Kitobni o'qish: «Всемогущее правительство: Тотальное государство и тотальная война»

Предисловие

При обсуждении проблем социально-экономической политики общественные науки рассматривают только один вопрос: способны ли предлагаемые меры достичь результатов, к которым стремятся их авторы, или они ведут к такому положению дел, которое – с точки зрения сторонников этих мер – даже более нежелательно, чем та ситуация, которую намеревались изменить. Экономист не подменяет суждения своих сограждан о желательности конечных целей своим собственным суждением. Он просто задается вопросом: возможно ли достичь целей, преследуемых страной, правительством, группами давления, с помощью методов реально избранных для достижения этих целей.

Разумеется, это весьма неблагодарная задача. Большинство людей нетерпимы к любой критике разделяемых ими социально-экономических убеждений. Они не понимают, что выдвигаемые возражения касаются только негодных методов и не оспаривают конечных целей, на достижение которых направлены их усилия. Они не готовы признать возможность того, что им будет проще достичь своих целей, если они будут следовать советам экономистов, а не отвергать их с презрением. Они называют врагами нации, расы или группы любого, кто рискнет высказать малейшую критику в адрес их любимых мероприятий.

Этот упертый догматизм влечет за собой весьма пагубные последствия и является одной из коренных причин нынешнего международного положения. Экономист, утверждающий, что установление минимальных ставок заработной платы не является подходящим методом повышения уровня жизни наемных работников, вовсе не является врагом рабочих. Напротив, предлагая более подходящие меры для повышения материального благосостояния наемных работников, он делает максимум, что в его силах, для подлинного улучшения их экономического положения.

Указывая на преимущества, которые каждый получает от функционирования капитализма, экономист не защищает интересы капиталистов. Экономист, который 30–40 лет назад отстаивал сохранение системы частной собственности и свободного предпринимательства не боролся за эгоистические классовые интересы богачей того времени. Он стремился оставить свободными руки тем неизвестным и не имеющим ни гроша своим современникам, обладавшим достаточной изобретательностью, чтобы создать новые отрасли промышленности, которые сегодня обеспечивают жизненный комфорт рядовому человеку. Конечно, многие из этих пионеров промышленных изменений разбогатели на этом. Но они приобрели свое богатство, обеспечивая потребителей автомобилями, самолетами, радиоприемниками, холодильниками, кинофильмами и огромным количеством других менее эффектных, но оттого не менее полезных новшеств. Новые товары, безусловно, не были достижением различных государственных контор и чиновников. Ни одним технологическим нововведением мы не обязаны Советам. Максимум чего сумели добиться русские, это скопировать некоторые усовершенствования, изобретенные капиталистами, которых они не перестают осыпать ругательствами. Человечество не достигло состояния окончательного технологического совершенства. Потенциал дальнейшего прогресса и повышения уровня жизни огромен. Творческий дух и изобретательность никуда не делись, несмотря на все утверждения об обратном. Но их потенциал полностью раскрывается только там, где существует экономическая свобода.

Точно так же если экономист пытается показать, что некая страна (назовем ее Туле) причиняет вред своим насущным интересам при проведении той или иной политики внешней торговли или при том или ином обращении с меньшинствами, обитающими в этой стране, не является врагом Туле или ее народа.

Оскорблять людей, критикующих негодные меры экономической политики и высказывать подозрения по поводу их мотивов, занятие бессмысленное. Это заставит замолчать голос истины, но не сделает неподходящие меры экономического политики подходящими.

Сторонники тоталитарного контроля называют взгляды своих оппонентов негативизмом. Они стремятся представить дело так, будто в то время как они сами требуют улучшения неудовлетворительных условий, остальные собираются позволить злу длиться вечно. Это взгляд на социальные проблемы с позиции узколобых бюрократов. Только с точки зрения бюрократов положительные и благотворные меры могут заключаться единственно в создании новых контор, издании новых декретов и увеличении числа государственных служащих, а все остальное – бездеятельность и пассивность.

Программа экономической свободы не носит негативистский характер. Она имеет вполне положительное содержание: установление и сохранение системы рыночной экономики, основанной на частной собственности на средства производства и свободном предпринимательстве. Она стремится обеспечить свободу конкуренции и суверенитет потребителей. В качестве логического следствия из этих требований подлинные либералы возражают против любых попыток заменить функционирование нестесненной рыночной экономики государственным регулированием. Laissez faire, laissez passer[1] не означает: пусть зло продолжает править бал. Напротив, оно означает: не вмешивайтесь в функционирование рынка, поскольку такое вмешательство неизбежно ограничивает объем производства и делает людей беднее. Кроме того, оно означает: не упраздняйте и не калечьте капиталистическую систему, которая, несмотря на все препятствия, созданные на ее пути правительствами и политиками, привела к беспрецедентному повышению уровня жизни широких масс населения.

В отличие от того, что утверждали немецкие предшественники нацизма свобода не является негативным идеалом. То, как сформулирована концепция – в утвердительной или отрицательной форме, – это все лишь вопрос языка. Фраза «свобода от нужды» эквивалентна выражению «стремление к положению дел, при котором люди лучше обеспечены предметами первой необходимости». «Свобода слова» эквивалентна «положению дел, при котором каждый может сказать то, что хочет».

В основе всех тоталитарных доктрин лежит убеждение, согласно которому правители мудрее и благороднее своих подданных и поэтому лучше знают, что принесет пользу последним, чем они сами. Вернер Зомбарт, бывший на протяжении многих лет фанатичным поборником марксизма, а позднее не менее фанатичным адвокатом нацизма, так прямо и заявил, что вождь нации, фюрер, получает приказы от Бога, верховного Вождя, Фюрера, Вселенной, а пребывание Вождем есть постоянное откровение¹. Тот, кто с этим согласен, разумеется, должен перестать сомневаться в целесообразности всесилия правительства.

Те, кто не согласны с этим теократическим обоснованием диктатуры, требуют для себя права свободно обсуждать соответствующие проблемы. Они не пишут слово «государство» с заглавной буквы. Они не уклоняются от анализа метафизических понятий гегельянства и марксизма, но сводят всю эту торжественную риторику к простому вопросу: подходят ли предлагаемые меры для достижения преследуемых целей? Отвечая на этот вопрос, они надеются оказать полезную услугу огромному большинству своих сограждан.

Людвиг фон Мизес

Нью-Йорк,

январь 1944 г.

Выражение благодарности

Я признателен Фонду Рокфеллера и Национальному бюро экономических исследований за предоставление грантов, позволивших мне предпринять данное исследование. Огромную помощь оказали критические замечания и предложения г-на Генри Хэзлита, который также отредактировал всю рукопись. Г-н Артур Гудмен консультировал меня по вопросам английского языка и стилистики. Г-н Юджин Дэвидсон из издательства Йельского университета оказывал мне самую разнообразную помощь. Ответственность за все высказанные мнения, разумеется, целиком и полностью лежит на мне.

Введение

I

Важнейшим пунктом в планах Германской национал-социалистической рабочей партии стоит завоевание для Германии Lebensraum[2], т. е. территории настолько обширной и богатой природными ресурсами, чтобы иметь возможность жить в изоляции и иметь уровень жизни не ниже, чем в любой другой стране. Очевидно, что эта программа, представляющая собой вызов и угрозу для всех других народов, не может быть реализована иначе, как при установлении Германией своей гегемонии во всем мире.

Ни социализм, ни тоталитаризм, ни национализм не являются отличительными признаками нацизма. Сегодня во всех странах «прогрессисты» жаждут заменить капитализм социализмом. Пребывая в состоянии войны с германской агрессией, Великобритания и США шаг за шагом перенимают немецкую модель социализма. Общественное мнение обеих стран абсолютно уверено, что во время войны всестороннее государственное регулирование экономики неизбежно, а многие видные политики и миллионы избирателей решительно намерены и после войны сохранить социализм в качестве нового общественного порядка. Ни диктатура, ни насильственное подавление инакомыслящих не являются исключительными чертами нацизма. Они характерны для советской политической системы и в силу этого поддерживаются по всему миру многочисленными друзьями современной России. Национализм, являющийся, как будет показано в этой книге, следствием государственного вмешательства в экономику, в наше время определяет внешнюю политику всех стран. Для нацистов как таковых характерна особая разновидность национализма – стремление к завоеванию жизненного пространства.

Эта цель нацистов в принципе не отличается от целей старых немецких националистов, самая радикальная группа которых в тридцатилетие, предшествовавшее Первой мировой войне, называла себя Alldeutsche (пангерманисты). Именно эти амбиции втравили кайзеровскую Германию в Первую мировую войну, а через 25 лет стали причиной Второй мировой войны.

Программу Lebensraum нельзя вывести из идеологии или прецедентов истории Германии последних пяти столетий. Как и у всех других народов, у немцев были свои шовинисты. Шовинизм не следует смешивать с национализмом. Шовинизм заключается в завышенной оценке достоинств и достижений своего народа и пренебрежении к другим народам; сам по себе он не ведет ни к каким действиям. Национализм же представляет собой проект политических и военных действий и попытку его реализации. История Германии, подобно истории других стран, знает правителей, жаждавших завоеваний, но эти императоры, короли и герцоги стремились к богатству и власти для себя и своего рода, а не к жизненному пространству для своих народов. Агрессивный германский национализм – феномен последних 60 лет. Он порожден современной экономикой и экономической политикой.

Не следует смешивать национализм и со стремлением к народному правительству, национальному самоопределению и политической независимости. Когда в XIX в. немецкие либералы стремились вместо тирании 30 с лишним мелких правителей создать единую демократическую Германию, они не вынашивали враждебных замыслов против других народов. Они хотели избавиться от деспотизма и установить парламентское правление. Они не мечтали о завоеваниях и территориальной экспансии и не намеревались включить в состав задуманной ими единой Германии польские и итальянские территории, завоеванные их правителями. Напротив, они сочувствовали стремлению польских и итальянских либералов к созданию независимых демократических государств в Польше и Италии. Немецкие либералы мечтали о повышении благополучия немецкого народа, но не считали, что их народу пойдет на пользу угнетение других народов и причинение вреда иностранцам.

Национализм не тождественен и патриотизму. Патриотизм направлен на обеспечение благоденствия собственного народа, его процветания и свободы. Национализм – лишь один из методов, предлагаемых для достижения этих целей. Но либералы утверждают, что рекомендуемые национализмом методы непригодны и что их применение не только не приведет к поставленным целям, но, напротив, окажется бедствием для народа. Либералы также являются патриотами, но их представления о величии и правильных способах достижения национального процветания решительно отличаются от того, что предлагают националисты. Либералы рекомендуют режим свободной торговли, международной специализации, сотрудничества и дружбы между народами не из заботы об иностранцах, а ради счастья собственного народа.

Национализм пытается обеспечить благополучие для всего народа или отдельных групп граждан за счет причинения вреда иностранцам. Самый известный метод современного национализма – дискриминация иностранцев в сфере экономики. Иностранные товары не допускаются на рынки страны вовсе или лишь с уплатой таможенных пошлин. Иностранным гражданам запрещено выступать в качестве конкурентов на отечественном рынке труда. Иностранный капитал подлежит конфискации. Если обиженная сторона чувствует себя в силах с помощью оружия добиться отмены мер, вредящих ее собственному благополучию, война станет естественным результатом экономического национализма. Государственная политика образует единое целое.

Внешняя и внутренняя политика тесно связаны между собой, они влияют друг на друга и образуют единую систему. Точно так же как свободная торговля была дополнением режима внутренней экономической свободы, экономический национализм является следствием современной внутренней политики вмешательства в экономику и государственного планирования. Внутренняя экономическая свобода может сочетаться с протекционизмом, но в ее отсутствие протекционизм неизбежен. Власть правительства ограничена территорией страны. У него нет возможности напрямую влиять на ситуацию в других странах. В условиях экономической свободы иностранная конкуренция может, пусть даже на короткий срок, помешать успеху государственного вмешательства в дела отечественных предприятий. Если внутренний рынок до известной степени не изолирован от иностранных рынков, ни о каком государственном регулировании не может идти речи. Чем дальше страна зашла по пути государственного регулирования и регламентации, тем ближе она к экономической изоляции. Международное разделение труда начинает вызывать подозрения, поскольку ограничивает полноту власти правительства. Тогда внутренняя экономическая политика тяготеет к автаркии; таков результат стремления к главенству государства в экономических вопросах.

В мире свободной торговли и демократии нет стимулов для войн и завоеваний. В таком мире не имеет значения обширность территории, на которую распространяется государственный суверенитет. Граждане такой страны не получают никаких выгод от присоединения соседних территорий. Благодаря этому территориальные конфликты могут рассматриваться беспристрастно; можно без особых душевных терзаний проявить справедливость по отношению к требованиям других народов о самоопределении. В условиях свободной торговли Великобритания щедро предоставляла своим заморским колониям статус доминионов, т. е. фактической автономии и политической независимости, и уступила Ионийские острова Греции. Швеция не прибегла к военной силе, чтобы предотвратить отделение Норвегии; королевский дом Бернадоттов утратил норвежскую корону, но рядовым гражданам Швеции было безразлично, является ли их король также и сувереном Норвегии. В эпоху либерализма люди верили, что плебисциты и решения международного трибунала способны мирно разрешать все международные конфликты. Считалось, что еще предстоят отдельные войны и революции, потому что необходимо сокрушить последних тиранов и разрушить сохранившиеся торговые барьеры. Но когда эта цель будет достигнута, причины для войн исчезнут. Человечество сможет направить все силы на повышение всеобщего благосостояния.

Но, предаваясь описанию благоденствия в мире либеральной утопии, филантропы не заметили усиления новых идеологий, приготовившихся вытеснить либерализм и утвердить новый порядок, чреватый антагонизмами, для которых не удастся найти мирного решения. Они не увидели этого, потому что рассматривали новые умонастроения и политический курс как продолжение и воплощение основных принципов либерализма. Антилиберализм завладел общественным мнением под личиной истинного и подлинного либерализма. Сегодня псевдолибералы поддерживают программы, совершенно несовместимые с принципами и доктринами старого либерализма. Они поносят частную собственность на средства производства и рыночную экономику, восторгаясь тоталитарными методами управления экономикой. Они требуют создания всемогущего государства и прославляют любые меры, усиливающие власть чиновничества и правительственных агентств. Они объявляют реакционером и экономическим роялистом каждого, кто не разделяет их страсть к регламентации.

Самозваные либералы и прогрессисты искренне убеждены, что являются истинными демократами. Но их представление о демократии совершенно противоположно тому, которое существовало в XIX в. Путая демократию с социализмом, они не только не видят того, что демократия и социализм несовместимы, но еще и верят, что социализм – это и есть подлинная демократия. Из-за этой ошибки они рассматривают Советскую власть как разновидность народного правления.

Европейские правительства и парламенты уже более 60 лет стремятся стреножить рынок, установить контроль над экономикой и подавить капитализм. Беспечно игнорируя все предупреждения экономистов, они возвели торговые барьеры, поощряли политику кредитной экспансии и дешевых денег и взяли курс на возобновление политики регулирования цен, установления минимума заработной платы и субсидирование отдельных отраслей и предприятий. Они превратили налогообложение в инструмент конфискации и экспроприации и провозгласили безудержные государственные расходы лучшим способом увеличения богатства и повышения благосостояния. Но когда неизбежные последствия такой политики, изначально предсказанные экономистами, стали очевидными, общественное мнение обвинило в этом не свою излюбленную политику, а капитализм. В глазах публики главной причиной экономической депрессии, безработицы, инфляции и роста цен, монополизма и пустой растраты ресурсов, социальных волнений и войны является не антикапиталистическая политика, а капитализм.

Роковой ошибкой, которая сорвала все планы сохранения мира, было именно непонимание людьми того, что только в мире чистого, совершенного и нестесненного капитализма отсутствуют стимулы для агрессии и завоевания. Президент Вильсон руководствовался идеей, что к войне склонны лишь самодержавные режимы, а демократии, не имея возможности извлечь какие-либо выгоды из завоеваний, склонны к миру. Президент Вильсон и другие основатели Лиги наций не поняли того, что эта идея верна только при условии частной собственности на средства производства, свободного предпринимательства и нестесненной рыночной экономики. Где нет экономической свободы, там все совершенно иначе. В современном мире этатизма²,[3], где каждый народ стремится к изоляции и автаркии, нельзя утверждать, что человек не получает никакой выгоды от завоевания. В наше время торговых и миграционных барьеров, валютного контроля и экспроприации иностранного капитала война и завоевания могут доставить массу выгод. Почти каждый гражданин кровно заинтересован в противодействии политике иностранных государств, которая может ущемить его материальный интерес. Поэтому нет ничего удивительного в том, что почти каждый гражданин хочет видеть свою страну сильной и могущественной: он рассчитывает получить выгоду от ее военной мощи. Расширение территории, на которую распространяется суверенитет его правительства, означает по меньшей мере, что иностранные правительства больше не смогут причинять ему ущерб.

Мы можем на мгновение отвлечься от вопроса, способна ли демократия выжить при социализме или в условиях систематического вмешательства государства в экономику. В любом случае не подлежит сомнению, что в условиях этатизма рядовые граждане делаются агрессивными, когда обстоятельства сулят военный успех. Малые народы не в силах защитить себя от экономического национализма других народов. Но большие народы верят в несокрушимость своих вооруженных сил. В наши дни воинственность не является следствием алчности правителей или олигархии крупных землевладельцев; она есть результат политики групп давления, отличительная черта которой не стимулы и мотивы, а используемые методы. Сражаясь против экономического национализма других народов, немецкие, итальянские и японские рабочие стремятся к повышению своего уровня жизни. Однако они глубоко заблуждаются: избранные методы не годятся для достижения их целей. Но их ошибки согласуются с широко распространенными в наши дни доктринами классовой войны и социальной революции. Империализм стран Оси[4] не является политикой, вырастающей из целей высшего класса. Пользуясь ложной концепцией вульгарного марксизма, следовало бы назвать ее рабочим империализмом. Перефразируя знаменитое высказывание генерала Клаузевица, можно сказать: это всего лишь продолжение внутренней политики иными средствами; это внутренняя классовая война, перенесенная в сферу международных отношений.

Более 60 лет европейские народы стремились наделить свои правительства все большей властью, расширить сферу государственного сдерживания и принуждения, подчинить государству все виды человеческой деятельности. При этом пацифисты не уставали повторять, что отдельному гражданину нет дела до того, велика его страна или мала, слаба или могущественна. Они превозносили блага мира, тогда как миллионы людей по всей земле связывали свои надежды с агрессией и завоеванием. Пацифисты не понимали, что обеспечить прочный мир можно лишь устранив основные причины войны. Нужно признать, что пацифисты делали робкие попытки противостоять экономическому национализму. Но они никогда не атаковали его конечную причину – этатизм (политику государственного регулирования экономики), а потому все их попытки были обречены на провал.

Конечная цель пацифистов состоит в создании надгосударственной всемирной организации, которая сможет мирно разрешать конфликты между народами и проводить свои решения в жизнь с помощью надгосударственных сил безопасности. Но для удовлетворительного решения самой острой проблемы международных отношений требуется не новая организация со своими комитетами, секретарями, спецуполномоченными, отчетами и нормативами, не новые вооруженные силы миротворцев, а радикальный отказ от умонастроений и внутренней политики, порождающих конфликты. Причиной прискорбного провала женевского эксперимента[5] как раз и была неспособность людей, зараженных бюрократической верой в этатизм, понять, что организации и клерки не в силах решить ни одной проблемы. Существование надгосударственных властных структур и международного парламента имеет второстепенное значение. Самое главное, необходимо отказаться от политического курса, причиняющего ущерб другим народам. Если экономические войны будут продолжаться, никакая международная власть не сможет обеспечить мир. В современную эпоху международного разделения труда свобода торговли является необходимым условием любых дружественных соглашений между народами. А в мире этатизма свобода торговли невозможна.

Диктаторы предлагают нам иное решение. Они планируют установить «новый порядок», систему мировой гегемонии одного народа или группы народов, опирающихся на силу победоносных армий. Немногие привилегированные будут господствовать над огромным большинством «низших» рас. Этот «новый порядок» представляет собой очень старую концепцию. К нему стремились все завоеватели; предшественниками фюрера были Чингисхан и Наполеон. История свидетельствует о провале множества попыток навязать мир с помощью войны, сотрудничество – методами насилия, единодушие – уничтожением несогласных. Гитлер преуспеет не более, чем остальные. Утвердить прочный мир при помощи штыков невозможно. Меньшинство не может править без согласия тех, кем оно управляет; даже в случае временного успеха рано или поздно восстание угнетенных опрокинет такую власть. Но у нацистов нет шансов и на кратковременный успех. Их замысел обречен.

II

В фокусе нынешнего кризиса цивилизации находится Германия. Более половины столетия Рейх был нарушителем мира. В течение 30 лет перед Первой мировой войной главной заботой европейской дипломатии было сдерживание Германии с помощью всевозможных планов и уловок. Если бы не воинственность Германии, то ни имперские притязания царей, ни конфликты и соперничество различных народов Юго-Восточной Европы не смогли бы серьезно нарушить спокойствие в мире. Когда в 1914 г. политика умиротворения провалилась, проснулись силы ада.

Плоды добытой союзниками победы были утрачены из-за просчетов мирных договоров, ошибок послевоенной политики и господства экономического национализма. В сумятице послевоенного времени, когда каждый народ стремился нанести как можно более ощутимый ущерб другим народам, у Германии были все возможности подготовиться к еще более чудовищной агрессии. Но для нацистов ни Италия, ни Япония не являются равными партнерами. Новая война – это немецкая война, каковой была и Первая мировая.

Без понимания основных фактов истории Германии невозможно постичь фундаментальные проблемы этой самой страшной из войн в истории человечества. Сто лет назад немцы были совсем не такими, как сегодня. В то время у них не было планов превзойти гуннов[6] и затмить Аттилу. Их кумирами были Шиллер и Гёте, Гердер и Кант, Моцарт и Бетховен. Их путеводной звездой была свобода, а не завоевание и подавление. Каждый, кто хочет сформировать собственное представление о современной мировой политике и ее проблемах, должен знать стадии процесса, превратившего народ, некогда называемый народом поэтов и мыслителей, в безжалостную банду нацистских штурмовиков. Понимание источников и целей нацистской агрессии имеет чрезвычайную важность как для ведения войны, так и для формирования устойчивого послевоенного порядка. Возможно, более полное и отчетливое уяснение сущности и сил немецкого национализма позволило бы избежать многих ошибок и жертв.

Задача данной книги в том, чтобы обрисовать основные изменения и события, приведшие к современному положению дел в Германии и в Европе. Я стремлюсь прояснить распространенные заблуждения, возникшие в результате искажения исторических фактов и неверного понимания экономического развития и политики. В этой книге затрагиваются как исторические вопросы, так и фундаментальные проблемы социологии и экономики. Я попытался осветить все точки зрения, разъяснение которых необходимо для полного описания мировых проблем нацизма.

III

В истории последних двух столетий прослеживаются два различных идеологических направления. Первым было движение к свободе, укреплению прав человека и гарантиям самоопределения. Индивидуализм привел к падению монархических режимов, установлению демократических правительств, развитию капитализма, технологическому прогрессу и беспрецедентному повышению уровня жизни. Просвещение сменило религиозные суеверия, научные методы исследований вытеснили вековые предрассудки. Это была эпоха грандиозных художественных и научных достижений, время бессмертных музыкантов, художников, писателей и философов. Были уничтожены рабство, крепостное право, пытки и прочие пережитки Средневековья.

Во второй половине этого периода движение к индивидуализму сменилось движением к всемогуществу государства. Теперь людьми овладело стремление наделить всевозможными полномочиями свои правительства, т. е. общественный аппарат социального сдерживания и принуждения. Их целью стал тоталитаризм, т. е. такой порядок, когда всеми делами людей управляет государство. Каждый шаг на пути расширения государственного вмешательства превозносился как шаг к более совершенному миру; возникла уверенность, что правительства превратят землю в райское место. Характерно, что сегодня в странах, особенно далеко зашедших по пути тоталитаризма, даже организация личного досуга считается делом государства. В Италии dopolavoro[7], а в Германии Freizeitgestaltung[8] являются законной сферой государственного вмешательства. Люди настолько запутались в доктринах культа государства, что даже не замечают этого парадокса – государственное регулирование личного времени.

В задачу этой книги не входит рассмотрение культа государства, или этатизма. В ней исследуются только последствия этатизма для международных отношений. В нашу эпоху международного разделения труда тоталитаризм, ограниченный национальными границами, внутренне противоречив. Экономические соображения толкают любое тоталитарное правительство к мировому господству. Советское правительство было задумано не как национальное, а как мировое правительство, и только неблагоприятные условия отдалили установление его власти над всем миром. В официальном названии режима нет даже упоминания о России. Ленин создавал ядро мирового правительства. Во всех странах есть партии, хранящие верность Советам и считающие свои национальные правительства узурпаторами. И не заслуга большевиков, что эти амбициозные планы до сих пор не реализованы и ожидаемая мировая революция еще не свершилась. Нацисты не стали менять официальное название своей страны – Германский рейх[9]. Но их идеологи считают власти рейха единственным законным правительством, а их политические вожаки открыто рвутся к мировому господству. Интеллектуальные вожди Японии прониклись духом этатизма в европейских университетах, а вернувшись домой, оживили древнюю догму, что их божественный император, сын Неба, предназначен править всеми народами. Даже дуче, несмотря на военное бессилие его страны, объявил о намерении восстановить древнюю Римскую империю. Испанские фалангисты[10] лепечут о восстановлении владений Филиппа II.

В такой атмосфере места для мирного сотрудничества между народами не остается. Суровое испытание, выпавшее в наши дни на долю человечества, – это не результат действия неуправляемых сил природы. Скорее, это закономерный результат популярных доктрин и политики, поддерживаемой миллионами наших современников.

Но было бы роковой ошибкой полагать, что возврат к политике либерализма, несколько десятилетий назад отброшенной цивилизованными народами, позволит исцелиться от этих наваждений и откроет дорогу к мирному сотрудничеству народов и процветанию. Если бы европейцы и расселившиеся по всему миру выходцы из Европы не прониклись идеалами этатизма, если бы они не реализовали грандиозные планы государственного вмешательства в экономику, недавних политических, социальных и экономических бедствий можно было бы избежать. И сегодня люди жили бы в более удовлетворительных условиях и не отдавали бы все свои силы и способности взаимному уничтожению. Но годы конфликтов и антагонизмов оставили глубокий след в умонастроении людей, который не так легко изжить. Были затронуты души, разрушен дух сотрудничества, посеяна ненависть, и на преодоление всего этого потребуются столетия. В нынешних условиях принятие цивилизованными народами Запада бескомпромиссной политики laissez faire, laissez passer было бы эквивалентно безоговорочной капитуляции перед тоталитарными народами. Возьмите, к примеру, миграционные барьеры. Сегодня неограниченная свобода иммиграции в Америку, Австралию и Западную Европу равносильна распахнутым дверям перед авангардом армий Германии, Италии и Японии.

На сегодняшний день нет другой системы, способной обеспечить надежную координацию мирных усилий народов и отдельных людей, кроме так называемого манчестеризма[11]. При всей шаткости подобных упований можно надеяться, что народы западных демократических стран будут готовы признать этот факт и отвергнут сегодняшние тоталитарные тенденции. Но не может быть сомнений, что для подавляющего большинства человечества идеи милитаризма обладают куда большей привлекательностью, чем либеральные идеалы. В ближайшем будущем можно надеяться самое большее на разделение мира на два лагеря: либеральный, демократический и капиталистический Запад, где живет примерно четверть мирового населения, и милитаристский и тоталитарный Восток, охватывающий куда большую часть земной поверхности и населения. Такое положение вещей навязывает Западу политику обороны, которая серьезно затруднит усилия сделать жизнь более цивилизованной и процветающей.

Однако даже эта мрачная перспектива может оказаться чрезмерно оптимистичной. Не видно признаков того, что народы Запада готовы отказаться от политики этатизма. Но в таком случае они не смогут отказаться от взаимной экономической войны, от экономического национализма и не смогут установить мирные отношения между своими странами. Тогда мы вновь окажемся в ситуации, с которой мир однажды уже не справился в период между двумя мировыми войнами. Результатом станет третья война, еще более ужасная и разрушительная, чем предшествовавшие. Последняя часть книги посвящена обсуждению условий, которые могут обеспечить западным демократиям хотя бы относительную политическую и экономическую безопасность. Там я также пытаюсь выяснить, можно ли разработать некий план, который бы обеспечил прочный мир в нашу эпоху всемогущества государства.

IV

Главным препятствием для беспристрастного изучения современных социальных, политических и экономических проблем, а также для всех попыток выдвинуть более приемлемую политику, чем та, которая привела к нынешнему кризису цивилизации, является упертый, бескомпромиссный догматизм нашего времени. Народы охвачены новой разновидностью идолопоклонства – культом государства. Люди требуют наказаний и принуждения, грозят бедами и насилием каждому, кто не преклоняет колени перед новомодными идолами!

Это совершенно бесспорно в отношении сегодняшних России и Германии. Можно назвать русских и немцев варварами и заявить, что такого не может случиться с цивилизованными народами Запада, но это не изменит положение вещей. На Западе осталась лишь горстка сторонников терпимости. И левые, и правые партии повсеместно относятся к свободе мысли с чрезвычайной подозрительностью. Весьма характерно, что в эти годы отчаянной борьбы против нацистской агрессии известный своими просоветскими настроениями британский автор имеет дерзость доказывать полезность инквизиции. «Инквизиция, – пишет Дж. Кроутер, – полезна для науки, когда защищает интересы поднимающегося класса»³. Ибо «опасность или достоинство инквизиции зависят от того, используется ли она от имени реакционного или прогрессивного правящего класса»⁴. Но кто «прогрессивен», а кто «реакционен»? Относительно этого вопроса между Гарольдом Ласки и Альфредом Розенбергом есть примечательная разница.

Конечно, за пределами России и Германии инакомыслящие пока что не рискуют быть осужденными на расстрел или медленную смерть в концентрационном лагере⁵. Но мало кто обращает серьезное внимание на их идеи. Если человек пытается оспорить доктрину этатизма или национализма, вряд ли кто-либо возьмется за тщательное изучение его аргументов. Еретиков высмеивают, оскорбляют, игнорируют. Критика взглядов влиятельных групп или сомнение в благотворности государственного всевластия стали восприниматься как нахальство или дурной тон. Набор догм, усвоенных общественным мнением, все в большей степени оказывается вне критики. Во имя свободы и прогресса сами прогресс и свобода постепенно оказываются вне закона.

Защита доктрины с помощью полиции, угроз и насилия – свидетельство ее внутренней слабости. Даже не имей мы иных методов оценки нацистских доктрин, достаточной уликой послужил бы один-единственный факт, что они нуждаются в покровительстве гестапо. Идеи, способные выдержать испытание логикой и разумом, могут обойтись без преследования скептиков.

Нельзя взваливать всю ответственность за эту войну на нацизм. Неспособность других народов вовремя остановить нацизм и воспрепятствовать новой немецкой агрессии способствовали этой катастрофе в той же мере, что и внутренняя эволюция Германии. Притязания нацистов ни для кого не были секретом. Сами нацисты афишировали их в бесчисленных книгах и брошюрах, в каждом номере многочисленных газет и журналов. Никто не может обвинить нацистов в том, что они тайно готовились к осуществлению своих планов. Имеющий уши, чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть, не мог не знать об их намерениях.

Ответственность за нынешнее состояние дел в мире лежит на доктринах и партиях, определявших развитие политики в последние десятилетия. Обвинение в адрес нацистов не снимает ответственности с виновных. Да, нацисты и их союзники – отъявленные злодеи. Но ведь главной целью политиков и должна быть защита народа от враждебных замыслов злодеев. Не будь дурных людей, не было бы и нужды в правительстве. Если те, кто несет ответственность за работу правительства, не сумели предотвратить беды, это означает, что они не справились со своей задачей.

В последние 25 лет на повестке дня не было политической задачи важнее, чем предотвращение этой войны. Но политики были либо поражены слепотой, либо продемонстрировали полную неспособность хоть что-то противопоставить надвигающейся катастрофе.

Левые партии заняли удобную позицию, ведя себя так, как будто на них снизошло откровение, сообщившее им, что хорошо и что плохо. Они знают, что источник всех бед – частная собственность и что общественный контроль над средствами производства превратит землю в рай. Они умывают руки, снимая с себя всякую ответственность; эта «империалистическая» война, как и все войны, случавшиеся в прошлом, является прямым следствием капитализма. Но если присмотреться к политической деятельности социалистических и коммунистических партий Европы, мы сразу обнаружим, что они сделали все возможное, чтобы подтолкнуть нацистов к реализации их агрессивных планов. Прежде всего пропагандой идеи, что нейтралитет и разоружение – лучшее средство остановить нацистов и другие державы Оси. Разумеется, в их планы не входило помогать нацистам. Но имей они такое намерение, трудно придумать лучший способ его реализовать.

Идеалы левых полностью воплощены в Советской России. Здесь правит пролетариат, и марксизм является господствующим учением. Но попытки Советской России предотвратить эту войну провалились еще более плачевно. Русские прекрасно знали, что нацисты жаждут захватить Украину. Тем не менее они делали все, чего хотел от них Гитлер. Их политика в значительной степени способствовала приходу нацистов к власти в Германии, перевооружению Германии и, наконец, началу этой войны. Их не извиняет то, что они не доверяли всем капиталистическим странам. Политике, препятствующей достижению собственных целей, не может быть оправданий. Невозможно отрицать, что заключенный в августе 1939 г. договор обернулся для России катастрофой. Сталин оказал бы бóльшую услугу своей стране, если бы сотрудничал с Великобританией, вместо того чтобы вступать в дружественные отношения с нацистами.

То же самое можно сказать о поведении всех других стран Европы. Трудно представить более глупую политику, чем аннексия части Чехословакии Польшей в 1938 г. или ухудшение отношений между Бельгией и Францией в 1936 г. Судьба поляков, чехов, норвежцев, голландцев, греков и югославов заслуживает глубочайшего сочувствия. Но нельзя не отметить, что они сами навлекли на себя все эти бедствия. Знай нацисты, что с самого начала им будет противостоять находящаяся под единым командованием коалиция вооруженных сил Великобритании, Франции, России и США, а также всех малых демократических стран Европы, второй Мировой войны просто бы не было.

Исследование глубинных причин прихода нацистов к власти должно показать не только роль событий в Германии, но и то, почему все другие народы не смогли защитить себя от разорения. Для британца, поляка или австрийца главным должен быть не вопрос «что не так с нацистами?», а вопрос «что было не так с нашей политикой противостояния нацистской угрозе?» Столкнувшись с проблемой туберкулеза, врачи не спрашивают: «Что не так с палочкой Коха?» Их интересует другое: «Что не так с нашими методами борьбы с распространением инфекции?»

Жизнь заключается в приспособлении к реальности, и мы должны воспринимать мир таким, каков он есть, а не таким, каким нам хотелось бы его видеть. В мире без микробов и воинственных варваров жилось бы намного лучше. Но чтобы добиться успеха, нужно сосредоточиться на реальности, а не предаваться пустым мечтаниям.

Пока народы не поймут, что они потерпели полное фиаско в решении главной задачи современной политики, не стоит надеяться на возвращение к более удовлетворительному положению вещей. Все современные политические, социальные и экономические доктрины, а также все партии и политические круги, взявшие их на вооружение, виновны перед судом истории; приговор окончателен и обжалованию не подлежит. Бессмысленно ждать от будущего изменений к лучшему, пока люди не осознают, что следовали неверным путем.

В признании того факта, что какая-то страна проводила негодную политику, приведшую к катастрофическим результатам, нет ни малейшей враждебности ни к одному народу. В признании того, что некий класс, политическая группа или организация, заблуждаясь, внесли свой вклад в нынешнее плачевное положение дел, нет враждебности к отдельным людям. Главной задачей современной общественной науки является снятие всех табу, которыми укоренившиеся доктрины пытаются защитить от критики свои заблуждения и ошибки. Тот, кто перед лицом ужасающей катастрофы, последствия которой можно будет оценить только со временем, все еще верит, что какие-то доктрины, институты или политика стоят вне критики, тот не понял смысла предзнаменований.

Пусть пример Германии станет предостережением для всех. Немецкая Kultur была обречена в тот день 1870 г., когда один из самых видных немецких ученых – Эмиль Дюбуа-Реймон – смог публично похвастаться, не встретив никаких возражений, что Берлинский университет служит «интеллектуальным телохранителем дома Гогенцоллернов». Там, где университеты становятся телохранителями, а ученые жаждут занять свое место на «научном фронте», уже широко распахнуты двери для варварства. Тщетны надежды победить тоталитаризм с помощью тоталитарных методов. Свободу могут завоевать только люди, безоговорочно преданные принципам свободы. Для улучшения общественного устройства прежде всего необходимо вернуть неограниченную свободу мысли и слова.

V

Для того чтобы разобраться в нынешнем состоянии политических дел, необходимо знать историю, знать силы, породившие наши проблемы и конфликты. Тем, кто хочет построить более совершенный мир, необходимо историческое знание.

К сожалению, националисты совсем иначе подходят к истории. Для них прошлое является не источником информации и наставления, а арсеналом оружия для ведения войны. Они выискивают факты, которые могут быть использованы для объяснения и оправдания их стремления к агрессии и подавлению. Если такого рода фактов не удается найти в документах, они не брезгуют подтасовками и фальсификациями.

В начале XIX в. один чех подделал рукопись[12], чтобы доказать, что средневековые предки его народа достигли высокого уровня цивилизации и создавали произведения изящной словесности. Многие десятилетия чешские ученые фанатично доказывали подлинность этой поэмы, которая долгое время входила в официальный курс чешских государственных гимназий, а ее чтение и толкование были главным стержнем изучения чешской литературы. Спустя полвека немец подделал «Хроники Ура-Линда»[13], чтобы доказать, что «нордические племена» создали более древнюю и выcокую цивилизацию, чем любые другие народы. Некоторые нацистские профессора до сих пор не готовы признать, что эти хроники представляют собой топорную фальшивку, изготовленную невежественным и тупым провинциалом. Но предположим, что оба документы подлинны. Какое значение они могут иметь для националиста? Разве они оправдывают отказ чехов предоставить самоуправление миллионам немцев и словаков или отказ немцев предоставить права автономии всем чехам?

Существует, к примеру, бессмысленный спор о национальности Николая Коперника – был ли он поляком или немцем. Имеющиеся документы не дают ответа. Можно определенно утверждать только то, что Коперник получил образование в школах и университетах, где преподавание велось исключительно на латыни, что он не знал никаких трудов по математике и астрономии, кроме написанных на греческом и латыни, и что свои работы он писал только на латыни. Но предположим, что родным языком его родителей был немецкий. Будет ли это достаточным оправданием того, как немцы обходятся с поляками? Оправдывает ли это немецких учителей, которые – в первое десятилетие нашего века – пороли малышей, чьи родители возражали против замены польского катехизиса на немецкий в населенных поляками районах Пруссии? Дает ли это нацистам право на массовое убийство польских женщин и детей?

Выдвигать исторические или географические доводы в пользу политических притязаний, не совместимых с демократическими принципами, бессмысленно. Демократическое правительство может сохранить мир и международное сотрудничество, потому что оно не стремится к угнетению других народов. Мир невозможен, когда отдельные народы претендуют на право порабощать другие расы, страны или народы, ссылаясь на исторические или географические обстоятельства.

Просто поразительно, насколько глубоко укоренены порочные идеи гегемонии, господства и подавления в умах даже самых выдающихся современников. Сеньор Сальвадор де Мадариага – подлинный интернационалист. Этот ученый, государственный деятель и писатель – превосходный знаток английского и французского языка и литературы. Он демократ, сторонник прогресса и преданный сторонник Лиги наций и всех проектов достижения прочного мира. При этом его отношение к политическим проблемам собственной страны и родного народа исполнено духа непреклонного национализма. Он осуждает басков и каталонцев, требующих независимости, и, опираясь на расовые, исторические, географические, лингвистические, религиозные и экономические соображения, обосновывает доминирующее положение Кастилии. Было бы оправданно, если бы синьор Мадариага отвергал притязания этих лингвистических групп на том основании, что невозможно провести бесспорные границы, а потому их независимость не разрешит, а увековечит конфликт; либо если бы он был сторонником превращения испанского государства, в котором доминирует кастильская культура, в государство, где все лингвистические группы имели бы полную свободу использовать собственные языки. Но сеньор Мадариага имеет в виду совсем другое. Он не является сторонником установления в Испании вместо кастильского правительства наднационального правительства трех языковых групп – кастильцев, каталонцев и басков. Его идеал – это Испания при верховенстве Кастилии. Он не хочет, чтобы на протяжении жизни одного поколения «Испания выпустила из рук достижения многих поколений»⁶. Однако все эти достижения – результат династических браков, а не плоды усилий соответствующих народов. Разумно ли оспаривать утверждение каталонцев, что в XII в. граф Барселонский взял в жены дочь короля Арагонского, а в XV в. король Арагонский женился на королеве Кастильской[14]?

Сеньор Мадариага идет дальше и отрицает право португальцев на автономию и собственное государство. Потому что «португалец – это испанец, спина которого в Кастилии, а глаза устремлены в Атлантику»⁷. Почему же тогда Испания не присоединила Португалию? На это сеньор Мадариага дает странный ответ: «Кастилия не может одновременно быть в браке с Востоком и с Западом»; вероятно, Изабелле, «которая, в конце концов, была женщиной… больше приглянулся не Альфонс, а Фердинанд[15], потому что ведь и такие вещи делают историю»⁸.

Сеньор Мадариага разумно выбрал для цитирования видного испанского автора, Анхеля Ганивета, утверждающего, что союз Испании и Португалии должен быть результатом «их собственного свободного выбора»⁹. Но беда в том, что португальцев не привлекает перспектива кастильского или испанского владычества.

Еще удивительней представления сеньора Мадариаги о колониальной и международной политике Испании. Говоря об американских колониях, он замечает, что испанская монархия создала их в духе «верности руководящему принципу – братства всех людей»¹⁰. Однако Боливару, Сан Мартину и Морелосу[16] эта разновидность братства была совсем не по душе. Затем сеньор Мадариага пытается оправдать испанские притязания на Марокко ссылкой на «положение Испании, представляющееся бесспорно предопределенным историческими и географическими обстоятельствами»¹¹. Непредубежденный читатель вряд ли обнаружит разницу между таким «предопределением» и мистическими силами, которыми гг. Гитлер, Муссолини и Сталин оправдывают захват малых государств. Если историческое «предопределение» оправдывает испанские притязания на Марокко, разве оно же не является достаточным основанием для притязаний русских на Прибалтику и Кавказ, немцев – на Богемию и Голландию, итальянцев – на господство в Средиземноморье?

Невозможно вычеркнуть прошлое из памяти. Но в задачу историков не входит разжигание новых конфликтов посредством воскрешения давно забытой ненависти и поиск в архивах предлогов для новых конфликтов. Мы не обязаны мстить за преступления, совершенные столетия назад королями и завоевателями; мы должны созидать новый и более совершенный мировой порядок. Никакого отношения к проблемам нашего времени не имеет вопрос, кто первым совершил агрессию и посеял семена древней вражды между поляками и русскими или чьи зверства омерзительнее – современных нацистов или наемников пфальцграфа Людвига IV[17]. Наш долг раз и навсегда исключить возможность повторения подобных эксцессов. Лишь эта цель может сделать эту войну благороднейшим из деяний человечества. Безжалостное уничтожение нацизма – это первый шаг к свободе и миру.

Ни судьба, ни история, ни география, ни антропология не должны помешать нам в выборе тех методов организации общества, которые способны обеспечить прочный мир, международное сотрудничество и экономическое процветание.

Часть I Крах либерализма в Германии

Глава I Либерализм в Германии

1. Старый порядок и либерализм

Было бы фундаментальной ошибкой понимать дело так, что нацизм представляет собой воскрешение или продолжение политики и умонастроения ancien régime[18] или проявление «прусского духа». Ни нацизм, ни предшествовавший ему и нашедший в нем свое развитие пангерманизм не являются порождением пруссачества в духе Фридриха Вильгельма I или Фридриха II, прозванного Великим. В намерения пангерманистов и нацистов никогда не входило восстановление политики курфюрстов Бранденбургских или первых четырех королей Пруссии. Иногда они заявляли, что мечтают восстановить утраченный рай старой Пруссии, но это была лишь пропаганда для публики, почитающей героев ушедших дней. Нацистская программа предусматривает не возрождение чего-то прошлого, а установление совершенно нового и неслыханного.

Прусское государство Гогенцоллернов было полностью разрушено французами в битвах при Йене и Ауэрштадте (1806). Прусская армия была окружена в Пренцлау и Раткау[19], и гарнизоны важнейших крепостей капитулировали без единого выстрела. Король нашел убежище у царя, посредничество которого помогло ему сохранить трон. Но Пруссия к тому времени уже была внутренне надломлена; она прогнила до основания и разложилась, а Наполеон всего лишь нанес последний удар. Дело было в том, что идеология, на которую опиралось государство, утратила былое влияние, рухнув под натиском новых либеральных идей.

Подобно всем прочим государям и герцогам, основавшим свое суверенное правление на обломках Священной Римской империи германской нации[20], Гогенцоллерны также рассматривали свое королевство как семейное достояние, границы которого они пытались расширить с помощью силы, хитрости и брачных союзов. Обитатели их королевства являлись подданными, обязанными повиноваться приказам. Они были принадлежностью земли, собственностью правителей, имевших право поступать с ними ad libitum[21]. До их счастья и благосостояния дела никому не было.

Естественно, король был заинтересован в материальном благополучии своих подданных. Но этот интерес не имел никакого отношения к идее, что гражданское правительство должно заботиться о благосостоянии народа. Король заботился о повышении зажиточности своих крестьян и горожан, потому что именно из их доходов формировались поступления в казну. Его интересовали не люди, а налогоплательщики. Страна должна была управляться так, чтобы он мог увеличивать свою мощь и пышность двора. Германские князья завидовали богатству Западной Европы, которая обеспечивала королей Франции и Великобритании средствами на содержание сильных армий и флота. Поэтому они поощряли развитие торговли, производства и сельского хозяйства, чтобы увеличивать доходы казны. При этом подданные являлись всего лишь пешками в королевских играх.

Но к концу XVIII столетия отношение подданных существенно изменилось. Из Западной Европы проникали новые идеи. Люди, привыкшие слепо подчиняться данной от Бога власти князей, впервые услышали такие слова, как свобода, самоопределение, права человека, парламент, конституция. Немцы научились понимать смысл опасных лозунгов.

Ни один немец ничего не внес в развитие великой системы либеральной мысли, преобразовавшей структуру общества и заменившей власть королей и их фавориток властью народа. Участвовавшие в развитии этих идей философы, экономисты и социологи думали и говорили на английском или французском языках. В XVIII в. немцы не сумели даже сделать приемлемые переводы этих английских, шотландских и французских авторов. Достижения немецкой идеалистической философии достаточно убоги по сравнению с работами их английских и французских современников. Но немецкие интеллектуалы с энтузиазмом встречали западные идеи свободы и прав человека. Немецкая классическая литература пронизана этими идеями, а великие немецкие композиторы писали музыку на стихи, восхвалявшие свободу. Стихи, пьесы и другие сочинения Фридриха Шиллера от первой до последней буквы являются гимном свободе. Каждое написанное Шиллером слово становилось очередным ударом по отжившей политической системе Германии; его труды восторженно встречались почти всеми немецкими книгочеями и театралами. Разумеется, интеллектуалов было меньшинство. Широкие народные массы с книгами и театрами были незнакомы. Это были бедные крепостные восточных провинций и обитатели католических провинций, медленно высвобождающиеся из пут, наложенных контрреформацией. Даже в более развитых западных районах и в городах было еще полно неграмотных и малограмотных. Массы не интересовались политическими вопросами; они слепо повиновались, потому что жили в страхе перед муками ада, веру в которые им внушила церковь, и в еще большем страхе перед полицией. Они находились вне пределов немецкой цивилизации и культурной жизни; они знали только свои местные диалекты и с трудом понимали того, кто говорил на другом диалекте либо на немецком литературном языке. Но численность отсталых групп постепенно сокращалась. Экономическое процветание и образование делали свое дело. Благодаря повышению уровня жизни все больше становилось тех, кто мог позволить себе заботиться не только о пище и крыше над головой и кто помимо выпивки знал и другие развлечения. Каждый, кому удавалось выбраться из нищеты и присоединиться к обществу цивилизованных людей, становился либералом. Если не считать небольшой группы государей и их аристократических приближенных, практически все, кто интересовался политическими вопросами, были либералами. В те дни в Германии были только либералы и люди, не интересующиеся политикой, но число последних постоянно сокращалось, а ряды либералов росли.

Все интеллектуалы сочувствовали Французской революции. Они ужасались якобинскому террору, но приветствовали великие реформы. В Наполеоне они видели того, кто способен сохранить и завершить эти реформы, и, подобно Бетховену, отвернулись от него, когда он предал свободу и сделался императором.

Никогда прежде никакое интеллектуальное движение не охватывало всю Германию, и никогда прежде немцы не были столь едины в своих чувствах и идеях. Усвоение пришедших с Запада идей фактически превратило людей, говоривших по-немецки и являвшихся подданными владетельных князей, прелатов, графов и городских патрициев, в нацию, в немецкую нацию. Только после этого возникло то, чего раньше еще не бывало: немецкое общественное мнение, немецкая общественность, немецкая литература и сама Германия как родина и отечество. Теперь немцам стали понятны античные авторы, которых они проходили в школе. Они иначе стали смотреть на собственную историю, которая перестала быть только историей войн между князьями за землю и доходы. Усвоение западных идей превратило подданных множества мелких княжеств в граждан Германии.

Новый дух потряс основания княжеских тронов – традиционную лояльность и покорность подданных, всегда готовых подчиняться деспотическому правлению группы привилегированных семей. Теперь немцы мечтали о Германии с парламентским правительством и правами человека. Они стали безразличны к судьбе существовавших немецких государств. Немцы, называвшие себя «патриотами», – новое словечко, пришедшее из Франции, – презирали эти гнезда деспотизма и злоупотреблений властью. Они ненавидели тиранов. И больше всего ненавидели Пруссию, потому что воспринимали ее как самую сильную и опасную угрозу немецкой свободе.

Прусский миф, созданный историками XIX в. с полным пренебрежением к фактам, пытается нам внушить, что современники относились к Фридриху II точно так же, как сами эти историки, – как к борцу за величие Германии, поборнику национальной мощи и единства, народному герою. Нет ничего дальше от истины. Современники воспринимали бесконечные войны этого короля как борьбу за расширение владений Бранденбургской династии, касавшуюся только самой династии. Его полководческим гением восхищались, но жестокость прусской системы вызывала отвращение. Подданные превозносили своего короля по необходимости, чтобы избежать его недовольства, поскольку он отличался свирепой мстительностью. Когда им восторгались люди, жившие за пределами Пруссии, это было замаскированной критикой собственного властителя. Подданные мелких князей использовали этот прием как наименее опасный способ унизить своих карманных Неронов и Борджиа. Они прославляли его военные победы, но считали себя счастливцами, потому что были недосягаемы для его капризов и жестокости. Они одобряли Фридриха только за то, что он воевал с их собственными тиранами.

В конце XVIII в. общественное мнение Германии было столь же единодушным в отрицании старого порядка, как это было во Франции накануне революции. Немцы равнодушно взирали на захват французами территории по левому берегу Рейна, на поражение Австрии и Пруссии, на распад Священной империи и создание Рейнской конфедерации[22]. Они славили реформы, которые проводили правительства всех немецких государств под давлением французских идей. Они восхищались Наполеоном как великим полководцем и правителем точно так же, как прежде Фридрихом Прусским. Немцы возненавидели французов – как и французские подданные императора – только когда в конце концов устали от бесконечных войн. Когда Великая армия погибла в России, люди проявили интерес к кампаниям, покончившим с Наполеоном, но и то лишь потому, что надеялись, что с его падением у них возникнут парламентские правительства. Последующие события развеяли эти иллюзии, и началось революционное брожение, приведшее к восстанию 1848 г.

Утверждалось, что корни современного национализма и нацизма следует искать в сочинениях романтиков, в пьесах Генриха фон Клейста и в политических балладах, распевавшихся в конце войны с Наполеоном. Но это также заблуждение. Утонченные работы романтиков, извращенная эмоциональная атмосфера пьес Клейста и патриотические песни освободительной войны не оказали заметного влияния на публику; философские и социологические эссе, рекомендовавшие возврат к средневековым институтам, считались маловразумительными. Людей интересовало не Средневековье, а парламентская жизнь Запада. Они читали не романтиков, а Гёте и Шиллера, ходили на пьесы Шиллера, а не Клейста. Шиллер стал главным поэтом нации; в его восторженных обращениях к свободе немцы находили свой идеал. Празднование столетия Шиллера (в 1859 г.) вылилось в самую внушительную политическую демонстрацию в истории Германии. Немецкий народ был единодушен в приверженности идеям Шиллера, идеям либерализма.

Все попытки отвратить немцев от идеалов свободы провалились. Учения противников свободы были непопулярны. Полиция Меттерниха безуспешно боролась с усилением либерализма.

Только в последние десятилетия XIX в. влияние либеральных идей начало ослабевать. Их затмили доктрины этатизма. Этатизм – нам придется иметь с ним дело позднее – это система социально-политических идей, не имеющая исторических предшественников, не связанная с прежними теориями и концепциями, хотя – если учитывать особенности рекомендуемой им экономической политики – его можно с известным основанием назвать неомеркантилизмом.

2. Слабость немецкого либерализма

Почему же, несмотря на то, что примерно в середине XIX в. немцы, интересовавшиеся политикой, были едины в приверженности либерализму, страна не сумела стряхнуть ярмо абсолютизма и установить демократию и парламентскую форму правления.

Начнем с сопоставления условий в Германии и в Италии, которая находилась в похожей ситуации. Итальянцы тоже были настроены либерально, но итальянские либералы были беспомощны. Австрийская армия была достаточно сильна, чтобы подавить любую попытку революционного переворота. Иностранная армия держала либерализм в узде; от австрийского владычества Италию освободили другие иностранные армии. В Сольферино, в Кёниггреце и на берегах Марны[23] французы, пруссаки и англичане вели сражения, избавившие Италию от правления Габсбургов. Подобно тому как итальянский либерализм был бессилен против австрийской армии, так и немецкий либерализм не мог противостоять армиям Австрии и Пруссии. В составе австрийской армии немцев было немного. Армия Пруссии, разумеется, была преимущественно немецкоязычная; литовцы, поляки и другие славяне составляли меньшинство. Но огромное число этих людей, говоривших на одном из немецких диалектов, было набрано в армию из политически еще не проснувшихся слоев общества. Это были выходцы из восточных провинций, с восточных берегов Эльбы, в большинстве своем неграмотные и не знакомые с умонастроениями интеллектуалов и горожан. Они ничего не слышали о новых идеях, были воспитаны в традиции повиновения юнкерам, осуществлявшим административную и судебную власть в их деревнях, которым они были обязаны платить дань в виде оброка и барщины и которые были для них законными господами. Вчерашние крепостные были неспособны ослушаться приказа стрелять в людей. Верховный главнокомандующий прусской армии мог на них положиться. Отряды, разгромившие прусскую революцию в 1848 г., состояли именно из этих людей и поляков.

Таковы были условия, помешавшие немецким либералам превратить слово в дело. Они были вынуждены ждать, когда рост благосостояния и образования приведет этих отсталых людей под знамена либерализма. И вот тогда, верили они, победа либерализма станет неизбежной. Время работало на либерализм. Но, увы, эти ожидания не оправдались. Злой рок Германии заключался в том, что прежде чем удалось обеспечить триумф либерализма, либерализм и либеральные идеи оказались низвергнуты – не только в Германии, но и повсюду – другими идеями, которые и на этот раз пришли в Германию с запада. Немецкий либерализм не успел еще выполнить свою задачу, когда потерпел поражение от этатизма, национализма и социализма.

3. Прусская армия

Прусская армия, участвовавшая в Лейпцигском сражении и в битве при Ватерлоо[24], сильно отличалась от армии, созданной Фридрихом Вильгельмом I, которой Фридрих II командовал в трех больших войнах[25]. Старая прусская армия была разгромлена и уничтожена в 1806 г. и уже не возродилась.

В прусскую армию XVIII столетия людей набирали силой, муштровали с помощью порки и держали в подчинении совершенно варварскими методами. Солдаты были большей частью иностранцами. Короли отдавали им предпочтение перед своими подданными, считая, что последние полезнее, когда работают и платят налоги, чем когда маршируют в строю. В 1742 г. Фридрих II поставил целью довести число иностранцев в пехоте до двух третей и лишь на треть оставить местных уроженцев. Полки комплектовались преимущественно из иностранных дезертиров, военнопленных, преступников, бродяг, бездельников и тех, кого вербовщики загнали в армию обманом и силой. Эти солдаты были готовы бежать при малейшей возможности. Поэтому важнейшей частью военного дела была борьба с дезертирством. Фридрих II начинает свой главный трактат по стратегии «Общие принципы ведения войны» с 14 правил предотвращения дезертирства. Решение тактических и даже стратегических вопросов было подчинено задачам борьбы с дезертирством. Войсковые части можно было использовать только в едином строю. Рассылка патрулей была делом рискованным. Стратегическое преследование разбитого врага было невозможно. Ночные марши и атаки, так же как ночевки в лесистой местности, тщательно избегались. Как в военное, так и в мирное время от солдат требовали бдительно следить друг за другом. Гражданские под страхом тягчайших наказаний были обязаны перекрывать дороги при розысках дезертиров, ловить их и сдавать в армию.

Офицеры в этой армии были, как правило, из дворян. Среди них также было много иностранцев, но большинство составляли выходцы из прусского юнкерства. В своих произведениях Фридрих вновь и вновь повторяет, что люди простого происхождения не могут быть офицерами, потому что их умы заняты наживой, а не честью. Хотя положение офицера было достаточно выгодным и даже командир роты получал довольно высокое жалованье, значительная часть земельной аристократии предпочитала не пускать своих сыновей на военную службу. Короли нередко посылали полицейские отряды для похищения молодых дворян и помещения их в военные училища. Получаемое там образование вряд ли было лучше, чем в начальных школах. Люди с высшим образованием в рядах прусского офицерства были крайне редки¹².

Такая армия могла воевать – а с хорошим полководцем и побеждать – только против армий, организованных на таких же принципах. Наполеон расшвырял эту армию, как солому.

Армии Французской революции и первой империи были истинно народными. Это были армии свободных людей, а не сброд в завитых париках. Их командиры не боялись дезертирства. Поэтому они могли отказаться от традиционной тактики наступления в сомкнутых цепях и стрельбы залпом, не целясь. Они могли принять новую тактику боя – вести войска колоннами и проводить стычки небольшими силами. Новая структура армии принесла с собой новую тактику, а потом и новую стратегию. Против всего этого прусская армия оказалась беспомощной.

Французская модель была взята за образец при реорганизации прусской армии в 1808–1813 гг. В основу был положен принцип воинской повинности для всех физически годных мужчин. В 1813–1815 гг. новая армия выдержала испытание в боях. После этого ее организация оставалась неизменной почти полстолетия. Неизвестно, как эта армия проявила бы себя в случае иностранной агрессии – история не предоставила ей возможность пройти это испытание. Но одно известно наверняка, будучи засвидетельствованным событиями революции 1848 г.: лишь отдельные части согласились воевать против «внутреннего врага», собственного народа, так что в случае непопулярной захватнической войны на этих солдат нельзя было бы положиться.

В ходе подавления революции 1848 г. абсолютно надежными оказались только части королевской гвардии, состоявшие из людей, лично преданных королю, кавалерия и полки, набранные в восточных провинциях. Части, в которых служили призывники из западных районов, милиция (Landwehr) и резервисты из восточных районов оказались в той или иной степени заражены либеральными идеями.

Срок службы в гвардии и кавалерии составлял три года, тогда как в остальных частях только два. Из этого генералы сделали вывод, что два года недостаточно для того, чтобы из гражданского человека сделать солдата, безусловно преданного королю. Для сохранения прусской политической системы с ее королевским абсолютизмом и юнкерским сословием нужна была армия, готовая без лишних вопросов воевать против того противника, на которого укажут командиры. Эта армия – армия его королевского величества, а не народная или армия парламента – должна была в случае необходимости разгромить любое революционное движение в Пруссии или в любом из малых государств Конфедерации, а также отразить возможное вторжение с запада, имеющее целью заставить германских властителей дать своим подданным конституцию и другие послабления. В Европе 1850-х годов, где император Франции[26] и британский премьер-министр лорд Пальмерстон открыто выражали симпатию народным движениям, угрожавшим законным интересам королей и аристократов, армия дома Гогенцоллернов была rocher de bronze[27] посреди поднимавшейся волны либерализма. Сделать эту армию надежной и несокрушимой значило нечто большее, чем сохранение трона Гогенцоллернов и их аристократических прислужников; это означало спасение цивилизации от угрозы революции и анархии. Такова была философия Фридриха Юлиуса Шталя и правых гегельянцев, таковы были идеи прусских историков, принадлежавших школе Kleindeutsche[28], такими были настроения военных кругов при дворе короля Фридриха Вильгельма IV. Конечно, этот король был невротиком со слабым здоровьем, постепенно сходившим с ума. Но военачальники во главе с генералом фон Рооном, имевшие поддержку принца Вильгельма[29], брата короля и наследника престола, находились в здравом уме и настойчиво шли к поставленной цели.

Частичный успех революции выразился в создании парламента Пруссии. Но его полномочия были настолько ограничены, что Верховный главнокомандующий имел полную возможность принимать любые меры, которые казались ему необходимыми для превращения армии в абсолютно надежный инструмент власти.

Эксперты считали, что для полноценной подготовки пехотинца совершенно достаточно двух лет службы. Король увеличил срок службы до двух с половиной лет в 1852 г. и до трех в 1856 г. по чисто политическим соображениям. Благодаря этому сильно увеличивались шансы на успех в случае повторения революционного восстания. Военная партия не была уверена, что в ближайшем будущем сил гвардии и регулярных частей окажется достаточно для разгрома плохо вооруженных повстанцев. Исходя из этого, она пошла на всестороннюю реформу армии.

Целью реформы было повышение боеспособности армии и обеспечение ее безусловной верности королю. Численность пехотных частей была почти удвоена, артиллерийских – увеличена на 25 %, а также были созданы новые кавалерийские части. Ежегодный призыв был увеличен с 40 000 до 63 000 человек, и пропорционально выросла численность офицерского корпуса. В свою очередь, милиции предстояло стать резервом регулярной армии. Люди старших возрастов были уволены из милицейских частей как не вполне надежные. На руководящие посты были назначены офицеры действующей армии¹³.

В сознании своей силы, которую им дало продление срока службы, и в уверенности, что в обозримом будущем можно не опасаться революционного взрыва, двор провел эту реформу, даже не проконсультировавшись с парламентом.

К тому времени безумие короля стало настолько заметным, что принц Вильгельм был назначен принцем-консортом; теперь королевская власть сосредоточилась в руках сговорчивого сторонника аристократической клики и военных ястребов. В 1859 г., во время войны между Австрией и Францией, была проведена мобилизация прусской армии. Демобилизацию провели таким образом, что оказались достигнуты цели реформы. К весне 1860 г. были созданы все предусмотренные планом реформ воинские подразделения. Только после этого кабинет передал законопроект о реформе в парламент с просьбой утвердить необходимое увеличение расходов¹⁴.

Борьба с этим законопроектом была последним политическим деянием немецкого либерализма.

4. Конституционный конфликт в Пруссии

Прогрессисты, как назвали свою партию либералы, вошедшие в нижнюю палату прусского парламента (палата депутатов), ожесточенно сопротивлялись реформе. Король – Фридрих Вильгельм IV уже умер, и трон унаследовал Вильгельм I – распустил парламент, но избиратели опять обеспечили большинство прогрессистам. Король и министры не смогли справиться с противодействием законодателей. Поэтому реформу они проводили без одобрения парламента, т. е. вне конституционных рамок. Армия провела две кампании и разгромила Данию в 1864 г. и Австрию в 1866 г.[30] И лишь после этого прусский парламент уступил, после присоединения королевства Ганноверского, курфюрства Гессенского, герцогств Нассау, Шлезвиг и Гольштейн, а также вольного города Франкфурта, после утверждения верховенства Пруссии над всеми государствами Северной Германии и заключения военного соглашения с государствами Южной Германии, по которому они также подчинились Гогенцоллерну. Прогрессивная партия раскололась, и некоторые бывшие ее члены поддержали правительство. Король получил большинство в парламенте. Нижняя палата проголосовала за одобрение всех неконституционных мероприятий правительства и задним числом, после шести лет сопротивления, узаконила реформу и все расходы правительства. Конституционный конфликт закончился полной победой короля и столь же полным поражением либерализма.

Когда делегация палаты депутатов принесла королю примирительный ответ на его речь, произнесенную при открытии новой сессии, он высокомерно заявил, что действовать так, как в последние годы, – его долг, и в будущем в подобных обстоятельствах он будет действовать точно так же. Но в ходе конфликта король не раз был готов сдаться. В 1862 г. он потерял все надежды преодолеть сопротивление народа и был готов отречься от престола. Генерал фон Роон убедил его сделать последнюю попытку и назначить премьер-министром Бисмарка. Бисмарк примчался из Парижа, где был представителем Пруссии при дворе Наполеона III. Король, по его словам, выглядел «утомленным, угнетенным и обескураженным». Когда Бисмарк попытался изложить свое понимание политической ситуации, Вильгельм прервал его словами: «Я предвижу совершенно ясно, чем все это кончится. На Оперной площади, под моими окнами, отрубят голову сперва вам, а несколько позже и мне». Вдохнуть мужество в трепещущего Гогенцоллерна оказалось непростой задачей. Но в конце концов, сообщает Бисмарк, «я воззвал к его воинской чести, и он увидел себя в положении офицера, обязанного защищать свой пост, пока не погибнет»¹⁵.

Королева, принцы и многие генералы были испуганы еще сильнее. В Англии королева Виктория бессонными ночами думала о положении своей старшей дочери, которая была женой кронпринца. По королевскому дворцу в Берлине бродили тени Людовика XVI и Марии Антуанетты.

Однако все эти страхи были беспочвенны. Прогрессисты не замышляли новой революции, а если бы и рискнули, то были бы разгромлены.

Подвергавшиеся со всех сторон нападкам немецкие либералы, эти преданные науке люди, читатели философских трактатов, любители музыки и поэзии, прекрасно понимали, почему провалилось восстание 1848 г. Они знали, что не смогут создать народное правительство в стране, миллионы жителей которой все еще пребывают в тисках религиозных суеверий, неграмотности и дикости. По существу, политическая проблема была проблемой образования. Конечный успех либерализма и демократии представлялся несомненным. Движение в сторону парламентаризма неодолимо. Но для победы либерализма необходимо, чтобы просвещение затронуло тот слой населения, в котором король набирает верных себе солдат, сделав их приверженцами либеральных идей. Тогда король будет вынужден уступить, и власть достанется парламенту без кровопролития. Либералы были настроены всеми силами оберегать немецкий народ от ужасов революции и гражданской войны. Они были уверены, что в не столь отдаленном будущем получат полную власть над Пруссией. Нужно было только подождать.

5. Программа «Малой Германии»

В ходе конституционного конфликта прусские прогрессисты не добивались уничтожения или ослабления армии. Они понимали, что в существовавших обстоятельствах Германия нуждалась в сильной армии для защиты своей независимости. Они лишь хотели отобрать армию у короля и сделать ее инструментом защиты немецкой свободы. Вопрос был в том, кто будет контролировать армию – король или парламент?

Целью немецкого либерализма было преодоление постыдной раздробленности Германии на тридцать с лишним малых государств и создание единого либерального государства. Большинство либералов считали, что будущая Германия не должна включать Австрию. Австрия очень сильно отличалась от других немецкоговорящих стран; у нее были собственные проблемы, чуждые остальной нации. Либералы не могли не рассматривать Австрию в качестве самого опасного препятствия немецкой свободе. Австрийский двор находился под влиянием иезуитов, ее правительство заключило конкордат с папой Пием IX, известным своей враждебностью ко всем современным идеям. Император Австрии не собирался добровольно отказываться от того положения, которое его предки занимали в Германии более 400 лет. Либералы хотели, чтобы у Пруссии была сильная армия, потому что боялись австрийского владычества, новой контрреформации и восстановления реакционной системы покойного князя Меттерниха. Их целью было единое правительство для всех немцев за пределами Австрии (и Швейцарии). Поэтому они называли себя малогерманцы (Kleindeutsche), в противоположность великогерманцам (Grossdeutsche), которые хотели включения в состав будущей Германии тех частей Австрии, которые прежде входили в Священную империю.

Но помимо этого были и другие внешнеполитические обстоятельства, требовавшие увеличения прусской армии. Францией в те годы правил авантюрист, убежденный, что может сохранить трон только военными победами. В первое десятилетие своего царствования он уже провел две кровавых войны. Казалось, что теперь черед Германии. Не было сомнений, что Наполеон III лелеет идею присоединения территории по левому берегу Рейна. Кто, кроме прусской армии, мог защитить Германию?

Была еще одна проблема – Шлезвиг-Гольштейн. Граждане Гольштейна, Лауенбурга и Южного Шлезвига были решительными противниками датского правления. Немецких либералов мало интересовали изощренные аргументы юристов и дипломатов относительно обоснованности разных притязаний на земли Эльбских герцогств. Их не впечатляла доктрина, что вопрос о правителе страны следует решать с учетом положений феодального права и семейных соглашений столетней давности. Они поддерживали западный принцип самоопределения. Жители этих герцогств не желали оказаться под владычеством человека, все притязания которого покоились на том, что он был женат на герцогине с сомнительными правами на трон Шлезвига и безо всяких прав на трон Гольштейна. Они мечтали об автономии в рамках Германской конфедерации. Для либералов был важен этот единственный факт. Почему отказывать этим немцам в том, что получили британцы, французы, бельгийцы и итальянцы? Но поскольку король Дании не собирался отказываться от своих притязаний, без помощи оружия этот вопрос было решить невозможно.

Но было бы ошибкой оценивать все эти проблемы с точки зрения позднейших событий. Бисмарк освободил Шлезвиг-Гольштейн от датских угнетателей только для того, чтобы присоединить его к Пруссии. И он присоединил не только Южный Шлезвиг, но и Северный, население которого предпочитало остаться под эгидой Датской короны. Не Наполеон III напал на Германию; это Бисмарк двинул войска на Францию. В начале 1860-х годов такого поворота событий никто не предвидел. В то время в Европе, да и в Америке, главным нарушителем мира и агрессором все считали императора Франции. Симпатии к стремлению немцев к объединению в значительной степени объяснялись убеждением, что единая Германия составит противовес Франции и, таким образом, обеспечит Европе мирное будущее.

К тому же религиозные предубеждения малогерманцев направили их по ошибочному пути. Подобно большинству либералов, они считали протестантизм первым шагом на пути от средневекового невежества к просвещению. Малогерманцы боялись католической Австрии и предпочитали Пруссию, где большинство населения составляли протестанты. Вопреки опыту они надеялись, что Пруссия более открыта либеральным идеям, чем Австрия. Нужно отметить, что в те критические годы политические условия в Австрии были неудовлетворительными. Но дальнейшие события доказали, что протестантизм защищает свободу не лучше католицизма. Идеалом либерализма является полное отделение церкви от государства, а также равная терпимость ко всем вероисповеданиям.

Но в эту ошибку впали не только немцы. Заблуждение французских либералов доходило до того, что поначалу они приветствовали победу Пруссии в Кёниггреце (Садова). Позже они осознали, что поражение Австрии было приговором и для Франции, и лишь тогда – слишком поздно – их боевым кличем стал лозунг: «Реванш за Садова!»

В любом случае, Кёниггрец был сокрушительным поражением для немецкого либерализма. Либералы понимали, что кампания ими проиграна. Тем не менее они были полны надежд. Они были твердо намерены продолжить борьбу в новом парламенте Северной Германии. Им казалось, что эта борьба должна привести к победе либерализма и сокрушению абсолютизма. Каждый день приближал момент, когда король утратит возможность использовать «свою» армию против народа.

6. Эпизод с Лассалем

Для понимания прусского конституционного конфликта можно было бы обойтись и без упоминания Фердинанда Лассаля. Его появление на политической сцене не сказалось на ходе событий. Но оно стало предвестником чего-то совершенно нового; впервые дали о себе знать силы, которым предстояло определить судьбу Германии и всей западной цивилизации.

В то время как прусские прогрессисты вели борьбу за свободу, Лассаль неистово и ожесточенно воевал против них, проповедуя евангелие классовой войны и подстрекая рабочих отвернуться от прогрессистов. Он говорил, что прогрессисты, эти представители буржуазии, являются смертельными врагами рабочих. Нужно бороться не с государством, а с эксплуататорскими классами. Государство – ваш друг; ну, разумеется, не государство, управляемое господином фон Бисмарком, а государство, во главе которого буду я, Лассаль.

Лассаль не был платным агентом Бисмарка, как подозревали некоторые. Лассаль был неподкупен. Только после его смерти некоторые из его бывших друзей взяли деньги у правительства. Но поскольку и Биссмарк и Лассаль нападали на прогрессистов, они оказались в буквальном смысле слова союзниками. Лассаль очень скоро сблизился с Бисмарком. У них были тайные встречи. Об этих тайных отношениях стало известно лишь много лет спустя. Бессмысленно обсуждать, к чему привел бы открытый и продолжительный союз этих двух честолюбцев, если бы вскоре после начала этих встреч Лассаль не умер из-за раны, полученной на дуэли (31 августа 1864 г.). Они оба стремились к высшей власти в Германии. Ни Бисмарк, ни Лассаль добровольно не отказались бы от борьбы за первое место.

Бисмарк и его друзья в военной и аристократической среде ненавидели либералов настолько, что отдали бы страну социалистам, если б им не хватило силы самим удержать власть. Но в то время они были достаточно сильны, чтобы надежно держать прогрессистов в узде. Им не нужна была поддержка Лассаля.

Неправда, будто Лассаль подал Бисмарку идею, что революционный социализм является мощным союзником в борьбе против либералов. Бисмарк издавна понял, что низшие классы большие монархисты, чем средние классы¹⁶. Кроме того, когда он был представителем Пруссии в Париже, ему пришлось наблюдать цезаризм[31] в действии. Не исключено, что его пристрастие к всеобщему и равному избирательному праву было усилено разговорами с Лассалем. Но в тот момент он не нуждался в сотрудничестве Лассаля. Социалисты были еще слишком слабы, чтобы считать его важным союзником. К моменту смерти Лассаля во Всеобщем рабочем союзе[32] насчитывалось не более 4000 членов¹⁷.

Агитация Лассаля не мешала деятельности прогрессистов. Это досаждало, но не мешало. Да и ничему полезному научиться от него они не могли. То, что прусский парламент – чистая бутафория и что армия является главной опорой прусского абсолютизма, для них не было новостью. Они противостояли власти именно потому, что знали это.

Короткая демагогическая карьера Лассаля примечательна тем, что впервые на политической сцене Германии идеи социализма и этатизма вступили в борьбу с идеями демократии и свободы. Сам Лассаль не был нацистом; но он был самым видным предшественником нацистов и первым немцем, претендовавшим на роль фюрера. Он отвергал ценности Просвещения и либеральной философии, но не как романтический поклонник Средневековья и королевского абсолютизма. Он отрицал их, но при этом обещал реализовать с еще большей широтой и размахом. Либерализм, утверждал он, стремится к иллюзорной свободе, а я приведу вас к подлинной свободе. И эта его подлинная свобода означала всемогущество государства. Враг свободы – не полиция, а буржуазия.

Именно Лассаль лучше всего выразил дух наступавшей эпохи, сказав: «Государство – это Бог»¹⁸.

Глава II Триумф милитаризма

1. Прусская армия в новой Германской империи

Поздним вечером 1 сентября 1870 г. король Вильгельм I, окруженный пышной свитой из князей и генералов, смотрел с холма, расположенного к югу от реки Маас, на разворачивающуюся битву, когда курьер доставил донесение с сообщением, что капитуляция Наполеона III и всей его армии неминуема. Тут Мольтке повернулся к графу Фалькенбергу, который, как и он, был членом парламента Северной Германии, и произнес: «Отлично, коллега, случившееся сегодня надолго решает нашу военную проблему»[33]. А Бисмарк, обменявшись рукопожатием с наследником Вюртембергского трона, самым влиятельным из немецких князей, сказал ему: «Этот день защитит и укрепит немецких князей и принципы консерватизма»¹⁹. Это первое, что пришло в голову двум наиболее могущественным государственным деятелям Пруссии в час великой победы. Они торжествовали, потому что победили либерализм. Их не волновали лозунги официальной пропаганды: «разгром потомственного врага», «защита государственных границ», «историческая миссия дома Гогенцоллернов и Пруссии», «объединение Германии», «Германия превыше всего». Князья победили свой народ; только это было для них важно.

В новом Германском рейхе полный контроль над прусской армией принадлежал императору, но не как императору, а как королю Пруссии. По особым соглашениям с Пруссией – не с рейхом – вооруженные силы 23 из 24 объединившихся государств были включены в прусскую армию. Только король Баварии сохранил некоторый контроль над своей армией в мирное время, но в случае войны она также переходила в полное подчинение императора. Законы о призыве и продолжительности военной службы подлежали утверждению рейхстага; более того, его согласие требовалось для выделения денег на содержание армии. Но парламент не имел никакого влияния в собственно военных делах. Армия была армией короля Пруссии, а не народа или парламента. Император и король был Верховным главнокомандующим. Начальник генерального штаба был первым помощником кайзера в проведении операций. Армия не подчинялась гражданскому правительству, а стояла над ним. Каждый командир имел право и обязанность вмешаться, если считал работу гражданской администрации неудовлетворительной. В своих действиях он отчитывался только перед императором. Однажды, в 1913 г., такое вмешательство военных, случившееся в Цаберне[34], привело к ожесточенным дебатам в парламенте; но случившееся было вне юрисдикции парламента и армия одержала верх.

Надежность армии была безусловной. Никто не сомневался, что все части могут быть использованы для подавления мятежей и революций. Даже предположение о том, что воинская часть может отказаться от выполнения приказа, или что резервист, призванный на действительную службу, вдруг не явится на призывной пункт, было бы сочтено абсурдным. Немецкий народ изменился поразительным образом. Позднее мы обсудим существо и причину этой важной перемены. Главная политическая проблема 1850-х – начала 1860-х годов была решена. Все немецкие солдаты теперь были безоговорочно преданы Верховному главнокомандующему. Армия стала надежным инструментом, которому кайзер мог доверять. Тактичным людям хватало здравого смысла не говорить открыто, что эта армия при случае выступит против внутреннего врага. Но Вильгельму II подобная сдержанность была чужда. Он прямо говорил рекрутам, что их долг – по приказу стрелять в своих отцов, матерей, братьев или сестер. Либеральная пресса выступала с критикой подобных заявлений, но либералы не имели влияния. Преданность солдат была беспредельной; она больше не зависела от продолжительности военной службы. В 1892 г. армия сама предложила сократить срок службы в пехоте до двух лет. При обсуждении законопроекта в парламенте и в прессе никто даже не упоминал о политической благонадежности солдат. Каждый знал, что теперь армия, вне всякой связи с продолжительностью службы, стоит «вне партий и вне политики», т. е. является послушным и надежным инструментом в руках императора.

Между правительством и рейхстагом шли постоянные распри по военным вопросам. Но соображения о полезности армии для поддержания почти незамаскированного имперского деспотизма были здесь совершенно ни при чем. Армия была настолько сильна и надежна, что любая попытка мятежа была бы подавлена в считанные часы. Никто в рейхе и не мечтал о революции; дух мятежа и сопротивления угас. Когда не было трудностей со средствами, рейхстаг был готов одобрить любые предложенные правительством ассигнования на армию. В конечном итоге армия и флот всегда получали то, о чем просил генеральный штаб. Рост вооруженных сил сдерживался не столько финансовыми соображениями, сколько нехваткой людей, которых генералы считали пригодными для офицерских должностей. С увеличением армии перестало хватать дворян для заполнения офицерских должностей. Постепенно росло число офицеров простого происхождения. Но генералы настаивали, чтобы офицерский корпус пополнялся только отпрысками «добропорядочных и зажиточных семей». Число такого рода кандидатов было ограничено. Большинство выходцев из семей верхнего среднего класса предпочитало другие карьеры. Они не рвались стать профессиональными офицерами и терпеть презрительное отношение сослуживцев-аристократов.

Рейхстаг и либеральная пресса время от времени критиковали военную политику правительства также с узкоспециальных позиций. Генеральный штаб всячески противился такому вмешательству гражданских. Генералы настаивали на том, что только военные могут судить о проблемах вооруженных сил. Для них даже Ганс Дельбрюк, видный военный историк и автор отличных работ по вопросам стратегии, был дилетантом. Отставных офицеров, сотрудничавших с оппозиционной прессой, обвиняли в партийной предвзятости. Наконец, общественное мнение признало претензии генерального штаба на непогрешимость, и критики смолкли. События Первой мировой войны доказали, разумеется, что как раз критики разбирались в военных вопросах лучше, чем специалисты генерального штаба.

2. Немецкий милитаризм

Политическую систему новой Германской империи называют милитаризмом. Само по себе наличие сильной армии или флота не является отличительным признаком милитаризма, нужно, чтобы армия занимала главенствующее положение в политической структуре. Даже в мирное время армия доминирует в политической жизни. Подданные должны подчиняться правительству так же, как солдаты должны подчиняться своим командирам. В военном сообществе нет никакой свободы – только послушание и дисциплина²⁰. Численность вооруженных сил сама по себе не является определяющим фактором. Некоторые страны Латинской Америки являются милитаристскими, хотя их армии невелики. С другой стороны, Франция и Великобритания в конце XIX в. не были милитаристскими государствами, хотя их сухопутные и морские силы были очень сильны.

Не следует путать милитаризм с деспотизмом, насаждаемым с помощью иностранной армии. Примерами такого рода деспотизма являются правление Австрии в Италии, опиравшееся на австрийскую армию, составленную из неитальянцев, и царское правление в Польше, опиравшееся на русских солдат. Выше уже говорилось, что в 1850-х—1860-х годах аналогичная ситуация сложилась и в Пруссии. Но в Германской империи, возникшей на основе побед под Кёниггрецем и Седаном, положение было совсем иным. Империя не использовала иностранных солдат. Она держалась не на штыках, а на почти единодушном согласии подданных. Нация одобрила систему, а потому и солдаты были надежны. Люди согласились с верховенством «государства», потому что полагали, что такая система справедлива, целесообразна и полезна для них. Некоторые, разумеется, были против, но таких было мало и влияния они не имели²¹.

Недостатком системы было монархическое руководство. Наследники Фридриха II не соответствовали уровню стоявших перед ними задач. Вильгельм I нашел в Бисмарке гениального канцлера. Бисмарк был отважным и хорошо образованным человеком, отличным оратором и превосходным стилистом. Он был умелым дипломатом и во всех отношениях превосходил большинство представителей немецкой аристократии. Но ему была свойственна ограниченность. Он был знаком с сельской жизнью, с примитивными методами хозяйствования прусских юнкеров, с патриархальными условиями восточных провинций Пруссии и с придворной жизнью Берлина и Санкт-Петербурга. В Париже он вращался при дворе Наполеона, но не был знаком с интеллектуальной жизнью Франции. Он мало знал о немецкой торговле и промышленности, об умонастроениях бизнесменов и специалистов. Он не сталкивался с людьми из научных, университетских и художественных кругов. Его политическим кредо была старомодная вассальная верность королю. В сентябре 1849 г.[35] он сказал жене: «Не хули короля; мы оба виноваты в этой ошибке. Даже когда он заблуждается и допускает промахи, мы должны отзываться о нем так же, как отзывались бы о своих родителях, потому что мы присягнули на верность и преданность ему и его дому». Такое отношение уместно для королевского мажордома, а не всемогущего премьер-министра великой империи. Бисмарк предвидел беды, которыми грозит народу личность Вильгельма II; у него была возможность изучить характер юного принца. Но, скованный своими понятиями верности и преданности, он ничего не мог сделать, чтобы предотвратить катастрофу.

Сегодня люди несправедливы к Вильгельму II. Да, он оказался не на высоте своих задач. Но он был не хуже большинства его современников. Не его вина, что монархический принцип наследования сделал его императором и королем, и что в качестве императора Германии и короля Пруссии ему пришлось быть самодержцем. Неудача постигла не человека, а систему. Будь Вильгельм II королем Великобритании, у него не было бы возможностей совершить все те серьезные промахи, которых он не смог избежать в качестве короля Пруссии. Пороки системы привели к тому, что лизоблюды, которых он назначал генералами и министрами, оказались некомпетентны. Можно сказать, что Бисмарку и Мольтке тоже не повезло в том, что они были придворными. Хотя молодость победоносного маршала прошла в армии, значительную часть жизни он провел в качестве спутника недомогавшего князя из королевской семьи, который уединенно жил и умер в Риме. У Вильгельма II было много человеческих слабостей, но народную популярность принесли ему как раз те черты, которые отталкивали людей благоразумных. Грубая невежественность в политических вопросах роднила его с большинством подданных, которые были столь же невежественными и полностью разделяли его иллюзии и предрассудки.

В современном государстве наследственная монархия может удовлетворительно работать только в условиях парламентской демократии. Абсолютизм – а тем более замаскированный абсолютизм, прикрытый декоративной конституцией и бессильным парламентом, – требует от правителя качеств, которые не встречаются ни в одном смертном. Вильгельм II потерпел фиаско так же, как Николай II, а еще раньше Бурбоны. Абсолютизм не был отменен; он просто рухнул.

Самодержавие рухнуло не только из-за того, что монархам недоставало умственных способностей. В современном большом государстве самодержавное правление нагружает правителя таким количеством работы, справиться с которым не под силу ни одному человеку. В XVIII в. Фридрих Вильгельм I и Фридрих II еще могли заниматься управлением государством по несколько часов в день. У них оставалось достаточно времени для любимых дел и развлечений. Их наследники оказались не только менее одаренными, но и не столь прилежными людьми. После Фридриха Вильгельма II правили уже не сами короли, а их фавориты. Короля окружало множество дам и господ. Победивший в соперничестве и интригах получал ключевой пост в правительстве, пока его не вытеснял очередной лизоблюд.

Придворная камарилья заправляла и в армии. Фридрих Вильгельм I сам занимался организацией армии. Его преемник лично командовал войсками в важных кампаниях. Их наследники и здесь оказались не на высоте. Они были скверными организаторами и бездарными генералами. Начальник генерального штаба, номинально являвшийся всего лишь помощником короля, фактически стал главнокомандующим. Долгое время этого не замечали. Даже во время войны 1866 г. многие высокопоставленные генералы еще не знали, что приказы, которые им приходится выполнять, исходят не от короля, а от генерала фон Мольтке.

Своими военными успехами Фридрих II во многом был обязан тому факту, что австрийскими, французскими и русскими армиями, с которыми он воевал, командовали не короли, а их генералы. Фридрих сконцентрировал в своих руках всю полноту военных, политических и экономических возможностей своего – сравнительно небольшого, конечно, – королевства. Военачальники противостоявших ему армий обладали весьма ограниченными полномочиями. Их положение было шатким из-за того, что служебные обязанности удерживали их вдалеке от двора и монарха. Пока они находились в армии, соперники плели придворные интриги. Фридрих бросался в отчаянные предприятия, исход которых был никому не ведом. Но ему и не приходилось держать отчет ни перед кем, кроме себя самого. Противостоявшие ему генералы постоянно опасались впасть в немилость у государя. Стремясь разделить ответственность с другими, чтобы иметь оправдание в случае неудачи, они собирали подчиненных генералов на военный совет, чтобы впоследствии можно было прикрыться его решениями. Лучше всего они чувствовали себя, когда получали прямой приказ от монарха, который был подсказан ему либо военным советом, оценивающим ситуацию вдали от места военных действий, либо какими-либо придворными интриганами. Они исполняли такой приказ, даже будучи убеждены в его нецелесообразности. Фридрих превосходно понимал выгоды, создаваемые тем, что вся полнота ответственности ложится на одного военачальника. Он никогда не созывал военных советов и под страхом смерти запрещал созывать их своим генералам. На военных советах, говаривал он, перевес всегда на стороне самых пассивных; там бал правит страх, такова реальность²². Эта доктрина, как и все суждения короля Фридриха, стали догмой для прусской армии. Старик Мольтке пришел в ярость, услышав, что король Вильгельм созвал военный совет для выработки плана действий. Король, заявил он, должен выслушивать предложения своего начальника штаба и затем принимать решения; так у нас заведено.

На практике этот принцип делал абсолютной власть начальника генерального штаба, которого, разумеется, назначал король. Не Вильгельм I, а Гельмут фон Мольтке командовал армиями в кампаниях 1866 и 1870–1871 гг. Вильгельм II любил говорить, что в случае войны он лично будет командовать армиями и что начальник штаба нужен ему только в мирное время. Но когда разразилась Первая мировая война, об этой похвальбе позабыли. К поражению на Марне армию привел племянник Гельмута фон Мольтке[36], придворный, не имевший ни способностей, ни знаний в военной области, робкий и нерешительный, болезненный и нервический адепт сомнительного теософа Рудольфа Штейнера; на этом его военная карьера завершилась. Военный министр Эрик фон Фалькенхайн нашел ему замену, и пребывавший в апатии кайзер дал согласие. Вскоре Людендорф начал интриговать против Фалькенхайна. Умно организованная интрига заставила императора в 1916 г. заменить Фалькенхайна на Гинденбурга. Но теперь настоящим главнокомандующим был уже Людендорф, номинально являвшийся лишь первым заместителем Гинденбурга.

Немецкий народ, слепо уверовавший в доктрину милитаризма, не понял, что поражение потерпела система. Люди говорили: нам недоставало «только» подходящего человека. Вот если бы Шлиффен не умер так рано! Возникла легенда о покойном начальнике генерального штаба. Некомпетентные преемники не сумели реализовать его разумный план. Вот если бы на Марне оказались два армейских корпуса, которые Мольтке без толку отправил на русский фронт! Естественно, рейхстаг тоже сочли виновным. Никто не упоминал тот факт, что парламент никогда не делал решительных попыток воспротивиться решениям правительства по военным вопросам. В частности, козлом отпущения был сделан подполковник Хенча[37]. Утверждали, что этот офицер превысил свои полномочия, возможно, даже был предателем. Но если и в самом деле Хенч несет ответственность за приказ об отступлении, тогда его стоит назвать человеком, который спас немецкую армию от уничтожения в результате окружения ее правого крыла. Не представляет особого труда опровергнуть россказни о том, что если б не вмешательство Хенча, немцы могли бы победить на Марне.

Нет сомнения, что руководители германской армии и флота оказались не на высоте своих задач. Но в промахах, совершенных генералами и адмиралами (а также министрами и дипломатами), нужно винить систему. Система, которая ставит некомпетентных людей на высшие должности, – это плохая система. Нам не дано знать, сумел бы Шлиффен добиться большего успеха; умерев до начала войны, он не имел возможности командовать войсками. Но одно несомненно: во главе «парламентских армий» Франции и Великобритании стояли командиры, которые привели их к победе. Армии короля Пруссии не повезло.

В соответствии с доктриной милитаризма начальник генерального штаба рассматривал себя как первого слугу императора и короля и требовал от канцлера послушания. Эти претензии уже становились причиной конфликта между Бисмарком и Мольтке. Бисмарк требовал, чтобы верховное командование учитывало в своих решениях нужды внешней политики; Мольтке резко отклонил это требование. Конфликт остался неразрешенным. В ходе Первой мировой войны Верховный главнокомандующий стал всесилен. По существу, канцлер был понижен в ранге. Кайзер сохранял только церемониальные и социальные функции; Гинденбург, его начальник генерального штаба, был пустым человеком. Людендорф, первый генерал-квартирмейстер, стал, по сути дела, всесильным диктатором. Если бы Фош не нанес ему поражение, он, возможно, пребывал бы на этом посту до конца жизни.

Такая эволюция ясно демонстрирует непрактичность наследственного абсолютизма. Монархический абсолютизм ведет к возвышению мажордома, сёгуна или дуче.

3. Либералы и милитаризм

Нижняя палата прусского парламента, Abgeordnetenhaus, формировалась на основе всеобщего избирательного права. Во всех избирательных округах граждане были разделены на три разряда, каждый из которых избирал равное число выборщиков, которые уже в ходе окончательного голосования выбирали парламентариев. Первый разряд включал взрослых мужчин, проживавших в данном округе, которые платили налоги по высшей ставке и все вместе вносили треть налоговых поступлений округа; второй разряд объединял тех, кто уплачивал другую треть налогов, а третий разряд, соответственно, всех остальных, также вносивших треть налоговых поступлений. Таким образом, голоса самых богатых граждан имели больший вес, чем голоса остальных жителей округа. Решающее значение на выборах имели голоса средних классов. На выборах в рейхстаг северогерманской федерации, а позднее и всего рейха такой дискриминации не было. Каждый взрослый мужчина отдавал свой голос непосредственно представителю округа; выборы были не только всеобщими, но также равными и прямыми. Благодаря этому беднейшие слои народа получили большее политическое влияние. В этом и заключалась цель и Бисмарка, и Лассаля – с помощью такой избирательной системы ослабить позиции либеральной партии.

Либералы прекрасно понимали, что новая процедура выборов на какое-то время подорвет их влияние в парламенте. Но это их не беспокоило. Они отдавали себе отчет, что победа либерализма может быть достигнута лишь усилиями всего народа. Важной целью было не либеральное большинство в парламенте, а либеральное большинство в народе, а значит, и в армии. В прусской Abgeordnetenhaus[38] прогрессистов было больше, чем сторонников правительства. При этом либерализм оставался бессильным, потому что король мог положиться на преданность большей части армии. Необходимо было привлечь в ряды либералов отсталые, невежественные массы, политическая индифферентность которых обеспечивала сохранение абсолютизма. Только это могло приблизить время демократии и народного правительства.

Так что либералы не опасались, что новая избирательная система может надолго отложить или подвергнуть серьезной опасности неизбежную победу. На ближайшее будущее перспективы были не очень радостными, но в конечном итоге можно было рассчитывать на победу. Стоило лишь посмотреть на Францию. И в этой стране деспотизм самодержца опирался на верность армии и всеобщее и равное право голоса. Но теперь Цезарь повержен, а демократия – восторжествовала.

Либералы не очень опасались социализма. Верно, социалисты достигли определенного успеха. Но можно было рассчитывать, что сознательные рабочие вскоре поймут, что социалистическая утопия неосуществима. Зачем думать, что рабочие, уровень жизни которых растет день ото дня, поддадутся на уловки демагогов, которые, как утверждали злые языки, являлись платными агентами Бисмарка?

Только со временем либералы осознали, что в умонастроении народа происходят необратимые изменения. Многие годы они сохраняли уверенность, что это лишь временный откат, короткий эпизод торжества реакции, который скоро неизбежно окончится. Для них каждый сторонник новой идеологии был либо обманутым, либо ренегатом. Но число отступников росло. Приток молодежи к либералам иссяк. Старые бойцы за либерализм устали. Их ряды таяли с каждой новой выборной кампанией; ненавистная им реакционная система крепла год от года. Некоторые еще хранили верность идеям свободы и демократии, отважно отражали нападки на либерализм и справа и слева. Но это был отряд обреченных. Почти никто из тех, кто появился на свет после битвы при Кёниггреце, не присоединился к партии либерализма. Либералы вымирали. Новое поколение даже не понимало смысла этого слова.

4. Современное объяснение успеха милитаризма

Во всем мире сокрушительная победа немецкого милитаризма истолковывается в соответствии с пропагандистскими легендами немецких социал-демократов. Социалисты утверждают, что немецкая буржуазия отступила от принципов свободы и, таким образом, предала «народ». На базе марксистского исторического материализма были разработаны абсурдные теории происхождения и развития империализма. Капитализм, говорят они, неизбежно ведет к милитаризму, империализму, кровавым войнам, фашизму и нацизму. Финансовые круги и крупные капиталисты завели цивилизацию на край гибели; на марксизме лежит задача спасения человечества.

Подобные объяснения ничего не дают, а лишь затемняют ситуацию, причем намеренно. В начале 1860-х годов в Германии было очень немного активных сторонников династического абсолютизма, милитаризма и авторитарной системы правления, энергично противодействовавших движению к либерализму, демократии и народному правлению. Это меньшинство объединяло преимущественно князей и их придворных, знать, старших офицеров и некоторых чиновников гражданской администрации. Но подавляющее большинство буржуазии, интеллектуалов и политически активных членов бедных слоев общества решительно поддерживало либерализм и мечтало о парламентском правительстве по британскому образцу. Либералы верили в быстрый успех политического воспитания; они были убеждены, что каждый гражданин, отказавшийся от политической индифферентности и ознакомившийся с политическими проблемами, поддержит их позицию по основным вопросам. Они прекрасно понимали, что среди новых участников политической жизни некоторые не станут под их знамена. Ожидалось, что католики, поляки, датчане и эльзасцы создадут собственные партии. Но и эти партии не поддержат претензии короля. Католики и граждане иностранного происхождения были просто обязаны поддержать парламентаризм в преимущественно протестантском и немецком рейхе.

Политизация страны шла быстрее, чем предвидели либералы. К концу 1870-х годов весь народ был охвачен интересом, даже страстью к политике и активно участвовал в политической деятельности. Но результаты оказались вовсе не такими, как рассчитывали либералы. Рейхстаг избегал бросать серьезный вызов едва замаскированному абсолютизму, погрязнув в пустой болтовне и не затрагивая принципиально важных вопросов. И самое важное: солдаты, которых поставлял окончательно политизированный народ, стали настолько безусловно надежными, что было абсурдно сомневаться в их готовности сражаться за абсолютизм против внутреннего врага.

Не следует затруднять себя поиском ответов на вопросы «почему банкиры и богатые предприниматели и капиталисты отвернулись от либерализма?» или «почему профессора, доктора и юристы не пошли на баррикады?». Требуется объяснить совсем другое: почему немецкий народ избрал в рейхстаг депутатов, которые не избавились от абсолютизма? Почему армия, в значительной степени состоявшая из тех, кто проголосовал за католиков или социалистов, была безусловно послушна своим командирам? Почему антилиберальные партии, прежде всего социал-демократы собирали миллионы голосов, тогда как группы, сохранявшие верность либерализму, все больше теряли поддержку избирателей? Почему миллионы социалистически настроенных избирателей, охотно разглагольствовавших о революции, подчинялись власти государей и придворных?

Утверждение о том, что у большого бизнеса были некие причины для поддержки Гогенцоллернов или что ганзейские купцы и судовладельцы одобрительно относились к усилению военно-морского флота, нельзя считать удовлетворительным ответом на эти вопросы. Подавляющее большинство немецкого народа состояло из наемных рабочих и служащих, из ремесленников, лавочников и мелких фермеров. Результат выборов определяли именно эти люди; их представители заседали в парламенте и призывались на службу в армию. Попытки объяснить изменение умонастроения немцев ссылкой на классовые интересы, приведшие богатых буржуа в лагерь реакции, – чистый вздор, будь то объяснения предельно наивные, как легенда о «стальной плите»²³, или столь изощренные, как марксистская теория империализма.

Часть II Национализм

Глава III Этатизм

1. Новое умонастроение

Самым важным событием в истории последнего столетия было вытеснение либерализма этатизмом.

Этатизм предстает сразу в двух ипостасях: социализма и интервенционизма. Они преследовали общую цель – безусловное подчинение индивида государству, общественному аппарату сдерживания и принуждения.

Как и либерализм, этатизм появился в Западной Европе и только позднее пришел в Германию. Некоторые утверждают, что в Германии у этатизма есть собственные корни, ссылаясь при этом на социалистическую утопию Фихте и социологическое учение Шеллинга и Гегеля. Однако трактаты этих философов были столь далеки от проблем и задач социально-экономической политики, что не могли оказать непосредственного влияния на политику. Какую пользу может извлечь политик из следующего утверждения Гегеля: «Государство есть действительность нравственной идеи, нравственный дух как явная, самой себе ясная субстанциальная воля, которая мыслит и знает себя и выполняет то, что она знает и поскольку она это знает». Или из такого его высказывания: «Государство как действительность субстанциальной воли, которой (действительностью) оно обладает в возведенном в свою всеобщность особенном самосознании, есть в-себе и для-себя разумное»²⁴.

Этатизм возлагает на государство задачу руководства гражданами и заботы о них. Он нацелен на ограничение личной свободы действий. Он стремится определять судьбу индивидуума, наделив всей полнотой инициативы исключительно государство. Этатизм пришел в Германию с Запада²⁵. Его основы заложили Сен-Симон, Оуэн, Фурье, Пеккёр, Сисмонди, Огюст Конт. Первым всестороннюю информацию о новых доктринах принес в Германию Лоренц фон Штейн. Появление в 1842 г. первого издания его книги «Социализм и коммунизм в современной Франции» было важнейшим событием домарксистского социализма. Практика государственного вмешательства в экономику, а также трудовое законодательство и профсоюзное движение²⁶ также пришли в Германию с Запада. В Америке Фридрих Лист познакомился с теорией протекционизма Александра Гамильтона.

Либерализм приучил немецких интеллектуалов принимать западные политические идеи с благоговейным трепетом. Теперь, решили они, либерализм – это уже пройденный этап, старомодную либеральную ортодоксию вытеснило государственное вмешательство, которое неизбежно приведет к социализму. Тот, кто не хотел выглядеть отсталым, должен был стать социальным, т. е. либо интервенционистом, либо социалистом. Новые идеи расцвели лишь спустя какое-то время; потребовались годы, чтобы они стали достоянием более широких интеллектуальных кругов. «Национальная система политической экономии» Листа была опубликована в 1841 г., за несколько месяцев до книги Штейна. В 1847 г. Маркс и Энгельс выпустили «Манифест Коммунистической партии». С середины 1860-х годов престиж либерализма начал таять. Очень скоро в университетских лекциях по экономике, философии, истории и юриспруденции либерализм начали преподносить в окарикатуренном виде. Обществоведы старались перещеголять друг друга в экспрессивной критике британской системы свободы торговли и laissez faire, философы поносили «маклерскую» этику утилитаризма, поверхностность Просвещения и негативный характер понятия свободы, юристы демонстрировали парадоксы демократических и парламентских институтов, а историки – моральный и политический упадок Франции и Великобритании. В свою очередь, студентов приучали восторгаться «социальным королевством Гогенцоллернов» от Фридриха Вильгельма I, «благородного социалиста», до Вильгельма I, великого кайзера социального страхования и трудового законодательства. Социал-демократы открыто презирали западную «плутодемократию» и «псевдосвободу» и высмеивали доктрины «буржуазных экономистов».

На критически мыслящих людей занудный педантизм профессоров и хвастливая риторика социал-демократов не произвели никакого впечатления. Этатизм завоевал элиту с помощью других людей. Из Англии пришли идеи Карлейля, Рескина и фабианцев[39], из Франции – идеи солидаризма[40]. К хору присоединились Церкви всех исповеданий. Романы и песенки пропагандировали новое учение о государстве. Популярности этатизма способствовали Шоу и Уэллс, Шпильхаген и Герхарт Гауптман, а также множество менее талантливых авторов.

2. Государство

По своей сущности государство является аппаратом сдерживания и принуждения. Характерная черта его деятельности в том, чтобы силой или угрозой применения силы принудить людей вести себя иначе, чем им хотелось бы.

Однако не всякий аппарат сдерживания и принуждения называется государством. Как правило государством называют только такой аппарат, который обладает достаточной мощью, чтобы собственными силами какое-то время поддерживать свое существование. Банда грабителей, которая ввиду относительной слабости своих сил не имеет перспектив достаточно долго противостоять силам другой организации, не может называться государством. Такую банду государство либо уничтожает, либо терпит. В первом случае банда не является государством, потому что ее независимость слишком кратковременна; во втором случае она не является государством, потому что опирается не на собственную силу. Банды погромщиков в императорской России не были государством, потому что могли убивать и грабить только благодаря потворству правительства.

Такое ограничение понятия государства прямо ведет к появлению концепций территории и суверенитета. Опора на свою собственную силу предполагает, что на земной поверхности есть место, где деятельность аппарата государства не ограничена вмешательством другой организации; это место и есть территория государства. Суверенитет (suprema potestas, верховная власть) означает, что организация стоит на собственных ногах. Государство без территории – бессодержательное понятие. Государство без суверенитета – противоречие в терминах.

Полная совокупность правил, в соответствии с которыми власти предержащие осуществляют сдерживание и принуждение, именуется правом. Однако характерной чертой государства являются не эти правила, а применение или угроза применения силы. Государство, руководители которого признают только одно правило: делать то, что им кажется соответствующим требованиям момента, – это государство без права. Не имеет никакого значения, являются ли эти тираны «великодушными». Термин право используется и во втором значении. Совокупность соглашений, заключенных – в явной или неявной форме – суверенными государствами между собой, регулирующих отношения между ними, называется международным правом. Однако для наличия государственного статуса организации не принципиально, чтобы другие государства признавали его посредством заключения таких соглашений. Существенны не формальности, а факт суверенитета в границах определенной территории.

Люди, контролирующие рычаги государственного механизма, могут брать на себя и другие функции, обязанности и виды деятельности. Правительство может владеть и управлять школами, железными дорогами, больницами и сиротскими приютами. Но для концепции государства такого рода деятельность имеет второстепенное значение. Какие бы иные функции оно на себя ни принимало, государство всегда характеризуется применением сдерживания и принуждения.

В силу особенностей природы человека государство – институт необходимый и незаменимый. Если государство организовано правильно, оно является фундаментом общества, сотрудничества между людьми и цивилизации. С точки зрения стремления человека к счастью и благополучию это самый благотворный и полезный инструмент. Но это всего лишь инструмент и средство, а не конечная цель. Государство – не Бог, а просто сдерживание и принуждение. Государство – это полицейская власть.

Пришлось задержаться на этих трюизмах, потому что этатистская мифология и метафизика окутали эти концепции мистикой. Государство – это человеческий институт, а не некое высшее существо. Тот, кто говорит «государство», подразумевает сдерживание и принуждение. Тот, кто говорит «нужен закон для регулирования этих вопросов», подразумевает, что вооруженные люди правительства должны заставить людей делать то, чего они делать не хотят, или не делать того, что им нравится. Тот, кто говорит «нужно обеспечить выполнение закона», подразумевает, что полиция должна принудить людей выполнять этот закон. Тот, кто говорит «государство – это Бог», обожествляет армию и тюрьмы. Обожествление государства – это обожествление силы. Самой большой опасностью для цивилизации является правление некомпетентных, коррумпированных или подлых людей. Из всех бед, испытанных человечеством, самые большие были причинены дурными правительствами. Государство может стать, как это часто бывало в истории, главным источником бед и несчастий.

Аппаратом сдерживания и принуждения всегда управляют простые смертные. Время от времени случается, что компетентностью и справедливостью правители превосходят своих современников и соотечественников. Но существует также очень много исторических свидетельств обратного. Тезис этатизма о том, что члены правительства и их помощники умнее, чем народ, и что они лучше, чем сам человек, знают, что будет для него благом, – чистый вздор. Фюреры и дуче – не Бог и не его наместники.

Существенно важные черты государства и правительства не зависят от конкретной структуры и конституции. Они присутствуют и в деспотических и в демократических государствах. В демократии также нет ничего божественного. Ниже мы будем говорить о благах, приносимых обществу демократическим правлением. Но сколь бы ни были велики его достоинства, никогда не следует забывать, что большинство не меньше королей и диктаторов подвержено ошибкам и эмоциям. То, что большинство считает какой-то факт верным, не доказывает его истинности. Если большинство считает какую-либо политику целесообразной, это еще не доказывает ее целесообразности. Люди, составляющие большинство, не боги, и их совместное решение не всегда божественно.

3. Политическая и социальная доктрины либерализма

Анархизм учит, что общественное сотрудничество между людьми можно обеспечить без принуждения или насилия. Согласно этой доктрине возможно общественное устройство, при котором все люди будут осознавать преимущества, обеспечиваемые сотрудничеством, а потому будут готовы добровольно делать все что нужно для поддержания общества и добровольно откажутся от всех действий, вредных для общества. Но анархисты не учитывают двух фактов. Умственные способности некоторых людей настолько ограничены, что они не в силах понять все выгоды, получаемые ими от общества. А кроме того, есть люди, плоть которых столь немощна, что они не в силах воздержаться от искушения получить личную выгоду посредством действий, вредных для общества. Существование анархического общества будет зависеть от милости каждого отдельного человека. Можно допустить, что каждый разумный взрослый человек наделен способностью понимать выгоды общественного сотрудничества и действовать соответственно. Но ведь, кроме них, есть еще дети, престарелые и сумасшедшие. Можно согласиться, что тот, кто совершает антиобщественные поступки, должен быть признан душевнобольным и подвергнут лечению. Но пока еще не все излечены, и пока у нас есть дети и старики, нужно принять какие-то меры и не дать им разрушить общество.

Либерализм в корне отличается от анархизма. Он не имеет ничего общего с абсурдными иллюзиями анархистов. Приходится подчеркивать этот момент, потому что этатисты порой пытаются обнаружить сходство между ними. Либерализм не настолько глуп, чтобы стремиться к устранению государства. Либералы полностью отдают себе отчет в том, что без определенного минимума сдерживания и принуждения невозможны ни общественное сотрудничество, ни цивилизация. Правительство обязано защищать общественные институты от тех, кто замышляет действия, пагубные для их поддержания и функционирования.

Главным в учении либерализма является утверждение о том, что общественное сотрудничество и разделение труда возможны только в системе частной собственности на средства производства, т. е. только в условиях рыночной экономики, или капитализма. Все остальные принципы либерализма – демократия, личная свобода, свобода слова и печати, религиозная терпимость и мир между народами – вытекают из этого главного постулата. Они возможны только в обществе, базирующемся на частной собственности.

Исходя из этого, либерализм ставит перед государством задачу по защите жизни, здоровья, свободы и собственности всех своих граждан от мошенничества и насилия.

Из того, что либерализм стремится к частной собственности на средства производства, следует, что он отрицает общественную собственность на средства производства, т. е. социализм. В силу этого либерализм возражает против обобществления средств производства. Нелогично, подобно многим этатистам, говорить, что либерализм враждебен государству, потому что он выступает против передачи государству собственности на железные дороги или хлопкопрядильные фабрики. Если человек говорит, что серная кислота не пригодна в качестве крема для рук, он не выражает никакой враждебности к серной кислоте как таковой; он просто выражает свое мнение о том, что ее применение иногда неуместно.

В задачу данного исследования не входит определение того, какая программа – социализма или либерализма – более пригодна для реализации цели, общей для всех политических и социальных стремлений, т. е. счастья и благополучия людей. Мы лишь пытаемся выяснить роль либерализма и антилиберализма – социалистического или интервенционистского толка – в развитии событий, приведших к установлению тоталитаризма. Поэтому мы можем ограничиться кратким рассмотрением социально-политической программы либерализма и того, как он работает.

Фокусом экономической системы, основанной на частной собственности на средства производства, является рынок. Работа рыночного механизма заставляет капиталистов и предпринимателей вести производство так, чтобы удовлетворять желания потребителей настолько хорошо и дешево, насколько позволяют качество и количество наличных материальных ресурсов и рабочей силы, а также данное состояние технологических знаний. Когда капиталисты и предприниматели не могут справиться с этой задачей и производят товары низкого качества или слишком дорогие или не те товары, которые нужны потребителю, они несут убытки. В этом случае, если они не изменят свои методы, чтобы лучше удовлетворять требования потребителей, в конце концов они будут вытеснены с занимаемых позиций капиталистов и предпринимателей. Их место займут другие люди, умеющие лучше услужить потребителям. В рыночном обществе работа ценового механизма делает потребителей высшей инстанцией. Через уплачиваемую ими цену и количество покупок они определяют количество и качество производимых товаров. Они непосредственно определяют цены потребительских товаров и тем самым косвенным образом определяют цены всех материальных факторов производства и заработную плату всех работающих.

В рыночном обществе каждый служит всем своим согражданам, и каждый получает услуги от них. Это система взаимного обмена товарами и услугами, где каждый и отдает и получает. В этом непрестанно крутящемся механизме капиталисты и предприниматели являются слугами потребителей. Потребители – господа, капризы которых диктуют предпринимателям и капиталистам направление инвестиций и методы производства. Рынок отбирает предпринимателей и капиталистов и устраняет тех, кто не справляется со своими задачами. Рынок – это демократия, в которой каждый грош дает право голоса, и где голосование повторяется ежедневно.

Аппарат сдерживания и принуждения и его рулевой, правительство, находятся вне рынка. Задача государства и правительства – поддерживать мир внутри страны и за ее пределами. Потому что только в условиях мира экономическая система может достигать своих целей – наиболее полного удовлетворения человеческих нужд и потребностей.

Но кто должен командовать аппаратом сдерживания и принуждения? Иными словами, кто должен править? Одним из главных достижений либеральной мысли является понимание, что правительство опирается на мнение, а потому в длительной перспективе ему не удержаться, если входящие в него люди и используемые ими методы не будут одобрены большинством тех, кем оно управляет. Если их не устраивает ход политических дел, граждане, в конце концов, сумеют силой свергнуть правительство и заменить его людьми, считающимися более компетентными. Правители всегда в меньшинстве. Если большинство откажет им в доверии, они не удержатся у власти. Крайними средствами борьбы с непопулярным правительством являются революция и гражданская война. Либерализм стремится к демократическому правлению во имя сохранения внутреннего мира. Таким образом, демократия – не революционный институт. Напротив, ее предназначение заключается в предотвращении революций. Демократия представляет собой систему, обеспечивающую мирную смену правительства в соответствии с волей большинства. Когда люди, работающие в правительстве, и их методы больше не устраивают большинство народа, их уберут – на ближайших же выборах – и заменят другими людьми, которые будут использовать другие методы. Демократия направлена на сохранение мира внутри страны и между гражданами.

Либерализм стремится обеспечить мирное сотрудничество всех людей. Он также нацелен на мир между народами. Когда повсюду существует частная собственность на средства производства, и когда законы, суды и административные органы одинаково относятся к своим гражданам и к иностранцам, не так уж важно, где проведены границы страны. Завоевание никому не приносит выгоды, зато в боях могут пострадать многие. В войне больше нет смысла; нет мотива для нападения. Население всех территорий вольно выбрать государство, к которому хотело бы принадлежать, или же создать собственное государство. Все народы могут мирно сосуществовать, потому что ни один из них не заботится о размерах своей страны.

Этот призыв к миру и демократии, естественно, слишком холоден и бесстрастен. Это просто логика философии утилитаризма. Она столь же далека от мистической мифологии божественного права королей, как и от метафизики естественного права или естественных и неотъемлемых прав человека. Она опирается на соображения об общей пользе. Свобода, демократия, мир и частная собственность считаются благом, потому что в наибольшей степени способствуют счастью и благосостоянию. Либерализм хочет обеспечить человеку жизнь, свободную от страха и нужды. Только и всего.

Примерно в середине XIX столетия либералы были уверены, что стоят на пороге осуществления своих планов. Это была иллюзия.

4. Социализм

Социализм – это социальная система, основанная на общественной собственности на средства производства. В социалистическом обществе все материальные ресурсы принадлежат государству, которое ими и распоряжается. Отсюда следует, что государство является единственным работодателем, и что никто не может потреблять больше, чем выделило государство на его долю. Термин «государственный социализм» – плеоназм; социализм всегда по необходимости является государственным. Сегодня популярным синонимом социализма стало планирование. До 1917 г. понятия «коммунизм» и «социализм» обычно использовались как синонимы. Фундаментальный документ марксистского социализма, который все социалистические партии, объединенные в различные международные союзы рабочих, признавали и до сих пор признают вечным и неизменным евангелием социализма, носит название «Манифест Коммунистической партии». После того как русские большевики пришли к власти, большинство людей начали проводить различие между коммунизмом и социализмом. Но все различие сводится к вопросам политической тактики. Современные коммунисты и социалисты расходятся только относительно методов достижения поставленных целей, но цели у них одинаковы.

Немецкие социалисты марксистского толка называют свою партию социал-демократической. Считается, что социализм совместим с демократической системой правления, и даже более того, что демократическая программа может быть полностью реализована только в социалистическом обществе. В Западной Европе и в Америке это мнение до сих пор распространено. Вопреки опыту, т. е. всему тому, что происходило после 1917 г., многие упрямо разделяют убеждение, что истинная демократия и истинный социализм суть одно и то же. Россия, классическая страна диктатуры и угнетения, считается демократической, потому что в ней господствует социализм.

Однако любовь марксистов к демократическим институтам была всего лишь уловкой, лицемерным жульничеством для обмана широких масс²⁷. В коммунистическом обществе нет места для свободы. Там, где все типографии принадлежат государству, невозможна свобода печати. Там, где единственным работодателем является государство, предписывающее каждому задачу, которую требуется выполнять, невозможен свободный выбор профессии или занятий. Там, где государство может прикрепить человека к его рабочему месту, невозможна свобода выбора места жительства. Там, где все библиотеки, архивы и лаборатории принадлежат государству, имеющему право любого направить туда, где он не сможет продолжать свои исследования, невозможна подлинная свобода научных исследований. Там, где государство назначает, кому быть творцом, невозможна свобода художественного и литературного творчества. Там, где правительство может направить любого оппонента в места, где жить опасно для здоровья, либо нагрузить непосильной работой, разрушающей человека физически и интеллектуально, невозможны свобода слова и совести. В социалистическом обществе отдельный гражданин может быть свободен не в большей степени, чем солдат в армии или воспитанник сиротского приюта.

Социалисты возражают, что в решающем отношении социалистическое общество не имеет ничего общего с этим описанием: у его обитателей есть право выбирать правительство. Однако они забывают, что в социалистическом обществе право выбора превращается в фарс. У граждан нет иных источников информации, кроме принадлежащих правительству. Пресса, радио и помещения для митингов находятся в руках администрации. Оппозиционная партия не имеет возможности ни организоваться, ни пропагандировать свои идеи. Стоит только посмотреть на Россию или Германию, чтобы понять истинный смысл выборов и референдумов при социализме.

То, как социалистическое правительство управляет экономикой, не может контролироваться парламентом или гражданами. Экономические предприятия и капиталовложения рассчитаны на длительный период. На подготовку и реализацию проектов требуются многие годы, а плоды они приносят с большой задержкой. Если в мае принята поправка к уголовному кодексу, то в октябре ее можно отменить безо всякого вреда и ущерба. Назначенного министра иностранных дел можно спокойно снять с должности через пару месяцев. Но если начато большое промышленное строительство, его необходимо довести до конца, а потом эксплуатировать построенный завод до тех пор, пока он способен приносить прибыль. Изменение первоначального плана обходится слишком дорого. Отсюда с необходимостью следует, что заменить персонал экономических ведомств не так-то легко. Те, кто составлял план, должны его выполнить. А затем им же придется управлять построенным заводом, потому что никто другой не сможет обеспечить его правильную эксплуатацию. Народ, однажды согласившийся на знаменитые четырех– и пятилетние планы, в буквальном смысле слова отказался от своего права менять систему и состав правительства не только на протяжении этих четырех или пяти лет, но и на последующий период, когда построенные в соответствии с планом мощности будут введены в эксплуатацию. В итоге социалистическое правительство должно оставаться на посту неопределенно долгое время. Его больше нельзя считать исполнителем воли народа; в случае недовольства людей его нельзя безболезненно сменить, не нанося чувствительного ущерба делу. Его решения не подлежат изменению. Оно превращается в хозяина своего народа; оно мыслит и действует вместо всего общества и не терпит вмешательства посторонних в «свои дела»²⁸.

В капиталистическом обществе предприниматель зависит от рынка и потребителей. Ему приходится подчиняться приказам, которые потребители отдают ему, покупая его товары или воздерживаясь от покупки, и выданный ему мандат на право заниматься своим бизнесом может быть отозван в любой момент. Каждый предприниматель и каждый владелец средств производства должен подчиняться требованиям потребителей и, таким образом, ежедневно доказывать свою общественную полезность.

На управляющих социалистической экономикой не давит необходимость приспосабливаться к действиям рынка. Они обладают абсолютной монополией. Они не зависят от желаний потребителей. Они сами решают, что следует делать. В отличие от коммерсантов, они не состоят на службе у потребителей. Они их обеспечивают подобно тому, как отец обеспечивает своих детей или директор школы – своих воспитанников. Они являются властью, которая снисходит до раздачи благ, а не коммерсантами, горящими желанием привлечь клиентов. Продавец благодарит покупателя за то, что тот не обходит вниманием его заведение, и просит заходить еще. А социалисты говорят: будьте благодарны Гитлеру, скажите спасибо Сталину, ведите себя воспитанно и прилично, и тогда великий вождь будет добр к вам.

Главным инструментом демократического контроля за действиями администрации является бюджет. Ни одного клерка невозможно нанять, ни одного карандаша купить, если парламент не выделил на это деньги. Правительство должно отчитываться за каждый потраченный цент. Перерасход выделенных средств или использование их не на те цели, что указаны парламентом, – это нарушение закона. Такого рода строгие ограничения не годятся при управлении заводами, рудниками, фермами или транспортными системами. Их расходы должны приспосабливаться к постоянно изменяющимся условиям. Нельзя заранее определить, во что обойдется очистка поля от сорняков или очистка железнодорожного полотна от снега. Такие решения принимаются на месте в соответствии с обстоятельствами. Контроль бюджетных расходов народными представителями, этот самый эффективный инструмент демократического управления, в социалистическом государстве исчезает.

Таким образом, социализм неизбежно ведет к исчезновению демократии. Характерными чертами капиталистической системы являются суверенитет потребителей и демократия рынка. В царстве политики их дополняют суверенитет народа и демократический контроль за деятельностью правительства. Парето, Жорж Сорель, Ленин, Гитлер и Муссолини были правы, осуждая демократию как капиталистический метод. Каждый шаг, ведущий от капитализма к планированию, по необходимости является шагом в направлении абсолютизма и диктатуры.

Защитники социализма, достаточно проницательные, чтобы понимать это, говорят нам, что массам не нужны свобода и демократия. Людям, говорят они, нужны еда и крыша над головой; они рады отказаться от свободы и самостоятельности и подчиниться компетентным, по-отечески заботливым властям, чтобы получать более качественное и обильное питание. На это старые либералы обычно отвечали, что социализм вызовет не повышение, а, напротив, понижение уровня жизни масс, потому что социализм – менее эффективная система производства, чем капитализм. Но это возражение не способно остановить разглагольствования сторонников социализма. Даже если считать доказанным, отвечают многие из них, что социализм приведет не к всеобщему богатству, а к уменьшению производства, все равно массы будут более счастливы в условиях социализма, потому что они будут делить заботы со всеми согражданами, и не будет богатых классов, вызывающих зависть бедняков. Голодные и оборванные рабочие Советской России, говорят они нам, живут в тысячу раз более радостной жизнью, чем рабочие Запада, которые, по сравнению с уровнем жизни в России, просто купаются в роскоши; равенство в нищете лучше, чем благополучие в условиях, когда есть люди, бахвалящиеся тем, что они богаче среднего гражданина.

От подобных споров мало проку, потому что в них упускается главное. Обсуждать сомнительные преимущества социалистического управления вообще не имеет смысла. Полный социализм просто-напросто неосуществим[41], потому что не является системой производства; он ведет к хаосу и краху.

Основной проблемой социализма является проблема экономического расчета. В условиях системы разделения труда и, соответственно, общественного сотрудничества производство нуждается в методах расчета издержек, потому что всегда можно представить разные пути достижения поставленных целей. В капиталистическом обществе экономические расчеты осуществляются на основе рыночных цен. Но в системе, где все факторы производства принадлежат государству, рынка нет, а значит, на них не существует цен. Поэтому в социалистическом обществе управляющие не способны ничего рассчитать. Они не могут знать, разумно или нет то, что они планируют и к чему стремятся. В их распоряжении нет способов определить, какой из рассматриваемых методов производства наиболее предпочтителен. Они не могут найти реальную базу для количественного сопоставления различных материальных факторов производства и разных услуг; поэтому сравнить необходимые затраты с ожидаемым результатом невозможно. Для таких сравнений нужна общая единица, а такую единицу дает нам только рыночная система цен. Социалистические управляющие не могут рассчитать, что выгоднее – построить новую железнодорожную линию или новую автотрассу. А если они решат строить железную дорогу, то не смогут узнать, какой из множества возможных маршрутов выгоднее. В системе частной собственности для разрешения такого рода проблем используют расчеты в деньгах. На основе сравнения различных классов расходов и доходов в натуральном выражении никакие расчеты невозможны. Нечего и думать о том, чтобы свести к общей единице измерения количества различных видов квалифицированного и неквалифицированного труда, железа, разных строительных материалов, машин и всего прочего, что необходимо для строительства, ремонта и эксплуатации железной дороги. Но без этого невозможно сделать эти планы предметом экономического расчета. Планирование требует, чтобы всевозможные товары и услуги, которые нужно учесть, можно было выразить в деньгах. В социалистической экономике управляющие окажутся в положении капитана корабля, который ведет корабль через океан, когда звезды затянуты облаками, а компас и прочие навигационные приборы отсутствуют.

В общемировом масштабе социализм как способ производства невозможен, потому что в рамках социалистической экономики экономические расчеты неосуществимы. Человечество выбирает не между двумя этими экономическими системами, а между капитализмом и хаосом.

5. Социализм в России и Германии

Перед русскими большевиками и немецкими нацистами, пытающимися воплотить социалистическую программу в реальность, проблема экономических расчетов при социализме не стоит. Эти две социалистические системы работают в мире, значительная часть которого до сих пор привержена рыночной экономике. Правительства этих двух социалистических стран основывают свои расчеты, служащие им ориентиром для принятия решений, на ценах, существующих за рубежом. Не будь этих цен, их действия оказались бы бесцельными и беспорядочными. Только опора на эту систему цен дает им возможность вести экономические расчеты, учет и разработку планов. С учетом сказанного можно согласиться с утверждением различных социалистических авторов и политиков, что социализм, построенный в одной или нескольких странах, – еще не настоящий социализм. Разумеется, они вкладывают в свои слова иной смысл, имея в виду, что вся благословенность социализма раскроется лишь в условиях всемирной коммуны. Мы же, все остальные, напротив, должны осознать, что именно тогда, когда социализм охватит бóльшую часть земной поверхности, он приведет к полному хаосу.

Общее в немецкой и русской системах социализма лишь то, что правительства обеих стран имеют полный контроль над средствами производства. Они решают, что и как производить. Они выделяют каждому отдельному человеку его долю потребительских благ для поддержания жизни. Если бы это было не так, эти системы нельзя было бы назвать социалистическими.

Но между ними существует и разница, хотя она и не затрагивает главные характеристики социализма.

Русская модель социализма предельно бюрократична. Все экономические предприятия, подобно армии или почте, входят в систему государственного управления. Каждый завод, магазин или ферма находятся в таком же положении относительно центрального руководящего органа, как отделение связи относительно министерства связи.

Немецкая модель отличается от русской тем, что (внешним образом и номинально) сохраняет частную собственность на средства производства и поддерживает иллюзию обычных цен, рынков и заработной платы. Однако здесь больше нет предпринимателей; есть только управляющие производством (Betriebsführer[42]). Последние покупают и продают, платят рабочим заработную плату, берут кредиты и выплачивают проценты по ним. Но рынка труда не существует: величина жалованья и заработной платы устанавливается государством. Государство диктует управляющим производством, что и как производить, по каким ценам и у кого покупать, по каким ценам и кому продавать. Государство предписывает капиталистам, кому и на каких условиях они должны доверять свои средства, где и за какую оплату должны трудиться рабочие. Рыночный обмен является всего лишь имитацией. Все цены, заработная плата и процентные ставки устанавливаются центральной властью. Они только по видимости являются ценами, заработной платой и процентными ставками; в действительности они представляют собой лишь количественные коэффициенты в постановлениях правительства. Не потребители, а государство направляет производство. Это социализм, маскирующийся под капитализм. Некоторые ярлыки капиталистической рыночной экономики сохранены, но означают они нечто совершенно иное, чем в настоящей рыночной экономике.

В обеих странах реализация модели была не настолько жесткой, чтобы исключить элементы другой модели. В Германии также есть заводы и фабрики, которыми напрямую управляют государственные чиновники; это прежде всего государственные железные дороги, кроме них, есть еще государственные рудники и государственные телефонные и телеграфные линии. Большинство этих предприятий представляют собой результат национализации, проведенной прежними правительствами, реализовывавшими программу прусского милитаризма. В то же время, в России существуют отдельные независимые предприятия, особенно в сельском хозяйстве. Но эти исключения не меняют общих характеристик двух систем.

Вовсе не случайность, что Россия приняла бюрократическую модель, а Германия – модель Zwangswirtschaft[43]. Россия является самой обширной страной мира и сравнительно мало населена. Ее территория изобилует богатейшими ресурсами. Природа одарила ее щедрее, чем любую другую страну. Она может без большого ущерба для благополучия своего населения отказаться от международной торговли и жить в экономической самоизоляции. Если бы не чинимые царизмом препоны капиталистическому производству, а позднее – дефекты большевистской системы, русские даже без международной торговли могли бы наслаждаться самым высоким уровнем жизни в мире. В такой стране нельзя исключить возможность бюрократической системы производства, если управляющие смогут использовать для экономических расчетов цены, складывающиеся в капиталистических странах, и применять технику, созданную предприимчивостью иностранных капиталистов. При таких условиях социализм ведет не к полному хаосу, а всего лишь к крайней нищете. Несколько лет назад на Украине, в самой плодородной стране Европы, миллионы человек в буквальном смысле слова умерли от голода.

В преимущественно промышленной стране условия иные. Характерной особенностью промышленной страны является то, что ее население не может жить без импорта продовольствия и сырья²⁹. За импорт нужно платить экспортом промышленных товаров, производимых, главным образом, на основе импортного сырья. Жизнеспособность страны зависит от ее заводов и внешней торговли. Рисковать эффективностью промышленного производства – то же самое, что поставить под угрозу основу существования. Если понизится качество производимых товаров или повысится их стоимость, они не смогут конкурировать на мировом рынке, где им противостоят товары других стран. Если экспорт уменьшится, соответственно упадет импорт продовольствия и других необходимых товаров, а народ лишится главного источника средств к существованию.

Сегодня Германия является преимущественно промышленной страной. В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, ее предприниматели неуклонно наращивали экспорт и дела в стране шли хорошо. Ни в одной другой стране Европы уровень жизни масс не увеличивался быстрее, чем в императорской Германии. Перед немецким социализмом даже не стоял вопрос об имитации русской модели. Любая попытка в этом направлении немедленно разрушила бы экспортную торговлю Германии. Это ввергло бы в пучину нищеты страну, избалованную достижениями капитализма. Бюрократы не в состоянии конкурировать на мировом рынке; они процветают только под защитой государства с его средствами сдерживания и принуждения. Поэтому немецким социалистам пришлось обратиться к методам, которые они и назвали немецким социализмом. Нет сомнений, что эти методы намного менее эффективны, чем частная инициатива. Но они гораздо эффективнее советской бюрократической системы.

У немецкой системы есть и дополнительное преимущество. Немецкие капиталисты и Betriebsführer, бывшие предприниматели, не верят в вечность нацистского режима. Напротив, они убеждены, что в один прекрасный день власть Гитлера рухнет, и они опять станут владельцами заводов, которые были в их собственности до прихода нацистов к власти. Они помнят, что в ходе Первой мировой войны программа Гинденбурга[44] также буквально лишила их собственности, но после падения империи они были де-факто восстановлены в правах. Капиталисты верят, что то же самое произойдет и на этот раз. Поэтому они осмотрительно управляют номинально принадлежащими им заводами, которые сейчас доверены им в управление. Они делают все возможное, чтобы предотвратить расточительство и сохранить инвестированный капитал. Только благодаря этому корыстному интересу Betriebsführer немецкий социализм в состоянии производить достаточное количество вооружений, судов и самолетов.

В общемировом масштабе социализм, лишенный возможности производить экономические расчеты, оказался бы совершенно нереализуем. Когда он ограничен одной или несколькими странами, находящимися в капиталистическом окружении, он представляет собой просто неэффективную систему. А из двух моделей реального социализма немецкая менее неэффективна, чем русская.

6. Интервенционизм

До нашего времени в основе всех цивилизаций лежала частная собственность на средства производства. Если бы история могла нас чему-нибудь научить, то главный урок заключался бы в том, что цивилизация неразрывно связана с частной собственностью.

Правительства всегда относятся к частной собственности с подозрением. Они никогда не бывают настроены либерально. В природе людей, управляющих аппаратом сдерживания и принуждения, преувеличивать возможности этого аппарата и пытаться подчинить его непосредственному влиянию все сферы человеческой жизни. Этатизм – профессиональное заболевание правителей, завоевателей и государственных служащих. Правительства становятся либеральными только под давлением граждан.

Правительства с незапамятных времен были склонны вмешиваться в работу рыночного механизма. Их усилия никогда не приводили к задуманным результатам. Обычно люди приписывали эти неудачи неэффективности примененных мер и мягкотелости исполнителей, считая, что если взяться за дело энергичнее и проявить побольше жестокости, тогда успех будет гарантирован. Только в XVIII столетии люди начали догадываться, что интервенционизм всегда обречен на провал. Экономисты классической школы продемонстрировали, что каждой конфигурации рынка соответствует своя структура цен. Цены, заработная плата и процентные ставки определяются игрой спроса и предложения. Государственное вмешательство всякий раз пробуждает рыночные силы, стремящиеся восстановить нарушенное естественное положение дел. Вместо достижения поставленных целей правительственные указы лишь вносят беспорядок в работу рынка и ставят под угрозу интересы потребителей.

Самая популярная доктрина современного интервенционизма, вступая в открытое противоречие с экономической наукой, утверждает, что может существовать устойчивая система экономического сотрудничества, не являющаяся ни социализмом, ни капитализмом. Третья система мыслится как порядок, основанный на частной собственности на средства производства, но при этом государство с помощью предписаний и запретов будет корректировать осуществление прав собственности. Утверждается, что эта система интервенционизма равно далека как от капитализма, так и от социализма; что она представляет собой нечто среднее между социализмом и капитализмом; и что, сохранив достоинства обеих систем, она избежит присущих им недостатков. Таковы претензии интервенционизма, пропагандируемые старой немецкой школой этатизма, американскими институционалистами и многими группами в других странах. Если не считать социалистических России и Германии, все современные правительства практикуют политику интервенционизма. Самые яркие примеры интервенционистской политики мы находим в Sozialpolitik[45] императорской Германии и в политике Нового курса в современной Америке.

Марксисты не поддерживают интервенционизм. Они признают обоснованность предостережений экономической науки о пагубности интервенционистской политики. Ряд теоретиков марксизма одобрили политику интервенционизма, имея в виду, что это парализует и разрушит капиталистическую экономику, что, по их мысли, должно ускорить наступление социализма. Но последовательные ортодоксальные марксисты высмеивают интервенционизм как бессильный реформизм, причиняющий вред интересам пролетариата. Они не рассчитывают, что, затрудняя эволюцию капитализма, можно ускорить приход социализма; напротив, они верят, что только полное развитие производительных сил капитализма может привести к социализму. Последовательные марксисты воздерживаются от любого вмешательства в процесс, который они считают естественным ходом развития капитализма. Но марксисты, как правило, не отличаются последовательностью. Поэтому большинство марксистских партий и профсоюзов, находящихся под контролем марксистов, с энтузиазмом поддерживают интервенционизм.

Смешение капиталистических и социалистических принципов невозможно. Если в обществе, основанном на частной собственности на средства производства, некоторые из этих средств находятся в общественной собственности, это еще не создает смешанную систему, объединяющую капитализм и социализм. Предприятия, принадлежащие к общественному сектору и управляемые государством и муниципалитетами, не меняют характерных черт рыночной экономики. В качестве покупателей сырья и материалов, оборудования и рабочей силы, а также как продавцы товаров и услуг они вынуждены действовать по правилам рыночной экономики. Они подчиняются законам, направляющим производство в соответствии с нуждами потребителей. Они должны стремиться к прибыли или, по крайней мере, избегать убытков. Когда государство пытается смягчить эту зависимость, покрывая убытки предприятий из общественных фондов, оно достигает лишь того, что эта зависимость смещается в другую сферу. Средства для покрытия убытков можно получить только за счет налогов. Но налогообложение также оказывает влияние на рынок. Не государство, собирающее налоги, а работа рыночного механизма решает, на кого ляжет бремя налогов и как это отразится на производстве и распределении. Не государство, а рынок определяет работу предприятий общественного сектора.

Интервенционизм не следует путать с немецкой разновидностью социализма. Важнейшая черта интервенционизма в том, что он не стремится к полному устранению рынка; у него нет цели сделать частную собственность совершенной фикцией, а предпринимателей превратить в простых управляющих. Интервенционистское государство не хочет расставаться с частным предпринимательством; оно лишь желает регулировать его работу посредством отдельных корректирующих вмешательств. Эти меры не рассматриваются в качестве элементов будущего всеохватывающего механизма приказов и запретов, создаваемого для управления всем процессом производства и распределения; их целью не является замена частной собственности и рыночной экономики на социалистическое планирование.

Чтобы понять смысл и последствия политики интервенционизма, достаточно изучить работу двух важнейших видов государственного вмешательства: вмешательство посредством ограничения и вмешательство посредством регулирования цен.

Вмешательство посредством ограничения прямо нацелено на отклонение производства от пути, предписываемого рынком и потребителями. Государство запрещает производство определенных товаров или использование определенных методов производства либо затрудняет применение этих методов с помощью налогов или штрафов. Тем самым устраняются некоторые средства, способные удовлетворять потребности людей. Наиболее известными примерами являются импортные пошлины и другие торговые барьеры. Очевидно, что все подобные меры делают людей беднее, а не богаче. Они не дают людям использовать свои знания и способности, свой труд и материальные ресурсы со всей возможной эффективностью. На свободном рынке действуют силы, направленные на использование всех средств производства таким образом, чтобы достичь наивысшего удовлетворения потребностей людей. Вмешательство государства заставляет использовать ресурсы иным образом и тем самым вредит производству.

Нам не нужно задаваться вопросом, не служит ли оправданием ограничительных мер, несмотря на сокращение предложения товаров, выигрыш в других областях. Нет нужды обсуждать проблему, не могут ли потери от роста цен на хлеб из-за импортных пошлин быть перекрыты ростом дохода отечественных производителей сельскохозяйственной продукции. Для нашей цели достаточно понять, что ограничительные меры не могут рассматриваться как меры по повышению богатства и благосостояния, поскольку это не что иное как расходы. Подобно субсидиям, выплачиваемым государством из налоговых платежей граждан, они представляют собой мероприятия не политики стимулирования производства, а политики государственных расходов. Они не входят в систему создания богатства, а представляют собой каналы его потребления.

Регулируя цены, государство стремится установить цены, ставки заработной платы и процентные ставки не на том уровне, который установил бы рынок. Для начала рассмотрим случай установления потолка цен, когда правительство добивается, чтобы цены были ниже рыночного уровня.

Цены, устанавливаемые на свободном рынке, соответствуют равновесию спроса и предложения. Каждый, кто готов заплатить рыночную цену, может купить столько, сколько ему хочется. Каждый, кто готов продавать по рыночной цене, может продать столько, сколько ему хочется. Это равновесие будет нарушено, если государство, не обеспечив необходимого увеличения предложения какого-то товара, своим указом постановит, что этот товар должен покупаться и продаваться по более низким ценам, объявив незаконным запрашивать или уплачивать потенциальную рыночную цену. При неизменном предложении товара на рынке появится больше потенциальных покупателей, число которых увеличится за счет тех, кто не может заплатить более высокую рыночную цену, но готов купить по более низкой декретной цене. Одновременно появляются потенциальные покупатели, которые не в состоянии купить, хотя готовы заплатить декретную или даже более высокую цену. Цена перестает быть инструментом, разделяющим потенциальных покупателей на тех, кто может купить, и на тех, кто не может. Начинает действовать другой принцип отбора. Товар достается тем, кто приходит первым, остальные – опоздали. Наглядным следствием такого положения дел являются длиннейшие очереди у дверей продовольственных магазинов, в которых стоят дети и домохозяйки, – зрелище, знакомое каждому, кто посещал Европу в эту эпоху регулирования цен. Если государство не хочет, чтобы товар доставался только тем, кто пришел раньше (или личным друзьям продавца), а все остальные уходили бы с пустыми руками, оно должно регулировать распределение имеющихся товаров, введя, скажем, карточную систему.

Но установление потолка цен не только не способствует росту предложения, но уменьшает его. Эта мера не достигает цели, преследуемой властями. Напротив, она ведет к такому положению дел, которое, с точки зрения государства и общественного мнения, еще хуже, чем до обращения к политике регулирования цен. Если государство желает, чтобы дети бедняков не знали недостатка в молоке, оно должно покупать молоко по рыночной цене и продавать его себе в убыток малоимущим семьям по более низкой цене. Убыток можно покрыть из налоговых поступлений. Но если правительство просто устанавливает цену на молоко на уровне ниже рыночного, результат будет противоположным желаемому. Предельные производители, имеющие самые высокие издержки, во избежание убытков перестанут производить и продавать молоко. Они используют своих коров и свой труд для других, более прибыльных целей. К примеру, они могут заняться производством сыра, масла или мяса. Предложение молока станет меньше, а не больше. Тогда государству придется выбирать между двумя возможностями: либо отказаться от всякого регулирования цен на молоко и отменить принятый ранее декрет, либо дополнить первый указ еще одним. Во втором случае ему придется зафиксировать цены факторов производства, используемых в производстве молока, на таком уровне, чтобы предельные производители больше не несли убытков и воздержались от сокращения производства молока. Но тогда та же самая проблема повторяется на следующем переделе. Предложение факторов производства, необходимых для получения молока, сократится, и государство вновь окажется там, откуда начинало, столкнувшись с провалом своей затеи. Если оно будет упорствовать, ему придется пойти еще дальше, устанавливая потолок цен на факторы производства, необходимые для производства тех факторов производства, которые необходимы для производства молока. И так, шаг за шагом, государству придется идти все дальше и дальше, фиксируя цены всех потребительских благ и всех факторов производства – людских (труд) и материальных – и принуждая каждого предпринимателя и каждого рабочего продолжать свое дело при пониженном уровне цен и заработной платы. Ни одна отрасль промышленности не избежит этого всеохватывающего процесса установления цен и заработной платы и общего декрета, предписывающего производить товары в таких количествах, какие считает нужным государство. Если оставить вне регулирования какие-либо отрасли промышленности, туда начнут перетекать труд и капитал, а в итоге упадет производство всего того, на что государство установит потолок цен. При этом пострадает производство именно тех товаров, которые государство считает особенно важными для удовлетворения потребностей народных масс³⁰.

Но в момент установления всестороннего контроля над экономикой вместо рыночной экономики мы уже имеем германскую модель социалистического планирования. Теперь всю деловую активность регулирует правительственный совет производителей, который и решает, как следует использовать средства производства – рабочую силу и материальные ресурсы.

Изолированные мероприятия по регулированию цен не достигают поставленных целей. Фактически они дают эффект, обратный задуманному. Если правительство, пытаясь устранить эти неизбежные и малоприятные последствия собственной политики, будет идти в том же направлении все дальше, оно в конечном итоге трансформирует систему капитализма и свободного предпринимательства в социализм.

Многие американские и британские сторонники регулирования цен восторгаются мнимыми успехами нацистской политики в этой области. Они верят, что германский опыт доказал возможность регулирования цен в рамках рыночной экономики. Нужно только действовать столь же энергично, стремительно и жестоко, как нацисты, полагают они, и все у вас получится. Эти люди, желающие воевать с нацизмом, перенимая его методы, не понимают, что нацисты преуспели в создании социалистического государства, а не в реформе рыночной экономики.

Между рыночной экономикой и социализмом нет третьей системы. Человечеству нужно выбрать между этими двумя системами, пока одной из альтернатив не стал хаос³¹.

То же справедливо для случая, когда правительство берется устанавливать нижний уровень цен. Самым важным примером установления цен на уровне более высоком, чем сложился бы на свободном рынке, является законодательное установление минимальной заработной платы. В некоторых странах уровень минимальной заработной платы напрямую устанавливается государством. Правительства других стран воздействуют на ставки заработной платы косвенными методами. Они предоставляют свободу действий профсоюзам, наблюдая со стороны за тем, как они используют меры сдерживания и принуждения по отношению к работодателям и наемным работникам. Без этого забастовки не достигали бы нужных профсоюзам целей. Забастовка не смогла бы вынудить предпринимателя согласиться на заработную плату более высокую, чем устанавливает свободный рынок, будь он волен нанимать новых работников вместо бастующих. Сущность современной политики профсоюзов заключается в применении насилия или угрозы применить насилие при благосклонном покровительстве властей. Таким образом, профсоюзы представляют собой важный элемент государственного аппарата сдерживания и принуждения. Когда они добиваются ограничения минимума заработной платы, это равносильно вмешательству государства с той же целью.

Профсоюзы добились больших успехов в принуждении предпринимателей повышать заработную плату. Но результат их усилий совсем не тот, что им приписывают. Искусственно завышенные ставки заработной платы создают постоянную безработицу для существенной части потенциальной рабочей силы. При повышенных ставках заработной платы становится невыгодно нанимать рабочих с наименьшей производительностью. Предпринимателям приходится ограничивать производство, и спрос на рабочие руки падает. Профсоюзы редко задумываются об этом неизбежном результате своей деятельности; им безразлична судьба тех, кто не входит в ряды их братства. Но с государством, которое стремится к росту благосостояния всего народа и хочет доставить выгоду не только членам профсоюзов, но и всем тем, кто потерял работу, дело обстоит иначе. Государство стремится увеличить доходы всех рабочих, и то, что многие из них не могут найти работу, никак не отвечает его намерениям.

Эти безрадостные последствия политики минимальной заработной платы делаются все более очевидными по мере укрепления профсоюзов. Пока профсоюзы охватывали только часть рабочих, преимущественно квалифицированных, обеспечиваемый профсоюзами рост заработной платы вел не к безработице, а к перетеканию рабочих рук в те отрасли бизнеса, где профсоюзы были слабы или их вовсе не было. Рабочие, потерявшие работу из-за деятельности профсоюзов, предлагали свой труд в тех отраслях, где не было профсоюзов, и там ставки заработной платы снижались. Следствием роста заработной платы для организованных рабочих было снижение заработной платы для неорганизованных рабочих. Но с распространением профсоюзов ситуация изменилась. Теперь рабочим, потерявшим работу в одной отрасли, трудно ее найти в других. Они приносятся в жертву.

Безработица существует даже в отсутствие вмешательства государства или профсоюзов. Но на свободном рынке труда господствует тенденция к исчезновению безработицы. Тот факт, что безработные ищут работу, ведет к установлению ставок заработной платы на таком уровне, который позволяет предпринимателям принимать на работу всех, кто хочет работать и зарабатывать. Но если закон о минимуме заработной платы не позволяет привести ставки заработной платы в соответствие с условиями спроса и предложения, тогда безработица становится постоянным массовым явлением.

Есть только одно средство обеспечить рост рыночных ставок заработной платы для всех, желающих работать: увеличить количество капитальных благ, что даст возможность улучшить технологические методы производства и тем самым повысить предельную производительность труда. Печально, что большая война, разрушившая часть накопленных средств производства, должна привести к временному снижению реальных ставок заработной платы как раз в тот момент, когда будет ликвидирован дефицит рабочей силы, созданный призывом миллионов мужчин в армию. Именно в силу полного понимания этих нежелательных последствий либералы считают войну не только политическим, но и экономическим бедствием.

Государственные расходы не могут считаться подходящим средством борьбы с безработицей. Если государство финансирует свои расходы за счет налогов или займов на открытом рынке, оно тем самым сокращает способность частных лиц инвестировать и тратить ровно в той степени, в какой оно увеличило собственные возможности расходовать деньги. Когда государство финансирует свои расходы инфляционными методами (путем выпуска дополнительных бумажных денег или займов у коммерческих банков), это приводит к общему росту товарных цен. Если после этого денежные ставки заработной платы не вырастут совсем или хотя бы вырастут не в той степени, что цены, массовая безработица может исчезнуть. Но ведь она исчезнет именно потому, что реальные ставки заработной платы снизились.

Технологический прогресс повышает производительность труда. С тем же количеством труда и капитала теперь можно производить больше, чем прежде. Высвобождающийся избыток труда и капитала делает возможным расширение уже существующих отраслей или создание новых. Как временное явление может возникнуть «технологическая безработица». Но безработные очень скоро найдут себе работу либо в новых отраслях, либо в расширяющихся старых. Сегодня многие миллионы рабочих заняты в отраслях, созданных за последние десятилетия. И сами рабочие являются главными покупателями продукции этих новых отраслей. От длительной массовой безработицы можно избавиться только одним способом: отказавшись от политики повышения заработной платы при помощи государственных декретов или исходящих от профсоюзов насилия и угроз его применения.

Те, кто оправдывает интервенционизм из желания саботировать капитализм и таким способом достичь социализма, хотя бы последовательны. Они знают, к чему стремятся. Но те, кто не желает замены частной собственности на немецкую систему Zwangswirtschaft или на русский большевизм, прискорбным образом заблуждаются в своих симпатиях к регулированию цен и профсоюзному насилию.

Наиболее осторожные и искушенные сторонники интервенционизма достаточно проницательны, чтобы понимать, что вмешательство государства в экономику в конечном итоге не достигает поставленных целей. Но, говорят они, необходимо действовать без промедления, не нужно заглядывать далеко вперед. Интервенционизм хорош, потому что ближайшие его результаты благоприятны, пусть даже отдаленные последствия ужасны. Не нужно думать о завтрашнем дне, важен только сегодняшний. В связи с таким подходом нужно подчеркнуть два момента: (1) сегодня, после десятилетий интервенционистской политики, мы уже имеем дело с долгосрочными последствиями интервенционизма; (2) регулирование ставок заработной платы обречено на неудачу даже в краткосрочной перспективе, если только не сопровождается протекционистскими мерами.