к мистике джентльмен шести с половиной футов² росту.

И если как Эдвард Вуд он не успел в достаточной степени проявить себя на политической арене: всего лишь лоббировал «карательный мир» для Германии после Первой мировой и был дважды министром в 1920-е гг., то, получив в 1925 г. титул барона Ирвина, он показал человечеству, на что способен, будучи вице-королем Индии. Это Ирвина в «Золотом теленке» пародировал бухгалтер Берлага, требуя отдать ему любимого слона и ища верных магараджей. Это Ирвин пообещал Индии статус доминиона. Это Ирвин посадил в тюрьму Махатму Ганди после «Соляного похода»³. И это Ирвин же должен был выпустить его, сесть с ним за стол переговоров и навязать ему свои условия.

Читатель, знакомый с мировой историей, знает именно лорда Галифакса. Данный титул Вуд унаследовал в 1934 г., после смерти своего отца, и, будучи лордом Галифаксом, запустил цепь событий, которая в итоге вылилась для человечества во Вторую мировую войну. Человек, который принял Гитлера за лакея, написал полковнику Беку и выдал гарантии Польше, ставшие поводом для вступления в войну Великобритании. Человек, который растоптал все усилия своего близкого друга Невилла Чемберлена по сохранению «мира для нашего поколения» и мистически ускользнул от ответственности за это. Наконец, человек, который подарил портфель премьер-министра Уинстону Черчиллю и основал Организацию Объединенных Наций. Такая фигура, безусловно, нуждается в жизнеописании.

На Западе существуют три биографии нашего героя, помимо его собственных мемуаров⁴: биография, написанная еще при его жизни Стюартом Ходжсоном в 1941 г.⁵; книга лорда Биркенхеда (1965), т. н. официальный «лайф»⁶; и написанная в начале 1990-х гг. книга британского же исследователя Эндрю Робертса⁷. Ходжсон составил парадный портрет лорда Галифакса после его отъезда в США. «Лайф», написанный Биркенхедом, создавался при жизни вдовствующей графини Галифакс, поэтому большинство острых углов в нем сглажено. Целью последнего издания, как отмечает сам автор, было «изменить» репутацию Галифакса, которого до того периода изображали «князем умиротворителей». Сегодня можно сказать с уверенностью, что менее всего фронтовик, майор британской кавалерии, прошедший Первую мировую войну, был наклонен «умиротворять» Германию, причем гитлеровскую или любую другую – неважно.

А вот к чему в политическом плане был наклонен Эдвард Вуд, с той же уверенностью сказать сложно. Многие поступки его парадоксальны, хотя каждый уникален (взять хотя бы наставление Бенешу вводить всеобщую мобилизацию в разгар вторых переговоров Чемберлена и Гитлера). Не всегда в этих поступках удается отследить не только политическую, но и простую человеческую логику, что может стать некоторым ребусом, загадкой для читателя. Над ребусами Вуда бились многие исследователи того периода британской истории. И примечательно, что очень немногие из них решались все-таки обвинить его и в провале политики «умиротворения», и в начале новой мировой войны. Непосредственно об этом говорили лишь историки-ревизионисты – Дэвид Хогган и Кэрролл Квигли⁸.

Для всех остальных лорд Галифакс оставался британским героем, полным достоинства, скромности и чести. И хотя его политическая деятельность приходилась на очень сложные и противоречивые годы, в массовом сознании и в сознании историческом он абсолютно не запятнан. Действительно, ближайшее окружение Галифакса подвергалось и подвергается регулярным нападкам историков и политологов: премьер-министр Чемберлен, хотя и признан трагической фигурой, все еще не получил должной исторической реабилитации. Выходят труды, «раскрывающие глаза» на блистательную деятельность Уинстона Черчилля⁹. Энтони Иден был предан анафеме в 1950-х гг., Сэм Хор, Джон Саймон, Хорас Уилсон, Невил Гендерсон – люди, так или иначе получившие свою порцию исторических обвинений, кстати, не всегда заслуженных. Лишь лорд Галифакс остается кристально чист. Исследователь Алан Тейлор, задумываясь об этом феномене, писал: «Невозможно объяснить, как такое могло произойти»¹⁰.

Святой Лис и в самом деле уникально прошелся по британской и мировой истории. Прозвищем этим его наградил сэр Роберт Ванситтарт, изящно перефразировав титул «Halifax» в «Holy fox», тем самым подчеркнув истовую религиозность лорда Галифакса, который принадлежал к англо-католикам, и его страсть к типично британскому развлечению (ныне запрещенному ввиду излишней жестокости) – охоте на лис, магистром которой Галифакс также был официально и именно в этом статусе посещал гитлеровский рейх.

При работе над этим изданием я опиралась в первую очередь на документальные свидетельства эпохи: архивные документы, письма, дневники¹¹ и воспоминания самого Галифакса, а также его непосредственного окружения¹². Источники эти мало знакомы отечественному читателю, они практически не переиздаются даже в Британии, не переведены на русский язык, поэтому мне пришлось взять на себя смелость заняться их переводом. За редким исключением¹³ до сих пор в России были представлены только книги, основанные на трудах Уинстона Черчилля и придерживающиеся его точки зрения – они весьма спорны и дают однобокое, зачастую противоречащее действительности представление тех не таких уж и далеких, но поистине роковых лет. О том, как «лисьей поступью» прошелся по ним лорд Галифакс и чего это стоило человечеству, будет рассказано в этой книге.

Моргана Девлин

Январь 2020,

Москва

Глава 1
Йоркшир (1881–1910)

«Об этой атмосфере можно было бы многое рассказать у современного психолога».
(Fulness of Days. P. 19)

Эдвард Фредерик Линдли Вуд родился накануне Пасхи 16 апреля 1881 г. в замке своего деда по материнской линии графа Девона – Паудерхем. Матушка нашего Эдварда, леди Агнес Кортни, была младшей дочерью графа и после того, как он овдовел, присматривала за отцом в фамильном поместье, вместе со своей семьей наслаждаясь красотами южной Англии.

Род Кортни брал свое начало во Франции, и его представители нажили немалую часть славы и внушительного состояния в крестовых походах. Породнившиеся с ними Вуды имели менее доблестную репутацию (хотя и у них случались громкие истории вроде казни за измену родине по религиозным соображениям). Но тем не менее Вуды были одной из знаменитых «великих семей Севера». Они неизменно гордились, что, в отличие от пришлых Кортни, корни их родовой ветви находятся в британской, а еще точнее – йоркширской земле. Поэтому Вуды считались более почтенным родом, чем Кортни, хотя те, вне всякого сомнения, были богаче.

Чтобы более не утомлять читателей тонкостями аристократических родословных, скажем только, что оба деда Эдварда – и граф Девон, и виконт Галифакс – были политиками. Первый – консерватором, второй – либералом, одним из «любимых министров» королевы Виктории¹⁴. А вот его старший сын, отец Эдварда, с политикой свою жизнь решил не связывать: «Этот странный человек <…> был настолько глубоко религиозен, что иногда полагал, что его истинное предназначение – быть священником. Преданность англо-католичеству стала центральной темой его существования, руководила всеми его принципами, была его путеводной звездой»¹⁵.

Чарльз Вуд, как и полагается наследнику богатого аристократического рода, получил классическое образование сначала в Итоне, а после в Оксфорде (колледж Ориел). Именно там он подпал под вторую волну Оксфордского движения¹⁶ и был настолько увлечен богословом, профессором Эдвардом Пьюзи, что решил не продолжать дело отца, тем более что политика вигов тогда шла вразрез с интересами церкви.

В 1866 г. Вуд уехал в Лондон, чтобы стать волонтером при госпитале и помогать лечить больных во время эпидемии холеры. В 1868 г. он стал президентом Английского церковного союза¹⁷ в возрасте 29 лет и сохранял эту должность до 1919 г. Вуд неоднократно ездил в Ватикан, настаивая на том, чтобы англиканская церковь была признана третьей ветвью наряду с римской и православной церквями. В отличие от видного участника Оксфордского движения кардинала Ньюмана, которого канонизировал папа Франциск осенью 2019 г., Чарльз Вуд не поддался искушению принять романское католичество и до конца дней был верен именно англиканскому католицизму.

Но, несмотря на такую приверженность вере, Вуд вовсе не являл собой классический портрет набожного христианина, смиренного и благостного. Он был человеком крайностей: жестокий, далеко не всегда чувствующий эмоции других, но чрезвычайно ценящий семейную любовь; гневливый, бьющий слуг, но после тут же награждающий их новыми сапогами или совереном; с черным, жутким чувством юмора, от которого порой страдали его родные, черствый и безразличный к здоровью собственных детей, но внутренне глубоко расположенный к благу. Его образ скорее ближе к средневековому немецкому барону буйного нрава, нежели холодному английскому аристократу.

Тем не менее традиции – эта руководящая черта викторианской аристократии – были, так же как и религия, основной составляющей частью Чарльза Вуда. Эти традиции хорошо известны читателям по книгам и художественным фильмам об эпохе: прогулки на торфяных болотах, охота на лис, чопорные ужины в величественных залах родовых поместий, сигара и шерри у камина, любимая собака у ног, чтение Вальтера Скотта и рассказы о приведениях, которые играли в жизни Вуда самую удивительную роль. В такой атмосфере и появился на свет самый младший и последний из шести детей четы Агнес и Чарльза Вудов – Эдвард, который ввиду очередности рождения вряд ли мог претендовать на фамильные титулы и значительную часть наследства.

«Самый прекрасный ребенок, которого вы когда-либо видели, правда, довольно огромный»¹⁸, – так характеризовал своего новорожденного сына Вуд. Генетические отклонения – спутники многих аристократических династий – сказались на Эдварде сразу. Он был куда больше своих сверстников, что с возрастом отразилось в очень высоком росте и позволило Андрею Громыко дразнить его в Вашингтоне «каланчой»¹⁹.

Помимо выдающихся размеров, шестой ребенок Вудов имел еще одно отличие – он родился с атрофированной левой кистью руки, на которую с детства ему надевали черную перчатку. Возможно, он и переживал по этому поводу, когда начал взрослеть, но это обстоятельство не помешало ему стать прекрасным наездником и охотником. Единственную неловкость, которую он испытывал в связи с этим, о чем позднее говорил своей жене Дороти, это то, что он не мог одновременно держать чашку чая и сигарету.

Именно с Паудерхемом, с юго-западом Англии, связаны самые счастливые детские воспоминания Эдварда о чудесных летних прогулках, пикниках, «опасных вылазках» на скалы, походах на море, купании, замках из песка и прочих добрых детских развлечениях²⁰. Впрочем, развлечения его старших сестер не всегда были добрыми. Так, например, они старались раздразнить ослика по имени Голубая Звезда, дергая за его хвост, чтобы тот взбрыкнул и сбросил Эдварда, учившегося кататься верхом. Иногда им это удавалось, тогда ослик начинал еще и лягать мальчика.

Зато добра к ребенку была его первая прислуга – горничная, служившая еще его матери, и няня. Обе подкармливали и без того упитанного мальчика то бисквитами со свежей вишней, то горячими булочками с маслом, утешали, если на улице шел дождь и он не мог гулять по саду или кататься на ослике, хотя при непослушании пугали его зловещими незнакомцами.

Строги к Эдварду были его собственные родители. Физические наказания детей оставались такой же традицией, как и упомянутые выше, более приятные и относительно безобидные. Рьяно эту традицию чтили и отец, и мать мальчика. Все воспоминания о детстве и подростковом возрасте графа Галифакса испещрены сценами, которые современным людям, конечно, покажутся дикими, но в такой обстановке росли все или почти все дети аристократов. И даже описание счастливых дней в Паудерхеме омрачено упоминанием того, как он был вызван в комнату отца и там избит палкой.

Чарльз Вуд был жесток не только к детям, но и к своей жене: «Его развлекало брать ее с собой в изнурительные прогулки с подъемами по скалам, заставлять плавать в опасной воде, что однажды чуть не кончилось утоплением»²¹. Леди Агнес принимала это как должное и в таком же спартанском духе относилась к собственным детям. И первым чувством, которое испытывал Эдвард к своим родителям, был страх, после – уважение, а уже потом – любовь. Хотя по-настоящему он сблизился с ними, только будучи совсем взрослым.

О чувствах к родителям граф Галифакс вспоминал: «Сначала, конечно, мы ценили его (отца, Чарльза Вуда. – М. Д.) больше, поскольку дети предъявляют довольно легкие требования, и именно с ним, а не с моей матерью мы находили развлечение и забаву. Он вытаскивал нас из классной комнаты для поездки или экспедиции, а в дождливый день для шумной игры в помещении, или читал нам захватывающие истории про призраков, прежде чем мы ляжем спать. Но во всем этом постоянно сквозило некое требование нашего беспрекословного повиновения, которое никогда не должно быть поставлено под сомнение. Это порождало действительное наше нежелание сказать или сделать что-то, чего бы он не одобрил. Но шло это не из страха наказания, а из страха не оправдать его ожиданий в отношении нас. Постепенно учась его принципам и ценностям, мы начали чувствовать, что должны попытаться сделать их нашими, живя в атмосфере его работы и его забот. И эта атмосфера, о которой у современного психолога, несомненно, можно было бы многое рассказать, очень чувствовалась».²² К сожалению, это нежелание ослушаться отца в итоге вылилось в страшную трагедию.

В мае 1886 г. Чарльз Вуд взял с собой детей на парад Адмиралтейства. Третий его сын Генри, который мечтал стать священником, к радости отца, во время ожидании церемонии простудился на сильном ветру. Тогда этому никто не придал значения, к тому же сам он вряд ли осмелился пожаловаться родителям на погоду или самочувствие. Через три дня у семилетнего мальчика обнаружилось сильнейшее воспаление легких, он метался в бреду, молясь так интенсивно, как никогда прежде. Особенно Генри огорчало, что он не сможет увидеть церковную процессию на праздник Вознесения. В итоге 6 июня ребенок умер.

Это была не первая смерть, с которой довелось столкнуться Эдварду. В 1884 г. умер его дед по отцу, благодаря чему Чарльз Вуд получил титул виконта Галифакса, а вместе с ним и внушительное состояние, которое, впрочем, еще нужно было приводить в порядок. В силу возраста и непоколебимой веры, Эдвард не считал физическую смерть трагедией, скорее, неким торжеством, о чем писал после: «Мы рано познакомились с торжественными фактами жизни»²³.

Вера пронизывала не только сознание семьи Вудов, но и быт: «Часовню мы посещали каждое утро и пели гимны, было также и вечернее богослужение ночью по воскресеньям. Много лет у нас был капеллан, а моя мать раньше регулярно играла на органе в церкви, поощряя прислугу – садовников, лакеев и помощников – присоединиться к хору, который репетировал еженедельно в помещении часовни. Каждое утро мы повторяли матери определенные выделенные ею религиозные тексты, которые выучили, и она давала нам задание посмотреть что-то в Библии или в книге Вернона Стейли “Католическая религия”. По воскресеньям мы должны были повторять наизусть катехизис, а когда мы стали старше, учили Евангелие; или иногда отрывки из поэмы Кибла “Христианский год”, те, которые я считал самыми подходящими <…> Обязательным для нас было присутствие на службе по воскресеньям и в другие особенные дни – на Крещение, Великий четверг, праздник Вознесения, или День всех святых, независимо от того, в какой точке мира мы находились. Это был один из самых ранних канонов поведения, который отложился в детском сознании. Зато, если ты был в церкви в воскресенье утром (при этом одним присутствием на утренней молитве удовлетвориться было нельзя), тебе была доступна большая широта воскресных занятий и удовольствий. Но, несмотря на это, были любопытные различия. Играть в большой теннис никогда не позволялось, а вот в крокет – да; карточные игры вечером были под запретом, но письменные игры, шашки и шахматы были дозволены; мои сестры могли вязать, но не шить. Оглядываясь назад, я думаю, что это было значительно: утверждение таких различий между воскресеньем и другими днями. Было ли само это правило логично или нет, менее важно, чем обучение соблюдению любого правила, вплоть до грубого внушения идеи дисциплины и почтения как стандарта поведения. Подчинение своей жизни религиозному фону, который всегда в ней присутствовал»²⁴.

Поскольку лорд Чарльз вел непрерывную религиозно-административную деятельность, будучи президентом Церковного союза, в доме Вудов постоянно бывали священники как англиканской церкви, так и католической. Вуд неустанно боролся за признание англикан третьей ветвью Церкви, но раз за разом терпел неудачи, а впоследствии получил официальный отказ своим чаяниям от Ватикана и папы Льва XIII. Это тяжело ранило его, но не сломило и не заставило отречься от своей идеи.

Будучи за границей, от своих обычаев Вуды также не отступались. Где бы семья ни находилась, в 6 утра они обязаны были быть в церкви, причем католической. Англиканские церкви вне Британии их требованиям не удовлетворяли. Особой ролью в своей жизни и жизни детей лорд Чарльз наделял евхаристию. Обряд святого причастия через ритуальное поглощение плоти и крови Христа был для него необычайно важен: «Я всем ему обязан. Я не могу вообразить свою жизнь без него. Это помогло мне во всех моих искушениях; это сдерживало меня, насколько возможно так, как не могло удержать ничто другое»²⁵.

Причастие совершалось ежедневно, заставляя Эдварда принять Христа в себе в прямом смысле этого слова: «Вряд ли это возможно переоценить, поскольку обряд вселял полное чувство интимных отношений с нашим Избавителем. И эта ежедневная встреча была самым большим заверением и облегчением, настоящим общением с нашим Господом, которому мы несли надежды, неприятности, печали, радости, сомнения, неудачи, собственные или чужие, и оставляли ему с гарантией полного сочувствия и понимания. Таким способом, я думаю, мой отец обучил нас чувствовать то, что было твердыней его собственной веры. Мой долг ему за это вне оценки»²⁶.

Такие проникновенные отношения с Господом наделяли сознание избранностью, которой Вуды, впрочем, не спешили делиться с другими и никогда не навязывали своих обрядов никому, не имеющему отношение к их семье. Вера Эдварда была так тверда, что, когда однажды он познакомился с архитектором, который помогал перестраивать их имение, и узнал, что тот агностик, мальчик не мог понять, как этот человек все еще жив и не поражен божественной карой. Именно благодаря несгибаемой, фанатичной вере семье Вудов удавалось переносить все новые и новые испытания. Череда смертей продолжалась.

В 1888 г. умер дед Эдварда по материнской линии лорд Девон, и семья должна была проститься с Паудерхемом. Теперь постоянным их местом обитания становилось родовое графство Вудов – Йоркшир, где находились два их имения – Хиклтон и Гэрроуби. Некогда северная провинция Римской империи, Йоркшир играл огромную роль в жизни будущего графа Галифакса, был для него тем, что принято сегодня называть «местом силы»²⁷.

В Хиклтоне традиционно отмечали Рождество. Главный христианский праздник для Эдварда был омрачен лишь одним: утренним поеданием фирмити, сладкой каши из ячменя, масла, молока, яиц и специй, приготовленной по кельтской северной традиции, каша на вкус была «очень противной»²⁸. Но традиция сильнее вкусовых качеств, поэтому кашу он съедал от первой до последней ложки. Зато за ужином в Сочельник, на который позволяли остаться детям, никто ни в чем себе не отказывал. Даже обычные ужины Хиклтона были делом очень солидным: «шесть или семь курсов: супы, рыба, мясо, овощи, сладкое, острое, тосты с маслом и десерт»²⁹, так что уж говорить о праздничных. Дети бегали в кухню смотреть, как на огромных вертелах жарятся около двадцати кусков мяса, вращаясь благодаря часовому механизму.

На праздники слугам давали некоторый отдых, отказываясь от отопления (а каминов в имении было порядка пятидесяти, и затопить их все было делом непростым), а также угощали фирменным пивом Хиклтона. В пять утра на Рождество прислуга и жители деревни выходили колядовать, и Эдвард вместе с сестрами вылезал из теплой постели, чтобы зябнуть у холодного окна, держа в руке зажженную свечу и показывая этим, что усилия певцов не напрасны. «По сравнению с сегодняшним днем, наша жизнь была уравновешенной, неторопливой и традиционной. Новизна не так очаровательна, чем испытанные и доказанные удовольствия. Так, когда волнения одного Рождества заканчивались, было нетрудно вернуться к обычному ритму жизни, чувствуя подсознательно, что на следующее Рождество можно положиться, и оно будет таким же хорошим, как и предыдущее»³⁰.

Работая над мемуарами в середине 1950-х гг. граф Галифакс невольно сравнивал быт своего детства, пришедшегося на период викторианской Англии, и современные реалии. Там, где раньше передвигались на пони, теперь проносились на легковых автомобилях. Слуг, приносящих холодную и горячую воду для вечерней ванны, заменили водопроводные трубы. Прислугу, зажигающую лампы в комнатах и коридорах, – электричество. За несколько десятков лет переменилось не только социальное и сословное устройство мира, изменилась даже погода. Традиционной зимы, когда в рождественские дни дети с удовольствием играли в снежки, строили снежные форты на крикетном поле и катались на коньках по льду замерзшего озера, практически не стало в Йоркшире.

Но в те времена, о которых мы рассказываем, снега было достаточно. И по этому снегу брела то старая ведьма Гагула, чтобы поздравить детей с Рождеством своим появлением, то цыгане, чтобы украсть «маленького толстого мальчика»³¹. Эти крайне своеобразные розыгрыши подстраивал лорд Чарльз. Однажды он читал детям «Копи царя Соломона» и решил нарядиться злой ведьмой из этой книги, чтобы развлечь (в соответствии со своими представлениями о развлечениях) маленьких детей, но в итоге порядочно их перепугал.

Другой рождественский розыгрыш был куда более эпичен: утром прогуливаясь вместе с детьми, он увидел цыган и решил договориться с ними об одной авантюре. Как вспоминал спустя десятилетия тот самый «маленький толстый мальчик», которого собирались украсть: «Я помню это, как будто вчера: громкий стук в парадные двери, мой отец, который велит нашему дворецкому Джеймсу выяснить, что это такое, и Джеймс, возвращающийся назад в ужасной тишине в зал, чтобы сообщить: у дверей толпятся грубые цыгане, которые, насколько он смог разобрать, хотят маленького мальчика и уже идут сюда, чтобы забрать его. Вслед за ним входят четыре или пять самых здоровых хулиганов, которых вы когда-либо видели, вместе с ними несколько наших садовников и наш извозчик Уильям, выкрикивающий скорее большевистские лозунги о богатых и бедных и о полуголодных цыганах. Они хотят толстого маленького мальчика и принесли мешок, чтобы в нем его унести. Мой разъяренный отец кричит: “Никто не смеет со мной так разговаривать, вон отсюда”. Цыгане настаивают: “Мы должны взять маленького мальчика с нами”. Среди детей начинается абсолютная паника: некоторые бегут наверх, другие кричат и прячутся позади взрослых, пока наконец цыгане не отказываются от своей затеи, и все кончается общим примирением»³².

Неизвестно, как пошла бы пьеса, если бы Уильям не переиграл роль с большевистскими лозунгами. Вполне возможно, маленького мальчика позволили бы даже забрать, посадить в мешок и отвезти на пару миль от дома, а потом лорд Чарльз догнал бы цыган на коне и отвоевал ребенка. Вуд был способен на многое. Пугал он не только детей, но и свою жену. Однажды, опять же прогуливаясь вместе с детьми, он сорвал бледную поганку. Когда они возвратились домой, лорд Чарльз удобно устроился на диване и показательно перед детьми эту поганку проглотил, велев им позвать свою мать. Леди Агнес примчалась в ужасе, но выяснилось, что муж просто пошутил и поганку все-таки не съел, а как фокусник засунул ее за воротник³³.

Другой страстью Чарльза Вуда, которую он также навязывал своим детям, были призраки. Всю свою жизнь виконт Галифакс собирал истории о них и писал свою «Книгу приведений» – огромный кожаный фолиант, изданный Эдвардом после смерти отца. Тонкая грань между миром мертвых и живых влекла его с молодости, это были и злые духи, и неупокоенные души, он искал с ними встречи везде, однозначно и безоговорочно веря в их существование, будто они были из плоти и крови³⁴. Даже в Хиклтоне имелся собственный призрак: горничная, которая повесилась. Раз за разом лорд Чарльз пытался поймать ее, но та неизменно ускользала. Возможно, потому что она была «добрым» призраком, а такие ему не нравились.

Его привлекали зловредные приведения, вампиры, полтергейсты и прочая нечистая сила. Именно о таких призраках виконт Галифакс читал своим детям. «Мы любили их больше всего, этот элемент страшной тайны, когда чтение заканчивалось, и мы оглядывались через плечо, убегая наверх по не слишком хорошо освещенным проходам и коридорам, прежде чем мы достигали наших спален и были в безопасности. Ковер, который служил дверью на черную лестницу, был чем-то вроде автоматического барьера или волшебного щита против любой угрозы. Когда мы добегали до него, мы кричали назад: “Поймай-ка меня, если сможешь, черт, призрак или человек”, и бежали вверх по лестнице с такой скоростью, с какой только могли. Если мы добирались до вершины первого пролета, прежде чем ковер перестанет качаться, а на самом деле мы всегда это успевали, мы были в безопасности. <…> Я предполагаю, что все это в наше время попало бы в категорию комиксов, ужасов и было бы осуждено; но я не думаю, что это делало с нами что-то плохое, и мой отец всегда говорил, что все это очень хорошо для развития нашего воображения»³⁵.

Не только мистике находилось место в Хиклтоне. Самым любимым для Эдварда стало время после чая, когда его мать садилась за фортепьяно и играла детям, приглашая их потанцевать, или иногда пела. Также он любил визиты дяди Генри, который наряжался в медвежью шкуру и гонялся за детьми, к их великой радости. Дядя Генри учил его кататься на пони, когда Эдвард достаточно подрос для этого занятия.

Пони ему подарил отец на день рождения вместе с трогательным письмом: «Завтра все мои мысли будут о тебе. Интересно, увидишь ли ты Серебряный Хвостик. Одна птичка сказала мне, что действительно видела Серебряного Хвостика с новой тележкой, скачущим к Хиклтону: он заявил, что хотел бы, чтобы Эдвард Фредерик Вуд стал его хозяином. Он надеется, что юный господин Эдвард будет достаточно любезен, возьмет его в свои конюшни, будет давать ему много зерна и не слишком сильно его бить. Мне так любопытно узнать, доберется ли этот Серебряный Хвостик до Хиклтона, если уж новости о нем дошли до меня. До свидания, мой самый любимый. Я люблю тебя всем сердцем»³⁶.

Уроки верховой езды дяди Генри были не столь трогательны, как это письмо. Всякий раз, когда ноги Эдварда неправильно лежали на боках пони, дядя Генри лупил по ним стеком, приговаривая: «Если бы ты сидел правильно, я бы не смог тебя ударить». Из-за детской физической нескладности мальчик также испытывал постоянные проблемы с одеждой: «Бриджи, гетры и ботинки всегда мне плохо подходили, расстегивались и сидели совсем не так, как у других мальчиков, которых я видел»³⁷.

Но эти легкие неприятности не шли ни в какое сравнение с начавшимся обучением Эдварда в классной комнате. Руководила этим процессом гувернантка мисс Хилдер: «Она была типичным продуктом старой школы; ограниченной в интеллектуальном плане; уверенной в своих методах; преданной поклонницей моего отца, а также убежденной, что точность, дисциплина и благовоспитанность были, безусловно, самыми важными компонентами образования. Для внушения этих качеств она больше всего ценила физическое напоминание, и она будет постоянно сидеть рядом с моими сестрами и мной, когда мы делаем уроки, и бить нас палкой по рукам и пальцам, если мы допускаем ошибки, которые, как она считала, есть следствие небрежности или невнимания. Испытывая горечь от такого наказания с сопровождающими его слезами, мы часто убегали в конюшни и показывали наши ушибы кучеру Сэм- су, сочувствие и негодование которого были очень утешительны. Наши родители, несомненно, знали, что режим классной комнаты суров, но по очевидным причинам мы смущались демонстрировать результаты наказания им, ведь они подумали бы, что мы, скорее всего, его заслужили»³⁸.

Впрочем, иной раз мисс Хилдер зверствовала действительно не просто так. Старшая сестра Эдварда Мэри вспоминала, что, хотя ее брат был добр с бедными детьми из деревни и всегда играл с ними, он мог быть довольно вредным и проказливым. Так, однажды он привязал свою кузину³⁹ за волосы к спинке стула в классной комнате, за что мисс Хилдер лупила его по голове тряпкой. Но, как писал после уже сам граф Галифакс, боль от наказаний быстро проходила, и они вновь наслаждались жизнью после уроков, слушая истории о призраках, играя в карты или наблюдая, как созревает фирменное хиклтонское пиво, варить которое было обязанностью самой старой семьи в их деревне. Огромный дымящийся котел напоминал детям ведьмовское варево, и они с удовольствием следили за процессом созревания напитка дважды в год – в марте и сентябре.

Пока младшие дети вдыхали хмельной пар и подвергались тирании при домашнем обучении, старшие сыновья лорда Чарльза учились в Итоне и Оксфорде. Средний сын – Френсис – имел проблемы с сердцем, очевидно, тоже врожденные, но проявившиеся только в подростковом возрасте. В феврале 1889 г. в Хиклтон пришла телеграмма, что Френсис болен, лорд Чарльз немедленно поспешил в Итон. Оттуда он вернулся в марте с телом своего второго сына, наказав Эдварду молиться за Френсиса и Генри, которые теперь вместе будут в раю.

Наконец, решив уделить внимание здоровью детей, чета Вудов зимой 1889–1890 гг. отправила их на Мадейру, так как старший сын и наследник – Чарли – был болен туберкулезом. Там Чарли вдобавок ко всему прочему заразился желтухой, сестра Эдварда Мэри заразилась оспой и также чуть не умерла, но, по счастью, все-таки выжила. Сам Эдвард, бегая по холмам, упал и сломал себе передние зубы, что привело к очень болезненному и неприятному знакомству с американским дантистом.

Когда летом 1890 г. семья вернулась домой, стало понятно, что поездка только ухудшила здоровье 20-летнего Чарли. В тот же период леди Агнес заразилась брюшным тифом, но к ней Господь, к которому взывали в Хиклтоне особенно рьяно, был милостив. Она выжила, но Чарли умер в сентябре того же года. Смерть старшего сына стала не только очередной трагедией, заставляющей набожных соседей из других «великих семей Севера» усомниться в благочестивости Вудов, это событие сделало наследником и титула, и фамильного состояния самого младшего сына – Эдварда. Результат, который мало кто мог предвидеть.

И результат этот отразился на отношении лорда Чарльза к своему единственному выжившему сыну. Не думая смягчить наказания и отказаться от традиции физического насилия в воспитании, он всю свою любовь, предназначенную трем умершим сыновьям, перенес на Эдварда: «Как будто вчера я помню день, когда ты родился; радость и такое же мое горе, мой любимый. Я знал о проблеме твоей руки и чувствовал, что отдам все что угодно, чтобы как-то облегчить ее. Я тогда молился всем своим сердцем: так как все мы должны нести свой крест, пусть это будет самой тяжелой твоей ношей, а другие бы тебя не коснулись. Я действительно думаю, что Бог наделил тебя многими достоинствами: характером и расположением, желанием любить Его. Но мой дорогой сын, я не буду говорить об этом; я хочу только сказать, что я действительно люблю тебя всем своим сердцем и молю Бога сдерживать и благословлять тебя всеми способами, сохранять тебя верным Ему. Сделай что-то достойное для Его церкви, прежде чем ты умрешь, это должно понравиться Ему»⁴⁰.

Помимо дел духовных лорд Чарльз был занят и практическими. Он начал перестраивать второе свое имение – Гэрроуби. Точнее – расширять, добавив и без того внушительному дому несколько залов, а также сделав специальную тайную комнату с хитрыми проходами, благодаря которым человек мог исчезать в одной части дома и появляться в другой совершенно неожиданно. Этими ходами лорд Чарльз с удовольствием пользовался, чтобы пугать домочадцев и гостей. С этими же целями он купил коллекцию черепов у своего друга-медика в Лондоне, а также набор отвратительных масок, по-видимому, сделанных из человеческой кожи. Иногда он надевал одну из этих масок и с дикими криками выскакивал из темноты на детей. Те в страхе разбегались. Они свято верили в то, что, если доберутся до своих спален, будут спасены. Они бежали туда, сломя голову, но благодаря тайным ходам лорд Чарльз оказывался там раньше и встречал их в своей страшной маске, лишая надежды спастись.

Пока шло строительство, он выгуливал детей в длительных экспедициях далеко от дома. Однажды на такой прогулке за Эдвардом и его сестрой погнался бык, которого они перепугались до смерти, но с тех пор стали «испытывать уважение ко всем быкам, особенно если они были поспокойнее того»⁴¹. Видимо, эта встреча с быком вдохновила неутомимого лорда Чарльза заняться вопросами животноводства. Вскоре в парк Гэрроуби доставили не только пятнистых оленей и яков, пригодных для северных йоркширских широт, но также страусов эму и кенгуру, что наводило ужас на окрестности.

Охота на зверей шла с особенным весельем, парк оглашали крики «вперед, за кенгуру!», но даже те из животных, которые уцелели при отстреле, следующей зимой просто умерли от холода. Олени же сбивали с толку стаю охотничьих псов, которые с удовольствием за ними гонялись, вместо того чтобы гнаться за лисами. Это огорчало Эдварда, так как охоту на лис он ценил больше стрельбы по оленям и, взрослея, стал по-тихому избавляться от рогатых животных. Лорд Чарльз очень переживал по этому поводу и пристально следил за своим оленьим стадом, в итоге последние олени исчезли из Гэрроуби только после его смерти.

В 11 лет Эдварда ждала начальная частная школа св. Дэвида, которая не понравилась ему с первого же дня: «В ней я обнаружил такие же методы воспитания и атмосферу, как те, к которым уже был приучен при мисс Хилдер. Директор искренне верил в образовательную и моральную ценность палки и неоднократно ею нас воспитывал, что теперь кажется недопустимым. Я вспоминаю, как однажды был трижды избит перед завтраком тяжелой тростью, которую директор никогда не выпускал из рук, причем за весьма тривиальные ошибки: развязанный шнурок или не доеденный кусочек сухого хлеба, который нам давали перед утренними занятиями. Для многих рискованным приключением были уроки французской грамматики, особенно ценимой директором, но, к счастью, не для меня, поскольку я был хорошо подкован по этому вопросу дома <…> На бытовом уровне мне тоже жилось нелегко в общежитии, так что, учитывая все обстоятельства, мне сильно не понравилась моя частная школа»⁴².

Школа св. Дэвида славилась своими спортсменами, а поскольку Эдвард не мог полноценно участвовать во многих спортивных состязаниях, то славы ему на этом поприще сыскать не пришлось. Хотя, кажется, других учеников его физические особенности не так чтобы волновали. Как вспоминал его однокурсник Джон Кристи: «Я очень ясно помню, как директор сказал нам на дне Генеральной Ассамблеи: “К нам приедет мальчик, у которого только одна рука, и вы должны вести себя с ним прилично”. Других упоминаний об этом я не помню, по-видимому, этот наказ директора работал»⁴³. Так или иначе, а Эдварду в школе жилось тоскливо. Он с нетерпением ждал каникул, чтобы повидаться с родителями, которые в самой школе его за все три года обучения навестили лишь единожды.

Зато на каникулах наступало долгожданное счастье. Дядя Генри теперь уже учил его стрелять, правда, без инцидентов и здесь не обошлось. Когда в начале обучения Эдвард начал баловаться с ружьем, дядя Генри решительно ружье отобрал, а подростка пристыдил и отослал домой. Это стало ему хорошим уроком, что с оружием обращаться нужно бережно. Наступала пора наконец-то присоединяться ко взрослым для охоты на лис. Это занятие чрезвычайно полюбилось Эдварду – вместе со стаей гончих выслеживать лисиц. Лорд Чарльз же рассматривал охотничьи выезды не как самоцель, а как повод для общения. Постепенно, по мере того как Эдвард взрослел, становилось понятно, что он не так глубоко похож на своего отца, как, возможно, хотелось и ему самому, и, конечно же, лорду Чарльзу.

Несмотря на личную неприязнь к школе, Эдвард получил от директора весьма достойную характеристику. Тот отмечал, что его умственные способности выше средних и что мальчик он действительно умный. Радости отца не было предела: «Мой дорогой ребенок, это самое восхитительное, что только можно услышать: ты преуспеваешь, и я надеюсь и молюсь, чтобы так было всегда. Я очень хочу, чтобы ты приложил все свои усилия в состязаниях и на уроках, чтобы стать гордостью и счастьем нашей жизни. Мы все пережили такое горе в прошлом, и теперь всё, кажется, сосредотачивается на тебе. Да благословляет тебя Господь теперь и всегда, пусть Он делает тебя хорошим. Быть хорошим – единственная вещь, которая действительно имеет значение; люби Бога всем своим сердцем, будь правдивым, послушным и бескорыстным, и это составит все твое счастье здесь, а также после»⁴⁴.

После школы св. Дэвида Эдварду предстояло отправиться в Итон, с которым у лорда Чарльза были связаны мрачные воспоминания о смерти двух его сыновей. Тем не менее он не отказывался от мысли, что его единственному выжившему сыну предстоит пройти там обучение, хотя и изливал тревогу в своих многочисленных письмах к нему, смысл которых примерно одинаков и сводился к письму, процитированному выше. Раз за разом Чарльз Вуд напоминал единственному наследнику о том, как важно быть первым на грешной земле и хорошим перед лицом Господа.

Быть первым в Итоне у Эдварда получалось неважно. Хотя там было, несомненно, лучше, чем в школе св. Дэвида, основной упор делался на культ легкой атлетики и классическую литературу. С этими дисциплинами у будущего графа Галифакса отношения складывались непросто. Особенно тяжело ему давались древние языки, а изучение классики предполагало прочтение оригинала, а не английского перевода. «Мне удавалось сохранять нормальную успеваемость без особых усилий, но и без отличных показателей. Установленный порядок был скучным, и я так и не научился ценить классику, над которой мы все скорее устало пахали. Артур Бенсон был единственным учителем, которому в то время удавалось оживить Гомера для меня, отводя тридцать минут для официального урока, а затем столько, сколько нам позволяло время, и в течение получаса мы действительно понимали романы и поэзию грека. Гомера всегда раньше проходили по пятницам; но по вторникам у нас был еженедельный перевод латинских стихов, и это было для меня бременем. Трудности никогда не отступали; мои результаты никогда не менялись. Единственный комментарий, который я заслужил от моего наставника, когда положил перед ним результат своих последних усилий – перевод “Долины” на английском, был выражением благодарности за то, что я не намеревался стать поэтом»⁴⁵.

Отчеты директора об успеваемости наследника лорда Чарльза также были весьма скромными. Директор дал ему такую характеристику после года обучения, в 1896 г.: «Эдвард не выделяется из большинства. Лично я очень доволен им. Он, кажется мне, делает свою работу бодро и в значительной степени успешно. Я не думаю, что он действительно умен, но он надежен, прилежен и с нормальной головой. Он – приятный парень, чтобы иметь с ним дело, дружелюбный и хороший»⁴⁶.

Не почувствовав вкус к учебе, Эдвард рассеивал скуку в Итоне самыми разными способами, благо обстановка это позволяла. На ужин ученикам давали пива столько, сколько они захотят, а по воскресеньям разрешался даже портвейн. Можно было купаться, а зимой кататься на коньках, охотиться, были разрешены велосипедные прогулки, на одной из которых Эдвард встретил королеву Викторию. Во время Большого наводнения учеников сначала на две недели отослали домой, а после перевозили на лодках, так что оправданием за опоздание на урок могло служить: «Простите, сэр, я опоздал на плоскодонку».

В итоге за пять лет обучения Эдвард оказался в первой сотне учеников и получил директорские рекомендации для Оксфорда: «Он никогда не будет лучшим ни в одном из школьных предметов, но всегда будет достойным, а поскольку у него есть база общих знаний, я надеюсь, что, когда он пойдет в Оксфорд, сможет преуспеть в таких дисциплинах, как история или право»⁴⁷.

То, что его единственному сыну и наследнику не суждено быть первым, чрезвычайно огорчало его отца, лорда Чарльза. Он не мог смириться с таким приговором и усилил нажим на Эдварда, когда тот начал обучение в Оксфорде, колледже Крайст Черч. Оксфорд тех времен напоминал более собор, нежели университет, и такая обстановка новому студенту чрезвычайно понравилась: «Это – восхитительное место, и я уже вполне влюбился в него»⁴⁸, – писал он матери.

В Оксфорде 18-летний Эдвард Вуд тут же обзавелся верными друзьями – Людовиком «Луди» Эмори, Льюисом «Луи» Эджертоном и Уильямом «Вилли» Перси. Всех их связывал в первую очередь интерес к охоте. Нередко Эмори приглашал друзей к себе в Девоншир на «охотничьи недели», когда в один день они охотились на лис, во второй на оленей, в третий на кроликов, в четвертый на куропаток и т. д. Озабоченный тем, что его сын с удовольствием стреляет, но без удовольствия и рвения учится, лорд Чарльз, который в принципе становился с возрастом скуповат, решил лишить наследника финансирования. В итоге Эдвард вынужден будет взять нескольких учеников, чтобы оплачивать свои развлечения.

Постоянно подвергаясь давлению со стороны отца, Эдвард Вуд практически обречен был взяться за ум, чтобы показать результаты, не позорящие семью и гарантирующие ему родительское финансовое расположение. Спустя два года вольготного существования в Оксфорде он выработал свой свод правил, которого неукоснительно придерживался, и с тех пора никогда не шатался без дела. Уильям Перси с завистью отмечал, что Эдвард никогда не тратил впустую свое время, и, хотя он все так же уделял время охоте, он всегда систематически работал. Он любил шерри, но после одного-двух бокалов отказывался от следующего вежливо, но строго: «Теперь я собираюсь пойти поработать»⁴⁹.

И чем больше он работал, избрав, как и предрекал его директор в Итоне, своей специализацией историю, тем более он понимал, насколько «абсолютно и полностью невежественен». Отсутствие систематической привычки к чтению и учебе теперь дорого ему обходилось, а лорд Чарльз продолжал настаивать, чтобы сын был поглощен наукой. В конце концов, это все грозило банальным переутомлением. Один из друзей Эдварда был так обеспокоен его усердием, что вынужден был, несмотря на значительный риск такого поступка, написать его отцу об этом. Но лорд Чарльз в ответ настоятельно просил не отвлекать Эдварда от работы, поскольку больше всего мечтал, чтобы его сын был первым.

Поговорить с лордом Чарльзом пыталась и мать Эдварда, тот не хотел ничего слушать: «Когда люди поступают в университет, они должны получать все знания, которые только могут, а не просто стараться, чтобы сдать экзамены». Эдвард собирался приехать летом на каникулы, но отец сказал, что в таком случае пусть он сократит время для охоты, а все остальные дни посвящает учебы. В итоге леди Агнес отправила сыну письмо с просьбой, повторяющей уже неоднократные наставления его отца: «Я не хочу тебя ругать ни в коем случае, но просто если ты смог бы регулярно оставлять дополнительный час для чтения истории, возможно, он (отец. — М. Д.) был бы просто счастлив, да и ты найдешь в этом пользу»⁵⁰.

Но Эдвард и сам упрямо не отвлекался от занятий. Благоразумность будущего лорда Галифакса действительно была совсем не юношеской. В Оксфорде он вместе с друзьями состоял в студенческих братствах, которые славились своими вечеринками с алкоголем, льющимся рекой. В качестве обряда посвящения каждый должен был выпить целую бутылку порто за раз. Не избежал этой участи и Эдвард, но позже смекалка подсказала ему избавиться от содержимого желудка путем намеренной рвоты, чтобы не страдать от последствий бурной ночи с утра.

Отказывала ему благоразумность только в вопросах охоты и верховой езды. Он с удовольствием участвовал в скачках, и его лошадь перепрыгивала через барьеры, взмывая в вышину на шесть футов⁵¹ (что равнялось росту самого Эдварда на тот момент). Верхом на лошади он же соревновался в скорости с появлявшимися тогда самодвижущимися автомобилями, и однажды все это окончилось настоящей аварией, когда он на коне врезался в локомобиль, по счастью, отделавшись легким испугом. Лорда Чарльза такое поведение сына пугало, в конце концов, наследник мог просто свернуть себе шею.

К 21 году, своему совершеннолетию, Эдвард вырос до шести с половиной футов и на этом, кажется, решил остановиться. Несмотря на некоторую общую неуверенность в себе, в Оксфорде он совершенно не стеснялся своих проблем с левой рукой, но начал немного заикаться и картавить. Заикание он быстро вылечил, а вот другой дефект речи оставался до конца жизни, хотя и проявлялся редко. Много лет спустя, когда лорд Галифакс будет идти по улицам Лондона на банкет лорд-мэра в полном вице-королевском наряде (чтобы опять же из-за руки лишний раз не переодеваться в специальной комнате) и встретит сэра Алека Кэдогана, недоумевающего, как можно в таком виде шататься по городу, то ответит, что «получил на это разрешение шевифа»⁵².

Летом 1903 г. Эдварду Вуду предстояло сдавать выпускные экзамены. На этом фоне он с весны страдал от депрессии, вызванной переутомлением, постоянной работой, вкус к которой он почувствовал, только когда дошел до изучения Оксфордского движения. Изучая его уже не дома с помощью отцовской палки, а в университете, Эдвард решил избрать Оксфордское движение своей специализацией. Но регулярные напоминания отца о том, что его сын должен быть первым, что на него возлагаются великие надежды, а также невозможность ослушаться этих наказов губительно сказывались на психическом здоровье молодого Вуда. Мать пыталась его успокоить, летом прислав письмо, в котором писала, что независимо от результатов экзаменов они с отцом не станут меньше любить Эдварда.

Но страхи были напрасны, по результатам экзаменов Вуд стал первым на курсе новейшей истории и даже получил возможность продолжить академическое образование уже в другом колледже – Олл Соулс, куда был принят в ноябре 1903 г. «Ты просто не можешь вообразить, что это означает для меня – с помощью Господа сделать что-то, чтобы понравиться тебе и папе. Это делает меня таким счастливым, каким я даже не надеялся быть»⁵³, – писал матери наконец-то успокоенный и довольный Эдвард.

Понимая, что наследнику пора начинать заботиться о карьере, которая «должна позволить тебе сделать значительные вещи для Него (Господа. — М. Д.), католической церкви, Англии и всего мира», лорд Чарльз посоветовал ему продолжить классический путь джентльмена: отправиться в круиз по Европе и колониальным британским владениям. После этого Эдварду предстояло начинать парламентскую деятельность, но тот не спешил связываться с политикой, а также покидать Британию и Оксфорд. Поступив в Олл Соулс, Эдвард Вуд «получил доступ в одно из самых привилегированных избранных сообществ интеллектуальной жизни страны. Здесь возможно было начать старт любой карьеры, которой он только желал бы заняться»⁵⁴. Он решил пока сосредоточиться на академической.

Вуд принял должность младшего товарища (научного сотрудника) в колледже, «обязанностями которого раньше было делать майонез для салата к ужину по воскресеньям и фильтровать порто в комнате отдыха (горе случалось, если старший научный сотрудник думал, что с бутылкой портвейна обошлись ненадлежащим образом), в этой роли можно было жить в колледже в течение первого года, независимо от того, чем ты планировал заниматься впоследствии»⁵⁵.

Несмотря на то, что Эдварду очень нравилось его новое общество, долгие ужины с профессорами и людьми науки, он все же чувствовал некоторую свою чужеродность в такой компании. Как он писал своему другу Эмори, который всегда разделял его страсть к охоте и подобным развлечениям: «Я думаю, мои коллеги среди преподавателей рассматривают меня как ленивого, распущенного, задиристого хулигана. Вчера вечером я рассказывал историю про лиса на крыше и предположил, что лис, вероятно, уже знал этот путь по фермерскому двору, когда один из профессоров усмехнулся: “Что же вы, Вуд, не взяли его присматривать за петушками?” В оставшуюся часть ужина я предпочел молчать»⁵⁶.

Помимо прочего, Вуда беспокоили охотничьи расходы, которые его отец отказывался покрывать. «Я вынужден взять трех учеников, чтобы оплатить свою охоту теперь!!»⁵⁷ – продолжал он жаловаться Эмори. К ученикам он был так же строг, как когда-то были строги к нему, и также бил их в рамках «консервативной концепции образования», особенно когда они засыпали, как это делал некий «Нил Примроуз, который приезжал несколько раз в неделю, и часто погружался в сон, в то время как я рассуждал»⁵⁸. Охотился он регулярно, минимум дважды в неделю, и эту привычку сохранял до конца своей жизни, выбивая себе два законных выходных для охоты в любом правительстве, в котором будет занимать министерские посты.

Тем временем родители Эдварда теперь решили составить его счастливое семейное будущее, т. е. подобрать ему невесту. Отец хотел передать сыну имение Гэрроуби, которое не могло обходиться без хозяйки. Понимая, что Эдвард не самый уверенный в себе молодой джентльмен и вряд ли самостоятельно будет в состоянии отыскать подходящую жену, раз за разом родители тем или иным способом знакомили его с годящимися кандидатками в невесты. Когда в январе 1904 г. он проходил юридическую практику в Южном Уэльсе, на роль претендентки в жены была отобрана дочь судьи Грейс П., но Эдвард тут же раскусил этот маневр и продолжал жаловаться Эмори: «Грейс П. находится везде вместе с нами. То еще испытание, и я подозреваю, что это все происходит в супружеских целях, но она не та приманка, на которую я мог бы клюнуть. Здесь у нас есть много другого интересного: избиение, изнасилование, поджог и т. д. Мой судья уже сделал полезное дело, засудив браконьера на три года. Хорошая работа»⁵⁹.

В тот же год умерла сестра лорда Чарльза Эмили, у которой не было собственных детей, и все свое состояние и недвижимость (а это было крупное поместье в Лидсе Темпл Ньюсам, где, по детским воспоминаниям Эдварда, обитали привидения, и лондонский дом под номером 88 по Итон-сквер, в котором после будут принимать с истинным йоркширским гостеприимством эмиссаров Гитлера) она завещала Эдварду. Отец был доволен делами сына: «Я вполне убежден, что ты должен стать премьер-министром, чтобы воссоединить Англию и Святой Престол, а также совершить много других достойных вещей помимо прочего. Думаю, дом 88, в котором ты всегда сможешь жить в Лондоне, поможет тебе на пути в этом направлении. Мой самый дорогой Эдвард, какая радость иметь такого сына, как ты! Услада наших глаз и счастье нашей жизни»⁶⁰. Лорд Чарльз, кажется, понимал, что священником или подвижником духовной жизни его сын не станет, поэтому политика, через которую опять-таки можно влиять, в т. ч. и на положение церкви, была теперь очевидным путем Эдварда Вуда.

В 1904 г. заканчивался его первый год в Олл Соулс. Для торжественной церемонии требовалось произнести речь, причем на латыни, а не на английском языке. Поскольку с латынью у Вуда дела так и не задались, он «заставил Чарльза Фишера написать латынь для меня; но, несмотря на это, я боюсь, что речь все равно едва ли дотягивала до ожидаемого стандарта. <…> Конечно, когда я так легкомысленно отнесся к этой обязанности, я вряд ли предполагал, что наступит день, и я должен буду достигнуть самой высокой академической чести, которая только может выпасть любому студенту Оксфорда: меня пригласят стать канцлером университета»⁶¹. Предполагал ли Эдвард Вуд, что привычка заставлять других писать за себя речи также ему в будущем очень пригодится, неизвестно. Зато известно, что от этого будет чрезвычайно страдать сэр Алек Кэдоган, проклиная министра иностранных дел, который раз за разом сваливал на него почетную обязанность придумывать спичи для Палаты лордов, банкетов лорд-мэра и других мероприятий⁶².

Настойчиво подталкиваемый отцом к политической карьере, Эдвард все-таки согласился на поездку по колониальным владениям Британии, чтобы ознакомиться на месте с жизнью империи, которой, судя по всему, ему предстояло управлять. Во всяком случае, на это надеялся лорд Чарльз, а его сыну пришлись по душе популярные тогда рассуждения о «бремени белого человека»⁶³: «Редьярд Киплинг учил соотечественников сознанию того, что Божественное провидение теперь лежит на их плечах, и если раньше было уместно посещать страны Европы, теперь в сознании это было заменено посещением того, что тогда все еще назвали колониями»⁶⁴, – писал граф Галифакс в 1957 г.

Колониальные туры действительно были обязательной если не ступенью, то неким порогом парламентской и политической карьеры, и немногие политики тех лет не проходили через подобные путешествия. Компанию Эдварду составил его верный друг Луди Эмори, с которым они отправились в Южную Африку. По пути туда к ним присоединились и родители Эдварда, а также его сестра Мэри. Вести о смерти тети Эмили и процесс наследования ее имущества Эдвардом вернули семью Вудов в Йоркшир на несколько месяцев, но в феврале 1905 г. Людовик Эмори вновь встретился со своим другом, на сей раз в Египте, из которого они направились в Индию.

Примерно в то же время Индию и ее тогдашнего вице-короля лорда Керзона посещал молодой Невилл Чемберлен, совершавший похожий колониальный тур. Тогда они разминулись с Эдвардом буквально на пару месяцев. Точно так же разминутся они и в 1917-м, когда Чемберлен будет покидать пост главы Национальной службы, а майор Вуд будет отозван с фронта для работы в ней. Познакомятся они в Палате общин годом позже, а вот подружатся уже в 1920-е гг. и сыграют огромную роль и в судьбе друг друга, и в судьбе всей планеты.

Но пока никому в мире об этом было неизвестно, а Эдвард Вуд и Луди Эмори обедали с Керзоном в Калькутте, объезжали с обычным туристическим маршрутом Агру, Канпур, Пешавару и Бомбей, после ехали на Цейлон, а уже оттуда в Австралию. После посещения Тасмании и Новой Зеландии, в Окленде друзей ждала разлука. Эмори решил возвращаться на родину через Соединенные Штаты, а Вуду показалось занимательным повторить свой маршрут в обратном направлении. Поэтому он снова направился в Сидней, где за обедом у генерал-губернатора Норкота познакомился с австралийской политической элитой, включая также представителей молодой, но уже чрезвычайно требовательной лейбористской партии:

«От них я получил свои самые ранние уроки относительно отношений между Великобританией и тем, что еще не было неподходящим называть колониями в других частях света»⁶⁵.

Там же Эдвард впервые столкнулся с чудовищным (по его понятиям) наступлением эмансипации. Супруга генерал-губернатора леди Норкот курила, и когда молодой человек увидел подобное поведение женщины, то «был значительно потрясен и счел, что мое мнение о самой доброй и восхитительной хозяйке в настоящий момент было печально разбито», – диктовал свои воспоминания в 1957 г. граф Галифакс, не выпуская изо рта мундштук с папиросой. Вряд ли получив воспитание, о котором многое сказано выше, он мог мыслить шире, и единственная уступка женщинам, на какую он мог пойти, – допустить их к полноценному участию в охоте.

После Австралии Вуд вернулся в Южную Африку, где все еще находились его родители. Вместе они посетили водопад Виктория, в котором лорд Чарльз решил искупаться вопреки предостережениям про крокодилов, но, по счастью, злой рок, кажется, перестал досаждать этой семье, и опасного знакомства с местной фауной не состоялось. Там же, в Южной Африке, Эдварда Вуда представили лорду Милнеру, который уже тогда окружал себя молодыми людьми, известными как «детский сад Милнера»⁶⁶. Он, несомненно, был заинтересован в том, чтобы взять в свой питомник еще и будущего лорда Галифакса, но Вуд, несмотря на то, что разделял многие идеи о колониальном могуществе Британской империи и т. д., с присущей ему осторожностью не спешил присоединяться к этой компании, хотя многих из нее уже знал по Оксфорду и эпизодическим знакомствам.

Вернувшись из путешествия в 1905 г., Эдвард Вуд попал в водоворот политических страстей перед Всеобщими выборами. Поначалу он помогал своему шурину Джорджу Лейн-Фоксу, супругу его старшей сестры Агнес, с избирательной кампанией по колониальным вопросам, о которых теперь имел представление из первых рук. От мысли о том, чтобы самому пройти в Палату общин в тот год, Вуд отказался, так как политическая обстановка была крайне нестабильна. Джозеф Чемберлен расколол консерваторов тарифной реформой⁶⁷, а партию вигов, несмотря на то что дед Эдварда был ее видным представителем, из-за ее отношения к церкви он поддержать не мог.

Однако в йоркширском округе Рипон необходимо было подготовить кандидата на смену державшему место в Палате общин почти уже двадцать лет подряд консерватору Джону Уортону. И в эти кандидаты был отобран Эдвард Вуд. Для окончательного утверждения ему предстояло пройти собеседование, а также дебаты в Херрогейте: «Меня предупредили, да и сам я ожидал, что один из их самых задиристых вопросов будет касаться требований Парламента восстановить порядок в церкви посредством законодательства. Было много болтовни вокруг этого, это касалось и обрядовости, и так называемых незаконных методов, и в этом случае мой отец становился одним из главных героев обсуждения. Он не был слишком вежлив относительно протестантов, и характер его высказываний бывал совершенно неблагоразумным <…> Мне это все казалось очень непростым, и я лежал в ванне в Гэрроуби, продумывая ответы на самые ядовитые возможные вопросы. В результате ничего такого у меня не спрашивали, и я был избран как кандидат от консерваторов». Таким образом, он должен был ждать следующих Всеобщих выборов, а пока держался подальше от Парламента, вновь отправившись путешествовать.

Колониальный тур Вуда был продолжен в Канаде в 1907 г., где к нему с удовольствием присоединился его оксфордский друг Луи Эджвертон. Последний регулярно посылал леди Агнес Галифакс письма, в которых писал отчеты о поездке и ее сыне: «Он – прекрасный компаньон, а как путешественнику ему нет равных: он никогда не теряет билеты; никогда не выходит из себя в общении с работниками железных дорог, чрезвычайно дерзкими и невнимательными; помимо прочего, он никогда не пренебрегает возможностью получить какую-либо информацию или покрасоваться перед девушками»⁶⁸. Но красоваться молодым людям долго не пришлось, нерадивые железнодорожные работники все-таки потеряли их багаж, в котором находились в том числе и костюмы. Одежду им пришлось одолжить в гостинице, а поскольку Эдвард был крайне высок, для него не нашлось даже подходящего пальто, и ему пришлось ходить в жилетке и бабочке. «Я думаю, что в Правительственной резиденции посчитали, что мы отбились от цирковой труппы: забавный клоун и инспектор манежа…»⁶⁹ – констатирован Эджвертон.

Не всегда их ждали и удобные правительственные резиденции, а также милые юные леди. В основном это был тяжелый северный путь. Им приходилось засыпать себя порошком от блох, часто спать на одной кровати и есть сырое мясо, отчего у Эдварда стремительно портилось настроение: «Я никогда в своей жизни не испытывал таких неудобств, особенно это касается сырого мяса, просто ОТВРАТИТЕЛЬНОГО, чтобы вообще употреблять его в пищу. Как люди, будучи мужчинами, могут быть довольны тем, что живут как свиньи?»⁷⁰ Зато в Квебеке путешественники были представлены премьер-министру Канады Уилфриду Лорье, который тут же подкупил Эдварда своей приверженностью католичеству и навсегда остался в его памяти как образец государственного деятеля.

Когда скитания были закончены, Эдвард вернулся домой, где его ждала научная работа. Еще в 1905 г. в издательстве А. Р. Моу- брея начала выходить серия книг «Лидеры Церкви: 1800–1900». Общую редактуру осуществлял Джордж Расселл, также выходец из Оксфордского университета. Он и обратился к Вуду с просьбой написать биографию Джона Кибла. Издатели не хотели делать очередную заумную скучную серию книг, которую вряд ли кто-либо будет покупать, поэтому просили Расселла найти молодых авторов, чтобы те расцветили привычный академический язык написания биографий духом стремительно меняющегося времени.

Поручая Вуду заняться Киблом, редактор ожидал, что тот не станет во главу угла возводить теологические споры, нюансы церковных отношений и т. п., но поскольку Эдвард Вуд с пеленок был погружен в материал, то надежды Расселла не оправдались. Автор сделал скрупулезное, вполне научное, осторожно объективное изложение фактов, которое, конечно, не очень годилось для веселого неакадемического чтения. Как вспоминал сам граф Галифакс: «Книга не заявила претензии к оригинальности, но была предназначена стать удобочитаемым материалом по Оксфордскому движению, представленному через жизнь одного из его первых лидеров. Она была призвана показать тенденции и мысли, на которых базировалось это движение. И я надеюсь, что получилось справедливо осветить главное расхождение между Киблом и Ньюманом, которое принудило их следовать путями, так кардинально отличающимися друг от друга»⁷¹.

Любопытно, что, когда спустя полвека Эдвард Вуд будет анализировать в мемуарах свой разрыв и прощание с Невиллом Чемберленом, он тоже использует метафору о двух людях, которые последовали разными путями. Отношения Вуда и Чемберлена действительно были похожи на отношения Кибла и Ньюмана, только с той оговоркой, что Ньюманом, который получил всё – признание, сан кардинала и ныне канонизацию, – стал сам граф Галифакс, а Киблом, не столь избалованным судьбой, но верным своим принципам и друзьям, остался Чемберлен. И как писал молодой историк Эдвард Вуд в своей монографии о Джоне Кибле: «В его природе, настолько человеческой, дружба, созданная редким сочувствием и пониманием, была частью его самого. <…> Немногим дано видеть вознаграждение за их собственную работу. Роль, которую каждый человек играет в значительной пьесе, зачастую неблаговидна; но для тех, кто упорно продолжает работать, вознаграждение бесспорно, а успех часто может быть такого масштаба, на который актеры едва смели надеяться»⁷².

Работая над биографией Кибла, Эдвард не забывал оставлять себе выходные для охоты. Также они с отцом решили наконец-то заняться собственной псарней в Хиклтоне и вывести лучших в Йоркшире гончих. Содействовал им в этом начинании лорд Миддлтон, местный заводчик породных гончих, который продал Эдварду несколько пар собак, а также сообщил знакомым, что знаменитая псарня Галифаксов, которую содержал еще прадед Эдварда Френсис Вуд, теперь возрождается. Так по знакомым заводчикам-охотникам было отобрано и закуплено около шестнадцати пар достойных щенков.

Похвастаться питомцами юный собаковод Эдвард Вуд решил на празднике урожая, на который фермеры собирались в саду Хиклтона традиционно в конце лета. Под открытым небом накрывали столы со всевозможными пирогами, угощениями, фирменным пивом и джином. К этому праздничному застолью Эдвард и пригласил присоединиться своих собак, которые, как и свойственно животным, устроили порядочный переполох и, кроме того, начинали разбегаться. Но желание продемонстрировать всем красоту и ловкость своей стаи подтолкнуло Вуда к еще более опрометчивому поступку. Он решил устроить импровизированную охоту и пустить собак в парк Хиклтона: «Как только появлялось искушение в виде кролика, которого мы избирали своей целью, эффект от этого был подобен взрыву бомбы, собаки тут же разбегались по всем направлениям, игнорируя любые команды. Чем больше беспорядок набирал обороты, тем ловчее они охотились… на зайцев, кроликов, фазанов, петухов, других собак, случайную овцу; для меня это стало полным и абсолютным унижением. В конечном итоге мы вынуждены были привязывать наших гончих одну за другой к деревьям, пока не собрали хотя бы часть стаи, которую мы тогда отнесли на руках в питомники»⁷³.

Жить оставшейся части стаи оставалось недолго. Эдвард вычислил самых непослушных собак и на утро вызвал ветеринара усыпить десять из них. «Каждый, кто хоть раз видел порядочную стаю гончих, мог убедиться, что она действует почти как единый слаженный механизм, разворачиваясь, когда кто-то проехал вокруг них, прибегая с готовностью на звук рога и так далее. И это был шок обнаружить, что моя стая гончих просто не имела ни малейшего понятия о любой дисциплине. Зато это, несомненно, было причиной, почему люди так щедро отдавали мне собак, которые очевидно были неисправимы», – жаловался Вуд в мемуарах⁷⁴.

Но желание обзавестись идеальной, образцовой охотничьей стаей гончих было сильно. Спустя несколько лет усилия выведения щенков от одной из оставшихся в живых самой лучшей девонширской гончей все-таки дали свои плоды, и стая Хиклтона стала лучшей в Йоркшире и была таковой до 1926 г., когда ее строгий владелец не смог больше лично присматривать за собаками, отбыв в качестве вице-короля дрессировать индусов, и продал собак за очень приличные деньги.

Другим отвлечением от работы Эдварда над биографией Кибла стали матримониальные планы его родителей. И мать, и отец, видя, что многие друзья и родственники их сына уже нашли себе подходящие партии для брака, усилили нажим на 25-летнего ребенка, засыпая его письмами: «Мой дорогой мальчик, я открою тебе свои сокровенные мечты. Ты должен поторопиться и представить нам такую невестку, какую мы сможем принять и полюбить всем сердцем. Мы хотели бы одобрить любой твой выбор, но в действительности всегда существуют жемчужины крупнее и лучше других»⁷⁵, – писала его мать, леди Агнес. Вторил ей и лорд Чарльз: «Я надеюсь, что, когда время настанет, ты сможешь жениться на ком-то, кто мне действительно понравится по всем параметрам, но я боюсь, таких немного. <…> Ты – абсолютный ангел, и именно поэтому я хочу, чтобы нашел себе в пару подходящего такого же ангела. Я не хочу, чтобы твой выбор сводился к простым смертным. Нет. Моя невестка должна быть настоящим ангелом, и тогда я буду обожать ее всем своим сердцем и чувствовать, что не смею желать ничего больше, кроме полного гнезда маленьких ангелочков»⁷⁶.

Абсолютный ангел пока же умерщвлял собак, занимался псарней, охотой и историческими изысканиями, заставляя родителей переживать все сильнее и сильнее. Пока наконец-то не услышал он шелест крыльев на вокзале северного города Берик-эпон-Твид, где ждал пересадки на поезд в Йоркшир. Крылья принадлежали леди Дороти Агасте Эвелин Онслоу, которой Эдвард и был представлен. Дочь генерал-губернатора Новой Зеландии, либерала лорда Онслоу на первый взгляд отвечала строгим требованиям Галифаксов к будущей избраннице своего сына. Но узнать друг друга получше молодым людям было непросто: до лета следующего года они виделись лишь эпизодически, зато уже в июле 1909 г. Эдвард сделал Дороти предложение, о чем сообщил отцу в 2 часа ночи, ворвавшись в его спальню.

Предшествовал помолвке забавный разговор: Дороти рассказала, что посещала гадалку, которая якобы сказала, что видит имя «Эдвард» на ее руке. Вуд заявил, что хождения по гадалкам он совершенно не одобряет, но, в общем-то, ситуация была разложена правильно. Свадьбу они сыграли 21 сентября 1909 г. Дороти вспоминала, что излишняя серьезность ее жениха, «страх перед тем, “чтобы напрасно тратить время”, был тогда практически навязчивой его идеей»⁷⁷. Но сама она была куда более веселого и легкого нрава, чем уравновешивала мрачного, временами даже отчужденного молодого человека.

Свадьбу играли с йоркширским размахом, торжества проходили и в Хиклтоне, и в Темпл Ньюсам, и в Гэрроуби, и в поместье Онслоу. Лорд Чарльз принял Дороти в семью, хотя ее легкость и современность, столь не свойственная ни ему, ни Эдварду, все-таки смущали отца семейства: «Мы начали любить ее ради тебя, теперь нас ждет действительно долгий путь, чтобы полюбить ее гораздо больше. Это не вздор, а правда»⁷⁸. Медовый месяц был короток, потому что Эдвард Вуд с присущей ему серьезностью не только заканчивал книгу о Кибле, но и начинал по настоянию отца избирательную кампанию, чтобы баллотироваться на Всеобщих выборах 1910 г.

В политику его вело не веление сердца, не чувство долга перед страной, не заинтересованность в текущих делах государства, даже не собственное желание, а послушание действовавшим от имени Господа родителям, которое он усвоил в детстве очень хорошо. Понятно, что с таким подходом к делу политическая деятельность давалась Вуду нелегко.

Предвыборные кампании в Британии дело не только затратное (за все приходится платить из собственного кармана), но и чрезвычайно хлопотное. Избиратель требователен, бесцеремонен, и каждый кандидат воспринимается им как должник, который занимает у тебя определенный кредит доверия, и горе тем, кто после не возвращает долг. Эдварда Вуда спасало лишь то, что его избирательный округ Рипон был населен проторийскими гражданами, и последние десятилетия его держал консерватор Уортон. Однако на предыдущих выборах в 1906 г. Джон Уортон с минимальным отрывом проиграл свое место в Палате общин либералу Генри Линчу, бизнесмену и путешественнику ирландско-армянского происхождения. Линч был старше Вуда на 20 лет, опытнее и раскрепощеннее. Для начинающего свою политическую деятельность Эдварда это был серьезный соперник.

Но куда более серьезными оказались испытания, с которыми он вынужден был столкнуться в ходе кампании. Для помощи в ее проведении он нанял некоего мистера Эйнли, который помогал его предшественнику Уортону. Тот решил, что, поскольку времена стремительно менялись, объезд деревень на карете с лошадьми, как это делалось какие-то 5–10 лет назад, можно заменить эффектным автомобильным пробегом. Тем более что автомобиль у Вуда имелся с 1905 г. Своему шоферу Вуд поставил условие: как бы далеко они ни уезжали, он должен возвращать из любых поездок своего хозяина ночевать домой, так как спать в гостиницах или чужих домах Эдварду совсем не хотелось. Но дороги в Йоркшире на тот период мало располагали к автомобильным путешествиям, равно как и суровые йоркширские зимы. Их часто штрафовали за превышение скорости, машина то застревала в снегу на реповом поле, то съезжала в канаву, чудом было то, что кандидат в Палату общин просто-напросто не разбился вместе со своим экипажем.

Часто Вуд возвращался домой пешком на рассвете, чтобы пару часов поспать, пойти в церковь на утреннюю мессу, которую он никогда не пропускал, а после вновь вернуться к встречам с избирателями. Но и дорожные трудности казались не такими уж невероятными по сравнению с общением со «сбродом», как характеризовал йоркширскую публику сквайр Йорк из Беверли.

Именно он пригласил Эдварда Вуда с молодой супругой на одну из самых первых встреч с населением. Население в том округе было настроено крайне радикально, либералы пользовались неизменным уважением, а вот консерваторов там не жаловали. Когда Йорк собрал встречу, Вуду просто не дали говорить: «Свист, шиканье, несоответствующие шутки, сопровождаемые неистовым смехом, и все остальные формы выражения негодования сделали любую мою попытку произнести речь абсолютно невозможной». Со знаменитым йоркширским акцентом публика улюлюкала и кричала: «Да неужели?!», «Давай, парень, не мнись» и т. п. «Мистер Йорк как председатель собрания и местный сквайр был чрезвычайно оскорблен. Он принес извинения за невежливых нарушителей и сказал, что нужно закрыть встречу и уйти от этого сброда, который был так очевидно не достоин выслушать меня»⁷⁹. Вуд согласился, но решил так просто не сдаваться. Когда Йорк под громогласные аплодисменты объявил о прекращении встречи, Эдвард направился прямо в толпу, возвышаясь над ней на голову. Таким образом ему все-таки удалось перекинуться парой слов с избирателями, и дружеский контакт был налажен.

Но вся эта атмосфера фамильярности, амикошонства, вынужденных близких контактов с простым народом глубоко претила Эдварду Вуду. Его немного утешала помощь Дороти в политической кампании, но одновременно с этим и расстраивало то, что всякий сброд здоровается с ней, будущей леди Галифакс, как будто его жена могла быть этому сброду ровней. Дороти относилась к этому спокойнее и веселее.

Наконец январской ночью 1910 г. вся эта возня была окончена, и результаты выборов в Рипоне объявили: Эдвард Вуд прошел в Палату общин с перевесом в 1244 голоса. И для него самого, и для его семьи, и даже для прислуги Хиклтона это стало настоящим праздником: «Слугам дали шампанское, и они танцевали в твою честь вчера весь вечер. Когда новости дошли сюда, Сьюзен (горничная. – М. Д.) зазвонила во все звонки в доме, она не смогла придумать ничего другого. Слуги заиграли, кто-то на гармошке, кто-то даже затрубил в рог. Они говорят, что такого шума не поднимали никогда прежде. Короче говоря, абсолютный гвалт и абсолютная радость»⁸⁰, – докладывал счастливый отец обстановку из родного дома. Сам Эдвард поприветствовал публику по-королевски: помахал восторженной толпе рукой в перчатке из окна старого отеля «Единорог» в Рипоне.

Но в Палате общин новоиспеченного депутата ждали не приветственные толпы и не торжественные звуки рога. Его ждал «подвешенный» парламент, состоявший совсем не только из равных ему аристократических наследников, но и из разного «сброда». Сброда, куда более искушенного в политических реалиях, не преклоняющегося перед титулами и вполне отвечавшего духу времени, в отличие от Эдварда Вуда.

Глава 2
Вестминстер (1910–1926)

«Я узнал о своем назначении из газеты и раздумывал, не было ли это первоапрельской шуткой».
(Fulness of Days. P. 94–95)

Британские парламентские реалии 1910 г. представляли собой порядком растревоженный улей. Растревожили пчел-депутатов два основных вопроса: «народный» бюджет Дэвида Ллойд Джорджа, который значительно бил по наследственным землевладельцам (коим являлся и Эдвард Вуд), а также в целом по британской аристократии налоговым обложением; вторым был ирландский вопрос. Представленный Парламенту еще в 1909 г. бюджет Ллойд Джорджа не был принят Палатой лордов по весьма понятным причинам. Январские Всеобщие выборы 1910 г. были призваны перетасовать Парламент, до сих пор находившийся в «подвешенном» состоянии, и дать возможность либералам, державшим власть, усилить свои позиции. Но, как это нередко бывает в Великобритании (и как будет продемонстрировано с особой наглядностью позже, в начале 1920-х гг.), ставки правительства не оправдались.

По итогам выборов Парламент остался «подвешенным»: разница между вигами и тори составляла два места в пользу первых. Для проведения какого-либо законопроекта либералам нужна была поддержка. Она была найдена: и их самих, и их «народный» бюджет с удовольствием поддержала ирландская партия, но, естественно, вытребовав для себя обещание разобраться с Палатой лордов, которая блокировала т. н. гомруль⁸¹. Союз с ирландскими националистами не устраивал уже всех других участников вестминстерской драмы: консерваторов, Палату лордов и короля Эдуарда VII, который до этого предпринимал попытки примирить тори и вигов, но раз за разом терпел неудачи.

В такой обстановке 15 февраля 1910 г. открывалась новая сессия Палаты общин, куда впервые и вступал депутат от округа Рипон 28-летний Эдвард Вуд. Его тесть, лорд Онслоу, снабдил восходящую звезду политики очень полезным советом: «выбрать один вопрос, сосредоточиться на нем и за него бороться. Это зарекомендует депутата как специалиста по вопросу; об этом можно говорить каждый раз с признанным авторитетом, когда это уместно; и это может принести славу. Но для новичка бесполезно сразу взмывать слишком высоко: внешняя политика и большие проблемы скорее задушат, а не ускорят карьеру. Таким образом, я подумал, что самым лучшим для меня будет специализироваться на плате за проезд в автобусах»⁸².

Правда, даже на этой, такой животрепещущей для страны проблеме Вуд не стал долго сосредотачиваться. Делом первой важности для него было урегулировать свои новые парламентские обязанности с любимым занятием: «Общий план состоял в том, чтобы охотиться в Йоркшире по понедельникам, потом садиться на вечерний поезд, при необходимости голосовать в Палате и возвращаться в Йоркшир ночью в четверг, чтобы охотиться в пятницу и субботу. В целом план работал не так уж плохо, хотя это было утомительным расходом времени и энергии, и я не рекомендую другим так поступать»⁸³.

Отвоевав себе три законных дня под охоту, в парламентскую борьбу Вуд вступать не спешил. Привыкший к спокойной обстановке Оксфорда, мало участвующий в политических дискуссиях, а также обладающий печальным опытом освистания, он не желал без нужды пачкать себя в грязи парламентских дебатов. Не испытывая желания горячо отстаивать какую-либо точку зрения, поначалу он просто наблюдал и слушал полезные советы. За завтраком для молодых депутатов он познакомился с лидером своей консервативной партии Артуром Бальфуром. Тот вежливо спросил, как ему нравится Палата общин. «Я сказал, что чувствую себя скорее напуганным, как мальчик в новой школе. “О, мой дорогой друг, – последовал ответ, – нет вообще никаких поводов, чтобы быть напуганным. Просто говорите так часто, как можете и пока можете, и вы быстро приобретете должное презрение к своей аудитории, которое неизменно сопутствует скуке”»⁸⁴.

Совет Бальфура точно отражал обстановку в Палате общин не только того периода, но и до, и после. Обстоятельные дискуссии по предметам со знанием дела не пользовались популярностью в Вестминстере. В 1940 г. миссис Чемберлен, заглянув в Палату общин, пришла в ужас от царящего там хаоса: «Большинство заднескамеечников ведут себя точно так же, как школьники. Ты видишь, как они усмехаются друг дружке каждый раз, когда думают, что один из их лидеров заработал очко, – они пытаются доказать свое превосходство совершенно независимо от правды, просто чтобы предали гласности то, что они говорят»⁸⁵. Вуд также увидел это и это ему совсем не нравилось.

В мае 1910 г. смертельно утомленный парламентской неразберихой и кризисом, скончался король Эдуард VII. Мечты примирить тори и вигов, как это удавалось его матери королеве Виктории во времена первых кризисов «гомруля», были разбиты. Сердечными приступами был разбит и он сам. Лорд Чарльз находился в это время в Лондоне, он был другом покойного и, прибыв в Сент-Джеймс, где остывало тело монарха, попросил взглянуть на него. Насладившись видом мертвеца («Он не сильно изменился и имел то лицо, которое так часто приносит смерть»)⁸⁶, он принес соболезнования вдовствующей королеве, которая утешила его тем, что молитвенник на прикроватном столике – тот самый, который когда-то ее мужу подарил лорд Чарльз⁸⁷.

Но даже смерть монарха не смогла примирить парламентский конфликт и не смогла сподвигнуть Эдварда Вуда найти пару слов для выступления в Палате общин. В итоге его буквально заставили произнести первую речь в июне, спустя полгода после избрания депутатом. Это было 13 июня 1910 г., шли дебаты об иностранных делах, особенно о ситуации в Египте, в связи с которой президент Теодор Рузвельт призывал британское правительство «править или уйти».

«В те дни иностранные дела были прерогативой специалистов, и в основном они посещали такие дебаты. <…> Эдвард Грей терпеливо слушал на скамье для членов правительства. Я тоже слушал, стремясь вникнуть в то, во что мог, по новому для меня предмету, и в это время был выдернут одним из консервативных “кнутов”⁸⁸, с которым последовал этот разговор: “Вы собираетесь говорить?” – “Что ж, пожалуй, нет. Я ничего не знаю о Египте. Я только слушаю”. “Ну, я боюсь, что мы должны просить, чтобы вы говорили. Дебаты рассчитаны так, чтобы закончиться перед ужином, но наш руководитель (Бальфур) не может вернуться до этого времени и выступить, а выступление от нашего человека, которых здесь и так немного, должно быть”»⁸⁹. В итоге Вуду дали небольшое время на подготовку выступления, помогал ему (точнее, практически писал речь полностью) его друг Джордж Ллойд. Таким образом, Эдвард Вуд все-таки выступил перед небольшой аудиторией, включающей заместителя спикера, министра иностранных дел Грея и еще одного депутата-либерала, собиравшегося говорить после него. «Когда я перечитал свою речь сорок лет спустя, я был удивлен, что она вовсе не так уж и плоха, как могла бы быть»⁹⁰, – вспоминал граф Галифакс свое парламентское крещение.

Лорд Грей на следующее утро прислал Вуду записку, в которой выражал надежду, что Палата будет чаще слышать его замечательные выступления. Но молодой депутат не баловал Вестминстер красноречием. Его слишком утомляла эта парламентская жизнь. В июле у Вудов родился первый ребенок – дочь Энни. И будущий лорд Галифакс с превеликим удовольствием занимался бы семейными и охотничьими делами в Йоркшире, а не трясся бы в вечернем поезде до Лондона, чтобы присутствовать в Палате общин. Но его отец, действующий лорд Галифакс, имевший пэрство в Палате лордов, настаивал на продолжении парламентской карьеры сына, так как к тому времени стало понятно, что его собственные возможности упущены: «Худшее из того, что я вдруг осознал, а не был ли я тщеславным ослом всю свою жизнь?»⁹¹ Поэтому, повинуясь воле отца, Эдвард Вуд продолжал политическую карьеру.

До своей кончины король Эдуард VII настаивал на новых Всеобщих выборах, чтобы дать избранному правительству возможность нормально и продуктивно работать. После его смерти и траура Всеобщие выборы были назначены на декабрь все того же 1910 г. Для Вуда это стало очередным неприятным испытанием. Он одержал верх над новым кандидатом от либеральной партии, торговцем шерстью Норманом Реем, который достаточно выпил его крови в той избирательной кампании. Вуд сохранил место в Палате общин с далеко не самым впечатляющим перевесом в 800 с лишним голосов. Победа далась ему нелегко, он даже начал испытывать проблемы с сердцем, и его мать, леди Агнес, настоятельно советовала ему «сократить время молитвы на коленях», так как такое положение туловища увеличивает нагрузку на сердце⁹².

Молитвы тех, кто возлагал надежды на декабрьские Всеобщие выборы, кажется, услышаны не были. Либералы уступили два места, одно уступили консерваторы, таким образом, Парламент вновь был «подвешен». Тем не менее премьер-министр Асквит с поддержкой своего канцлера Казначейства Ллойд Джорджа, уже нанесшего удар по аристократии, и вездесущего Уинстона Черчилля решился на беспрецедентный шаг: он реформировал Палату лордов. Благодаря помощи ирландской партии, которая была третьей силой в Парламенте на тот момент, ему удалось провести закон о том, чтобы право вето верхней палаты не распространялось на финансовое законодательство (в первую очередь, бюджеты страны), а вето на другие законы было позволено накладывать лишь на два года. Все это развязывало руки Палате общин, которая становилась основным плацдармом политической деятельности.

Но ирландцы помогали Асквиту не просто так. Естественно, как только угроза верхней палаты была ликвидирована, в нижнюю они требовали предоставить очередной «гомруль», т. е. законопроект о самоуправлении Ирландией. Ирландия не один век была лидирующей проблемой в британской политической повестке дня. Новый виток противостояния, начатый тогда, в 1911 г., едва не окончился гражданской войной, и только мировая война способствовала передышке. Но три года, предшествующие августу 1914-го, ознаменовались значительными боями в Вестминстере.

Непрерывная сессия Парламента шла до конца января 1913 г. Депутаты обеих партий неистово и натурально дрались, вырывая друг у друга речи. Пришедший на смену Бальфуру лидер консерваторов Эндрю Бонар Лоу имел очень яркую позицию по ирландскому вопросу, что добавляло градус дискуссиям. Желая видеть Ирландию частью Британской империи, он поддерживал «оранжистов»⁹³, фактически провоцируя гражданскую войну. Вуду все это не нравилось: «Поддержка консерваторами гражданской войны ошибочна, и, вероятно, будет непростительна»⁹⁴, – так он рассуждал. Ему одному из немногих удавалось сохранять холодную голову в этих кипящих страстях. И отвращение к такой обстановке в нем только усиливалось. «Великая ирония была скрыта в том, что лидеры этого маскарада анархии были также лидерами партий, которые должны бы быть исключительно преданы законности и правопорядку»⁹⁵.

1911 г. стал для Вуда годом очередных семейных трагедий: сначала в Альпах получил травму младший брат Дороти Гуйя, названный так экзотично-колониально их отцом – губернатором Новой Зеландии лордом Онслоу – в честь вымершей новозеландской птицы. После травмы Гуйя остался парализован ниже пояса, и Вуды были очень опечалены его трагической судьбой. В октябре скончался и сам лорд Онслоу. В последний год своей жизни он был прикован к постели и жадно собирал сплетни и новости о политической жизни, которыми Вуд с ним делился не слишком часто и без энтузиазма: «Я только жалею, что не сделал большего, не слушал его воспоминания о людях и делах, которые он пронес через свою политическую жизнь. Это одна из ошибок, которую допускает каждое поколение – не пользуется возможностью получить от тех, кто предшествовал им, знания, которые никогда или почти никогда не могут быть получены из книг»⁹⁶.

На фоне чересчур буйной обстановки Палаты общин и семейных неурядиц у Вуда стала развиваться депрессия. Особенно он страдал от того, что на охоту теперь оставалось не три, а два дня: «Когда гончие бежали, он ощущал взволнованность, которая оттесняла любое беспокойство и ускоряла пульс. Все мысли уносились вместе с ветром, и ничто не существовало в этот момент, кроме того самого освобождения духа, которое знал Толстой, когда охотился на волков в Никольском»⁹⁷. Утешило его рождение первого сына, а значит, и наследника – Чарльза в октябре 1912 г.

Тогда же они с отцом бросились на борьбу за сохранение валлийской церкви, тяготеющей к близкому им англо-католицизму. Лорд Чарльз обрабатывал Палату лордов, а Эдвард Вуд прервал свое обычное парламентское молчание и выступил против матерого депутата Хью Сесила. Одержимых религией Вудов огорчало то, что консерваторы готовы пожертвовать валлийской церковью взамен на уступки по ирландскому делу. Однако законопроект о церкви Уэльса так и не был принят в тот период, так как Парламент волновали другие, более существенные вопросы.

Проблема Ирландии раздирала Вестминстер. Партийные лидеры едва ли не провоцировали гражданскую войну, хотя, когда Вуд задал в кулуарах вопрос парламентскому секретарю Асквита: «Хотело ли правительство действительно довести людей до той точки, когда многие из них могли быть убиты. Он сказал, что очень трудно быть уверенным в том, что происходящее наверху в самом деле отражает чувства внизу»⁹⁸. Некоторые волнения в паре ирландских графств случались, но, кажется, что и британский, и ирландский народ был куда благоразумнее представляющих их политиков. Неизвестно, к чему привела бы эта ситуация, насколько далеко могли бы зайти и правительство Асквита, и оппонирующие ему консерваторы, и ирландские лидеры, если бы август 1914-го не отодвинул на задний план все внутренние проблемы Британской империи, погрузив ее в одну внешнюю – Первую мировую войну.

Эдвард Вуд, несмотря на неработающую левую руку, был военнообязанным и, более того, имел чин капитана королевского кавалеристского полка йоркширских драгунов. Как только правительство объявило войну кайзеровской Германии, он явился в свой полк для прохождения предварительного обучения и службы. Поначалу его кавалерия гордо маршировала по Йоркширу. Они даже заезжали в Хиклтон, где и солдат, и лошадей ждал сытный обед: для людей постарались слуги, а лошадям предоставили знаменитый хиклтонский заповедник с оленями и кенгуру, где они лакомились сочной травой. Неподалеку от Шеффилда несколько месяцев проходило солдатское обучение, и такая жизнь капитана Вуда совсем не тяготила. Тоскливо ему стало, когда полк был переброшен на восточное побережье Йоркшира: «Там мы оставались в течение долгой и неприятной зимы, ночью на утесах мы прислушивались к звукам, которые могли бы указать на приближающихся немцев, и наблюдали рассвет каждое утро над серым Северным морем»⁹⁹.

Тогда в обязанности территориальной армии Великобритании не входило ничего, кроме охраны поставок грузов и мостов. Спокойная обстановка йоркширского побережья не внушала новоиспеченным солдатам страха, более того, расхолаживала. Однажды, когда их полк был поднят по тревоге в 2 часа ночи и построен на берегу для предполагаемой встречи немецкого десанта, солдаты просто забыли взять с собой оружие. В другой раз при такой же ситуации командующий ими полковник не досчитался одного новобранца. Оказалось, что здоровяк из Шеффилда остался в лагере, посчитав, что раз речь идет о настоящих сражениях с немцами, а контракт территориальной армии этого не предусматривает, то ему вовсе не обязательно выполнять приказ¹⁰⁰.

И все же воевать даже таким щадящим образом Эдварду Вуду не нравилось: «Для меня двумя доминирующими эмоциями войны, несомненно, стали скука и страх; и хотя страх мог быть острым, скука была куда более постоянной»¹⁰¹. Пытаясь как-то скрасить серые фронтовые будни спустя год унылой службы у моря, Вуд подумывал о том, чтобы продолжить службу во Франции, куда их полк командировали. Каждый солдат должен был решить самостоятельно: поедет ли он на континент в рамках условий уже другого военного контракта. Лорд Чарльз не высказывался ни за, ни против: «Есть только одна вещь, которую я знаю наверняка, уедешь ты или останешься, все мы будем одинаково в руках Бога»¹⁰².

И хотя военная карьера сына честолюбивого лорда Галифакса, конечно, волновала, он был погружен в другую проблему. Запрет на домашнее пивоварение, введенный в Великобритании на время войны, грозил нанести удар по производству фирменного пива Хиклтона. Лорд Чарльз отказался выполнять это распоряжение правительства. Более того, он посчитал подобное личным оскорблением и послал сердитый отказ на предложение, чтобы он подал пример, прекратив варить хиклтонское пиво.

Занята проблемами была и жена Вуда Дороти. Их имение Темпл Ньюсам, полученное в наследство от тети Эмили, было отдано под военный госпиталь, и Дороти управляла им, помогая раненым и беженцам, которые стали стекаться в Великобританию и для которых война не представлялась такой скучной, как для капитана Вуда.

Видя, что семья погружена в свои дела и никакого дела никому до него нет, Эдвард Вуд принял решение командироваться во Францию: «Восторженные военные пророки, официальные и неофициальные, время от времени предсказывали прорыв немецких линий, когда к ним присоединится наша кавалерия, что гарантировало бы стремительное подписание мирного договора в Берлине.

Нас периодически перемещали вперед или назад относительно пехоты, чтобы исследовать участок боевых действий; но это не было непосредственной линией фронта, и “Клуб Кавалерии” постепенно вынужден был признать, что дни, когда мы, выхватив мечи, скакали галопом на лошадях в первые месяцы обучения на песках Скарборо, вряд ли повторятся. Таким образом, мы продолжали выполнять различные рассеянные и неприятные обязанности, тратя много времени и энергии на подгонку лошадей, которую никто не хотел делать, и в конечном счете вовсе сменили коней на велосипеды для более оперативного перемещения и уменьшения бесполезной траты времени»¹⁰³.

Эдварда Вуда назначили командиром подразделения и пожаловали чин майора. В качестве майора получив солдат под командование, он был строг со своими подчиненными, многих из которых лично знал по Йоркширу. Как вспоминал его сослуживец: «Он был строгим педантом с острым глазом, отслеживающим каждую деталь. При контроле комплекта ничто не избегало его внимания. После марша, когда приезжали командиры, он вручал им докладные записки, в которых перечислял список оборудования, потерянного его солдатами на марше, и потерявшие становились в конце строя. Но никто не негодовал на это, и драгуны быстро поняли и отметили, что его строгость заставляла их становиться лучше и что солдатская служба ведется лучше так, чем под свободным контролем со слабой дисциплиной. Он был любим, уважаем и эффективен»¹⁰⁴.

Сменив одну скучную локацию на другую, Вуд радовался тому, что теперь сократил свои отношения с Парламентом. С фронта он без особенного интереса следил за политической жизнью родины: «Да, вижу, что Уинстона¹⁰⁵ отправили домой. Я очень рад». Ввиду войны контакты служащих депутатов с Палатой общин были ограничены и сводились к посещениям Вестминстера во времена кризисов: «Хотя никто не может скучать на этой работе больше, чем я, но думаю, что я скрываю это лучше, чем некоторые».

В это же время в Лондоне в разгаре был правительственный кризис, приведший к перевороту в Кабинете 1916 г. Военный министр Дэвид Ллойд Джордж затеял грязную игру против премьера Асквита, не чураясь поддержки лидера консерваторов Бонар Лоу. На тот момент Вуд отсутствовал в Лондоне, да и, будучи рядовым заднескамеечником, вряд ли мог быть вовлечен в эту многоэтажную, действительно недостойную интригу. Асквита ему было по-человечески жаль, хотя он не считал его политику правильной. Унылые военные дни погрузили Вуда в депрессию, и, когда он понимал, что рано или поздно его ждет куда менее унылый, но еще более неприятный ему Парламент, его одолевали невеселые мысли: «Палата общин не моя “сильная сторона”, и, как вы знаете, я не имею там никакого значения»¹⁰⁶.

Когда же Вуд все-таки взял положенный отпуск, то решил отстаивать немедленное введение всеобщей воинской повинности: «Я думаю, в будущем могут посчитать экстраординарной вещью то, что на двадцатом месяце войны у нас все еще случаются одна за другой задержки и что мы все еще должны прилагать бешеные усилия по добровольному пополнению армии. Хотя заявления о пополнении нам должны поступать одно за другим»¹⁰⁷.

Такая воинственная риторика Вуда была не только отражением его собственных настроений. Он видел и понимал, что британская военная система все еще базировалась на реалиях XIX ст., но XX в. нес в себе совершенно новые и угрозы, и способы ведения войны. Первым бороться с устаревшими представлениями начал Китченер. В августе 1914 г. британская армия насчитывала порядка 700 тысяч солдат, тогда как германская – более четырех миллионов. Китченер вдвое увеличил количество военных, но и этого оказалось мало. Всеобщая воинская повинность была введена к январю 1916 г. и поначалу касалась холостых мужчин в возрасте от 18 до 41 года.

Удручала Вуда и перспектива Всеобщих выборов, которые, так или иначе, должны были состояться, когда окончится война. Опасаясь того, что избиратели Рипона раз за разом отдавали ему все меньше голосов, хотя традиционно этот округ и был консервативен, он продумывал будущую кампанию: «Я действительно чувствую, и это было бы тактическим ходом, что должен предложить уйти в отставку. Хотя я ни на минуту не сомневаюсь, что ее примут, это поместит меня на правую сторону и напомнит избирателям о моей военной службе»¹⁰⁸. Но мысли о том, чтобы погрузиться в водоворот предвыборной гонки, усугубляли его душевное состояние. Бросить всё, отказаться от политической карьеры было невозможно: лорд Чарльз не перенес бы такого удара.

К концу 1916 г. подразделение майора Вуда начали переформировывать и готовили к участию в настоящих боевых действиях. Но возможности героически проявить себя на передовой его лишили. В январе 1917 г. Вуда отозвали с фронта для работы в Национальной службе¹⁰⁹. Сам он писал жене: «Ты, возможно, была удивлена (и потрясена), если заметила, что я упомянут в отправках в “Таймс” от 4 января. Небеса знают, зачем! Также отозван Джордж (Ллойд. – М. Д.), и для этого есть намного больше причин. Я не могу сдержать очень постыдные эмоции, чувствуя, что другие мои товарищи, которые заслуживают многого, не получают ничего. Однако это понравится избирателям, когда они об этом узнают!»¹¹⁰

Действительно, к другим товарищам Эдварда Вуда судьба была менее благосклонна. Все его оксфордские друзья, которым не посчастливилось служить вдали от боевых действий, были убиты на фронте: «От всех нас война, когда она началась, потребовала службы, и забрала четыре жизни из нашей небольшой компании друзей: Луи Эджертон, Луди Эмори и Чарли Хелмсли были убиты на западном фронте, Чарльз Фишер в военно-морском сражении Ютландии. Пример, типичный для национального опыта жестокой потери, понесенной одним поколением»¹¹¹. Людовик Эмори был самым близким из первых друзей Вуда, и после его гибели он написал вдове: «Я думаю, что никогда у меня не было друга, который был бы так дорог мне, как Луди, и никого, с кем я чувствовал бы такую близость»¹¹².

Самому оставить военную службу ему было легко. После серой, унылой жизни во Франции новая должность сулила хотя бы какое- то разнообразие, а также позволяла поднять авторитет в Палате общин. Поэтому Эдвард Вуд с радостью вернулся с фронта. Вернулся, чтобы вести войну до победного конца ценой чужих жизней.

Вуд был убежден, что нужно продолжать воевать и никаких компромиссов быть не может. Его мысли о Германии были несдержанны, «почти мстительны» и заложили в нем ту основу неприятия любых нормальных отношений с немцами, которая найдет отражение спустя два десятилетия. «Те, кто наблюдал, насколько он полагался на божественную помощь в своей жизни, иногда были шокированы тем, что также он был способен и к безжалостным действиям. Ни один из его даже менее набожных коллег не был полон такой решимости бороться с врагом»¹¹³. Тех же, кто не спешил записываться добровольцами в регулярную армию, он расценивал с неизменным презрением: «У меня нет абсолютно никакого сочувствия к человеку, отказывающемуся от военной службы»¹¹⁴.

Мысль о том, что война только отнимает бесконечное количество жизней, особенно укрепилась в умах многих после кровопролитной и малозначительной победы Антанты в битвы при Сомме¹¹⁵. Лорд Ленсдаун, министр без портфеля в правительстве Асквита, еще в конце 1916 г. составил меморандум. Выводы его были просты: Британия вряд ли проиграет войну, но затяжные боевые действия оборачиваются все новыми и новыми бессмысленными потерями.

Не найдя поддержки в Кабинете, позиции которого этот меморандум только усугубил, Ленсдаун вышел в отставку. Однако он не отказался от своей идеи, и через в год, в ноябре 1917 г., в «Дейли телеграф» опубликовал знаменитое «Письмо о мире». В этом письме он изложил те же тезисы, что и в меморандуме, и призывал скорее заключить перемирие, так как война уже исчерпала себя и не несет ничего, кроме бессмысленной череды смертей.

Это письмо только подогрело пацифистские настроения общества, которое, безусловно, устало от тягот войны. Работающие в госпиталях, на заводах, простые «люди с улицы» были измотаны. В стране уже давно начались перебои с продовольствием. Наплыв беженцев, ухудшение криминальной обстановки, огромная проблема алкоголизма (Ллойд Джордж говорил: «У нас два врага – немцы и пиво, и пиво, к сожалению, побеждает»), все эти факторы говорили в пользу скорейшего окончания боевых действий. Но только не для Эдварда Вуда.

Зная его как убежденного сторонника войны, к нему обратились с просьбой написать статью для «Таймс» в ответ на письмо Ленсдауна, но он отказался выступить против мира публично. Свое видение ситуации Вуд обрисовал в частном порядке: «Все зависит того, до какой степени страны извлекли урок, преподанный им в 1914 году. Основное различие состоит в том, что, если бы война закончилась теперь, Германия вряд ли бы многое вынесла в перспективе. <…> Ничто не имеет значения сейчас, кроме продолжения попыток отстоять наше право абсолютной победой»¹¹⁶.

Работа Вуда в Национальной службе пришлась на голодную зиму 1917/1918 гг., когда даже зажиточные семьи вроде Чемберленов вынуждены были самостоятельно разводить кроликов для пропитания. Но Эдварда Вуда не заботили проблемы продовольствия, в его задачу, как и в задачу всей организации, входило обеспечение рабочих мест на заводах. Если введение всеобщей воинской повинности еще возможно было объяснить избирателям, то введение всеобщей трудовой повинности уже грозило бы настоящими неприятностями от голодного, измученного тяготами продолжительной войны народа.

Воинская повинность занимала Вуда больше. Его решительные настроения разделял и лорд Чарльз. Вдвоем отец и сын додумались до того, чтобы обеспечить введение повинности в Ирландии, для этого они планировали послать в Ольстер и Дублин короля Георга V, который бы уговорил и без того неспокойных ирландцев проливать кровь за англичан. Неожиданно они нашли одобрение этой идеи у премьер-министра Ллойд Джорджа. Задумывая увлечь этим правительство, Вуды посетили 10, Даунинг-стрит¹¹⁷, но Ллойд Джордж раздумывал об ирландской командировке принца Уэльского, так как визит короля может быть принят неоднозначно. В итоге этой великой затее так и не удалось осуществиться.

Война медленно, но верно подходила к своему финалу. Германия уже стояла на коленях, когда в октябре 1918 г. Вуд писал: «Я ужасно боюсь событий, которые бы позволили немцам в некотором смысле выйти сухими из воды, это идет вразрез с идеей не сжигать их города и т. д. Но самое главное – несмотря на все слова (Вудро – М. Д.) Уилсона – унизить немецкую власть вне возможности дальнейших недоразумений»¹¹⁸. С задачей унижения побежденного великолепно справился Дэвид Ллойд Джордж в Версале спустя несколько месяцев¹¹⁹.

Пока война шла к завершению, Эдвард Вуд вместе с другом Джорджем Ллойдом решили воспользоваться моментом, чтобы выдвинуть свою политическую программу. Они написали брошюру «Великая возможность»¹²⁰, в которой консерваторы-аристократы настаивали на том, что консервативная партия должна быть нацелена на благо общества, а не на благо отдельного человека. Книга стала своего рода «библией» для некоторых молодых людей, в частности студентов Оксфорда, на которых Вуд имел большое влияние.

«Великая возможность» критиковала и надоевший авторам Парламент за то, что тормозит принятие многих решений и просто мешает выполнять свои обязанности; призывала к пересмотру распределения обязанностей. Внутренние вопросы возможно было передать для рассмотрения органам местного самоуправления Англии, Шотландии и Уэльса, а не отнимать время у Палаты общин, разбирая еще и их. Также Вуд и Ллойд делали упор на сельское хозяйство. Видя, что интересы промышленности выведены на передний план, а аграрные проблемы забыты, они писали: «Страна должна быть убеждена и направлена на то, чтобы интерес к сельскому хозяйству был возведен в ранг первостепенных скорее, чем любой другой интерес промышленности. Близорукое безумие – пренебрегать сельским хозяйством»¹²¹.

Разумеется, не обошлось дело и без религиозного наполнения. Ответственным при написании книги за него был Вуд: «Религия придает стоимость человечеству и людям, всем тем, за кого великая жертва была принесена на Голгофе. <…> Даже с точки зрения собственной выгоды государство должно стремиться предоставить всю материальную и моральную поддержку религиозным силам любого рода, работающим внутри его границ. И эти силы на стороне государства должны действовать постоянно, вовремя и не вовремя, становиться острыми стимулами пробуждения совести страны и бесстрашно привлекать внимание к вопросам, которые противоречат национальным христианским интересам»¹²².

Долгожданная победа в Первой мировой была одержана Великобританией и ее союзниками, и 11 ноября 1918 г. в Компьене было подписано перемирие с Германией. После всех кровопролитных сражений, после долгих изнурительных для страны лет, еще не сознавая (или не желая сознавать в принципе), какой удар война нанесла его родине, Вуд оставался воинственным: «Правильным будет помнить, что есть вещи куда более отвратительные, чем война. <…> Но я полагаю, что лучший способ предотвратить новую возможную войну состоит в том, чтобы однозначно дать понять миру: хотя сама война ненавистна нам, все же мы в состоянии боевой готовности и не боимся вновь обратиться к ней как к последнему средству»¹²³.

Победа несла облегчение, кажется, всем, кроме депутатов Палаты общин. Практически сразу после подписания перемирия были назначены Всеобщие выборы. На избирательную кампанию оставалось совсем немного времени, выборы должны были состояться 14 декабря. Эдвард Вуд уже готовился к тяжелой борьбе и собирал предусмотрительные советы своих коллег. Так, лорд Манкрофт советовал ему не брать на предвыборные встречи супругу, так как женщины скорее проникнутся симпатией к одинокому красавцу, нежели к женатому кандидату.

Совет этот был продиктован тем, что в 1918 г. женщины в Великобритании получили избирательные права, и теперь парламентарии должны были бороться и за их восемь миллионов голосов тоже. Вуду не нравилось это до чрезвычайности. Он и так ненавидел предвыборную возню, а уж такие заигрывания были ему особо неприятны. Но тут произошло настоящее чудо: вероятно, Господь, которому неустанно молился Эдвард Вуд, все-таки услышал его голос. Коалиционное правительство Ллойд Джорджа и Бонар Лоу предоставило поддерживающим их депутатам (а Вуд, естественно, был в их числе) т. н. купоны.

Благодаря этим «купонам» многие депутаты были избраны на безальтернативной основе. Отказаться от подобного подарка и вести честную борьбу, как сделал это, например, Невилл Чемберлен, впервые избирающийся в Палату общин, Вуду не приходило в голову. Он был счастлив стряхнуть с себя бремя выборов. Таким образом, ему не пришлось унижаться перед «сбродом» избирателей, и он с достоинством входил в Палату общин, свежий, избавленный от утомительной предвыборной гонки.

Палата общин также будто стряхнула с себя морок и существенно преобразилась: «Парламент теперь состоит из людей с жесткими лицами, которые выглядят так, будто они неплохо заработали на войне»¹²⁴. Основные изменения, конечно, были связаны с расстановкой сил. Коалиция Ллойд Джорджа и Бонар Лоу получила подавляющее большинство голосов, причем консерваторы уверенно лидировали, а либералы потерпели сокрушительный удар, от которого так и не смогли оправиться, навсегда потеряв статус правящей или хотя бы второй партии в британском Парламенте.

Людей бизнеса, которые, впрочем, далеко не все зарабатывали именно на войне, действительно, в Палате прибавилось. Старый лоск закрытого аристократического общества постепенно сходил на нет и к 1918 г. поблек вовсе. В политику приходили люди нового склада: Стенли Болдуин, Невилл Чемберлен, Рэмзи МакДональд и другие. Не все они порой даже имели высшее «оксбриджское» образование. Это был промышленный «сброд», далекий от Вуда по происхождению, но близкий по ментальности неприятия обычных парламентских интриг. В нижней палате Вестминстера, восемь лет кряду кипящей иезуитскими страстями, наступил мир и покой.

Коалиционное правительство, получившее гарантированную поддержку, теперь держалось уверенно и непоколебимо. В Палате общин становилось просто скучно: «Когда правительственное большинство было явно в безопасности, незначительные переходы в оппозицию некоторых сторонников правительства приобретали особую привлекательность. День за днем сидеть в тишине и выжидать, пока регулярная оппозиционная партия не исчерпает себя по всем спорным вопросам, было очень уныло и не гарантировало признания избирателей, которым нравилось видеть имя их депутата в отчетах независимо от того, какую форму его деятельность могла принимать. Поддаваясь таким искушениям, некоторые младшие участники Палаты общин сформировали некое объединение, выступающее с критикой правительства, когда мы думали, что был подходящий момент, и вносили неотложные предложения министрам. Обычно требования от имени группы были услышаны. Те, кто сотрудничал таким образом, объединились в свободную ассоциацию, это был Филип Ллойд Грим, Сэм Хор, лорд Уолмер, Уолтер Гиннесс, Джек Хиллс, Ормсби-Гор, Эдди Уинтертон, Джордж Лейн- Фокс и я»¹²⁵.

Иными словами, внутри партии большинства была сформирована компания молодых депутатов, которая занималась тем, что на современном языке называется «троллингом», – приставала к министрам, мешая им восстанавливать страну после войны. Майор кавалерии Эдвард Вуд в этой стихии чувствовал себя на коне. За фронтбенчерами (фронтбенч, скамья для членов правительства или лидеров оппозиции. — М. Д.) он охотился будто бы за лисами в родном Йоркшире. Внутри их дружной братии обсуждались стратегии, планы по тому, как изловить очередную добычу. «В нашей парламентской группе мы постепенно разрабатывали все новые техники для взаимной поддержки. В предварительном обзоре недельной повестки, который нам помогал делать Огилви, мы решали, какие вопросы можно было бы задавать с пользой, как лучше всего их развить и кто бы от нас участвовал в дебатах. Во всех пунктах мы пытались поддержать друг друга, и если министр пытался всучить одному из нашей группы уклончивый ответ, другой немедленно вскакивал на ноги, возражая против такого бесцеремонного подхода к серьезному предложению моего почтенного друга»¹²⁶. Это было похоже на травлю зверя группой охотников.

Основным вопросом тогда был жилищный. Премьер-министр Ллойд Джордж то и дело говорил о «домах для героев», и министр Аддисон нес персональную ответственность за их строительство. Группа Вуда наседала на Аддисона в Палате общин. «Справедливо или нет, но в той или иной форме день за днем шла охота. Это была большая забава, и я не сомневаюсь, что мы были раздражающим фактором и для министерской скамьи, и для кнутов»¹²⁷.

Как обычно, остро стоял и ирландский вопрос. В начале 1919 г. даже началась ирландская война за независимость. Подавлять вооруженные восстания были призваны т. н. «черно-пегие»¹²⁸ британские войска, которые действовали порой с особой жестокостью. Отчетность по этому вопросу в Палате общин делал министр по делам Ирландии Хамар Гринвуд. Не без указаний Ллойд Джорджа он часто оправдывал даже самые кровавые выходки «черно-пегих» или запросто отрицал их. «Многие были просто обижены, потому что скоро почувствовали, что это все было чистой ложью. Такая линия казалась мне глупой, аморальной и неправильной и была одним из двух самых больших компонентов в постепенном формировании моего убеждения, что я никогда не должен служить под началом Ллойд Джорджа, влияние которого на общественную жизнь казалось мне полностью вредным. И было бы желательным, как только представится возможность, покончить с коалицией»¹²⁹.

Вуда смущали не столько репрессии, сколько факт их утаивания и попытки правительства скрыть свою истинную политику. Первым из консерваторов он решил выступить против этого, после чего тему подхватила и его группа, и другие депутаты, которые действительно были недовольны происходящим в Ирландии. Но, к сожалению, тот период для Эдварда Вуда был омрачен тяжелой, едва ли не тяжелейшей в его жизни утратой: летом 1919 г. умерла его мать, леди Агнес.

В феврале она перенесла операцию на сердце. В качестве оздоровительных процедур лорд Чарльз устраивал жене длительные прогулки с собаками по Йоркширу, а после повез на ее родину в Девоншир. Там были точно такие же утомительные прогулки, перелезание через забор на пляж, катание на лодке, которой управляла сама 80-летняя леди Галифакс, и другие спортивно-развлекательные мероприятия.

После подобной терапии неудивительно, что леди Агнес снова стало хуже, и, когда Галифаксы вернулись в Лондон, врачи провели ей еще одну операцию. Но на этот раз шансов на выздоровление у нее не было. Об этом незамедлительно сообщили лорду Чарльзу. Он принял решение рассказать об этом жене: «Я сказал: “<…> Нет никакой надежды, но это не продлится слишком долго. Мы должны быть храбрыми”. Она просто поплакала немного, и затем спросила:

“Это будет больно?” Я сказал: “Полагаю, что нет”, но она может сама спросить медсестру. Медсестра подтвердила то, что я сказал»¹³⁰.

Леди Агнес причастили перед смертью, она попрощалась со своим мужем и слугами, наказала горничной «быть доброй с собаками», а также успела попрощаться со всеми своими детьми, включая и младшего, единственного теперь уже сына Эдварда. «Для меня, возможно, прохождение через это должно было стать нормальным и естественным. Смерть матери обязана остаться в самом строгом и уникальном значении для человека. Я все еще прекрасно помню первые дни той потери, мною, кажется, владел двойной и любопытно разъединенный ход мыслей. С одной стороны, абсолютно эгоцентричный в том смысле, что я чувствовал себя поразительно продвинутым, познакомленным с намного ярче выставленной ситуацией отношений жизни и смерти, чем те, что я знал прежде. Это было как будто я раньше сидел на не очень хорошем месте в театре; теперь – не из-за каких-то моих достижений, а просто потому, что моя мать умерла, – я был внезапно перемещен в первый ряд. С другой стороны, это было впечатление от самой моей матери, которое я инстинктивно чувствовал, но теперь мне это было представлено так наглядно, как никогда ранее до ее смерти. Объяснение, как я предполагаю, состояло в том, что, пока человек жив, он воспринимается в каком-то конкретном моменте, с частичным исключением других, не менее характерных, но не таких явных сознанию. Прекрасный баланс качеств, которые и составляют индивидуальность, очень трудно уловить. И конечно, после того, как смерть была зафиксирована глазами, как приобрела, наконец, форму, я почувствовал, что намного лучше понимаю ее, чем когда-либо прежде»¹³¹.

После смерти матери на Вуда выпала задача заботиться об отце, которому было уже 80 лет. С семьей они договорились присматривать за ним по очереди. Трагедия состояла в том, что религия не служила лорду Чарльзу привычным утешением. Он оставил президентство Английского церковного союза еще в феврале, в надежде, что сын наследует его пост. Но Эдвард Вуд не собирался делать религиозную карьеру, предпочтя сосредоточиться на политической.

По счастью, смерть жены не сломила Галифакса окончательно, и он постепенно начал оживать.

В Палате общин, благодаря умелым действиям группы консерваторов-бунтарей, Эдвард Вуд уже заслужил определенную репутацию. «Речи его не были беглыми. Он никогда не произносил блестящих фраз, не делал попыток эпиграмм. Все же его всегда слушали»¹³², – так вспоминал о нем коллега-депутат. Многих подкупала его всепоглощающая религиозность. Говорили даже, что «можно было почти чувствовать, как он молится»¹³³. В тот период Вуд обратил внимание на себя и Стенли Болдуина, который позже будет говорить: «Если когда-нибудь наступит такое время, что партия, лидером которой я являюсь, перестанет привлекать к себе людей типа Эдварда Вуда, то я порву связи с такой партией!»¹³⁴ Именно религия роднила этих двух столь по-разному скроенных людей. Болдуин (или С. Б., как его сокращенно называли) был политиком нового типа: бизнесменом, хватким, вертким, прямым, почти что «человеком с улицы», без титулов. Он выходил на лидирующие позиции в консервативной партии, которая готовилась к разрыву с Ллойд Джорджем и коалиционным правительством.

Премьер Ллойд Джордж к тому моменту опротивел уже многим, в том числе и самому Вуду. Особенно его смущали «совокупные доказательства компрометирующей его продажи титулов, которую Ллойд Джордж, как говорили, одобрял, и от которой он, как предполагалось, получал значительные денежные суммы для своего личного политического фонда. Общественное сознание постепенно пробуждалось и обращало внимание на эту проблему, и я предполагаю, что это было не единственной вещью, способствовавшей падению Ллойд Джорджа несколько лет спустя. В то время, как мы работали нашей группой, Ллойд Джордж был в расцвете своей власти. Он не часто посещал Палату, оставляя эту обязанность в основном Бонар Лоу по их договоренности, которая в итоге и привела его к проигрышу и в конце концов должна была стоить ему отставки»¹³⁵.

В мае 1920 г. лорд Милнер, с которым Вуд уже был знаком, но не спешил сближаться, решил перетянуть перспективного консерватора на свою сторону и сделал королевский жест: будучи министром по делам колоний, он предложил Вуду стать генерал-губернатором Южно-Африканского союза. Такое назначение было лакомым, потому что гарантировало титул и переход в Палату лордов из надоевшей нижней палаты. Эдвард Вуд назначение с радостью принял, хотя и опасался за детей, которых к тому времени у них с Дороти было уже трое, а четвертый был на подходе. Тащить их вместе с беременной женой на другой конец земного шара было не таким уж и безопасным предприятием. Но всему этому не удалось сбыться. То ли Милнер понял, что как бы он ни прельщал Вуда, тот все равно остается себе на уме, то ли обстоятельства действительно играли значительную роль, тем не менее назначение было отменено. Предлогом стало то, что жители ЮАС ждали в качестве наместника короля кого-то более статусного – члена Кабинета или даже королевской семьи.

Вуд стоически пережил этот удар. Он решил сосредоточиться на ирландском вопросе и в августе 1920 г. опубликовал статью, где излагал свое видение на продолжающуюся войну за независимость: «Обман общественного мнения состоит в том, что достаточное применение силы обеспечит средство перехода к более мудрому курсу, который должен будет осуществить такие шаги, чтобы все-таки найти средства установления примирения, без которого не может существовать общество Ирландии. Давайте признáем, что так же, как и на войне, только лишь усилия армий составляют часть целой национальной задачи, таким образом, для Ирландии, безусловно, в большей пропорции важен вопрос политического улучшения, а не устойчивой администрации. Зло как таковое никогда и нигде не может быть искоренено решительными действиями администрации. Это требует создания самого щедрого политического предложения ирландской стороне, которое будет согласовываться с имперской безопасностью, с гарантиями той же самой свободы для Ольстера, каковые требуются и остальной части Ирландии; и которое сразу прекратит ирландские подозрения и предоставит всем доказательства искренности Великобритании»¹³⁶.

В начале 1921 г. лорд Милнер, так неудачно посуливший Вуду пост наместника короля, решил выйти на пенсию, освобождая тем самым место министра по делам колоний. Занять эту должность и решать в первую очередь все тот же ирландский вопрос предстояло Уинстону Черчиллю. Вероятно, Ллойд Джордж решил, что Эдвард Вуд, выдвинувший свою доктрину по Ирландии, подойдет ему в качестве заместителя. Сам Вуд ничего не подозревал, с ним никто не говорил: ни премьер-министр, ни будущий начальник. Он увидел свое назначение в газете от 1 апреля 1921 г. «и провел следующие двадцать четыре или сорок восемь часов, раздумывая, не было ли это первоапрельской шуткой. После этого напряженного раздумья я пришел к министерству и осторожно, но не без трепета объяснил одетому в форму привратнику, кто я»¹³⁷.

Привратник пустил нового заместителя министра, однако выяснилось, что его руководитель уехал на Каирскую конференцию разбираться с Ближним Востоком. Отношения Вуда и Черчилля в принципе не слишком хорошо складывались. Черчилль был раздражен тем, что Ллойд Джордж не доверил ему пост министра финансов. Вуд ему тоже не нравился: «В течение нескольких недель мы вообще не работали вместе, несмотря на постоянные усилия с моей стороны увидеться с руководителем, он постоянно отказывался видеть меня и посылал ко мне Эдди Марша, который был его личным секретарем и стремился загладить вину, день за днем все труднее и труднее подбирая оправдания его хозяину»¹³⁸.

В конце концов Вуду всё это надоело. Он написал заявление об отставке, мотивируя его тем, что Черчилль не хотел его назначения, поэтому он не может выполнять свои обязанности. Эдвард Вуд, несмотря на внешнюю холодность, благоразумие и рассудительность, был наклонен к истерикам и выходкам такого рода.

Позже это очень дорого обойдется Невиллу Чемберлену, а пока с этим столкнулся другой будущий премьер-министр Великобритании: «С того дня никто, возможно, не был более добр ко мне, чем Черчилль. Он постоянно посылал за мной, приглашая в свою комнату отдыха днем, чтобы пропустить стакан вермута и поговорить о том, что происходило в политике, сделать восхитительные комментарии об его коллегах или спросить мое мнение о речах, что он собирался произнести. И я, оглядываясь назад, на эти месяцы с ним в министерстве по делам колоний, вижу их как начало очень ценной дружбы»¹³⁹.

Черчилль снабжал нового друга «очень здравыми советами», особенно касающимися общения с Палатой общин. Любой человек, получающий высокое министерское назначение, должен был, так или иначе, отчитываться перед Парламентом, а значит, обрекать себя порой на самую настоящую стычку с оппозицией как вне-, так и внутрипартийной. Черчилль советовал Вуду подолгу искать примечания в собственных речах, долго надевать очки, чтобы тянуть время выступления и снижать накал страстей.

По поводу собственного недовольства он советовал выплескивать его на бумагу. «Когда вы чувствуете себя неопределенно угнетенным чем-то, не вполне понимая чем, то хороший план состоит в том, чтобы записать все вещи, о которых вы думаете как о возможных раздражителях. Как только они появятся на бумаге, вы можете иметь с ними дело»¹⁴⁰. Возможно, этот совет частично объясняет столь объемную литературную деятельность самого Уинстона Черчилля, хотя в первую очередь, безусловно, диктовали ее материальные соображения.

Тем не менее, помимо дружеских отношений, в министерстве существовали еще все-таки и служебные обязанности. Черчилль поручил Вуду выполнить вест-индский тур, чтобы лично ознакомиться с состоянием и жизнью британских колоний в этом регионе. На прощание он снабдил своего заместителя еще одним полезным советом: всегда строго смотреть каждому солдату почетного караула в глаза. Вуд уже имел дело с собственными солдатами и до этого придирчиво осматривал их ряды, но за совет был благодарен и вспоминал, что позже, в Индии, он ему очень пригодился.

Вуд уплывал в ноябре 1921 г. и в декабре достиг Ямайки. Две недели длилось подробное знакомство с островом, членами местного управления, сахарными плантациями, даже ямайскими лошадьми, которые видному наезднику Вуду не понравились. Не нравились Вуду и некоторые чиновники, которых он немедленно увольнял. В то время было зафиксировано несколько случаев «желтой лихорадки», что корректировало маршрут заместителя министра, но в целом поездку мало что омрачало. «Мы провели Рождество с сэром Лесли Пробином, тогда губернатором Ямайки, и за исключением Багам, Бермуд, Виргинских островов и Тобаго, нам удалось побывать на всех других Вест-Индских островах и британской Гвиане, прежде чем отправиться от Тринидада в Англию в середине февраля»¹⁴¹. На Барбадосе к Вуду и его коллегам присоединились жены, что существенно украсило их и без того приятный тур. «Он был тронут таким почти жалостным рвением, с которым его везде встречали. Флаги и художественное оформление были выставлены напоказ даже в самых бедных уголках островов»¹⁴².

Омрачали демонстрации поклонения только москиты, которые, в отличие от подданных Британской империи, не различали, кто перед ними – белый заместитель министра или обычный человек, и жалили путешественников с неизменным азартом. К тому же на их военном корабле между матросами произошел странный инцидент: один убил другого, а после совершил самоубийство. Однако привыкший к окружающей его с детства смерти, Эдвард Вуд не был омрачен этими обстоятельствами и лишь бесстрастно зафиксировал их в дневнике¹⁴³.

Претензий к местному цветному населению у Вуда не оказалось никаких. Он встречал только благодушие, радость, поклонение: «Везде мы были приняты с неизменной любезностью и гостеприимством, и ничто не нарушало теплоту, с которой широкая публика дарила нам свое приветствие, что было важно для первого официального визита такого рода. Английская Гавань в Антигуа была последней землей, на которой стоял Нельсон, прежде чем отправиться к Трафальгару, и гордость за прошлое Великобритании была одной из самых значимых особенностей нашего тура. В отчете, который я впоследствии предоставил министру, я делал акцент на описании выдающихся особенностей всех колоний. Это было интенсивное чувство лояльности короне каждого нашего владения по отдельности и всех их вместе. Трудно тогда было увидеть, как все обернется сегодня, и трудно было преувеличить ценность той силы, которая поддерживала имперскую солидарность и противодействовала возможному росту других тенденций»¹⁴⁴.

Основной проблемой, которую ему предстояло проинспектировать, был допуск коренного населения в органы самоуправления. Но видя, как это население раболепно относится к белым господам, он посчитал, что на сегодняшний момент не стоит допускать туземцев в органы власти, что может изменить сложившиеся отношения с белыми управляющими. «Требование о представлении (коренного населения в органах местной власти. – М. Д.) было крайне преувеличено и раздуто агитацией неосведомленных людей. В конечном счете это окажется непреодолимо и станет актом серьезного недоразумения»¹⁴⁵. Вуд прояснил, что на Ямайке, что в каком-либо другом месте спрос на ответственное самоуправление, как его понимали в Англии, попросту раздут, и речи об этом не может идти в измеримом промежутке времени.

Данный тур имел значение не только для британской колониальной политики, но и для самого Эдварда Вуда. Он помог ему «расправить политические крылья». От рядового заднескамеечника, который выступал в Палате общин лишь при поддержке своего кружка и часто впадал в депрессию, видя, как мало он значит, в своем собственном сознании Вуд достиг высот человека, который определяет судьбы империи.

В Лондоне пост заместителя министра, да еще и вспомогательного ведомства (министерство по делам колоний было подшефно Форин Оффису), конечно, мало что значил. Но непосредственно в колониях Вуд воспринимался иначе, и белые управляющие, и туземцы видели в нем превосходящего их по статусу истинного представителя британской короны. Это придавало ему уверенность, он наловчился произносить речи, даже сам их время от времени писал или импровизировал. Плюс опыт всеобщего поклонения и обожания стал приятным дополнением сорокалетнему джентльмену, наклонному к мрачности и уставшему от скандальной обстановки Палаты общин. «Он был центральной фигурой повсюду, ему был оказан почти королевский прием. Для тех простых людей он был представителем короля, которого послало отдаленное божество, чтобы выслушать их обращения и помочь их горю. Было что-то жалостное и мистическое в усердии, с которым они приветствовали его почти как спасителя»¹⁴⁶.

Но главное, он получил, как ему казалось, прекрасный политический опыт по взаимодействию с колониями: «Когда я добрался до Индии и там обнаружил большую конституционную загадку, я постоянно был благодарен за ту школу, которую прошел в экспертизе той же самой проблемы в Вест-Индии»¹⁴⁷.

Пока Эдвард Вуд наслаждался путешествием по теплым морям, на острове, омываемом холодным Северным морем, зрели ощутимые перемены. В декабре 1921 г. в его отсутствие правительственная делегация из Ллойд Джорджа, Остина Чемберлена, лорда Биркенхеда, Уинстона Черчилля и Гордона Хьюарта подписала мирный договор с представителями Ирландии, завершивший Ирландскую войну за независимость. Он предусматривал создание Ирландского свободного государства в течение года. Это государство должно было стать автономным доминионом внутри «сообщества наций, известного как Британская империя», получив статус «такой же, как и Канада». Северной Ирландии, созданной в соответствии с законом 1920 г., предоставлялась возможность выйти из Ирландского свободного государства. Несмотря на то, что этот договор был ратифицирован и в британском, и в ирландском парламентах, его условия не устроили часть ирландских политических сил, вследствие чего началась гражданская война в Ирландии.

Не устраивал этот договор и британских консерваторов, которые не желали отпускать Ирландию ни в каком статусе. Остина Чемберлена и Биркенхеда другие тори уже давно воспринимали как отступников. Они и сами порядком задирали нос, вели себя высокомерно с товарищами, считая их «низшими людьми»¹⁴⁸, и сосредоточили власть в своих руках. Образовав с Ллойд Джорджем и Черчиллем коалицию, они одни определяли направление, по которому идет правительство.

Сам премьер-министр Ллойд Джордж был убежден, что Британская империя у его ног и, безусловно, поддерживает его, поэтому уже в январе 1922 г. хотел провести очередные Всеобщие выборы. В его планы входило даже создание новой партии вместе с юнионистской. Но, памятуя о том, как он поступил уже однажды со своими родными либералами, а также испытывая неприязнь к манере Ллойд Джорджа вести политические дела, юнионисты вовсе не спешили присоединяться к нему. Валлийский премьер становился непопулярен в стране. Шахтеры говорили, что он принес безработицу, недовольство росло. Обстановку накаляли и едва ли не ежедневные новости из Ирландии, где полным ходом шла гражданская война.

Для консерваторов ситуация осложнялась тем, что их лидер Бонар Лоу начал испытывать проблемы со здоровьем и время от времени самоустранялся от партийных дел, передав пост лидера партии Остину Чемберлену. В те дни, когда он присутствовал в политической жизни, он яростно и откровенно работал на свержение коалиции, встречая сопротивление Чемберлена, который не хотел прерывать отношений с Ллойд Джорджем. Вуд мягко пытался объяснить Остину Чемберлену, что дела с нынешним премьером стоит заканчивать: «Как Вы знаете, я не имею сочувствия к так называемому несгибаемому элементу среди наших друзей, и я полностью признаю вероятную необходимость в следующем Парламенте некоторой коалиции между партиями. Но я все более и более сомневаюсь относительно того, является ли г-н Ллойд Джордж, со всеми его выдающимися качествами, человеком, лучше всего квалифицированным, чтобы вести страну в данный момент»¹⁴⁹.

В октябре Чемберлен назначил сход консервативной партии для решения вопроса отношений тори и правительства в Карлтон Клубе. Там «Стенли Болдуин, до этого почти неизвестный участник за пределами Палаты, вдруг стал одной из наиболее популярных фигур в стране после нападения на Ллойд Джорджа. Он выразил словами то, что чувствовало большинство из тех, кто его слушал, поскольку он предупреждал, что Ллойд Джордж был очень динамичной силой и мог привести к ужасным последствиям. Не было ли слишком вероятно, что так же, как Ллойд Джордж уничтожил единство либеральной партии, он очень скоро уничтожит и консервативную? И если такая опасность есть, то консервативная партия должна вновь стать независимой и бороться за свою собственную программу при своем собственном лидере. История, конечно, показывает, что Англия не любит коалиции; но ко всему этому общему отрицанию эмоций добавляло и личное недоверие к премьер-министру»¹⁵⁰.

Старший Чемберлен не ожидал такого поворота событий. Но в сознании рядовых тори и он, и Биркенхед были уже давно прочно связаны с Ллойд Джорджем, которого между собой все называли «козел», поэтому Бонар Лоу и Болдуин их устраивали куда больше. В итоге на этой встрече консерваторы проголосовали за разрыв коалиции, Остин Чемберлен подал в отставку с поста лидера консервативной партии, которым вновь стал Бонар Лоу. В отставку с поста премьер-министра вынужден подать был и Дэвид Ллойд Джордж, это стало его концом.

Зато для многих других людей события октября 1922 г. стали началом министерских карьер. «Большинство из нас стало членами Кабинета, моим собственным назначением стало возглавить то, что тогда все еще назвали Управлением образования»¹⁵¹. Иными словами, Эдвард Вуд стал министром образования в только что сформированном правительстве Бонар Лоу. Наряду с ним в Кабинет вошли: Стенли Болдуин, ставший министром финансов, Филип Ллойд Грим, ставший главой Торгового совета, и младший Чемберлен, Невилл, получивший скромный портфель министра почт. Как и портфель министра образования, это было второстепенное, но необходимое назначение для политической карьеры. Рождалась новая эпоха.

Началом ее стали Всеобщие выборы, назначенные на 15 ноября 1922 г. Эти выборы навсегда (во всяком случае, на момент сегодняшнего, 2021 г.) изменили состав британского Парламента. Решающее большинство получили консерваторы, но второй по численности партией стала лейбористская. На тот момент количество английских безработных подходило к полутора миллионам, отчаянно недоставало жилья, большинство населения гнило в «трущобах», за которые с арендаторов брали очень приличные деньги, муниципальные казначейства были опустошены войной. Неудивительно, что на таком фоне лейбористская риторика выглядела убедительной.

Вуд вновь прошел в Палату общин на безальтернативной основе, воспользовавшись хаосом в либеральной партии, которая не стала выдвигать своего кандидата от Рипона. Избавленный от предвыборной борьбы, он чувствовал себя вполне счастливым. Но эти выборы далеко не всем дались с такой же легкостью. Уинстон Черчилль, к примеру, вообще не получил места в Парламенте и был выключен из политической жизни.

Доверенное Эдварду Вуду образование было совсем не той отраслью, на которую правительство собиралось тратить деньги и вообще обращать внимание. Новый министр и сам весьма равнодушно относился к своему посту. Моментально он нашел тех, кто будет писать за него речи, высказав пожелание, что «не хочет ничего философского»¹⁵². И, разумеется, первым его условием было согласование двух дней, в которые он мог уезжать в Йоркшир охотиться.

Возможно, Вуд понимал, что любая «блестящая» схема по улучшению состояния образования сейчас не найдет отклика ни у правительства, ни у Палаты общин, так как перед страной стояли задачи в первую очередь восстановления экономики. С подчиненными он был холоден, отстранен от забот. Увидевший и полюбивший обожание туземцев во время своего вест-индского тура, Вуд, не встречая бурных оваций в министерстве образования, дистанцировался от сотрудников, являя образ высокомерного патриция: «Я расценивал его как человека из другого мира», – вспоминал Вуда его секретарь¹⁵³.

Новый министр, продолжая эксплуатировать образ белого господина, стал воспринимать своих подчиненных как тех самых туземцев и едва ли не рабов. Он использовал их в собственных целях, которые зачастую не имели никакого отношения к непосредственным обязанностям. Его министерский секретарь Морис Холмс периодически вынужден был договариваться с парикмахером, когда Вуду следует подстричься¹⁵⁴. Но не только образ белого господина диктовал Вуду вести себя подобным образом.

Такие поручения обычно выполняли личные секретари, которым, конечно же, необходимо платить жалование. Воспитанный скупым лордом Галифаксом, еще в Оксфорде резко урезавшим его финансирование, но при этом тратящим деньги на дикие излишества вроде кенгуру, а также вовремя не оплачивающим свои счета, Вуд начинал маниакально экономить каждый пенни. Он не спешил обзаводиться личным секретарем и заставлял положенных ему по должности сотрудников министерства делать любую работу. Позже его скупость приобретет поистине вице-королевский размах, когда он будет чуть не изо рта вырывать печенье у своего заместителя Рэба Батлера и носить один старый, лоснящийся от грязи костюм. Пока же он просто отказывал в повышении заработной платы своим подчиненным.

22 мая 1923 г. смертельно больной Бонар Лоу вынужден был вновь уйти в отставку, на этот раз уже окончательно. Лидерство получил Стенли Болдуин, он и сменил Бонар Лоу на посту премьер- министра. Правительство Болдуина чувствовало себя куда более уверенным в своем положении в стране. Вуд сохранил в нем пост министра образования. Его друг и соратник по парламентской группе Сэм Хор получил назначение министром авиации, а присоединившийся к их компании Невилл Чемберлен занял пост министра здравоохранения, но после вынужден был на несколько месяцев перейти в Казначейство. Вопрос о том, кому достанется министерство финансов, до этого возглавляемое лично Болдуином, стоял остро. На позицию канцлера казначейства рассматривался и Эдвард Вуд, но его кандидатура была отвергнута ввиду того, что лорду Чарльзу было 85 лет. В любой момент он мог умереть, тем самым передавая сыну титул и место в Палате лордов¹⁵⁵.

К тому же у Вуда намечался стойкий конфликт с оппозицией и лично либералом сэром Джоном Саймоном. Они были давними знакомыми и вместе работали в колледже Олл Соулс. В Парламенте Саймон специализировался на внешнеполитических вопросах. Он всегда был сдержан и приятен, в отличие от не самых воспитанных лейбористов, но и от него частенько доставалось правительству. Охлаждение их отношений с Вудом было вызвано командировкой последнего в Лигу Наций¹⁵⁶.

Пока Керзон отсутствовал на конференции в Лозанне, Вуда попросили возглавить британскую делегацию в Лиге Наций, обсуждавшую вопрос о Сааре¹⁵⁷. Эта спорная германская территория находилась под протекторатом Лиги, однако в марте 1923 г. была полностью занята французами. Это был сложный момент для англо-французских отношений. После череды заседаний Вуд как председатель пошел на уступки французской стороне, за что получил выволочку в Палате общин.

Саймон в своей знаменитой манере адвоката подверг Вуда допросу, в первую очередь желая узнать, какие инструкции от правительства он получил в принципе, что так откровенно пренебрег интересами Британии? Вуд достойно парировал: правительство решило, что вопрос администрации Саара должен быть предметом беспристрастного спора, поэтому он и отказался дожимать проблему этого не самого большого вопроса, когда в Лиге на кону стоят более фундаментальные проблемы. Эдвард Вуд не забыл этого столкновения и нападок Саймона.

После не самого удачного дебюта в дипломатии Вуд вернулся к проблемам непосредственно вверенного ему образования. В июле 1923 г. он сформулировал Билль об университетах, который делегировал двух комиссаров для Оксфорда и Кембриджа, чтобы составить их уставы, а также определить субсидии, требуемые Королевской комиссией для грантов. «Я знаю, что в настоящее время университеты затруднены отсутствием материальных ресурсов в проведении их работы, и, как сын Оксфорда, я знаю преимущества того, что Оксфорд дал мне, поэтому я рассматриваю данный Билль как существенное предварительное мероприятие, позволяющее университетам продолжить и развивать свою работу. И я уверенно приглашаю Палату дать этому Биллю второе чтение»¹⁵⁸.

В то же время Болдуин подписал в Вашингтоне обременительное соглашение для оплаты внешнего долга. Продолжающийся, несмотря на все правительственные усилия, рост безработицы, а также экономика, которая все еще находилась ниже даже довоенного уровня, и негодование доминионов заставляли Болдуина думать о том, чтобы заменить политику фритредерства¹⁵⁹ протекционизмом. Именно поэтому он и пригласил младшего сына Джозефа Чемберлена, отца не только Невилла и Остина, но и «тарифной реформы», стать канцлером Казначейства, зная его приверженность подобной политике. Но далеко не все члены Кабинета, а также рядовые консерваторы, не говоря уже о других партиях, разделяли приверженность протекционистской модели. Споры между сторонниками «свободной торговли» и «тарифов» были так же горячи, как и споры по ирландскому вопросу.

Эдварда Вуда призвали быть посредником между консерваторами-фритредерами, возглавляемыми лордом Солсбери, и Болдуином. Тарифную реформу поддерживали «изгнанники»-тори лорд Биркенхед и Остин Чемберлен. Для усиления своей позиции Болдуин вознамерился ввести их в Кабинет, но если кандидатура Остина не вызывала негодования, то Биркенхеда отказывались даже видеть рядом с Даунинг-стрит. Такое неприятие было вызвано уже набившим оскомину его поведением, которое кардинально отличалось от политиков нового типа вроде того же Болдуина. Лорд Биркенхед был карикатурным изображением британского империалиста со всеми прилагающимися пороками – зашкаливающим высокомерием, алкоголизмом, содомией и т. п.

Вуд прямо спрашивал С. Б.: верны ли слухи и хочет ли он ввести в Кабинет старшего Чемберлена и Биркенхеда? В подобном случае он пригрозил своей отставкой. Болдуин успокоил его, сказав, что делать так не собирается, а Вуд в свою очередь успокаивал внутрипартийную оппозицию. Все это так или иначе начинало перерастать в кризис консервативной партии.

Тогда Болдуин решил сделать непредсказуемый ход и провести очередные Всеобщие выборы, чтобы не только испросить поддержки населения своим инициативам, но еще и перетасовать ряды парламентариев и своих непосредственных коллег. К тому же партия была связана обещаниями, данными Бонар Лоу перед предыдущими выборами, что никаких решительных изменений финансовая политика претерпевать не будет. С. Б. был абсолютно уверен в том, что все будет именно так, как ему и нужно, но просчитался. «Эта скотская избирательная кампания»¹⁶⁰, как злобно характеризовал ее Невилл Чемберлен, принесла такие плоды, о которых никто не мог и догадываться.

Ни потратив ни пенни, ни нерва на избирательную кампанию, Эдвард Вуд вновь прошел в Палату общин от Рипона на безальтернативной основе. Его коллегам же повезло намного меньше. Номинально консерваторы одержали победу и получили 258 мест в Палате общин, но лейбористы получили беспрецедентное 191 место, а либералы, к которым еще на предыдущих выборах вернулся Асквит, – 158. Таким образом, возможная коалиция вигов и лейбористов имела бы перевес голосов и грозила значительно затруднить работу правительства. Тори, имеющие до выборов 6 декабря 1923 г. устойчивое большинство в 344 места, оказались буквально посреди руин. Учитывая, что как таковой однозначной потребности в выборах не было, и они могли бы держать власть еще четыре года абсолютно уверенно, консерваторы обрушили свой гнев на Стенли Болдуина.

В январе 1924 г. МакДональд заявил о вотуме недоверия правительству и консервативный Кабинет был распущен. Таким образом, наступал исторический момент: впервые формировать правительство поручено было лейбористу. Консерваторы перешли в оппозицию. Вуд лишился поста министра образования без сожаления и разочарования. На оппозиционной министерской скамье он сосредоточил себя на сельском хозяйстве, которое находилось в упадке, о чем он писал еще в «Великой возможности» 1918 г. За пять с лишним лет, прошедших с момента написания их с Ллойдом книги, ситуация ничуть не изменилась. Поэтому раз за разом Вуд выступал как заботливый лендлорд, говоря, что «необходимо полностью изменить или придержать движение экономических сил, которые уже угрожают сельскому хозяйству»¹⁶¹.

Консерваторы значительно осложняли жизнь первого в истории лейбористского правительства, так что падение его было вопросом времени. Недоволен всем был только Остин Чемберлен: «У министерской скамьи есть много достоинств, но это все равно низший разряд. У наших нет “ударов”, нет никакой силы. Мы произносим довольно хорошие речи: Невилл, Хор, Ллойд Грим и Э. Вуд, но это не пушечные снаряды; и сам Стенли никогда не допустит больше, чем выстрелы из игрушечных духовых ружей в критические моменты, да и не имеет даже тени идеи, как бороться»¹⁶².

Болдуин, действительно, будто отпустил ситуацию. Он был недоволен тем, что им недовольны, и не спешил что-то предпринимать. От С. Б. стали отдаляться даже те новые консерваторы, которые изначально всячески его поддерживали. Они создали свою группу младших министров теневого правительства. Это были Эдвард Вуд, Сэм Хор, Ллойд Грим и Невилл Чемберлен. С последним у Вуда начинала формироваться дружба. Как говорил сам Чемберлен: «С Эдвардом я всегда себя чувствую наиболее уютно, чем с любым другим из наших коллег»¹⁶³. Это было началом многообещающих и роковых отношений людей, которые позже станут двумя капитанами Британской империи.

Но пока их обоих волновала перспектива возвращения в ряды консервативной партии Уинстона Черчилля, который по-прежнему не имел места в Палате и считался на тот момент либералом, а теперь активно намекал на возможное присоединение к тори, т. е. к консерваторам. Всё это привело бы к новому раунду интриг в борьбе за лидирующие позиции, что и так весьма и весьма ослабило партию. Вуд также поддавался «социальной пропаганде», которую вели младший Чемберлен и Сэм Хор, закладывая фундамент для будущих великих социальных преобразований: он поддержал проект пенсий для учителей, чем завоевал расположение еще и лейбористов.

Уход в оппозицию и вынужденная передышка в управлении Британской империей перегруппировали тори, постепенно они все же сводились воедино. Внутренние противоречия отходили на задний план, основным противником стало новое правительство. В апреле 1924 г. для укрепления партийного духа консерваторы решили провести конференцию, на которой собирались принять программу партии, т. н. доктрину нового консерватизма.

Эдвард Вуд наскоро набросал свою программу для этой конференции и вместе с отцом поехал проведать кардинала Мерсье в Европу. Романский католик Мерсье, так же как и лорд Чарльз, видел необходимость пресечь различия между Римом и Лондоном и дать надежду на возможное объединение. Но если Галифакс желал для англикан и тем более англо-католиков большей свободы, Мерсье был убежден, что они должны покориться Ватикану. И пока Эдвард Вуд наблюдал за теологическими спорами двух очень пожилых, одержимых религией мужчин, в Лондоне не угасали споры партийные.

На конференции тори программы Эмери, Керзона, Вуда и Хора были отвергнуты. За основу консервативной будущей политики была принята программа Невилла Чембрелена. На внешнем направлении предполагалось усиливать Британскую империю, способствовать постепенному получению Индией самоуправления, защищать ирландских лоялистов и британские интересы в Египте и Судане. На внутреннем – развивать промышленность и экономику, отменить политический налог, увеличить субсидии на развитие сельского хозяйства, жилья, пенсий и т. д. В целом документ был достаточно «водянист», но обширностью формулировок устраивал все внутрипартийные группировки.

Сблизило консерваторов и отношение к лейбористской внешней политике. Рэмзи МакДональд признал существование «молодой Советской республики». Мнение Вуда обо всем этом было естественным и выражало мнение британского большинства: «Люди чувствовали отвращение к неаккуратному интернационализму партии, которая боготворила Россию и требовала искоренить не только патриотизм, но также и индивидуальность в пользу смутного представления, которое рассматривалось как некие пролетарии всех стран»¹⁶⁴.

Англо-советские торговые соглашения, подписанные в августе 1924 г., не устраивали и либералов. Таким образом, лейбористское правительство оказалось в кольце вигов и тори. Они вынесли ему вотум недоверия. Но вместо того, чтобы уйти в отставку и порекомендовать королю Болдуина, таким образом сохранив шаткое положение консерваторов в Палате общин и возможность для перегруппировки собственных сил, Рэмзи МакДональд назначил очередные Всеобщие выборы.

Эдвард Вуд вновь был избавлен от избирательной кампании и избран на безальтернативной основе. Консерваторы также одержали сокрушительную победу, выиграв 412 мест в Палате общин. Теперь им были уже не страшны ни либералы Асквита, которые потеряли почти 120 мест и остались всего лишь с 40, ни лейбористы, получившие только 151 мандат.

Стенли Болдуину удалось сплотить вокруг себя все внутрипартийные группировки: к нему вернулись Остин Чемберлен и лорд Биркенхед, получившие должности министра иностранных дел и министра по делам Индии соответственно. Вернулся и в Парламент, и в ряды тори Уинстон Черчилль, чтобы стать канцлером казначейства. Не были обделены и новые консерваторы: Невилл Чемберлен стал министром здравоохранения, Сэм Хор министром авиации, а Эдварда Вуда ждал портфель министра сельского хозяйства.

В аграрном вопросе, казалось, он понимал куда лучше, чем в вопросах образования, во всяком случае, об этом говорили его частые выступления в Палате общин по проблеме. Однако, получив назначение, Вуд остался недоволен: «Служба в то время была почти полностью тщетной и полной разочарования. Мало что было сделано вне обычной администрации, кроме выбора условий схемы выкупа десятины. <…> Удручающим было знать, что, учитывая политическую атмосферу, преобладающую в обеих партиях, самый надежный совет любому фермеру состоял в том, чтобы выбросить из его головы все необычные идеи высокого производства и управлять фермой, вооружившись традиционной палкой и собакой»¹⁶⁵.

Единственное, что утешало Вуда, это его парламентский секретарь Сидни Герберт, которого «с большими извинениями забрал от меня Болдуин. Раньше он добавлял хороших специй в мою и без того веселую парламентскую жизнь»¹⁶⁶, – мрачно отмечал Вуд. Премьер ради спокойствия своего министра, к которому испытывал очень теплые чувства, сам был готов мириться с никуда не годным Гербертом.

Но работать Вуду, так или иначе, приходилось, ведь Палата общин требовала служебных отчетов. Удостоверившись, что у него по-прежнему есть два свободных дня для охоты, министр начал создавать видимость бурной деятельности. Для начала он хотел созвать конференцию всех землевладельцев для создания согласованной политики управления сельским хозяйством. Но британские фермеры были своенравны. Заупрямился и Союз рабочих, таким образом, никакой конференции состояться не удалось. Министр Вуд обиделся и сказал, что все они «упустили прекрасную возможность»¹⁶⁷.

Общение с фермерами, которое он вел по долгу службы, ему было неприятно точно так же, как и общение со своими избирателями. Фермеры не понимали академический язык Вуда, когда он пытался объяснять какие-то инициативы правительства, в итоге ему приходилось прибегать к грубым метафорам вроде: «Если у вас овцы спариваются в ноябре, вы же не ждете ягнят на следующий день», на что он часто получал ответы в еще более грубой форме, как и куда кого следует спарить. Не складывались у Вуда и отношения с подчиненными. Он уже не заставлял их записывать себя к парикмахеру, но «держал себя с таким торжественным выражением лица, что коллеги нашли его несколько пугающим»¹⁶⁸.

В Палате общин Вуд как министр выступал за увеличение плотности деревенского населения: «Мой идеал – форма сельского хозяйства, которая установит равновесие, а точнее, склонит баланс в пользу максимального заселения земель, которое будет возможно»¹⁶⁹. Логика в этом была: в городах свирепствовала безработица, а работа на земле всегда найдется. Тем не менее рабочие не спешили покидать города, к тому же их положение постепенно улучшал новый министр здравоохранения Невилл Чемберлен, борющийся с трущобами, инспектирующий условия труда и т. д. Министр сельского хозяйства не мог гарантировать уже работающим на земле людям немедленного улучшения условий их жизни.

Ввиду этого Национальный союз фермеров регулярно обрушивался с критикой и на весь Кабинет, и на Эдварда Вуда в частности. Неизвестно, сколько бы продолжались мучения и британских аграриев, и их министра, если бы в октябре 1925 г. лорд Биркенхед не отвел после заседания Кабинета Вуда в сторону и не сказал, что есть предложение сделать его вице-королем Индии. «К счастью, я не должен был руководить сельским хозяйством очень долго, поскольку другие события окончили мои отношения с Палатой общин и повели меня совсем другим путем»¹⁷⁰, – подводил итоги своей министерской деятельности граф Галифакс в мемуарах.

Предложение об Индии шло непосредственно от короля Георга V, но Вуд об этом не знал, и поэтому первой его реакцией был отказ. «Я сказал ему (Биркенхеду. – М. Д.), что в то время как, естественно, я чрезвычайно польщен выдвижением моей кандидатуры на этот пост, я чувствую, что личные и семейные причины достаточно сильны, чтобы оправдать меня в просьбе не нажимать с окончательным решением. Моему отцу было восемьдесят шесть лет, и вряд ли можно было ожидать, что он доживет до окончания моей пятилетней службы; три моих сына пока еще или только научились ходить, или ходили в школу, и я должен был практически оторвать себя от них на пять важных для их формирования лет. Я также добавил, что, вероятно, имеются и другие причины, чтобы сделать это всё невозможным, но он сказал мне, что это просто моя обязанность – отложить все частные причины. Я, конечно, должен был чувствовать себя связанным пересмотреть этот вопрос»¹⁷¹.

Вуда действительно заботили семейные проблемы. К тому же он не был уверен, что это предложение не отменят, как отменили предложение генерал-губернаторства ЮАС несколько лет назад. Против отъезда отца решительно выступала старшая и единственная дочь Эдварда Вуда Энни, которой на тот момент было 15 лет. В итоге Вуд ездил в Йоркшир поговорить со своим отцом. После обязательного совместного посещения церкви лорд Чарльз сказал ему: «Я думаю, ты должен поехать»¹⁷². Там же, в Йоркшире, он обнаружил письмо от 1868 г. к его деду, бывшему генерал-губернатору Индии, в котором говорилось, что один индийский астролог предсказал, что член его семьи («он намекнул на внука, еще не рожденного…») «будет однажды следовать за вами как за генерал-губернатором»¹⁷³. Обойти такое предзнаменование одержимый мистикой Вуд просто не мог.

1.Линдли, Ч. Книга приведений лорда Галифакса. М.: Азбука, 2010.

2.196 см.

3.«Соляной поход» – один из эпизодов борьбы за независимость, когда 12 марта – 5 апреля 1930 г. Махатма Ганди с 79 своими последователями дошел пешком до побережья Аравийского моря близ селения Данди. После окончания 390-километрового похода, в ходе которого к группе протестующих присоединялись все новые и новые последователи, Ганди демонстративно поднял пригоршню соли – в знак нарушения колониальной соляной монополии.

4.Earl of Halifax. Fulness of days. London, 1957.

5.Hodgson, S. Lord Halifax: an appreciation. London, 1941.

6.Earl of Birkenhead. The life of Lord Halifax. London, 1965.

7.Roberts, A. The Holy Fox: The Life of Lord Halifax. London, 1991.

8.Quigley, C. The Anglo-American establishment. N. Y., 1981; Hoggan, D. The Forced War. N. Y., 1989.

9.Irving, D. Churchill’s War. Vol. 1–4. London, 1987; Charmley, J. Churchill: The End of Glory. London, 1993; etc.

10.Taylor, A.J.P. The Origins of the Second World War. London, 2011. P. 212.

11.Hickleton Papers.

12.Lloyd George, D. War Memoirs. London, 1934; Henderson, N. Failure of a Mission. London, 1940; Henderson, N. Water under the bridges. London, 1945; Lord Chatfield. It might happen. London, 1947; Churchill, W. The gathering storm. London, 1948; Churchill, W. The second world war. London, 1959; Duff Cooper, A. If men forget. London, 1953; Simon, J. Retrospect: the Memoirs of the Rt. Hon. Viscount Simon G. C.S.I., G. C.V.O. London, 1952; Viscount Templewood. Nine troubled years. London, 1954; Lord Strang. Home and Abroad. London, 1956; Lord Vansittart. The mist procession. London, 1958; Earl of Avon. The Eden Memoirs: Full Circle. London, 1960; Earl of Avon. The Eden Memoirs: Facing the Dictators. London, 1962; Earl of Avon. The Eden Memoirs: the Reckoning. London, 1965; Macmillan, H. Wings of Change. London, 1966; Mosley, O. My life. London, 1968; Lord Butler. The art of the Possible. London, 1971; Dilks, D. The Diaries of Sir Alexander Cadogan, 1938–1945. London, 1971; etc.

13.Девлин, М. Невилл Чемберлен: джентльмен с зонтиком. М.: Молодая гвардия, 2019; Молодяков, В. Риббентроп: дипломат от фюрера. М.: Молодая гвардия, 2019.

14.Когда в 1884 г. лорд Галифакс умер, королева Виктория написала в своем дневнике: «Дорогой лорд Галифакс умер три дня назад. Я действительно горюю об его утрате. Он всегда был истинным моим другом и лояльным моим слугой, и в 1859-м, когда лорд Рассел и лорд Палмерстон уже сделали и требовали сделать еще больший вред, он был великой и реальной помощью мне» (Earl of Birkenhead. P. 10).

15.Earl of Birkenhead. P. 11.

16.Оксфордское движение (Oxford Movement) – движение среди англикан Высокой Церкви Англии, которое постепенно развилось в англо-католицизм. Выступало за восстановление традиционных аспектов христианской веры, впоследствии утерянных, и их включение в англиканскую литургию и богословие. Именно в недрах Оксфордского движения родилась «теория ветвей», согласно которой англиканская церковь является одной из трех ветвей Церкви Христовой вместе, соответственно, с римско-католической и православной церквами.

17.Английский церковный союз (ECU) – англо-католическая пропагандистская группа Церкви Англии, возникла в 1859 г.

18.Earl of Birkenhead. P. 23.

19.Громыко, А. Памятное. В 2 кн. М.: Политиздат, 1988.

20.Earl of Halifax. P. 13–14.

21.Earl of Birkenhead. P. 20.

22.Earl of Halifax. P. 19.

23.Ibid. P. 22.

24.Ibid. P. 19–23.

25.Earl of Birkenhead. P. 14.

26.Ibid. P. 16.

27.Ibid. P. 5.

28.Earl of Halifax. P. 31.

29.Ibid. P. 29.

30.Ibid. P. 29–30.

31.Ibid. P. 32.

32.Ibid. P. 32.

33.Earl of Birkenhead. P. 20.

34.Ibid. P. 40.

35.Earl of Halifax. P. 33–34.

36.Earl of Birkenhead. P. 31.

37.Earl of Halifax. P. 33.

38.Ibid. P. 36–37.

39.Lady Bingley (Agnes Wood) to Earl of Birkenhead.

40.Hickleton Papers, 16 April 1902.

41.Earl of Halifax. P. 44.

42.Ibid. P. 46.

43.John Christie to Earl of Birkenhead.

44.Hickleton Papers, 22 October 1892.

45.Earl of Halifax. P. 49.

46.Hickleton Papers, 17 December 1896.

47.Ibid.

48.Hickleton Papers, 8 May 1899.

49.Lord William Percy to Earl of Birkenhead.

50.Hickleton Papers, 22 May 1900.

51.180 см.

52.The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 124.

53.Hickleton Papers, November 1903.

54.Earl of Birkenhead. P. 67.

55.Earl of Halifax. P. 54.

56.Earl of Birkenhead. P. 70.

57.Ibid.

58.Earl of Halifax. P. 56.

59.Earl of Birkenhead. P. 70.

60.Hickleton Papers, 13 March 1905.

61.Earl of Halifax. P. 56.

62.The Diaries of Sir Alexander Cadogan. P. 148.

63.«Бремя белых (людей)» (также «Бремя белого человека»; англ. «The White Man’s Burden») – стихотворение английского поэта Редьярда Киплинга времен Филиппино-американской войны (1899–1902), впервые опубликованное в 1899 г. в журнале «McClure’s». Его название стало нарицательным обозначением миссии империалистов в колониальных владениях.

64.Earl of Halifax. P. 57–58.

65.Ibid. P. 60.

66.«Детский сад Милнера» – неофициальное название группы британцев, которые служили в Южной Африке под руководством Верховного комиссара лорда Милнера в период между Второй англо-бурской войной и основанием Южно-Африканского союза. Выступали за имперскую федерацию Британской империи.

67.Тарифная реформа – система взаимно действующих тарифов или соглашений о свободной торговле между субъектами Британской империи.

68.Hickleton Papers, 9 September 1907.

69.Ibid.

70.Hickleton Papers, 5 October 1907.

71.Earl of Halifax. P. 63.

72.Wood, E. John Keble. Oxford. 1909. P. 239–240.

73.Earl of Birkenhead. P. 80.

74.Earl of Halifax. P. 90.

75.Hickleton Papers, 1907.

76.Earl of Birkenhead. P. 82.

77.Lady Halifax to Earl of Birkenhead.

78.Earl of Birkenhead. P. 85.

79.Earl of Halifax. P. 66.

80.Hickleton Papers, 29 March 1910.

81.Акт о правительстве Ирландии (англ. Government of Ireland Act), также известный как Акт о гомруле – движении за автономию Ирландии на рубеже XIX–XX вв. Предполагал собственный парламент и органы самоуправления при сохранении над островом британского суверенитета, т. е. статус, аналогичный статусу доминиона.

82.Earl of Halifax. P. 64–65.

83.Ibid. P. 89.

84.Ibid. P. 70.

85.Mrs. Chamberlain to Hilda Chamberlain, 24 October 1939.

86.Earl of Birkenhead. P. 90–91.

87.Ibid.

88.Кнут (англ. Whip) – должностное лицо политической партии, задачей которого является обеспечение партийной дисциплины в Парламенте.

89.Earl of Halifax. P. 67–68.

90.Ibid.

91.Hickleton Papers, 29 March 1910.

92.Earl of Birkenhead. P. 97.

93.Оранжевый орден (англ. Orange Order) – консервативная профсоюзная организация, связанная с лоялистами Ольстера. В 1911 г. оранжисты начали вооружаться в качестве народных ополченцев. В 1913 г. совет Ольстера решил взять под контроль эти группы, создав Ольстерскую группу добровольцев, общенациональную полицию Ольстера, занимающуюся сопротивлением самоуправлению.

94.Earl of Birkenhead. P. 92.

95.Hodgson, S. P. 31.

96.Earl of Halifax. P. 69.

97.Earl of Birkenhead. P. 101.

98.Earl of Halifax. P. 77.

99.Ibid. P. 79.

100.Earl of Halifax. P. 80.

101.Ibid. P. 81.

102.Hickleton Papers, 18 August 1914.

103.Earl of Halifax. P. 80–81.

104.Earl of Birkenhead. P. 107.

105.Речь идет об его отставке У. Черчилля после Галлиполи – масштабной военной операции (с 19 февраля 1915 по 9 января 1916 г.), которую проводили в ходе Первой мировой войны по инициативе Черчилля страны Антанты, главным образом Британская империя, чтобы захватить Константинополь, вывести Турцию из войны и открыть морской путь в Россию. Окончилась поражением Антанты.

106.Earl of Birkenhead. P. 105.

107.Hansard. House of Commons. Vol. LXXXXI. Col. 2638, 2 May 1916.

108.Earl of Birkenhead. P. 104.

109.Национальная служба – управление военными и трудовыми резервами Великобритании, созданное правительством Ллойд Джорджа.

110.Earl of Birkenhead. P. 106–107.

111.Earl of Halifax. P. 53.

112.Earl of Birkenhead. P. 57.

113.Ibid. P. 110.

114.Ibid.

115.Битва на Сомме – битва на французском театре Первой мировой войны армий Британской империи и Французской республики против Германской империи. Состоялась с 1 июля по 18 ноября 1916 г. на обоих берегах реки Сомма. Одна из крупнейших битв в ходе Первой мировой войны, в которой было убито и ранено более миллиона человек, что делает ее одной из самых кровопролитных битв в истории человечества.

116.Hickleton Papers, November 1917.

117.10, Даунинг-стрит – адрес резиденции премьер-министра Великобритании.

118.Earl of Birkenhead. P. 112.

119.Версальский мирный договор – важнейший из серии мирных договоров, завершивших Первую мировую войну; документ, подписанный в Версале 28 июня 1919 г., положил конец войне между Германией и антигерманской коалицией.

120.Lloyd, G., Wood, E. The Great Opportunity. London, 1919.

121.Earl of Birkenhead. P. 124.

122.Ibid.

123.Ibid. P. 126.

124.Somervell D. British Politics since. London, 1953. P. 123.

125.Earl of Halifax. P. 85.

126.Ibid. P. 87.

127.Ibid.

128.«Чeрно-пегие» или «чeрно-коричневые» (англ. The Black and Tans) – военизированная (парамилитарная) организация, выступавшая в качестве временных полицейских сил, сражавшаяся на стороне Великобритании во время Ирландской войны за независимость. Название «чeрно-пегие» произошло от импровизированной униформы подразделений в первое время службы.

129.Earl of Halifax. P. 88.

130.Earl of Birkenhead. P. 127.

131.Earl of Halifax. P. 93.

132.Earl of Birkenhead. P. 121.

133.Ibid. P. 16.

134.Ramsden, J. The age of Balfour and Baldwin, 1902–1940. Vol. 2. N. Y., 1978. P. 305.

135.Earl of Halifax. P. 88.

136.Evening Standard, 10 August 1920.

137.Earl of Halifax. P. 94–95.

138.Ibid. P. 95.

139.Ibid.

140.Ibid.

141.Earl of Halifax. P. 96–97.

142.Earl of Birkenhead. P. 133.

143.Ibid. P. 134.

144.Earl of Halifax. P. 97.

145.Earl of Birkenhead. P. 137

146.Earl of Birkenhead. P. 140.

147.Earl of Halifax. P. 98.

148.Feiling, K. Life of Neville Chamberlain. London, 1970. P. 107.

149.Hickleton Papers, October 1922.

150.Earl of Halifax. P. 99.

151.Ibid. P. 100.

152.Earl of Birkenhead. P. 149.

153.Sir Griffith Williams to Earl of Birkenhead.

154.Earl of Birkenhead. P. 150.

155.Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 26 August 1923.

156.Лига Наций (League of Nations) – международная организация, основанная в результате Версальско-Вашингтонской системы Версальского соглашения в 1919–1920 гг. Существовала в 1919–1946 гг., после была заменена ООН.

157.Саaр (нем. Saarland) – земля Германии, граничащая с Францией и Люксембургом, названная по реке Саар. В результате поражения Германии в Первой мировой войне Саар был передан в управление Лиги Наций, а его угольные шахты объявлены французской собственностью. В 1920–1935 гг. территория Саар снова считалась частью Германии, но была оккупирована администрацией союзников с французским протекторатом.

158.Earl of Birkenhead. P. 153.

159.Фритредерство (free trade) – направление в экономической теории, политике и хозяйственной практике, провозглашающее свободу торговли и невмешательство государства в частную предпринимательскую сферу жизни общества.

160.Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 17 November 1923.

161.Hansard. House of Commons. Vol. 169. Col. 1895-6, 20 February 1924.

162.Austen Chamberlain to Ida Chamberlain, 18 April 1924.

163.Neville Chamberlain to Hilda Chamberlain, 9 March 1924.

164.Earl of Birkenhead. P. 161.

165.Earl of Halifax. P. 100.

166.Ibid. P. 101.

167.Earl of Birkenhead. P. 163.

168.Lord Butler. The Art of Memory: Friends in Perspective. London, 1982. P. 31.

169.Earl of Birkenhead. P. 165.

170.Earl of Halifax. P. 101.

171.Ibid. P. 108.