Kitobni o'qish: «Регулирование экономики и бюрократия»

В соответствии со ст. 1299 и 1301 ГК РФ при устранении ограничений, установленных техническими средствами защиты авторских прав, правообладатель вправе требовать от нарушителя возмещения убытков или выплаты компенсации.

© Куряев А. В., 2024

Критика интервенционизма
Исследования хозяйственной политики и идеологии нашего времени¹

Предисловие

Конфликты, которые происходят между народами и государствами, а в составе отдельных народов и государств – между партиями, неформальными объединениями граждан и котериями², настолько занимают наше внимание, что при этом мы упускаем из виду, что сегодня все участвующие в этих конфликтах стороны, невзирая на ожесточенность противоборства, придерживаются одних и тех же экономических принципов. Не составляют в данном случае исключение и сторонники обобществления средств производства, начиная с того времени, когда сначала приверженцы Второго, а затем и Третьего Интернационала, провозгласив политику перехода к системе НЭПа, по крайней мере на настоящий момент и на ближайшее будущее, отказались от осуществления своей программы социализации. Почти все авторы, занимающиеся проблемами экономической политики, и почти все государственные деятели и партийные руководители в качестве идеала рассматривают систему, которая, как они считают, не является ни капиталистической, ни социалистической, которая не предполагает существования ни частной, ни общественной собственности на средства производства и в которой сфера частной собственности ограничивается, регулируется и управляется путем вмешательства со стороны правительства и других общественных сил принуждения (например, профсоюзов). Мы называем экономическую политику, направленную на достижение этого идеала, интервенционизмом, а саму систему – связанной экономикой (gebundene Wirtschaft)³.

Одобрение программы интервенционизма объединяет Москву и фашизм, ее разделяют христианские церкви и религиозные секты всех направлений, солидаризуясь с мусульманами Ближнего Востока и Индии, с индуистами, буддистами и адептами других азиатских культовых сообществ. Тот же, кто изучит программы и действия политических партий Германии, Англии и США, обнаружит, что различия между ними существуют только в вопросе о том, как реализовать политику интервенционизма; вопрос о том, нужна ли она вообще, даже не возникает.

В совокупности пять нижеследующих очерков и статей⁴представляют собой критику экономической политики интервенционизма и лежащих в ее основе идеологических построений. Четыре из них опубликованы в течение последних лет – три в научных журналах и одна в «Справочнике общественно-политических наук» («Handwörterbuch der Staatswissenschaften»). Вторая статья, в которой среди прочего рассматриваются опубликованные в текущем году теории Шмаленбаха, публикуется здесь впервые.

Автор

Вена, июнь 1929 г.

Интервенционизм⁵

I. Интервенционизм как экономическая система

С того момента, когда большевики отказались от намерения с наскока осуществить социалистический общественный идеал в России и пошли на замену своей первоначальной политики «новой экономической политикой», НЭПом, во всем мире проводится только одна система практической экономической политики – интервенционизм. Часть приверженцев и защитников интервенционизма рассматривает его только как временную систему экономической политики, которая через определенный, более или менее значительный промежуток времени уступит место другой системе, а именно одной из разновидностей социализма. В их число входят все социалисты, стоящие на позициях марксизма, включая большевиков, а также консервативные социалисты различных направлений. Другая часть полагает, что интервенционизм является системой, рассчитанной на достаточно длительный срок. Однако такое различие в оценке временных параметров существования интервенционистской экономической политики сегодня имеет не более чем академическое значение. Поскольку все ее приверженцы и защитники едины в том, что на ближайшие десятилетия, а быть может, и на протяжении жизни целого поколения интервенционизм останется правильной политикой. В интервенционизме они видят такую экономическую политику, которая будет существовать по крайней мере в течение какого-то времени. Сторонники интервенционизма декларируют приверженность сохранению частной собственности на средства производства, но одновременно хотели бы регулировать действия владельцев средств производства административными предписаниями, прежде всего административными запретами. Если такое государственное руководство деятельностью собственников средств производства и предпринимателей, распоряжающихся средствами производства с согласия владельцев, распространится столь далеко, что все существенные решения будут приниматься в соответствии с административными предписаниями, т. е. решение вопроса о том, что и как производить, будет зависеть не от стремления землевладельцев, капиталистов и предпринимателей к получению прибыли, а от интересов государства, то мы получим социализм, пускай даже при сохранении частной собственности по названию. И очень правильно о таком общественном устройстве пишет Шпанн: хотя в его рамках «формально существует частная собственность, по сути дела речь идет исключительно об общественной собственности»⁶. Но ведь общественная собственность на средства производства есть не что иное, как социализм и коммунизм.

Однако интервенционизм не хочет, и это является его характерной чертой, заходить столь далеко. Он хочет не ликвидировать, а только ограничить частную собственность на средства производства. С одной стороны, он заявляет, что ничем не ограниченная частная собственность на средства производства вредит обществу, а с другой стороны, считает введение общественной собственности на средства производства, социализма, невозможным вообще или по крайней мере в настоящее время. Поэтому он хотел бы создать нечто третье, т. е. такое общественное состояние, которое было бы промежуточным между частной собственностью на средства производства, с одной стороны, и общественной собственностью на средства производства – с другой. Тем самым предполагается избежать «пороков» и недостатков капитализма, сохранив в то же время все преимущества свободы инициативы и предприимчивости, которые социализм обеспечить не в состоянии.

То, чего требуют здесь поборники системы частной собственности, руководимой, регулируемой и контролируемой государством и другими органами общества, всегда являлось целью людей, обладающих политической властью, и масс. Попытки регулировать развитие экономики путем административных предписаний предпринимались еще в те времена, когда не существовала экономическая наука, когда отсутствовало знание о том, что цены устанавливаются не произвольно, а главным образом под влиянием рыночной ситуации в пределах очень узко очерченных границ. И только представители классической политической экономии сумели показать, что все подобные меры вмешательства в механизм рынка никогда не приведут к успеху, на который рассчитывают инициирующие их власти. Поэтому старый либерализм, экономическая политика, построенная на выводах классической политической экономии, в принципе отрицает любое вмешательство такого рода. Laissez faire et laissez passer!¹ Но и марксистский социализм занял по отношению к интервенционизму точно такую же позицию, что и либералы. Он попытался показать полную нелепость всех интервенционистских рецептов, презрительно охарактеризовав их как «мелкобуржуазные». И тем не менее идеология, которая сегодня овладела миром, рекомендует систему экономической политики, которая была отвергнута и либерализмом, и марксизмом в его более старом варианте.

II. Сущность «вмешательства»

Проблему интервенционизма не следует смешивать с проблемой социализма. Здесь речь не идет о том, мыслим и осуществим ли в какой-либо форме социалистический строй. Решение вопроса о возможности или невозможности построения человеческого общества на основе общественной собственности на средства производства представляет собой отдельную задачу, которая в данном случае не является предметом нашего исследования⁷⁸. Стоящая перед нами проблема формулируется следующим образом: какое воздействие оказывают властные и другие принудительные меры вмешательства в рамках общественного порядка, построенного на основе частной собственности на средства производства? Способны ли подобные меры воздействия обеспечить успешное достижение тех целей, которые они преследуют?

Чтобы решить это проблему, естественно, необходимо дать определение понятию «вмешательство».

1. В нашем понимании меры, предпринимаемые с целью сохранения и обеспечения частной собственности на средства производства, не являются «вмешательством». Этот вопрос настолько ясен, что, собственно говоря, не вызывает какой-либо необходимости в особом рассмотрении. Если тем не менее упоминание о нем не будет излишним, то только ввиду того обстоятельства, что нашу проблему зачастую принято увязывать с проблемой анархизма. При этом приводятся следующие аргументы: если признать необходимой деятельность государства по защите частной собственности, то тогда нет оснований исключать возможность вмешательства государства, выходящего за рамки этой деятельности. Анархист, выступающий против любой формы государственной деятельности, при такой постановке вопроса рассуждает последовательно. Непоследователен тот, кто, верно осознавая неосуществимость анархизма и рассматривая государственную организацию с ее аппаратом принуждения как необходимую для обеспечения общественного сотрудничества людей, хочет ограничить эту государственную деятельность узкими рамками. Очевидно, что такого рода рассуждения целиком и полностью ошибочны. Здесь мы обходим стороной вопрос о том, возможна или нет совместная жизнь людей в обществе без организованного аппарата принуждения, который называют государством или правительством. Предметом нашего исследования является исключительно вопрос о том, существуют ли – помимо синдикализма – только две допустимые возможности для организации общества на основе разделения труда, а именно общественная или частная собственность на средства производства, или же наряду с ними, как предполагает интервенционизм, возможна еще и третья система – система частной собственности, регулируемая мерами властного вмешательства. Заметим, что сам вопрос о необходимости государственной организации необходимо тщательно отделять от вопроса, на какие сферы и в каком объеме должно распространяться государственное воздействие. Из того факта, что общественная жизнь не может обойтись без аппарата государственного принуждения, отнюдь не следует полезность насилия над совестью, книжной цензуры и других аналогичных мер, так же как не вытекает из него необходимость, полезность или даже просто возможность определенных мер экономического порядка.

Для обеспечения существования частной собственности на средства производства вовсе не требуются распоряжения, принимаемые в целях защиты конкуренции. Согласно широко распространенному заблуждению основное содержание экономического порядка, который является идеальным для либерализма, составляет конкуренция между несколькими производителями одного и того же товара. Однако сущность либерализма связана с частной собственностью, а не с концепцией свободной конкуренции, к тому же часто неправильно интерпретируемой. Решающее значение имеет не то обстоятельство, что существует много фабрик, на которых делают граммофоны, а то, что средства производства для их изготовления находятся не в собственности общества, а в руках частных владельцев. Частично вследствие этого недоразумения, частично исходя из толкования понятия свободы под влиянием теорий естественного права была предпринята попытка с помощью антикартельных и антитрестовских законов остановить движение к созданию крупных предприятий. Здесь не место обсуждать полезность такой политики. Констатируем лишь следующее: пониманию народнохозяйственной функции любой конкретной меры в самую последнюю очередь может служить ее оправдание или отрицание с помощью какой-либо юридической теории. Юриспруденция, государствоведение и политические науки не состоянии сказать нам ничего, что могло бы послужить в качестве основы для принятия решения в пользу или против конкретной меры социально-экономической политики. И не имеет абсолютно никакого значения, соответствует ли данное решение положениям какого-либо закона или конституционного документа, даже если речь идет о таком достойном всяческого уважения и известном документе, как Конституция США. Если установленная людьми юридическая норма не соответствует своему назначению, она необходимым образом должна быть изменена; поэтому при рассмотрении целесообразности какой-либо меры экономической политики никогда нельзя использовать в качестве аргумента утверждение о том, что она противоречит законодательству, действующим правовым и конституционным нормам. Собственно говоря, и это утверждение также настолько тривиально, что не требовало бы никакого специального упоминания, если бы его постоянно не предавали забвению. Подобно тому как когда-то германскую социальную политику попытались вывести из сущности прусского государства и «социального королевства», в США в экономической дискуссии пытаются использовать аргументы, позаимствованные из Конституции или из интерпретаций понятий свободы и демократии. В значительной мере на такого рода умозаключениях построена одна из весьма влиятельных теорий интервенционизма, учение профессора Коммонса, которая имеет, в том числе, огромное практическое значение, поскольку отражает философию партии Лафолетта и политику штата Висконсин. Авторитет американской Конституции ограничен территорией США. Идеалы демократии, свободы и равенства повсеместно не подвергаются сомнению, и мы видим здесь, как под их знаменем выдвигают требования, направленные то на ликвидацию, то на «ограничение» частной собственности. Все это не имеет, однако, никакого значения для нашей проблемы и поэтому в ходе дальнейшего изложения будет оставлено без внимания.

2. Социализация части средств производства не является вмешательством в нашем понимании. Понятие вмешательства исходит из той посылки, что частная собственность отдельного человека не отменяется, что она продолжает существовать – не только по названию, но и по сути. Национализация железнодорожной компании не является вмешательством, скорее это приказ, в соответствии с которым железнодорожной компании предписывается установление более низких тарифов на перевозку грузов по сравнению с теми, которые она хотела бы установить, если бы имела полную свободу действий.

3. Понятие вмешательства не включает в себя действия властей, опирающиеся на рыночные инструменты, т. е. такие, которые преследуют цель воздействовать на спрос и предложение, изменяя рыночные факторы. В тех случаях, когда власти закупают на рынке молоко, чтобы затем продать его малоимущим матерям по низким ценам или даже распределить это молоко между ними бесплатно, или когда власти руководят образовательными учреждениями как дотационными, вмешательство отсутствует. (Вопрос о том, можно ли рассматривать путь, на который вступают власти, чтобы получить в свои руки средства для осуществления такого рода действий, как «вмешательство», будет рассмотрен отдельно.) В отличие от этого предписание продавать молоко по максимально высоким ценам означало бы вмешательство.

Вмешательством является исходящий от одного из институтов публичной власти отдельный изолированный приказ, который принуждает собственников средств производства и предпринимателей использовать эти средства производства иначе, чем они это делают обычно. «Изолированный приказ» означает, что он не составляет часть системы приказов, которая регулирует все производство и распределение и тем самым ликвидирует частную собственность на средства производства, ставя на ее место общественную собственность, социализм. Как бы велико ни было количество приказов, которые мы имеем в виду, до тех пор, пока они в плановом порядке не направлены на управление экономикой в целом и на замену стремления индивидуумов к получению прибыли всеобщим послушанием в качестве главной движущей силы совершаемых действий, их необходимо рассматривать как изолированные приказы. Под «средствами производства» следует понимать все товары более высоких порядков, т. е. все имеющиеся в наличии товары, которые пока еще не поступили в распоряжение покупателей в целях использования или потребления, включая товары, в торговом смысле «готовые к употреблению» и находящиеся на складе продавца.

Мы различаем две группы таких приказов: одни сдерживают или непосредственно затрудняют производство (в самом широком смысле слова, т. е. включая пространственное перемещение товаров), другие пытаются устанавливать цены, отличные от тех, которые сложились бы в условиях рынка. Первые мы называем политическим вмешательством в производственную деятельность; вторые, широко известные под наименованием твердых или фиксированных государственных цен, – политическим вмешательством в ценообразование⁹.

III. Вмешательство путем регулирования производства

С позиции экономической науки мало что можно сказать по вопросу о непосредственном влиянии мер политического вмешательства в производственную деятельность. Непосредственные цели, которых хотели бы достичь власти или принуждающие организации, осуществляющие такое вмешательство, вполне могут быть достигнуты. Другой вопрос, смогут ли они тем самым реализовать более отдаленные цели, чем цели промежуточного характера. При этом необходимо оценить, стоит ли эффект от этих мер потраченных на них средств, т. е. решились бы регулирующие органы прибегнуть к мерам вмешательства даже в том случае, если бы они наверняка знали, какие издержки при этом возникнут. Так, например, введение таможенных пошлин осуществимо на практике; при этом нельзя исключить, что непосредственные и последующие результаты этих мер будут отвечать целям правительства. Но это еще отнюдь не означает, что те задачи, которые правительство хотело бы решить в конечном счете, на самом деле могут быть решены. Вот то место, с которого представители экономической науки начинают свою критику: теоретики свободной торговли говорят не о том, что таможенные пошлины невозможны или вредны, а о том, что они могут иметь нежелательные последствия, что те цели, на которые, по мнению их сторонников, они направлены, не будут и не могут быть достигнуты. Однако гораздо более существенное значение имеет утверждение приверженцев школы свободной торговли о том, что таможенная защита, как, впрочем, и все меры политического вмешательства в производственную деятельность, снижает производительность общественного труда. Является ли результатом таможенной защиты выращивание зерновых на менее плодородных землях, в то время как <в другой стране> более плодородные участки пашни остаются невозделанными, направлены ли меры экономической политики по отношению к среднему предпринимательству (например, наличие квалификационного удостоверения для занятия определенными видами деятельности, как это имеет место в Австрии, или налоговые льготы для мелких предприятий) на поддержку менее эффективных предприятий за счет более эффективных, приводит ли ограничение продолжительности рабочего времени или использование определенных категорий работников (женщины, молодежь) к сокращению количества располагаемого труда, в любом случае конечный эффект всех этих мер состоит в том, что при одинаковых затратах труда и капитала будет произведено меньше, чем в отсутствие государственного вмешательства, или в том, что с самого начала на цели производства будет направлено меньшее количество труда и капитала. Нельзя исключить, что вмешательство было бы осуществлено даже в случае абсолютного предвидения его последствий, поскольку имелось в виду решить при этом не только чисто экономические, но и другие, по мнению организаторов данного акта вмешательства, более важные задачи, чем ожидаемое недопроизводство товаров. Однако стоит серьезно усомниться в такой возможности, поскольку любое политическое вмешательство в производственную деятельность оправдывают – полностью или частично – ссылками на аргументы, согласно которым это вмешательство не только не сдерживает рост производительности, но даже стимулирует его. В том числе законодательные меры по ограничению использования труда женщин, молодежи и детей принимались якобы только по той причине, что были направлены исключительно против предпринимателей и капиталистов и что они выгодны защищаемым группам работников, поскольку последние теперь должны меньше работать.

В критике работ катедер-социалистической направленности совершенно справедливо указывалось на то, что абсолютно объективного понятия производительности не существует и все суждения относительно цели экономической деятельности носят субъективный характер. Однако когда мы начинаем говорить о том, что меры политического вмешательства в производство снижают производительность труда, мы тем самым пока еще не переступаем границу той области, в которой различие субъективных оценок не позволяет делать высказывания о целях и о средствах этой деятельности. Если вследствие появления автаркических хозяйственных территорий нарушается международное разделение труда, а использование преимуществ крупномасштабного специализированного производства и применение труда в наиболее выгодных местах становится невозможным, то в этом случае, как можно предположить, мнение подавляющего числа жителей земли относительно нежелательности такого рода результатов будет достаточно единым. Как уже было сказано, кому-то может показаться, что преимущества автаркии перевешивают ее недостатки. Но уже один тот факт, что, как правило, при обсуждении всех «за» и «против» при принятии таких мер их сторонники или смело утверждают, что эти меры не приведут к уменьшению количества и ухудшению качества произведенных товаров, или, по крайней мере, они не готовы говорить об этом с полной ясностью и откровенностью, показывает, что никто не сомневается в том, что пропаганда в пользу этих мер была бы бесперспективна, если бы содержала всю правду об их последствиях.

Любое политическое вмешательство в производственную деятельность так или иначе непосредственным образом сдерживает производство, поскольку исключает некоторые варианты из имеющегося набора применений товаров более высоких порядков (земля, капитал, труд). По природе вещей властям не дана возможность создавать что-либо, сказав «Да будет…». Только наивный инфляционист мог верить в то, что государство с помощью «декретных денег» в состоянии сделать человечество богаче. Власть не может творить, но она способна путем издания приказов если и не устранить из мира бытия нечто в нем существующее, то по крайней мере искоренить это нечто в мире разрешенного. Она не в силах сделать богаче, но способна сделать беднее.

Большинство мер политического вмешательства с такой очевидностью свидетельствуют об этом, что их авторы лишь изредка отваживаются открыто ставить их себе в заслугу. Целые поколения авторов тщетно пытались опровергнуть, что результатом такого вмешательства может быть только уменьшение количества и ухудшение качества производимых товаров при одних и тех же затратах. Сегодня совершенно бессмысленно полемизировать с аргументами, которые, например, выдвигаются в поддержку протекционистских пошлин с чисто экономической точки зрения. Все, что можно сказать в их защиту, сводится к тому, что те обременения, которые они накладывают, могут быть компенсированы другими, не чисто экономическими преимуществами, например, они могут преследовать цель в большей или меньшей мере отгородиться от заграницы, руководствуясь соображениями национальной и военной политики¹⁰.

Трудно игнорировать, что результатом политического вмешательства в производство всегда является уменьшение производительности общественного труда, и тем самым общественного дивиденда; по этой причине никто не берет на себя смелость отстаивать меры такого вмешательства как особую систему экономической политики. По крайней мере, большинство приверженцев этих мер рекомендуют их сегодня только как дополнение к политическому вмешательству в ценообразование. Основу системы интервенционизма образует политическое вмешательство в ценообразование, а не в производственную деятельность.

IV. Вмешательство путем регулирования цен

Меры политического вмешательства в ценообразование направлены на то, чтобы устанавливать цены на товары или услуги иным образом, чем это происходит на свободном рынке.

В рамках системы образования цен на свободном рынке в случае, если власти не ликвидируют свободу ценообразования, производственные издержки покрываются за счет выручки. Если власти предписывают снизить цену, то размер выручки становится недостаточен для компенсации издержек. По этой причине торговцы и производители придерживают товары, если только речь не идет о товарах, длительное хранение которых ведет к быстрому падению их стоимости, до лучших времен в ожидании, что административные предписания скоро будут отменены. Если власти не хотят, чтобы результатом их предписаний стало полное исчезновение соответствующих товаров из обращения, они не смогут ограничиться установлением на них твердых цен и должны будут одновременно потребовать выставить на продажу все имеющиеся товарные запасы по предписанным ценам.

Но и этого будет недостаточно. Идеальная рыночная цена предполагает соответствие между спросом и предложением. Однако, поскольку в силу властных предписаний устанавливается более низкая цена продажи, при сохранении прежнего предложения начинает расти спрос. Имеющихся запасов оказывается недостаточно для полного удовлетворения всех потребителей, которые готовы платить за товары по спущенным сверху ценам. Часть спроса останется неудовлетворенной. Рыночный механизм, который в противном случае устанавливает равновесие между спросом и предложением за счет цены, больше не работает. В результате потребители, которые были готовы покупать свои товары по предписанной властями цене, будут вынуждены покинуть рынок с пустыми руками. Те из них, кто раньше других оказался на рынке или сумел использовать какие-то личные связи с продавцами, уже раскупили все запасы; остальные остались ни с чем. Если власти хотят избежать таких последствий своего вмешательства, которые в общем-то противоречат их целям, они должны будут дополнить фиксированные цены и принудительную продажу нормированием потребления имеющихся товаров. То есть на основе властного распоряжения будет определено, сколько товаров может быть отпущено каждому желающему по предписанной цене.

Несравнимо более сложная проблема возникает в том случае, если в момент провозглашения властями соответствующих ограничительных мер имевшиеся в наличии товарные запасы уже закончились. Поскольку производство товаров для продажи по предписанным ценам нерентабельно, оно будет ограничено или полностью прекращено. Если власти захотят, чтобы производство товаров продолжалось, они будут вынуждены обязать к этому производителей; они должны будут в этих целях установить цены на сырье, полуфабрикаты, а также фиксированную заработную плату. Такого рода распоряжения не могут быть ограничены только одной или несколькими отраслями производства, которые власти хотели бы поставить под контроль, поскольку рассматривают производимые в них продукты в числе наиболее важных. Регулирование должно охватить все отрасли производства, цены всех товаров и все ставки заработной платы, а также экономическое поведение всех предпринимателей, капиталистов, землевладельцев и рабочих. Если хотя бы несколько отраслей останутся свободными, в них немедленно начнется приток капитала и рабочей силы, что не позволит добиться тех целей, которые власти ставили перед собой, изначально планируя меры вмешательства. Ведь, вводя регулирование, правительство стремилось обеспечить изобилие предложения именно той отрасли производства, продукции которой они придают особую важность. Ухудшение условий ее производства – именно вследствие мер вмешательства – целиком и полностью противоречит их намерениям¹¹.

Таким образом, наш анализ со всей очевидностью показывает, что в рамках экономического строя, основанного на частной собственности на средства производства, изолированное вмешательство властей в механизм образования цен не позволяет достичь цели, поставленной инициаторами акта вмешательства. Это вмешательство не только бесцельно, но и вредно, поскольку еще больше усугубляет то «зло», на устранение которого оно направлено. До установления твердых цен товар, по мнению властей, был слишком дорог; теперь он исчез с рынка. Но это ведь не входило в намерение властей, которые хотели бы сделать его в ценовом отношении более доступным для потребителя. Напротив, с точки зрения властей, нехватка товара, невозможность приобрести его должны быть несравнимо большим злом. В этом смысле об изолированном вмешательстве можно сказать, что оно бессмысленно и бесцельно, а обо всей системе экономической политики, которая намерена использовать подобные меры вмешательства, – что она неосуществима и немыслима, что она противоречит экономической логике.

Если власти не пожелают вернуть ход событий в нормальное русло, отказавшись от изолированных мер вмешательства и отменив твердые цены, то тогда они будут вынуждены предпринять дальнейшие меры: приказ, запрещающий требовать цену выше предписанной, должен быть дополнен не только приказом о продаже товарных запасов и о рационировании товаров, но и об установлении фиксированных цен на товары более высоких порядков и о регулировании заработной платы, а также в конечном счете о трудовой повинности для предпринимателей и наемных работников. При этом подобные предписания не могут быть ограничены одной или несколькими отраслями производства, они должны будут охватить все производственные сферы без исключения. Не существует другого выбора, кроме как либо отказаться от изолированных мер вмешательства в пользу игры рынка, либо передать все управление производством и распределением в руки властей. Или капитализм, или социализм; компромиссного решения не существует.

Возьмем еще один пример – минимальную заработную плату, фиксированную оплату труда. При этом не имеет значения, устанавливают ли власти фиксированную оплату труда сами или они терпимо относятся к действиям профсоюзов, которые под угрозой физического принуждения или с помощью прямого физического насилия лишают предпринимателей возможности нанимать рабочих, готовых трудиться за более низкую зарплату¹². Рост заработной платы неизбежно сопровождается увеличением производственных издержек, а также ростом цен. Если бы в качестве потребителей (покупателей конечных продуктов) выступали только наемные работники, то повышение реальной заработной платы было бы невозможным. Выигрыш в заработной плате оборачивается для рабочих как получателей заработной платы проигрышем их в качестве потребителей. Однако наряду с потребителями – получателями заработной платы существуют также граждане, чьи доходы формируются за счет собственности или предпринимательской деятельности. Увеличение заработной платы не влияет на размер их дохода: они не могут платить более высокие цены и должны ограничить собственное потребление. Сокращение сбыта ведет к увольнениям наемных работников. Если бы не сила принуждения профсоюзов, давление безработных на рыночную ситуацию неизбежно вызвало бы уменьшение искусственно завышенной заработной платы до естественного, соответствующего условиям рынка уровня. Но такое решение проблемы уже невозможно. Безработица – в нерегулируемом капиталистическом обществе не более чем преходящее явление – в условиях интервенционизма превращается в постоянно действующий институт.

Власти, которые отнюдь не желали возникновения такого положения, вновь будут вынуждены вмешаться. Они должны будут принудить предпринимателей либо вновь нанять уволенных работников, выплачивая им предписанную заработную плату, либо делать отчисления, за счет которых безработным будут выплачиваться денежные пособия. Такая финансовая нагрузка сведет на нет или значительно уменьшит доходы собственников и предпринимателей. Более того, вполне можно допустить, что это обременение, накладываемое на собственников и предпринимателей, придется профинансировать не из их доходов, а за счет основных фондов. Но даже в том случае, если мы будем исходить из того, что это обременение ограничится только доходами, полученными не за счет заработной платы, и не затронет основного капитала его владельцев, мы должны будем согласиться с тем, что его проедания не может не произойти: капиталисты и предприниматели, как и все, хотят жить и потреблять, даже если они не получили дохода. В этом случае они начнут проедать основной капитал. Поэтому в рамках приведенных выше рассуждений лишение предпринимателей, капиталистов и землевладельцев дохода при сохранении за ними права распоряжаться средствами производства лишено всякого смысла и противоречит изначально поставленной цели. Совершенно ясно, что проедание основного капитала необходимым образом вновь повлечет за собой снижение заработной платы. Отказ принять рыночные условия определения величины заработной платы потребует ликвидировать всю систему частной собственности; установление фиксированной заработной платы способно лишь на время поднять ее уровень и только за счет ее сокращения в будущем.

Сегодня проблема фиксированной заработной платы имеет столь важное значение, что мы полагаем необходимым проиллюстрировать ее еще одним примером, в котором учтены отношения международной торговли. Пусть две страны, Атлантида и Фула, обмениваются товарами. Атлантида поставляет промышленные изделия, Фула – овощи и фрукты. В какой-то момент, под влиянием Фридриха Листа, власти Фулы, в которой почитают хитрость, решают с помощью таможенных барьеров создать в стране собственную промышленность. В результате индустриализации Фулы (искусственно проведенной с помощью таможенных пошлин) из Атлантиды вывозится меньшее количество промышленных товаров и одновременно сокращается экспорт в Атлантиду продукции сельского хозяйства. Таким образом, теперь обе страны удовлетворяют собственные потребности в значительной мере непосредственно за счет внутреннего производства, хотя при этом их общественный продукт уменьшился (производство продукции отныне осуществляется в менее благоприятных условиях).

Полученный конечный результат объясняется следующим образом: ответом атлантидской промышленности на повышение ввозных таможенных пошлин на ее продукцию в Фуле станет уменьшение заработной платы. Но полная компенсация таможенного обременения за счет заработной платы не представляется возможной, поскольку в тот момент, когда заработная плата начинает уменьшаться, становится рентабельным расширение производства сырья. С другой стороны, сокращение сбыта фулеанской сельскохозяйственной продукции в Атлантиду вызовет понижение ставок заработной платы в соответствующих отраслях производства в Фуле, что создаст возможность для промышленности этой страны с помощью более дешевой рабочей силы составить конкуренцию для промышленности Атлантиды. При этом совершенно очевидно, что наряду со снижением доходности капитала, инвестированного в промышленность Атлантиды, и земельной ренты в Фуле в обеих странах должен также понизиться уровень заработной платы. Сокращение общественного продукта сопровождается соответствующим уменьшением доходов.

Однако Атлантида является «социальным» государством. Профсоюзы препятствуют снижению уровня заработной платы. По этой причине производственные издержки атлантидской промышленности остаются такими же высокими, какими они были в Фуле до введения заградительных таможенных пошлин. А поскольку сбыт в Фуле сокращается, в промышленности Атлантиды должны начаться увольнения работников. Оттоку уволенной рабочей силы в сельское хозяйство будет противодействовать система пособий по безработице. В результате безработица примет устойчивый характер¹³.

Представим, что сократились зарубежные продажи английского угля. Так как высвободившаяся часть шахтеров не может уехать на заработки в другие страны, которые не желают их принимать, шахтеров будет необходимо трудоустроить в тех отраслях производства, которые расширяют свою деятельность, чтобы компенсировать потери импорта вследствие сокращения экспорта. Причина возникновения такой ситуации – падение заработной платы в угледобыче. Усилия профсоюзов по поддержанию уровня заработной платы и поддержка безработных хотя и способны сдержать неизбежное развитие событий по этому сценарию на несколько лет, но все равно лишь временно. В конечном счете данное изменение в международном разделении труда с необходимостью должно привести к снижению уровня жизни масс. И чем больший объем капитала будет растрачен за время действия мер «социального» вмешательства, тем значительнее будет это снижение.

Промышленность Австрии страдает от того, что в странах, куда она сбывает свои изделия, постоянно повышаются таможенные пошлины и вводятся иные заградительные меры (например, в рамках валютного контроля), мешающие ввозу товаров. На повышение ввозных платежей – если оно не будет компенсировано налоговыми льготами – Австрия может ответить только снижением уровня заработной платы. Все другие производственные факторы не способны дать быстрый эффект. Сырье и полуфабрикаты необходимо закупать на мировом рынке, размеры предпринимательского дохода и процента на капитал (в Австрии иностранный капитал присутствует в большей степени, чем австрийский за рубежом) должны соответствовать нормам международного рынка. Только заработная плата обусловлена национальными особенностями, поскольку значительная эмиграция рабочей силы – ввиду «социальной» политики других стран – невозможна. Сокращению поддается только заработная плата. Политика, направленная на искусственное поддержание завышенного уровня заработной платы, и наличие пособий по безработице могут создать только безработицу.

Не имеет смысла делать вывод о необходимости повышения европейской заработной платы на том основании, что ее уровень в США выше, чем в Европе. В отсутствие в США, Австралии и т. д. иммиграционных ограничений европейские рабочие имели бы возможность приехать в эти страны, что постепенно запустило бы процессы международного выравнивания уровня оплаты труда.

Безработица сотен тысяч и миллионов людей как постоянное явление, с одной стороны, и растрата капитала, с другой стороны, суть последствия интервенционизма – искусственного завышения уровня оплаты труда действиями профсоюзов и мерами поддержки безработных.

V. Разрушение как результат политики интервенционизма

Историю последних десятилетий можно понять, только вскрыв суть воздействия изложенных выше мер вмешательства в экономические процессы в обществе, основанном на частной собственности на средства производства, поскольку после устранения либерализма эти меры вмешательства являются альфой и омегой политики, проводимой во всех государствах Европы и в Америке.

Наблюдатель, не знакомый с экономической наукой, видит только то, что «заинтересованные лица» всегда находят пути, чтобы обойти предписания закона. Плохое функционирование системы он приписывает исключительно тому обстоятельству, что существующие законы не совершенны и их последовательному применению мешает коррупция. Сам провал политики интервенционизма укрепляет его во мнении, что частную собственность следует контролировать с помощью строгих законов. Коррупция наделенных контрольными полномочиями государственных органов не может поколебать его слепую веру в непогрешимость и безошибочность государства; она лишь еще больше наполняет его моральным отвращением к предпринимателям и капиталистам.

Нарушение законов, однако, проистекает не из трудно преодолимого, коренящегося в человеческой слабости недостатка, изжив который можно построить рай на земле, как это наивно проповедуют этатисты. Если бы законы интервенционизма соблюдались на самом деле, то они уже в кратчайшее время довели ситуацию ad absurdum¹⁴. Функционирование всех общественных механизмов прекратилось бы, поскольку властная рука государства оказалась бы слишком близко к рычагам их управления.

В глазах наших современников дело выглядит примерно следующим образом: сельхозпроизводители и торговцы молочными продуктами сговорились поднять цены на молоко. Здесь на сцену в роли благодетеля выступает государство, разыгрывая карту общественного интереса против группового, народнохозяйственные соображения против частнокапиталистических. Государство ликвидирует «молочный картель», устанавливает фиксированные цены на молоко и в судебном порядке преследует нарушителей действующих предписаний. То, что молоко при этом отнюдь не становится более доступным, как этого желали бы потребители, объясняется недостаточной строгостью законов и непоследовательностью в их проведении в жизнь, поскольку бороться против стремления к наживе заинтересованных лиц, наносящей вред общественному интересу, дело не из легких. Отсюда делается вывод о необходимости еще большего ужесточения законов, о решительном и беспощадном преследовании провинившихся.

В действительности же дело обстоит совершенно иначе. Если бы все указания по фиксированию цен выполнялись на практике, производство молочной продукции и поставки молока в города прекратились бы. Предложение молочных продуктов не только бы не увеличилось, а уменьшилось бы вплоть до их полного отсутствия на прилавках. И только потому, что существует возможность обойти действующие предписания, молоко продолжает доходить до потребителя. Если бы на самом деле имело место стремление противопоставить народнохозяйственные и частные интересы, что само по себе совершенно недопустимо и идет вразрез с правильно понимаемым общегосударственным интересом, то тогда надо было бы заявить: молочник, действующий вопреки закону, служит общественному благу, чиновник, устанавливающий фиксированные цены, наносит ему ущерб.

Разумеется, предпринимателями, которые нарушают законы и предписания властей, чтобы, несмотря на созданные государством препятствия, все-таки продолжать производство, руководит не желание служить общественному благу, о котором непрерывно говорят поборники интервенционизма, а намерение получить прибыль или как минимум стремление избежать убытков, которые могут возникнуть вследствие исполнения действующих предписаний. Общественное мнение, возмущенное низостью помыслов и недостойностью поведения этих людей, не в состоянии понять, что без систематического игнорирования властных заповедей и запретов неосуществимость интервенционистской политики в самом скором времени должна была бы привести к катастрофическим последствиям. Общественное мнение ожидает, что проблемы будут безболезненно решены при строгом следовании распоряжениям, изданным государством в целях «защиты слабых», при этом оно порицает власти лишь за то, что они недостаточно сильны для принятия всех требуемых законов, а также за то, что реализация законодательных установлений поручается не самым способным и неподкупным лицам. Принципиальные проблемы интервенционизма не обсуждаются в обществе. Тот, кто предпримет хотя бы робкую попытку поставить под сомнение ограничение права капиталистов и предпринимателей распоряжаться средствами производства, будет подвергнут остракизму как наемник на службе вредоносных корыстных интересов или в лучшем случае станет объектом всеобщего молчаливого презрения. Даже при обсуждении вопросов о механизме функционирования интервенционизма необходимо проявлять максимальную осторожность, чтобы не повредить собственным авторитету и карьере. Слишком легко можно оказаться в кругу подозреваемых в том, что они состоят на службе у «капитала»; тот, кто в дискуссиях использует аргументы экономической науки, не может избежать этой участи.

Когда в государстве, следующем принципам интервенционистской политики, общественное мнение повсеместно чувствует присутствие коррупции, оно совершенно право. Ведь продажность политиков, депутатов и чиновников составляет тот единственный фундамент, который в состоянии поддерживать всю систему. Без этого она должна была бы рухнуть и быть замененной либо капитализмом, либо социализмом. Для либерализма наилучшими представлялись те законы, которые максимально ограничивают свободу действий органов, уполномоченных на их проведение в жизнь, чтобы тем самым максимально исключить произвол и злоупотребления. Современное государство ищет пути для укрепления произвольной власти своих органов. Все должно быть отдано на полное усмотрение чиновников.

Мы не будем здесь рассматривать вопрос об обратном воздействии коррупции на общественную мораль. Разумеется, ни берущие взятку, ни дающие ее не подозревают, что их действия служат сохранению той системы, которая в глазах всего общественного мнения и в их собственных глазах является наиболее правильным общественным устройством. Они нарушают законы, полностью отдавая себе отчет в том, что тем самым они наносят вред общественному благу. И именно потому, что нарушение законов и моральных заповедей постепенно входит у них в привычку, они в конечном счете полностью утрачивают способность отличать право от беззакония, добро от зла. Когда практически все товары могут быть произведены или реализованы только с нарушением каких-либо предписаний, то в конце концов к преступлениям против закона и морали начинают относиться как к досадному явлению, сопровождающему «текущую жизнь», подвергая осмеянию как «теоретиков» тех людей, которые хотят жить другой жизнью. Торговец, который начал с нарушения валютных предписаний, запретов на ввоз и вывоз товаров и т. д., в скором времени не устоит перед тем, чтобы обмануть партнера по бизнесу. Упадок деловой морали, который называют «следствием инфляции», представляет собой неизбежного спутника предписаний, изданных во время инфляции и регулирующих деловые отношения.

Подчас можно услышать утверждение о том, что система интервенционизма благодаря небрежному исполнению ее предписаний стала вполне терпимой. Даже вмешательство власти в ценообразование более не воспринимается народным хозяйством как чрезмерная помеха, если предпринимателям с помощью денег и собственного красноречия удается как-то «выстраивать» свой бизнес с ее учетом. Бесспорно, без этого вмешательства было бы лучше, однако вместе с тем нельзя не прислушиваться к общественному мнению. Интервенционизм является-де той жертвой, которую якобы необходимо принести на алтарь демократии, чтобы сохранить систему капитализма в жизнеспособном состоянии.

Такая аргументация вполне понятна, если разделять точку зрения предпринимателя и капиталиста, придерживающегося марксистско-социалистических или государственно-социалистических убеждений. Для него частная собственность на средства производства выступает как установление, наносящее вред всему обществу, обслуживая интересы землевладельцев, капиталистов и предпринимателей. Сохранение частной собственности целиком и полностью отвечает, по этой логике, групповым интересам имущих классов. Если теперь эти классы сумеют путем некоторых не слишком обременительных для них уступок спасти институт частной собственности, который якобы полезен только им и вреден всему обществу и всем другим классам, то тогда с их стороны было бы глупо не идти на такие уступки, ставя под угрозу дальнейшее существование общественного строя, который выгоден исключительно им самим.

Разумеется, тот, кто не разделяет эту точку зрения относительно «буржуазных» интересов, не может согласиться с такой аргументацией в ее защиту. Невозможно понять, по какой причине следует сокращать производительность общественного труда, принимая для этого какие-то ошибочные меры. Если рассматривать частную собственность на средства производства как институт, полезный для одной части общества и вредный для другой, то тогда его следует просто отменить. Но если признать, что он выгоден всему обществу и что человеческое общество, основанное на принципах разделения труда, просто не может быть организовано иначе, то тогда этот институт необходимо сохранить, создавая условия для максимально эффективного выполнения им своих функций. Мы не говорим здесь о той путанице всех моральных установлений, которая неизбежно возникает, когда закон и моральный кодекс обходят стороной те понятия (или по крайней мере допускают их некорректное толкование), которые должны быть сохранены в качестве основы общественной жизни. Какой смысл имеет введение запрета на что-либо в ожидании, что в большинстве случаев этот запрет тем не менее можно будет обойти?

Тот, кто защищает интервенционизм с помощью подобных аргументов, помимо всего прочего впадает в серьезное заблуждение относительно масштабов сокращения производительности вследствие вмешательства государства. Безусловно, гибкость капиталистической экономики ослабила многие препятствия, воздвигаемые на пути предпринимателя. Ежедневно мы становимся свидетелями того, как предприниматели, невзирая на все трудности, которые создают для них закон и исполнительная власть, улучшают обеспеченность рынка товарами и услугами в необходимом количестве и нужного качества. Однако мы не в состоянии подсчитать, насколько лучше была бы эта обеспеченность, при этом без затрат дополнительного труда, если бы не непоследовательность государства, которое в конечном счете, не желая того, приводит к ухудшению снабжения населения товарами и услугами. Вспомним хотя бы о последствиях любых мер политического вмешательства в торговлю, относительно отрицательного воздействия которых на производительность вряд ли существует расхождение во мнениях. Вспомним о том, как борьба против картелей и трестов помешала проведению глубокой рационализации системы управления производством. Или о последствиях мер государственного вмешательства в процесс образования цен. Можно вспомнить, как, с одной стороны, искусственное завышение заработной платы, навязанное в ходе коллективных переговоров, и отказ от защиты интересов рабочих, готовых работать по старым тарифам, и, с другой стороны, система пособий по безработице, а также ликвидация права на беспрепятственное передвижение рабочей силы в рамках межгосударственной миграции превратили безработицу миллионов трудящихся в практически постоянное явление.

Глубокий кризис, охвативший мировую экономику после войны, этатисты и социалисты характеризуют как кризис капитализма. В действительности же речь идет о кризисе интервенционизма.

В экономике, находящейся в статическом состоянии, могут существовать не обрабатываемые земельные участки, но в ней не могут существовать неиспользуемый капитал или незанятая рабочая сила. При том уровне заработной платы, который устанавливается в условиях не регулируемого властями рынка, все работники находят для себя работу. Если же при прочих равных где-то происходит высвобождение рабочей силы, например в ходе внедрения новых, более экономичных производственных процессов, то это неизбежно влечет за собой уменьшение заработной платы; однако и в этом случае все наемные работники смогут найти себе применение, хотя уже на условиях новых, более низких ставок заработной платы. В капиталистическом обществе безработица всегда представляет собой временное явление, вызванное трением. Различные обстоятельства, препятствующие свободному передвижению трудовых ресурсов из одного региона в другой или из одной страны в другую, могут затруднить повсеместное выравнивание оплаты труда за одинаковую работу. Эти же обстоятельства могут послужить причиной того, что разница в оплате различного по качеству труда может оказаться не столь выраженной, как это было бы в противном случае. Но при условии свободы деятельности предпринимателей и капиталистов эти обстоятельства никогда не могут стать причиной длительной массовой безработицы. Те, кто ищет работу, всегда смогут ее найти, если будут соразмерять свои требования относительно размеров ее оплаты с условиями, предлагаемыми рынком.

Если бы не были нарушены рыночные механизмы формирования системы заработной платы, то результатом Мировой войны и разрушительной экономической политики последних десятилетий могло бы стать снижение заработной платы, но никак не безработица. Безработица, масштабы и продолжительность которой приводятся сегодня как доказательство несостоятельности капитализма, является следствием того, что под давлением профсоюзов и с помощью пособий по безработице величина заработной платы превышает тот уровень, на котором она находилась бы на не регулируемом властями рынке. Если бы пособия по безработице не выплачивались, а профсоюзы не были бы столь сильны, чтобы воспрепятствовать снижению требуемой ими заработной платы за счет найма работников, не состоящих в профсоюзах, то тогда давление предложения установило бы размеры заработной платы на том уровне, на котором все желающие получить работу смогли бы ее получить. Можно, конечно, сожалеть о подобных последствиях антилиберальной и антикапиталистической политики, проводившейся на протяжении нескольких десятилетий, но изменить этот ход событий нельзя. Только путем ограничения потребления, прилагая энергичные усилия, можно возместить потери капитала. И только опираясь на вновь созданный капитал, можно повысить достигнутый уровень производительности труда и соответственно уровень заработной платы.

Нельзя устранить зло, выплачивая безработным денежные пособия. В конечном итоге, на этом пути возможна лишь временная отсрочка неизбежной адаптации заработной платы к снижению производительности. А поскольку пособия, как правило, выплачиваются за счет капитала, а не из доходов, будет происходить дальнейшее проедание капитала с последующим падением достигнутого уровня производительности труда.

При этом не следует представлять дело таким образом, что даже незамедлительно принятые меры по устранению всех препятствий, мешающих функционированию капиталистического хозяйства, сразу же смогут ликвидировать последствия интервенционистской политики, проводившейся на протяжении нескольких десятилетий. В течение этого времени в масштабах, которые трудно себе представить, уничтожались средства производства; еще большее их количество было использовано – в рамках существующей таможенной политики, а также других меркантилистских мероприятий – для решения задач, для которых они вообще не предназначались, и, следовательно, с минимальной эффективностью. Исключение крупных и наиболее плодородных регионов мира (таких как Россия и Сибирь) из системы международного сообщества, основанного на принципах обмена, принуждает проводить непроизводительную перестройку в каждой отрасли первичного производства и переработки. Потребуются годы, чтобы даже при самых благоприятных обстоятельствах преодолеть последствия ошибочной политики последних десятилетий. Тем не менее другого пути к всеобщему росту благосостояния нет.

VI. Доктрина интервенционизма

В донаучном мышлении человеческое общество, основанное на частной собственности на средства производства, представлялось имманентно хаотичным явлением. Его упорядочение виделось исключительно с помощью привнесенных извне моральных и законодательных установлений: общество будет существовать до тех пор, пока покупатели и продавцы придерживаются законов справедливости и честности. Чтобы предотвратить зло, которое якобы может породить произвольный отход от «справедливой цены», необходимо вмешательство властей. Такая точка зрения преобладает во всех высказываниях о различных аспектах общественной жизни вплоть до XVIII столетия. В последний раз в наиболее упрощенном виде она была сформулирована в сочинениях меркантилистов.

Затем в XVIII в. было сделано открытие, подготовленное в ряде более старых трудов о деньгах и ценах, в одночасье заменившее собрания моральных изречений и сведенных воедино перечней разнообразных мер принуждения, сопровождаемых афористическими замечаниями относительно их эффективности или безуспешности, экономической наукой. Было признано, что цены устанавливаются не произвольно, а определяются в узких рамках в зависимости от ситуации, складывающейся на рынке, и для любых практических целей можно говорить об их однозначной определенности. Также было признано, что законы рынка заставляют предпринимателей и владельцев средств производства работать в интересах потребителей, что определяющим фактором во всей их деятельности является не произвол, а необходимость приспосабливаться к изменяющимся обстоятельствам. Только эти факты делают возможным существование экономической науки и системы каталлактики¹⁵. Там, где представители старой школы видели произвол и случайность, в действительности имели место необходимость и единство. Таким образом, стало возможным на место изучения полицейских предписаний поставить науку и систему.

Классической политической экономии еще не достает четкого понимания того, что только частная собственность на средства производства в состоянии послужить основой для общества с разделением труда и что общественная собственность на средства производства не осуществима. Под влиянием меркантилизма классическая политическая экономия противопоставила производительность и прибыльность, тем самым встав на путь, на котором нельзя было избежать обсуждения вопроса о том, не является ли социалистический общественный строй более предпочтительным по сравнению с капиталистическим. Но она пришла к однозначному выводу, что, отвлекаясь от синдикализма, о котором она не задумывалась, существует только одна альтернатива – капитализм или социализм, что меры «вмешательства властей» в функционирование экономического порядка, основанного на частной собственности на средства производства, которых требует глас народа и которые охотно декретируют правительства, не могут достичь поставленных целей.

Антилиберальные авторы не устают повторять, что идеи классической политэкономии служили «интересам» «буржуазии», чем, с одной стороны, объясняется их успех, а с другой стороны, он способствовали успеху буржуазии. Тем не менее трудно поставить под сомнение тот факт, что только свобода, обеспеченная либерализмом, создала условия для беспрецедентного развития производительных сил, столь характерного для жизни нашего поколения. Вместе с тем глубоко заблуждаются те, кто верит, что победу либерализма каким-то образом облегчила его позиция по отношению к «политическому вмешательству». Либерализму совместно противостояли интересы всех тех слоев населения, которые в условиях лихорадочной активности властей оказались наиболее социально защищенными, привилегированными и наделенными особыми правами. То, что, либерализм, вопреки всему, сумел

отстоять свои позиции, следует приписать его интеллектуальному превосходству, благодаря которому он поставил мат защитникам привилегий. В том, что люди, пострадавшие от привилегий, выступили за их отмену, нет ничего нового. Новое состоит в том, что атака на систему, допускающую существование привилегий, оказалась успешной, и этот успех стал возможен исключительно благодаря интеллектуальному превосходству либерализма.

Либерализм одержал победу под знаменем экономической науки и опираясь на ее достижения. Никакая другая экономическая идеология не может быть хоть как-то согласована с принципами науки каталлактики. В 20—30-е годы XIX столетия в Англии была предпринята попытка показать с помощью экономической науки, что капиталистический общественный строй функционирует неудовлетворительно и что он несправедлив. Впоследствии на этой основе Маркс разработал свой «научный» социализм. Но даже если бы этим литераторам и удалось доказать правильность своих обвинений в адрес капиталистической экономики, им пришлось бы привести дополнительные доказательства того, что другой общественный строй, например социализм, лучше капитализма. Однако они не только не сделали этого, но даже не смогли предъявить доказательства того, что общественное устройство на основе общественной собственности на средства производства может быть создано. Отказываясь и запрещая, как это делает марксизм, обсуждать в любой форме проблемы социалистического общества, ссылаясь на их «утопический» характер, разумеется, невозможно решить эту проблему.

Научный инструментарий не позволяет выносить суждения о «справедливости» какого-либо общественного установления или общества. Можно, руководствуясь собственными пристрастиями, рассматривать те или иные решения как «несправедливые» или «аморальные»; иного нельзя ожидать, например, от осужденного. Это столь очевидно, что не требует отдельного обсуждения. Поэтому в наших последующих рассуждениях мы не будем затрагивать данную тему. Для нас имеет значение только следующее положение: до настоящего времени не удалось доказать, что наряду с общественным строем, основанным на частной собственности на средства производства, и общественным строем, в котором господствует общественная собственность на средства производства (синдикализм мы выносим за скобки), или между ними мыслима или возможна какая-то третья форма общественного устройства. Система ограниченной, управляемой и регулируемой властными предписаниями частной собственности, которая претендует на роль некой средней системы, внутренне противоречива и бессмысленна. Любая серьезная попытка реализовать ее на практике по необходимости приведет к кризису, единственным выходом из которого может быть утверждение или социализма, или капитализма.

Таков неопровержимый вывод экономической науки, который никто не пытался оспаривать. Тому, кто хотел бы рекомендовать для практического осуществления этот третий общественный строй регулируемой частной собственности, не остается ничего другого, кроме как полностью исключить возможность научного познания в сфере экономики, как это делали представители исторической школы в Германии и как это сегодня делают институционалисты в США. На место экономической науки, которую торжественно ликвидируют и запрещают, приходит наука полицейского государства, которая регистрирует распоряжения властей и делает предложения относительно тех распоряжений, которые еще должны быть приняты. При этом совершенно сознательно делаются ссылки на меркантилистов или даже на каноническую¹⁶ доктрину о справедливой цене, отправляя в мусорную корзину все достижения экономической науки.

Немецкая историческая школа и ее многочисленные адепты вне Германии никогда не испытывали потребности в серьезном обсуждении проблем каталлактики. Их вполне удовлетворяли аргументы, которые Шмоллер и его ученики, например Хасбах, сформулировали в известном споре о методах. В течение десятилетий, разделяющих прусский конституционный конфликт [1862] и Веймарскую конституцию [1919], только трое – Филиппович, Штольцманн и Макс Вебер – сумели понять проблематичность принципа социальной реформы. При этом из них троих только Филиппович обладал познаниями о сущности и содержании теоретической экономической науки. В его системе каталлактика и интервенционизм располагаются в непосредственной близости друг от друга, хотя и не пересекаются, а решение важнейшей проблемы их соотношения остается вне поля зрения автора. Штольцманн попытался дать принципиальный ответ на этот вопрос, решение которого было лишь намечено Шмоллером и Брентано. Однако в силу объективных обстоятельств эта попытка была обречена на неудачу. При этом возникает чувство неловкости от того, что этот единственный представитель школы, который действительно ближе всех подошел к решению проблемы, не имел ни малейшего представления о точке зрения представителей враждебного ему направления. Макс Вебер остановился на полпути, поскольку, будучи занят совершенно другими вещами, был достаточно далек от теоретической экономики. Возможно, он и смог бы пойти дальше в своих изысканиях, если бы не его безвременная кончина.

На протяжении ряда лет говорят о пробуждении интереса к теоретической экономической науке в немецких университетах. При этом имеют в виду целую плеяду авторов, таких как Лифманн, Оппенгеймер, Готтль и др., которые выступили в решительный поход против системы современной субъективистской экономической науки, из представителей которой они знают только «австрийцев». Здесь не место для обсуждения вопроса о справедливости таких атак. Нас интересует исключительно то воздействие, которое они оказывают на ход дискуссии относительно возможностей системы частной собственности, регулируемой властными предписаниями. Каждый из этих авторов считает наработки экономической теории – физиократов, классической школы политэкономии и современных авторов – полностью несостоятельными, особенно выделяя в их ряду труды современных представителей экономической науки, прежде всего «австрийцев», чьи работы изображаются как плоды непостижимого заблуждения человеческого ума. Вслед за этим каждый из этих авторов предлагает, по его мнению, собственную оригинальную систему теоретической экономики, которая якобы в состоянии устранить все сомнения и окончательно решить все существующие проблемы. При этом у читателей пытаются создать впечатление, что в области этой науки в конечном счете нет ничего определенного и устойчивого и что экономическая теория представляет собой не более чем индивидуальные воззрения отдельных ученых. Популярность книг этих писателей в немецкоговорящих странах может затруднить понимание того, что в действительности существует такая наука, теоретическая экономия, которая как целостное воззрение – отвлекаясь от расхождений в частных вопросах, и особенно в терминологии, – пользуется одинаковым уважением у всех друзей науки и с основополагающими выводами которой, несмотря на все критические выпады и предвзятое отношение, по сути соглашаются даже вышеупомянутые авторы. Без понимания этого невозможно осознать необходимость подвергнуть проверке на состоятельность господствующую систему экономической политики с точки зрения экономической науки.

Рассуждая на эту тему, нельзя также не упомянуть влияние споров о допустимости ценностных оценок в научной деятельности. Представители исторической школы превратили государствоведение из университетской дисциплины в учение об искусстве политического руководства для государственных деятелей и политиков. В университетских аудиториях и в учебниках изучались политические требования к экономике, что преподносилось в качестве «науки». Это «наука» обвинила капитализм в аморальности и несправедливости, выступила против предложенного марксистским социализмом решения как чрезмерно «радикального» и рекомендовала или государственный социализм, или систему частной собственности, регулируемую мерами государственного вмешательства. Экономическая наука перестала быть предметом научного изучения, превратившись в добропорядочный образ мыслей. Особенно с начала второго десятилетия нашего века такое переплетение университетской науки и политики стало восприниматься как нечто предосудительное. Пренебрежительное отношение общественности к официальным представителям науки, которые видели свою миссию в том, чтобы освящать «именем науки» партийные программы своих политических друзей, раздражение тем, что каждая партия считала себя вправе ссылаться на выгодный для нее «научный» вывод, т. е. на вывод следующих в ее свите руководителей научных кафедр, не могли далее оставаться без последствий. И когда Макс Вебер и несколько его друзей выдвинули требование о том, что «наука» должна отказаться от высказывания ценностных суждений, что научные кафедры более не должны использоваться для пропаганды политических идей в сфере экономических знаний, они встретили почти повсеместное одобрение.

Среди тех, кто соглашался с Максом Вебером или по крайней мере отваживался не противоречить ему, были в том числе авторы, чье научное прошлое целиком и полностью противоречило принципу объективности и чьи литературные достижения были не чем иным, как парафразом определенных экономико-политических программ, хотя их понимание «свободы от ценностных суждений» носило особый характер. Людвиг Поле и Адольф Вебер рассмотрели основную проблему интервенционизма, изучая эффективность рабочих объединений в вопросах политики заработной платы. Приверженцы господствующей профсоюзной доктрины, разработанной Л. Брентано и супругами Веббами, были не в состоянии противопоставить их высказываниям сколько-нибудь весомые аргументы. Выход из создавшегося неприятного положения они, как им казалось, сумели найти в новом постулате о «науке, свободной от ценностных суждений». Опираясь на него, они могли уходить от обсуждения любых неудобных вопросов, высокомерно замечая, что вмешательство в межпартийные дрязги несовместимо с высоким статусом науки. Так принцип свободы от ценностных суждений, который Макс Вебер решительно отстаивал в твердом убеждении, что этим он способствует возобновлению научного обсуждения проблем общественной жизни, был использован для того, чтобы защитить доктрины исторической, реалистической школ и школы социальной политики от критики со стороны экономической теории.

Постоянно приходится иметь дело с непониманием, возможно напускным, различий между исследованием научных экономических проблем и провозглашением экономико-политических постулатов. Если, например, в ходе изучения воздействия твердых государственных цен выявляется тот факт, что декретирование цены более низкой, чем та максимально возможная, которая установилась бы на нерегулируемом рынке, при прочих равных приводит к сокращению предложения, и что, следовательно, твердые цены не ведут к изначально заявленной властями цели, и, более того, их введение как фактор политики удорожания противоречит этой цели, то это не является ценностным суждением. Точно так же не является ценностным суждением констатация физиолога, что употребление в пищу синильной кислоты разрушает человеческую жизнь и что «система питания», которая использует синильную кислоту, противоречит здравому смыслу. На вопрос о том, имеет ли в данном случае место желание накормить или убить, физиология не дает ответа; она лишь констатирует, что создает, а что разрушает, что должен сделать кормилец или убийца, чтобы поступить согласно своему замыслу. Если я утверждаю, что фиксированные цены противоречат здравому смыслу, то это означает: они не достигнут той цели, которую, как правило, желают с помощью этой меры достичь. Если, например, большевик захочет заявить: «Именно потому, что эффект фиксированных цен заключается в том, чтобы прекратить функционирование рыночных механизмов, поскольку они превращают человеческое общество в „бессмысленный^ хаос, я желаю их введения, чтобы как можно скорее достигнуть моего идеала – коммунизма», то с точки зрения теории фиксированных цен ему так же трудно будет возразить, как с точки зрения физиологии трудно будет возразить человеку, вознамерившемуся убить с помощью синильной кислоты. Если аналогичным путем будет показана бессмысленность синдикализма и неосуществимость социализма, то это совершенно не будет иметь ни малейшего отношения к ценностным суждениям.

Объявить все подобного рода исследования недопустимыми означало бы лишить экономическую науку почвы для существования. Мы видим сегодня, как много молодых людей, которые при других условиях посвятили бы себя проблемам экономической науки, бесцельно тратят свои силы, занимаясь работой, не отвечающей их наклонностям и по этой причине почти не приносящей никакой пользы науке. И это потому, что, оказавшись в плену у описанных выше заблуждений, они не решаются посвятить себя более важным в научном отношении задачам.

VII. Исторические и практические аргументы в защиту интервенционизма

Представители историко-реалистической школы, загнанные в угол критикой со стороны экономической науки, апеллируют теперь к «фактам»: невозможно оспорить, заявляют они, что все меры политического вмешательства, которые экономическая теория характеризует как противоречащие здравому смыслу, не только имели место в прошлом, но и будут предприниматься в будущем. Нельзя также отрицать, что их якобы несоответствие поставленным целям не отмечалось на практике. То, что интервенционистские нормы пережили столетия, что после исчезновения либерализма мир вновь управляется с помощью интервенционистской политики, является, по их мнению, доказательством того, что эта система успешно реализуема и что она отнюдь не бессмысленна; богатая литература, в которой историко-реалистическая школа отобразила историю экономической политики, полностью подтверждает правоту доктрин интервенционизма¹⁷.

Тот факт, что определенные меры Государственного вмешательства> предпринимались и продолжают предприниматься, никоим образом не доказывает, что они не противоречат здравому смыслу. Он лишь доказывает, что инициаторы этих мер не понимали и не понимают их бессмысленности. И это не может быть оспорено. На самом деле значение политического распоряжения в сфере экономики понять не так-то просто, как это полагают «эмпирики». Без уяснения взаимосвязей процессов, протекающих в экономике в целом, т. е. без всеобъемлющей теории, такое понимание не представляется возможным в принципе. Авторы работ, посвященных экономической истории, описанию экономики, вопросам экономической политики и экономической статистики, обычно недостаточно серьезно относятся к этой проблеме. Не обладая необходимыми знаниями в области теории, они берутся за задачи, для решения которых у них просто-напросто отсутствует необходимая подготовка. То, на что не обратили внимание авторы исторических источников, на которые опираются наши авторы, как правило, также остается вне их поля зрения. При рассмотрении политического распоряжения, относящегося к хозяйственной сфере, они лишь в редких случаях склонны с подобающей тщательностью изучить вопрос о том, было ли это распоряжение выполнено и если да, то каким образом, удалось ли достичь поставленную при этом цель и если да, то была ли эта цель достигнута благодаря именно принятому распоряжению или ее достижение следует отнести за счет каких-либо иных причин. При этом они полностью лишены способности оценить более отдаленные – желательные или нежелательные, с точки зрения их авторов, – последствия предпринятых мер. Тот факт, что среди большого числа этих работ некоторые, посвященные истории денег, отличает более высокое качество, имеет свое объяснение в том, что их авторы обладают определенной суммой знаний в сфере теории денег (закон Грэшема, количественная теория денег), благодаря чему они лучше подготовлены для решения стоящих перед ними задач, чем большинство их коллег.

Наиболее важной квалификацией исследователя экономических «фактов» является совершенное владение экономической теорией. Его задача заключается в том, чтобы истолковать имеющийся материал, руководствуясь ее положениями. Если ему не удается решить поставленную задачу или ее решение не может удовлетворить его полностью, он должен точно указать на критическую точку и сформулировать проблему, которая требует теоретического решения. Тогда другие могут попробовать решить задачу, которая оказалась для него не по силам, поскольку то, о чем здесь идет речь, является выражением теоретической слабости исследователя, а не самой теории. Нет ничего, что нельзя было бы объяснить с помощью теории. То, что теории не могут решить отдельных проблем, не является доказательством их несостоятельности. Несостоятельность теорий проявляется в их несовершенстве как целостной системы. Тот, кто хочет заменить одну теорию другой, должен или встроить ее в уже существующую систему или создать новую систему, в рамках которой эта новая теория сможет найти для себя место. Совершенно антинаучно заявлять о несостоятельности «теории» или системы, отталкиваясь от какого-либо «факта». Гений, которому даровано продвинуть вперед науку на основе новых знаний, может сделать выдающиеся открытия, наблюдая за мельчайшими процессами, не замечаемыми или игнорируемыми другими. Его мысль начинает усиленно работать, как только он приступает к изучению любого предмета. Но первооткрыватель преодолевает старое знание не путем его простого отрицания, а с помощью нового знания. Он всегда остается теоретиком, стремящимся понять общее, всю систему в целом.

Здесь мы не будем останавливаться на глубоких эпистемологических вопросах противоборства отдельных систем, поскольку наша задача заключается не в том, чтобы рассмотреть множество конфликтующих между собой систем. Когда мы исследуем проблему интервенционизма, мы имеем, с одной стороны, систему современной экономической науки и связанные с нею все без исключения старые научные экономические теории, а с другой стороны, людей, отрицающих существование системы и теории, даже если в своем отрицании возможности теоретического знания они употребляют более или менее осторожные выражения. Всем им мы должны дать простой ответ: попытайтесь разработать систему теоретических выводов, которая бы удовлетворяла вас в большей степени, чем наша. Только после этого мы будем готовы продолжить дискуссию.

Все те аргументы, которые борцы против экономической теории приводят в своих работах, разумеется, также являются «теорией». Более того, сегодня они сами разрабатывают «экономические теории» и читают лекции по «теоретической экономии». Однако все их начинания в этой области представляются неудовлетворительными, поскольку они отказываются от сведения отдельных положений своей «теории» в систему, в целостную теорию каталлактики. Только через систему и в рамках системы теоретическое положение становится теорией. Рассуждать о заработной плате, ренте и проценте достаточно просто. Однако говорить о том, что мы имеем дело с теорией, можно лишь в том случае, если на основе отдельных высказываний формируется общее представление обо всех рыночных процессах.

В сфере естественных наук в ходе эксперимента можно исключить все мешающие его проведению влияния и рассмотреть последствия изменений какого-либо фактора при прочих равных. Если результат опыта невозможно удовлетворительным образом встроить в имеющуюся теоретическую систему, то данное обстоятельство может стать толчком для пересмотра этой системы или даже для ее замены на новую. При этом тот, кто на основе результатов одного из экспериментов попытается сделать вывод о том, что теоретическое знание невозможно, будет осмеян. В общественных науках эксперимент отсутствует. Они никогда не смогут наблюдать проявление какого-либо фактора при прочих равных. И тем не менее многие осмеливаются ничтоже сумняшеся выводить из какого-либо «факта» положение о том, что теория или даже все теории уже опровергнуты.

Что же тогда можно сказать в ответ на такие общие заявления, как «промышленное могущество Англии в XVIII–XIX вв. было следствием меркантилистской политики предшествовавших столетий», или «повышение реальной заработной платы в последние десятилетия XIX в. и в первые десятилетия XX в. произошло благодаря профсоюзам», или «земельные спекуляции удорожают аренду». Те, кто провозглашает эти «истины», верят в то, что открыли их непосредственно на основании опыта, полагая, что это не серая теория, а плод с вечно зеленеющего древа жизни. При этом они упорно отказываются слушать теоретика, который пытается проверить отдельные факты «практического опыта», продумывая их до конца и увязывая друг с другом в рамках систематического построения.

Все аргументы, которые смогла предъявить эмпирико-реалистическая школа, не способны компенсировать недостатки целостной теоретической системы.

VIII. Новые работы по проблеме интервенционизма

В Германии, в классической стране интервенционизма, необходимость серьезного отношения к его критике со стороны экономической науки практически не принималась во внимание. Интервенционизм без боя занял господствующее положение. Ему позволили проигнорировать созданную англичанами и французами экономическую науку, которую еще Лист заклеймил как враждебную интересам немецкого народа. Среди немногих немецких представителей экономической науки Госсен вообще, а Тюнен почти неизвестен. Работы Германна и Мангольдта не оказали сколь-либо заметного влияния. Менгер как ученый был «уничтожен» в споре о методах. Что касается идей, разработанных в русле экономической теории начиная с 70-х годов XIX столетия, то они остаются вне поля зрения официальной науки в Германской империи, которая на все упреки по этому поводу отвечает: экономическая наука обслуживает особые интересы предпринимателей и капиталистов¹⁸. В США, куда, по всей видимости, перемещается руководящий центр интервенционизма, ситуация складывается иначе. В стране, в которой работают Дж. Б. Кларк, Тауссиг, Феттер, Давенпорт, Юнг и Селигмен, не представлялось возможным обойти молчанием все то, что было создано экономической наукой. По этой причине можно было ожидать, что в США будет предпринята попытка доказать осуществимость и осмысленность интервенционизма. Решение этой задачи взял на себя Джон Морис Кларк, в прошлом профессор Чикагского университета, а с осени 1926 г., как до него его отец, выдающийся ученый Джон Бейтс Кларк, профессор Колумбийского университета в Нью-Йорке¹.

Однако следует отметить, что, к огромному сожалению, в его объемном исследовании принципиальной проблеме интервенционизма посвящена лишь одна-единственная глава, занимающая всего несколько страниц. Кларк проводит различие между двумя способами государственного (общественного) регулирования экономической деятельности: между регулированием второстепенных вещей («экономические действия, в рамках которых государство имеет дело с вопросами, второстепенными по своему значению к основной сделке») и регулированием существенных вещей («таких, которые составляют “сердце контракта” и в отношении которых государство допускает установление условий обмена и определение формы встречного удовлетворения в деньгах или в товарах или запрещает сделку как таковую»)¹⁹²⁰. Это различение в значительной степени совпадает с проводимым нами различением между вмешательством путем регулирования производства и вмешательством путем регулирования цен. Очевидно, что с точки зрения экономической науки иного подхода к рассмотрению интервенционизма быть не может.

При оценке регулирования второстепенных для бизнеса вещей («регулирование вопросов, второстепенных по отношению к контракту») Кларк приходит к тем же результатам, что и мы в нашей оценке вмешательства путем регулирования производства. И он не может не констатировать, что это вмешательство оказывает на производство исключительно воздействие, сдерживающее его развитие («такое регулирование возлагает определенное бремя на промышленность»)²¹. Вот все, что нас интересует в высказываниях Кларка. Рассмотрение им политических «за» и «против» в такого рода вмешательствах не имеет отношения к нашей проблеме.

При обсуждении вопросов регулирования существенных аспектов хозяйственной деятельности («регулирование „сердца контракта^»), которое приблизительно соответствует нашей категории вмешательства путем регулирования цен, Кларк вначале упоминает американские регулируемые процентные ставки. По его мнению, их завышают путем различных дополнительных сборов, которые увеличивают финансовое бремя заемщика сверх номинального значения ставки. Кларк говорит о том, что по отношению к мелким получателям потребительских кредитов на этой почве даже возник нелегальный бизнес. Поскольку приличные люди в подобных сделках не участвуют, они превратились в сферу деятельности бессовестных дельцов, которые, пользуясь тем, что этот сектор пропал из поля зрения общественного мнения, взвинчивают процентные ставки (и получают по ним платежи) до таких размеров, которые значительно превосходят тот уровень, который существовал бы, если бы регулируемых процентных ставок не было вовсе. (Ставки в несколько сотен процентов в годовом исчислении являются обыденной вещью. Закон в десятки раз умножает зло вымогательства.)²²

Тем не менее Кларк не считает регулируемые процентные ставки лишенными смысла. Он полагает, что ссудный рынок должен быть свободен и для этой категории ссуд, предоставляемых мелким заемщикам в качестве потребительских кредитов, но при этом законодательно должно быть запрещено установление процентных ставок по таким ссудам выше рыночного уровня. («Закон мог бы… оказать большую услугу по предотвращению завышения процентных ставок, которые на самом деле выше истинного рыночного уровня».) Наиболее простой путь к достижению этой цели заключается, по мнению Кларка, в установлении для этого рода займов такого уровня легальных процентных ставок, который позволял бы покрывать все расходы и удовлетворять все необходимые потребности, и запрещении процентных ставок, превышающих этот уровень ²³.

Действительно, если регулируемые процентные ставки допускают существование рыночных процентных ставок, более того, даже могут беспрепятственно превышать их уровень, то тогда они безвредны, хотя в то же время бесполезны и излишни. Но если они оказываются ниже ставок на свободном рынке, то это приводит ко всем тем последствиям, которые сам Кларк столь метко охарактеризовал в приведенных выше цитатах. Итак, для чего нужны регулируемые процентные ставки? Кларк отвечает на этот вопрос следующим образом: они необходимы, чтобы предотвратить нечестную дискриминацию²⁴.

Понятие «нечестная дискриминация» (или «недобросовестная дискриминация») возникло при обсуждении проблем монополии²⁵. Если монополист-продавец в состоянии рассортировать покупателей – в зависимости от их покупательской способности и покупательских пристрастий – по группам, которым он сможет предложить один и тот же товар или одну и ту же услугу на разных условиях, то от этого он выиграет больше, чем от назначения единой цены. Это условие соблюдается в большинстве случаев, когда речь идет о транспортных предприятиях, электрических компаниях и электростанциях и других подобных предприятиях. Классическим примером подобной дифференциации могут служить грузовые тарифы железнодорожных компаний. Называть ее «несправедливой» не совсем корректно, хотя такого рода наивные и исполненные неприязни к монополистам оценки мы постоянно слышим от интервенционистов. Но мы не ставим перед собой вопроса об этической обоснованности государственного вмешательства. Единственно, что мы должны констатировать, оставаясь на научной точке зрения, это то, что в случае монополии существуют условия для вмешательства со стороны государства.

Однако имеет место и дифференцированный подход к различным группам покупателей, причиняющий вред интересам предприятия-монополиста. Естественно, что такой сознательный подход возможен только там, где предприятие-монополист является частью более крупного целого, в рамках которого преследуются не только цели, связанные с обеспечением максимальной прибыльности производства. Мы пропускаем случаи, в которых дело идет о достижении посредством монополий определенных общегосударственных, военных или социальных целей и т. д. Такие монополии сами являются либо публичными компаниями, созданными при участии государства, либо находятся под их контролем. В качестве примера можно, в частности, привести установление грузовых тарифов в соответствии с определенными политическими соображениями применительно к внешней торговле или дифференциацию цен в зависимости от уровня доходов покупателей. Во всех этих случаях меры дифференциации отвечают намерениям приверженцев интервенционизма и поэтому пользуются их поддержкой. Для нас существенны только те случаи, в которых монополист осуществляет дифференциацию в ущерб прибыльности предприятия, поскольку интересы другого принадлежащего ему предприятия кажутся ему более важными или поскольку он хотел бы поставить в более невыгодное положение покупателя продукции, будь то по личным мотивам или руководствуясь желанием побудить его к каким-либо действиям, в частности к неисполнению взятых на себя обязательств. В США железнодорожные компании путем предоставления отдельным грузоотправителям, имевшим тесные отношения с их руководством, более низких грузовых тарифов создавали им выгодные конкурентные условия, при этом нередко принуждая конкурентов к ликвидации своих предприятий или к их продаже по заниженным ценам. Подобные действия получали достаточно негативные оценки, так как содействовали росту концентрации предприятий и компаний и созданию монополий, а общественное мнение рассматривало исчезновение конкуренции внутри отдельных отраслей производства как зло. При этом не принималось во внимание то обстоятельство, что конкуренция со стороны производителей и покупателей имеет место не только внутри отдельных отраслей, но и между всеми товарами, имеющими отношение к потреблению, каковыми в широком смысле слова являются все товары, и что последствия мер, осуществляемых немногочисленными настоящими монополиями – в горнодобыче и в других похожих отраслях, по повышению конкурентной цены до монопольной отнюдь не столь бесспорно негативны для экономики в целом, как это готовы предположить наивные враги монополий²⁶.

Однако монополизация не имеет отношения к исследуемому Кларком вопросу о рынке потребительского кредита, кредитовании мелких фермеров, торговцев и ремесленников. Каким образом в этом случае возможна нечестная дискриминация? Если ссуда выдается не под рыночный процент, заемщик просто обратится к другому кредитору. Разумеется, это не исключает того, что кто-то – это особенно характерно для заемщиков, составляющих категорию мелких, – решит слегка завысить свою платежеспособность, и по этой причине запрошенный кредитором ссудный процент не покажется ему чрезмерно высоким.

От рассмотрения процентных ставок Кларк переходит к минимальной заработной плате. Он считает, что «искусственное» повышение заработной платы приводит к безработице. По его мнению, повышение заработной платы ведет к росту производственных издержек и соответственно цены продукции, которая вследствие этого не может быть реализована в том объеме, в каком это было бы возможно при более низкой цене. Таким образом, мы имеем, с одной стороны, неудовлетворенных покупателей, которые были бы готовы приобрести эту продукции по более низкой цене, чем она предлагается на рынке, а с другой стороны, безработных, которые были бы готовы работать за более низкую заработную плату. В конечном счете, полагает Кларк, найдутся такие предприниматели, которые сумеют совместить возникший таким образом потенциальный спрос с потенциальным предложением²⁷.

Здесь вновь можно согласиться с Кларком. Однако тут же мы сталкиваемся с утверждением, которое никак нельзя признать корректным. Кларк считает, что и регулирующие меры, которые затрагивают несущественные условия найма, должны вызвать точно такие же последствия, поскольку и они ведут к росту производственных издержек ²⁸. Но это неверно. Если уровень заработной платы определяется рыночными факторами, то в этом случае такие меры вмешательства, как сокращение рабочего дня, принудительное страхование рабочих за счет предпринимателей, предписания относительно организации работы на предприятии, оплачиваемого отпуска работников и т. д. не приведут к повышению заработной платы выше рыночного уровня. Все эти обременения будут отнесены на счет заработной платы, т. е. на счет рабочих. Данное обстоятельство можно было бы не учитывать, поскольку такого рода социально-политические меры вмешательства предпринимались в основном в эпоху роста реальной заработной платы и снижения покупательской способности денег, в результате чего чистая заработная плата, выдаваемая рабочим на руки, в денежном выражении и продолжала расти в реальном выражении, хотя одновременно при ее начислении все больше учитывались дополнительные расходы предпринимателя. В финансовых расчетах предпринимателя учитывается не просто заработная плата рабочего, но и все остальные расходы, связанные с его использованием.

Когда Кларк ниже говорит о том, что повышение заработной платы, как и другие меры вмешательства в пользу рабочих, могут окупаться благодаря повышению уровня эффективности труда отдельного работника, создания дополнительных стимулов для применения работником улучшенных трудовых методов и ускорения высвобождения наименее эффективных работников с их последующей заменой более эффективными²⁹, эти рассуждения не имеют никакого отношения к нашей проблеме. С тем же успехом все это можно утверждать применительно к землетрясению или любой другой природной катастрофе.

Кларк слишком хорошо подготовлен теоретически и достаточно наблюдателен, чтобы не заметить, насколько неубедительна вся система его доказательств. Поэтому он завершает свое исследование словами о том, что вопрос можно ли отнести какой-либо вид вмешательства к «нарушению экономического закона» является по сути «вопросом степени»: в конечном счете следует учитывать масштабы произведенных этим вмешательством изменений в издержках или в рыночных ценах; закон спроса и предложения не является «точным и неумолимо негибким»; зачастую «небольшое изменение издержек» вообще не оказывает влияния на конечную цену, когда, например, цена устанавливается в округленных суммах и торговцы берут на себя дополнительное бремя расходов, связанных с изменением размеров издержек или оптовых цен. Завершает Кларк свое изложение следующим образом: «…значительное повышение заработной платы приводит к вышеописанным последствиям, при ее незначительном изменении ситуация может сложиться иначе»³⁰.

Если внимательно проанализировать точку зрения Кларка, можно увидеть, что здесь он признает все то, что утверждают критики интервенционизма, упрекающие его в несоответствии заявленной цели и противоречии здравому смыслу. То, что последствия какой-либо меры вмешательства в количественном отношении зависят от ее силы, не вызывает возражений и никогда не оспаривалось. Небольшое землетрясение приводит к меньшим разрушениям, чем сильное, а совсем слабое землетрясение вообще не оставляет заметных следов.

Совершенно неважно, что Кларк, несмотря ни на что, продолжает стоять на том, что такого рода меры вмешательства можно принимать и что он их поддерживает. При этом он вынужден признать, что в случае принятия таких мер потребуются дополнительные меры по устранению <неблагоприятных> последствий изначально принятых мер. Если, например, принимается распоряжение об установлении твердых цен, то в целях устранения несоответствия между предложением и спросом необходимо ввести рационирование товаров. При этом необходимо позаботиться о том, чтобы обеспечить непосредственную поддержку производства, поскольку для него исчезли обычные стимулы³¹. К сожалению, на этом месте Кларк прерывает изложение материала. Если бы он продолжил свои рассуждения, то необходимым образом ему бы пришлось сделать вывод о том, что существуют только два варианта: либо отказаться от любых мер вмешательства, либо, если такого намерения нет, в целях устранения несоответствия между предложением и спросом, созданным государственной политикой, продолжать и дальше осуществлять меры вмешательства до тех пор, пока управление всей системой производства и распределения не будет передано общественному аппарату принуждения, т. е. вплоть до обобществления распоряжения средствами производства, вплоть до социализма.

Решение, которое Кларк рекомендует в случае с минимальной заработной платой, т. е. трудоустройство людей, потерявших рабочие места вследствие введения нормированного минимума заработной платы на общественных работах, представляется совершенно неудовлетворительным³². Когда Кларк указывает на то, что принятие любых мер вмешательства требует энергии, ума и соблюдения законности, это воспринимается не более чем как выражение его неуверенности в правильности собственных выводов³³.

Правительство, заявляет Кларк в предпоследнем предложении главы, посвященной рассмотрению этих принципиальных вопросов, может сделать много хорошего, просто следя за тем, чтобы на рынке каждый смог оказаться в выигрыше, в чем бы этот выигрыш ни выражался, и тем самым не допуская, чтобы неосведомленный человек поплатился вследствие своей неосведомленности³⁴. Эта мысль целиком и полностью созвучна с точкой зрения либерализма: деятельность правительства должна быть направлена на то, чтобы, защищая частную собственность и устраняя все препятствия, сдерживающие ее функционирование, обеспечить свободный доступ на рынок как отдельным гражданам, так и их объединениям. Это не более чем расширительная формулировка принципа laissez faire, laissez passer³⁵. He имеет существенного значения, требуется ли для достижения этой цели специальная просветительская работа, как об этом заявляет Кларк, или нет. Незнание рыночной ситуации само по себе не может быть причиной для того, чтобы воспрепятствовать потенциальным покупателям или людям, желающим получить работу, воспользоваться рыночной конъюнктурой. Если продавцам и предпринимателям не будут мешать в поисках клиентов и работников, конкуренция между ними окажет сдерживающее воздействие на динамику цен и приведет к росту ставок заработной платы до тех пор, пока рынок не установит для них соответствующий уровень. Но в любом случае постоянная забота правительства об обнародовании всех данных, имеющих значение для образования рыночных цен, никак не противоречит основополагающим принципам либерализма.

Результаты исследования Кларком нашей проблемы никак не противоречат выводам, изложенным в предыдущих разделах настоящей статьи. Несмотря на усердие, с которым Кларк обосновывал положение о том, что широко разрекламированные меры «вмешательства» не решают поставленных перед ними задач и противоречат здравому смыслу, ему не удалось сказать по этому поводу ничего нового, кроме того, что незначительное в количественном отношении вмешательство вызывает незначительные последствия, в то время как более масштабное вмешательство приводит к нежелательным последствиям, которым необходимо противодействовать путем принятия специальных мер. К сожалению, Кларк на этом прекращает обсуждение, не давая исчерпывающего описания этих специальных мер. Если бы он довел эту работу до конца, что он обязан был сделать, то тогда и его выводы со всей очевидностью подтвердили бы положение о том, что не существует другого выбора: или предоставить свободу развития частной собственности на средства производства, или полностью передать права на распоряжение средствами производства в руки организованному обществу – его аппарату принуждения, государству, что не может быть другой альтернативы, кроме как: социализм или капитализм.

Таким образом, и сочинение Кларка, это последнее и наиболее полное выражение идей американского интервенционизма, в той его части, где исследованы принципиальные вопросы политики государственного вмешательства, всего лишь подтверждает вывод о том, что интервенционизм является внутренне противоречивой системой, которая даже с точки зрения его сторонников не решает стоящих перед нею задач и которая, следовательно, неосуществима. Ее применение в каждом отдельном случае неизбежно приводит к сбоям в механизме общественного строя, основанного на частной собственности на средства производства.

Не составляет в этом отношении исключения и представитель «австрийской» экономической школы Рихард Штригль, благодаря которому и в Германии в последнее время началось обсуждение интересующих нас проблем. Хотя и не столь открыто, как Кларк, Штригль лично симпатизирует интервенционизму. В каждой строке его книги, в которой он предпринимает попытку подвергнуть систематическому анализу теоретические проблемы заработной платы в рамках интервенционизма³⁶, чувствуется очевидное стремление максимально подчеркнуть заслуги социальной политики в целом и профсоюзной политики в частности. При этом Штригль очень осторожен в выборе формулировок, подобно тому как это делали писатели прошлых веков из страха перед инквизицией или цензурой¹. Тем не менее уступки, которые его сердце делает интервенционистскому мышлению, касаются исключительно второстепенных вещей и словесной оболочки, в которую он облекает свое учение. Что касается сути проблемы, то в ходе своих глубоких исследований Штригль ограничивается утверждениями, которые могут быть получены в рамках научного анализа интервенционизма. Главную мысль его учения можно понять, прочитав следующее предложение: «Чем больше может произвести рабочий, если результаты его труда востребованы экономикой, тем больше он сможет заработать, при этом не имеет значения, диктует размер его заработка рынок или же он зафиксирован в трудовом соглашении»³⁷³⁸. Очевидно, что этот вывод не очень нравится Штриглю, однако он не может и не хочет его оспаривать.

Основной упор Штригль делает на том, что искусственное повышение заработной платы ведет к безработице³⁹. Это, вне всякого сомнения, справедливо применительно к тому случаю, когда заработная плата повышается в отдельных отраслях производства или в отдельных странах, когда это повышение в отдельных отраслях и странах происходит неравномерно или когда речь идет о монетарном противодействии всеобщему повышению цен. Пример, проанализированный Штриглем, несомненно важен для понимания происходящих сегодня процессов. Однако для более всестороннего обобщения проблемы необходимо привлечь дополнительные аргументы. Только исходя из той предпосылки, что повышение заработной платы происходит равномерно и одновременно в различных отраслях производства и в различных странах, исключив далее с помощью соответствующих поставленной задаче допущений возражения из сферы денежных теорий, можно будет получить результат, имеющий такое общезначимое значение, которое требуется нам, чтобы полностью понять феномен интервенционизма.

В Германской империи и в Австрии среди мер интервенционистского характера ни одна не подвергается столь ожесточенным атакам, как восьмичасовой рабочий день. Широкое распространение получила точка зрения, согласно которой не существует другого пути для преодоления чрезвычайной ситуации в экономике, кроме устранения законодательного ограничения рабочего дня восемью часами. Выдвигается требование работать дольше и с большей интенсивностью. При этом как нечто само собой разумеющееся предполагается, что увеличение рабочего времени и повышение интенсивности труда не приведет к росту заработной платы или, по крайней мере, такой рост не будет опережать повышение производительности труда, в результате чего труд станет дешевле. Одновременно выдвигаются требования облегчения разного рода «социальной нагрузки» (в Австрии речь идет в том числе об отмене выплачиваемого предпринимателями налога на фонд заработной платы – отчислений на так называемое социальное страхование), молчаливо предполагая, что сэкономленные средства останутся в распоряжении предпринимателя. Так косвенным образом пытаются добиться удешевления рабочей силы. В настоящее время практически не предпринимается усилий, направленных непосредственно на снижение заработной платы.

В обсуждении проблем восьмичасового рабочего дня и интенсивности труда на страницах специальных изданий социально-политического характера и в экономической литературе сегодня обозначился медленный, но последовательный поворот в сторону экономической теории. Даже те авторы, которые никогда не скрывали своей приверженности идеям интервенционизма, признают правильность ее наиболее важных аргументов против интервенционизма. Лишь в редких случаях сталкиваешься с проявлениями той слепоты в принципиальных оценках этих вопросов, которая была столь характерна для довоенной литературы.

Сегодня преждевременно говорить о том, что господству интервенционистской школы приходит конец. От государственного социализма и этатизма Шмоллера и эгалитарного социализма и коммунизма Маркса в политической жизни народов осталось только упоминание: социалистический идеал перестал оказывать непосредственное политическое воздействие. Его собственные приверженцы, даже те из них, кто еще несколько лет тому в борьбе за его торжество пролили реки крови, отреклись от него или, по крайней мере, временно отказались. Но интервенционизм, на позициях которого наряду с их социализмом и в противоречии с ним стояли как Шмоллер, так и Маркс – первый, совершенно не задумываясь об этом, будучи противником любой «теории», второй с нечистой совестью, в неразрешимом противоречии со всеми своими теоретическими учениями, – продолжает сегодня владеть умами людей.

Мы ставили перед собой задачу изучить вопрос о том, существуют ли политические предпосылки для отхода немецкого народа и других ведущих наций от интервенционистской политики. Тот, кто непредвзято смотрит на вещи, скорее придет к выводу, что интервенционизм все еще находится в наступлении. Применительно к Англии и США это трудно оспорить. Очевидно, однако, что все попытки доказать с позиции теоретической экономической науки – не с точки зрения какой-либо определенной системы, а с точки зрения любой системы вообще – разумность интервенционизма сегодня столь же тщетны, как и во все прошлые времена. Экономическая наука несовместима с интервенционизмом. Все успехи интервенционизма в практической политике были «победами над экономической наукой».

Связанная экономика

I. Господствующее учение о связанной рыночной экономике

За малым исключением все те, кто сегодня пишет и выступает по актуальным вопросам экономической политики, высказываются в поддержку государственного вмешательства в экономику. Такое единодушие, однако, отнюдь не означает, что интервенционистские меры правительств и иных общественных институтов принуждения вызывают всеобщее одобрение. Авторы книг и статей по экономике, журналисты и политические партии требуют принятия таких мер до того, как они вступают в силу. Но как только эти меры начинают реализовывать на практике, не находится ни одного человека, который был бы с ними согласен: каждый, включая представителей власти, отвечающих за их реализацию, называет их недостаточными и неудовлетворительными. Общество требует принять вместо этих неудовлетворительных мер вмешательства более подходящие. Как только эти новые требования оказываются выполненными, та же игра начинается заново. Насколько всеобщим является желание действовать в рамках интервенционистской системы, настолько же всеобщим является неприятие любых конкретных мер интервенционистской политики.

При этом необходимо признать, что как только дело доходит до рассмотрения вопроса о полной или частичной отмене какой-либо конкретной меры, раздаются голоса, предлагающие не пересматривать уже принятые декреты. Правда, почти во всех подобных случаях речь идет не столько об одобрении принятой меры, сколько о противодействии мерам, которые рассматриваются как большее зло. Например, животноводы всегда и везде недовольны таможенными пошлинами и запретительными ветеринарными распоряжениями, направленными на сдерживание ввоза скота, мяса или жира из-за границы. Однако стоит потребителям потребовать устранения или смягчения этих предписаний, как животноводы, по понятным причинам, заявляют о необходимости их сохранения. Борцы за законодательное обеспечение охраны труда считают все принятые на сегодняшний день правовые акты недостаточными и соглашаются с ними лишь в качестве «аванса». И только тогда, когда какой-либо из этих актов отменяется – как это сегодня имеет место с законодательным ограничением продолжительности рабочего дня восемью часами, – они встают на их защиту.

Каждый, кто осознал, что интервенционистская политика по необходимости бессмысленна и противоречит поставленным перед ней задачам, потому что никогда не достигнет тех целей, которые хотели бы достичь ее авторы и сторонники, легко поймет такое отношение к конкретным мерам вмешательства. Обращает на себя внимание то, что, несмотря на неудовлетворительные результаты интервенционистской политики, а также на несостоятельность всех попыток теоретически доказать ее разумность, эту политику продолжают настойчиво проводить в жизнь. Сама мысль вернуться к либеральной экономической политике кажется большинству столь абсурдной, что оно даже не пытается подвергнуть ее серьезному рассмотрению.

Защитники интервенционизма зачастую ссылаются на то, что либерализм якобы принадлежит ушедшей исторической эпохе. Сегодня же наступил век «конструктивной экономической политики», т. е. интервенционизма. Нельзя развернуть вспять исторический процесс: то, что осталось в прошлом, невозможно вернуть в настоящее. Тот, кто сегодня выступает за либерализм, провозглашая лозунг «назад к Адаму Смиту», требует невозможного, заявляют они.

Здесь мы имеем дело с совершенно некорректным отождествлением либерализма наших дней с английскими либералами XVIII–XIX столетий. Действительно, современный либерализм отталкивается от великих идей Юма, Адама Смита, Рикардо, Бентама и Вильгельма Гумбольдта. Однако либерализм не является закрытой теорией и застывшей догмой; либерализм – это применение положений науки в общественной жизни людей, в политике. Со времени обоснования либеральной теории экономическая наука и наука об обществе сделали большой шаг вперед. За прошедшее время либерализм, сохраняя свои основополагающие выводы, также находился в постоянном развитии. Каждый, кто захочет изучить теорию современного либерализма, очень скоро выявит его отличия от «старого» либерализма. Он поймет, что сегодня нельзя сводить либерализм к Адаму Смиту или утверждать, что требование отмены интервенционистских мер вмешательства тождественно призыву «назад к Адаму Смиту».

Современный либерализм отличается от либерализма конца XVIII – начала XIX вв. как минимум так же, как современный интервенционизм от меркантилизма XVII–XVIII вв. Нелогично характеризовать возврат к свободной торговле как анахронизм, не усматривая анахронизма в возврате к системе протекционистских и ограничительных мер.

Особую невзыскательность к требованиям, предъявляемым к научному обоснованию интервенционизма, демонстрируют те, кто выводит изменения в экономической политике исключительно из духа времени. Так, они утверждают, что на смену капиталистическому духу пришел дух связанной экономики; капитализм устарел и поэтому должен уступить место молодому новому общественному устройству, и в качестве этого нового выступает регулируемая с помощью мер государственного и иного вмешательства связанная экономика. Тем, кто всерьез полагает, что, вооружившись такими аргументами, можно опровергнуть выводы экономической науки о воздействии таможенных пошлин, сборов или твердых цен, помочь, видимо, уже невозможно.

Другая получившая широкое распространение теория использует неверно истолкованное понятие «свободной конкуренции». В ее рамках в качестве первого шага конструируется – по образцу постулатов естественного права – идеал свободной, происходящей в равных условиях соревновательной борьбы, а затем, в качестве второго шага, делается вывод о том, что экономический строй, основанный на частной собственности на средства производства, никак не может соответствовать этому идеалу. Поскольку осуществление постулата «действительно свободной, происходящей в равных условиях конкуренции» по умолчанию рассматривается как высшая цель экономической политики, предлагаются разнообразные интервенционистские реформы; во имя этого идеала одни требуют социализма, называя его «либеральным», другие – различных интервенционистских мер. Однако экономика – не соревнование за почетный приз с одинаковыми правилами для всех участников. Если речь идет о том, чтобы определить, какая скаковая лошадь сможет пройти некую дистанцию за самое короткое время, то в этом случае постараются поставить всех лошадей в максимально равные условия. Но является ли экономика испытанием на эффективность, цель которого – определить, кто из его участников сумеет в равных условиях произвести самые дешевые товары?

Конкуренция как общественное явление не имеет ничего общего с конкуренцией в игре. Перенос постулата «одинаковости условий» из правил игры или из порядка проведения научных и технологических лабораторных опытов в сферу экономической политики есть не что иное как смешение понятий. Конкуренция между людьми существует в любом мыслимом обществе, а не только в капиталистическом. Учение об обществе и экономике социологов и экономистов XVIII–XIX вв. показало, как проявляется конкуренция в обществе, основанном на частной собственности на средства производства. Это было существенной частью их критики интервенционистской экономической политики меркантилистского полицейско-социального государства. На основе этих исследований они пришли к выводу о неразумности интервенционистских мер как несоответствующих поставленной цели, а позднее и к пониманию того, что наилучшим образом экономическим целям людей может соответствовать экономической порядок, основанный на частной собственности. На вопрос меркантилистов о том, как будет выглядеть обеспечение народа всем необходимым в том случае, если власти откажутся от вмешательства в экономические процессы, они отвечали, что сама конкуренция предпринимателей позаботится о наполнении рынков всеми необходимыми для потребителей товарами на самых выгодных условиях. В самом общем виде они облекли требование об отказе от государственного вмешательства в следующие слова: свобода конкуренции не должна ограничиваться. Выдвинув лозунг «свободы конкуренции», они выступили за то, чтобы общественная функция частной собственности на средства производства не ущемлялась правительственными мерами. Именно это породило недоразумение, в соответствии с которым суть либеральных программ следует искать в «свободной» конкуренции, а не в частной собственности. Социальные критики отправились на охоту за туманным фантомом «действительно свободной конкуренции», который был не более чем результатом недостаточной проработки проблемы и путаницы в основных понятиях⁴⁰.

Следует отметить легковесность апологии интервенционизма и опровержения критики экономической теории в его адрес, когда читаешь, как, например, у Лампе, что эту критику «можно было бы признать обоснованной только тогда, когда вместе с ней было бы дано доказательство соответствия существующего экономического порядка идеальной картине свободной конкуренции. Только в этом случае можно было бы согласиться с тем, что любое вмешательство государства равносильно снижению экономической эффективности. Однако о такой предопределенной гармонии экономики, как ее видели представители классической политэкономии и их оптимистические эпигоны-либералы, сегодня не отважится говорить ни один серьезный ученый-обществовед. Механизму ценообразования рыночного хозяйства действительно имманентно присущи тенденции, которые имеют своей целью восстановление нарушенных экономических соотношений. Однако эти силы в состоянии добиться лишь „временных“ результатов, тогда как все развитие экономического процесса к этой цели… прерывается более или менее чувствительными „сбоями“. В результате возникают ситуации, в которых меры вмешательства „публичной власти“ могут оказаться не только политически необходимыми, но экономически целесообразными… при допущении, что публичная власть опирается на компетентные советы, сформулированные на основе строго научных исследований, и следует им в практических действиях»⁴¹.

Самое примечательное в этих высказываниях заключается в том, что они были сделаны не в 70—80-е годы прошлого столетия, когда катедер-социалисты неустанно рекомендовали верховной политической власти свои безотказные средства решения социального вопроса и достижения благоденствия, а в 1927 г. Лампе все еще не может понять, что научная критика интервенционизма не имеет ничего общего с «идеальной картиной свободной конкуренции» и с «предопределенной гармонией»⁴². Человек, критикующий интервенционизм с научных позиций, не утверждает, что экономика, развитие которой не сдерживается мерами вмешательства, является в каком-либо смысле идеальной, хорошей или свободной от сбоев; он также вовсе не хочет сказать, что каждое вмешательство государства «равносильно снижению экономической эффективности». Его критика лишь доказывает, что с помощью «вмешательства» невозможно достичь тех целей, которые ставят их авторы и сторонники, и что, напротив, это вмешательство приведет не только к последствиям, нежелательным для его авторов и сторонников, но, более того, к последствиям, противоречащим их первоначальным замыслам. Вот на эти возражения должны были бы ответить апологеты интервенционизма в своей антикритике. Но на эти возражения ответы у них очевидно отсутствуют.

Лампе предлагает программу «производительного интервенционизма», которая состоит из трех пунктов⁴³. Первый пункт гласит, что публичная власть «должна по возможности позаботиться о постепенном снижении уровня заработной платы. Вслед за нами Лампе не оспаривает того факта, что устремления «публичной власти» поддерживать уровень заработной платы выше ее уровня, установившегося на свободном рынке, ведут к безработице. Поэтому он, очевидно, не может не видеть, что его предложение предполагает принятие мер вмешательства – хотя и в ограниченных масштабах и на короткое время, которые, с его точки зрения, противоречат поставленным задачам. На фоне такой половинчатости и уклончивости Лампе сторонники мер вмешательства в целом по крайней мере положительно отличаются последовательностью. Лампе упрекает меня в том, что меня не волнует, как долго и в каких масштабах будет существовать безработица, возникшая вследствие пертурбаций переходного периода⁴⁴. Я полагаю, что в отсутствие мер вмешательства государства она, по-видимому, будет недолгой и не очень значительной по масштабу. В то же время реализация предложений Лампе, без сомнения, не приведет к иному результату, кроме как к удлинению времени безработицы и к увеличению численности безработных. Этого не сможет оспорить и сам Лампе, если следовать логике всех остальных его высказываний.

Чтобы избежать недоразумений в этом вопросе, следует подчеркнуть, что критика интервенционизма не исключает возможности возникновения определенных сбоев в результате отмены некоторых видов регулирования. Например, если сегодня одномоментно будут устранены все таможенные ограничения, на короткое время это создаст весьма значительные проблемы, хотя конечным результатом должно стать огромное повышение эффективности труда. Эти неизбежные сбои невозможно смягчить, растянув демонтаж протекционизма на длительный срок. Точно так же как это, в свою очередь, не означает, что в этом случае они обязательно должны принять более острый характер. Что же касается мер государственного вмешательства в ценообразование, к которым относится «искусственное» завышение уровня заработной платы, о чем пишет Лампе, то последствия медленного и поэтапного снижения этого уровня, в отличие от немедленного и полного приведения его к рыночным значениям, заключались бы также в увеличении интервала времени, на протяжении которого продолжали бы действовать нежелательные эффекты регулирования.

Два других пункта программы «производительного интервенционизма» Лампе не вызывают потребности в специальной критике. Поскольку один из них не является интервенционистским, а другой имеет целью ликвидацию первого. Когда Лампе в пункте 2 своей программы требует, чтобы публичная власть устраняла разнообразные внешние препятствия, сдерживающие профессиональную и территориальную мобильность рабочей силы, то это требование означает ни больше ни меньше как отмену всех тех мер, посредством которых правительство и профсоюзы сдерживают свободу передвижения, как, по сути, реализацию старого принципа laissez passer. То есть речь идет о мерах, целиком и полностью противоположных интервенционистским. Когда же в пункте 3 Лампе требует от центральных политических властей «представить в самое ближайшее время максимально объективный обзор общего положения в экономике», то очевидно, что это требование не имеет отношения к интервенционизму. Обзор экономической ситуации может быть полезен всем, в том числе правительству, если на основе этой информации будут сделаны выводы об отмене мер вмешательства.

Сравнивая интервенционистскую программу Лампе с теми требованиями, которые еще несколько лет назад выдвигались сторонниками интервенционизма, видишь, насколько скромнее сегодня выглядят запросы этой школы. Это одно из достижений, которыми может гордиться критика интервенционизма.

II. Тезисы Шмаленбаха

На фоне безнадежной идейной немощи и бесплодности практически всех книг и статей, пытающихся оправдать интервенционизм, попытка Шмаленбаха доказать неизбежность «связанной экономики» представляется особенно примечательной.

Шмаленбах исходит из того, что капиталоемкость промышленности постоянно возрастает. Это, по его мнению, приводит к тому, что значение постоянных издержек неуклонно увеличивается, а значение переменных издержек снижается. «Тот факт, что все большая доля производственных затрат становится постоянной величиной, свидетельствует о приближении конца старой эпохи свободной экономики и о начале новой эпохи связанной экономики. Своеобразие переменных расходов заключается в том, что они возникают пропорционально каждой единице произведенной продукции, каждой добытой тонне сырья… Снижение цен ниже себестоимости ограничивает производство и экономит определенную часть переменных издержек. Но если большая часть себестоимости приходится на постоянные издержки, то тогда сокращение производства не влечет за собой равнозначного уменьшения затрат. И если в этой ситуации происходит падение цен, то тогда не имеет смысла пытаться компенсировать падение цен за счет сокращения производства. Дешевле продолжить производство при средних издержках. Хотя предприятие будет работать в убыток, этот убыток будет меньше тех потерь, которые могут возникнуть в случае сокращения производства, причем при почти прежнем уровне издержек. Таким образом, современная экономика с ее высоким уровнем постоянных издержек оказывается лишенной ее спасительного средства, которое самостоятельно уравновешивает производство и потребление, устанавливая экономическое равновесие в целом. Поскольку столь значительная часть переменных затрат приняла характер постоянных, экономика лишилась способности приспосабливать производство к потреблению»⁴⁵. С точки зрения Шмаленбаха, этот «сдвиг в структуре производственных издержек внутри предприятия» является «почти той единственной причиной», которая «заставляет нас отказаться от прежних форм хозяйствования и подталкивает в направлении новых». Поскольку «существование старой, великой эпохи XIX столетия, эпохи свободной экономики было возможно только до тех пор, пока производственные затраты в основном имели переменный характер. Ее существование стало невозможным, когда доля постоянных затрат стала непрерывно и резко расти». Так как процесс увеличения постоянных затрат еще не закончился и их доля продолжает увеличиваться и, как можно предположить, будет продолжать увеличиваться еще долго, необходимо признать «полную безнадежность рассчитывать на возврат свободной экономики»⁴⁶.

Шмаленбах доказывает возрастание доли постоянных затрат, во-первых, ссылкой на то, что при постоянном увеличении размеров предприятия «необходимым образом происходит рост, более того – относительный рост, того органа предприятия, который можно назвать головой этой хозяйственной структуры»⁴⁷. Я в этом сомневаюсь. Преимущества крупного предприятия, помимо прочего, состоят в том, что его управленческие затраты относительно меньше в сравнении с более мелким производством. Это, кстати, относится к управленческому аппарату в сфере торговли, особенно к торговым организациям.

Шмаленбах, разумеется, полностью прав, подчеркивая, что управленческие затраты, а также некоторые другие затраты общего характера нельзя подвергнуть существенному сокращению даже тогда, когда предприятие загружено только наполовину или даже на четверть производственных возможностей. Однако поскольку удельная величина управленческих затрат (т. е. в пересчете на единицу выпускаемой продукции) по мере роста предприятия уменьшается, этот фактор в эпоху крупных производств и предприятий играет менее значительную роль, чем в эпоху более мелкого производства.

Однако определяющий фактор, согласно Шмаленбаху, надо искать в иной сфере, а именно в росте капиталоемкости. Шмаленбах считает, что, исходя из продолжающегося образования нового капитала, несомненно имеющего место в капиталистической экономике, и продолжающегося насыщения производственного аппарата механическим оборудованием можно без малейшей натяжки сделать вывод об увеличении доли постоянных расходов. Но где доказательство того, что если даже этот вывод и можно применить к отдельным предприятиям, он будет также верен в отношении всей экономики? Продолжающийся рост капитала ведет к уменьшению предельной производительности капитала и к увеличению предельной производительности труда; доля капитала в конечном продукте уменьшается, а доля заработной платы возрастает. Шмаленбах упустил из вида это обстоятельство, что определило несостоятельность самих исходных посылок его теории⁴⁸.

Однако давайте пренебрежем этим недостатком и исследуем собственно доктрину Шмаленбаха: действительно ли возрастание доли постоянных издержек может побудить предпринимателей к действиям, следствием которых будет утрата экономикой способности приспосабливать производство к нуждам потребления?

Рассмотрим в качестве примера предприятие, которое либо изначально, либо вследствие изменившейся ситуации более не отвечает ожиданиям, существовавшим в момент его основания. Тогда полагали, что вложенный капитал будет не только амортизирован и принесет его владельцу принятый в данной местности процент, но и помимо этого даст возможность получить прибыль. Однако случилось иначе. Цена продукции упала так сильно, что позволяет лишь частично возместить ее себестоимость (даже без учета начисленных процентов и амортизации). Ограничение объема производства не способно сделать предприятие более доходным. Поскольку чем меньше продукции производится, тем больше становятся производственные издержки на единицу продукции, а также потери (мы исходим из нашей посылки, согласно которой постоянные издержки, даже без учета начисленных процентов и амортизации, чрезвычайно велики по сравнению с переменными издержками) при продаже каждой единицы продукта. В данной ситуации есть только один выход – полностью остановить производство и тем самым избежать дальнейших убытков. Однако не всегда ситуация столь проста. Кто-то, может быть, продолжает надеяться, что скоро цена продукции начнет расти, и отказывается закрыть предприятие, поскольку ущерб от прекращения производства продукции представляется ему более весомым, чем потери вследствие его остановки на период действия неблагоприятных факторов. В такой ситуации вплоть до недавнего времени, когда в конкурентную борьбу вступили автомобильный и авиатранспорт, оказалось большинство нерентабельных железнодорожных компаний. Но там, где такие специфические факторы отсутствуют, встает вопрос о закрытии производства. Предприятия, работающие в менее благоприятных условиях, исчезают, что приводит к восстановлению равновесия между производством и спросом.

Суть заблуждений Шмаленбаха заключается в его вере в то, что вызванное падением цен ограничение производства должно осуществляться путем равномерного ограничения производства на всех существующих предприятиях. Он забывает, что есть еще и второй путь, а именно полное прекращение производства на предприятиях, работающих в более неблагоприятных условиях, поскольку они не в состоянии конкурировать с предприятиями, выпускающими более дешевые изделия. Данная ситуация имеет место в первую очередь в производстве товаров с невысоким уровнем первоначальной обработки. В производстве готовой продукции, где, как правило, на отдельном предприятии изготавливается широкий ассортимент товаров, для которых производственные и сбытовые условия могут сильно варьировать, ограничение объемов производимой продукции может происходить за счет уменьшения производства менее рентабельных изделий.

Так обстоят дела в свободной экономике, т. е. в экономике, не подверженной вмешательству государства. И совершенно неверно утверждать, что возрастание постоянных издержек может лишить эту экономику способности приспосабливать производство к потреблению.

Если же правительство с помощью соответствующих протекционистских пошлин вторгается в эту сферу, возникают новые возможности для производителей: они могут создать картель, чтобы – в условиях ограничения производства – получать монопольную прибыль. В этом случае образование картеля является не следствием каких-либо внутренне присущих свободной экономике тенденций развития, а результатом вмешательства государства, введения протекционистских пошлин. В угледобыче и в производстве кирпича в условиях высоких транспортных издержек можно допустить создание локальных картелей и без вмешательства государства; некоторые металлические руды сконцентрированы на немногочисленных месторождениях, что может стать причиной создания мирового картеля производителей даже в свободной экономике. Все остальные картельные соглашения – и на это обстоятельство следует постоянно указывать – обязаны своим существованием не одной из тенденций, присущих свободной экономике, а интервенционизму. Международные картели также, как правило, возникают только потому, что важные районы производства и потребления отгорожены от мирового рынка таможенными барьерами.

Возникновение картелей не имеет ничего общего с соотношением постоянных и переменных затрат. То, что в сфере производства готовой продукции процесс образования картелей протекает медленнее, чем в производстве товаров с низким уровнем обработки, связано не с более медленным ростом постоянных издержек, как полагает Шмаленбах⁴⁹, а с тем, что производство товаров более высокой степени потребительской готовности, осуществляемое в разнообразных и трудно поддающихся оформлению в картельных договоренностях формах, которое, кроме того, раздроблено между многочисленными предприятиями и которое легче может стать сферой конкурентной борьбы с предприятиями, не участвующими в картеле, создает для формирования картелей значительно большие трудности.

Постоянные издержки, как полагает Шмаленбах, подталкивают предприятие к укрупнению, несмотря на недостаточный спрос. На каждом предприятии имеется слабо используемое оборудование; даже при полной загрузке мощностей предприятия его эксплуатация сопровождается уменьшающимися издержками. Чтобы повысить его отдачу, предприятие, считает Шмаленбах, расширяется. «Так целые промышленные отрасли наращивают свои мощности, хотя спрос на производимую на этих мощностях продукцию отсутствует»⁵⁰. Необходимо согласиться, что это на самом деле имеет место в сегодняшней Европе, проводящей интервенционистскую экономическую политику, и прежде всего в Германской империи с ее чрезвычайной приверженностью интервенционистской политике. Здесь производство расширяется не с учетом рынка, а с учетом перераспределения картельных квот и других аналогичных факторов. Опять-таки это одно из следствий интервенционизма, а не фактор, подталкивающий к интервенционизму.

Даже Шмаленбах, чье мышление, в отличие от других исследователей этой проблемы, имеет научную направленность, не сумел избежать ошибки, свойственной немецкой экономической литературе в целом, ошибки, которая состоит в том, чтобы рассматривать процессы, происходящие в Европе и особенно в Германской империи под влиянием высоких протекционистских пошлин и других мер государственного вмешательства, как проявление сил, действующих в свободной экономике. В этом отношении следует постоянно и с максимальной настойчивостью подчеркивать ту мысль, что черная металлургия, угледобыча и калийная промышленность Германии находятся под сильнейшим воздействием таможенной политики, а в случае с углем и калием – под влиянием законов, которые принуждают к созданию синдикатов. Совершенно недопустимо использовать происходящее в этих отраслях в целях обвинения свободной экономики. «Перманентная экономическая неэффективность» синдикатов, которую жестко критикует Шмаленбах⁵¹, является выражением экономической неэффективности не свободной экономики, а связанной экономики. «Новая экономическая форма» есть результат интервенционизма.

Шмаленбах убежден, что в недалеком будущем мы придем к такому положению вещей, когда монопольные образования этой новой экономики получат из рук государства свои монопольные права, а государство будет «контролировать выполнение вытекающих из них обязанностей»⁵². Этот вывод вполне соответствует, если по какой-либо причине отказаться от возврата к свободной экономике, результатам, к которым неизбежно должно прийти любое научное исследование проблем интервенционизма. Интервенционизм как экономическая система лишен каких-либо разумных оснований и противоречит заявленным целям. Однажды согласившись с этим, необходимо будет признать, что существует только один выбор: либо устранение всех мер вмешательства, либо формирование на их основе системы, в рамках которой правительство будет направлять всю деятельность предпринимателей, а все решения относительно того, что, как и при каких условиях необходимо производить и каким образом следует распределять произведенную продукцию, будут отданы на откуп государству. Короче говоря, речь идет о системе социализма, в которой от частной собственности на средства производства в лучшем случае сохранится одно название.

Что касается экономики социалистического общества, то данная тема не является предметом настоящей статьи; свое мнение на этот счет я уже высказал в другом месте⁵³.

Социальный либерализм⁵⁴

Вступление

Председатель Союза социальной политики Генрих Херкнер в качестве главной задачи своей недавно изданной автобиографии, которую он снабдил подзаголовком «Жизненный путь „катедер-социалиста“», назвал желание облегчить будущим поколениям «понимание заканчивающегося сегодня „катедер-социалистического периода“ немецкой экономической науки»⁵⁵. Действительно, невозможно спорить с тем, что представители катедер-социалистического направления уже высказали все, что они полагали необходимым сказать, так что может возникнуть впечатление, что период их идейного господства подходит к логическому завершению. Так что, по-видимому, настало время рассмотреть их достижения.

По случаю 70-летия со дня рождения Густава Шмоллера группа видных представителей историко-реалистического направления немецкой экономической науки решила выпустить в свет книгу с изложением достижений немецкой экономической науки в XIX в.⁵⁶ В книге отсутствует резюме 40 монографических статей, составляющих ее содержание. Вместе с тем в предисловии подчеркивается, что «подведение итогов, раскрывающих масштабы достигнутого наукой в целом, еще предстоит сделать в одной из будущих работ»⁵⁷. Но если бы такая попытка подведения итогов и была предпринята, она, вне всякого сомнения, показала бы весьма нерадостную картину. Более выпукло, чем это имеет место в отдельных статьях, такой обобщающий материал продемонстрировал бы, насколько скромны достигнутые этой школой результаты по сравнению с изначально поставленными целями. Он показал бы, что каждый раз при рассмотрении принципиальных вопросов эта школа была вынуждена заимствовать положения и выводы столь недооцененного ею абстрактного направления. В каждой статье сборника, хоть в какой-либо мере отвечающей поставленной задаче, чувствуется влияние ученых-теоретиков, которые не входят в число приверженцев школы и которых сама эта школа рассматривает как своих противников. Так, например, статья Бернхарда, посвященная заработной плате, содержит вывод о том, что «„историко-статистическая школа“ фактически обошла стороной главную проблему заработной платы». Она лишь затронула некоторые частные вопросы; что же касается крупных проблем, то она не пошла дальше признания того, что наблюдаемые процессы имеют более сложную природу, чем сумма наших частных исследовательских результатов. По этой причине, считает Бернхард, едва ли можно припомнить хоть одно из новейших немецких исследований по фундаментальным вопросам заработной платы, если только не принимать во внимание исследования так называемой «абстрактной австрийской школы»⁵⁸. Если подобное говорится о заработной плате, предмете особой любви катедер-социалистической школы, то как тогда должны выглядеть результаты исследования всех остальных проблем.

Точно такое же впечатление возникает при прочтении всех сборников, изданных при заинтересованном участии вышеназванной школы. В «Очерке социальной экономики» («Grundriß der Sozialökonomik») рассматривается история догм и экономическая теория «австрийцев». А в третьем издании «Словаря общественно-политических наук» («Handwörterbuch der Staatswissenschaften») объемом 10 тыс. страниц, напечатанных в четверть листа (т. е. энциклопедического формата. – ред.), интерес могут представлять, в том числе для будущих читателей, разве что классические работы Менгера, Бём-Баверка, Визера и некоторых других «теоретиков».

Только что вышел очередной объемный юбилейный сборник, составители которого поставили перед собой задачу представить обзор всей дисциплины в статьях монографического характера. Отрадно, что место юбилейных сборников, которые ввиду пестроты рассматриваемых проблем были мукой для читателей и создавали неудобства для библиотекарей, постепенно начинают занимать публикации, посвященные комплексным проблемам. Так, в связи с чествованием 80-летия со дня рождения Луйо Брентано, одного из руководителей катедер-социалистического направления в Германии и за ее пределами, вышел сборник, в котором рассматриваются положения «экономической науки послевоенного периода»⁵⁹.

Научная ценность отдельных статей, составляющих сборник, по понятным причинам различна. Очевидно, нет также необходимости указывать на то, что каждый из 29 членов авторского коллектива работал самостоятельно и без оглядки на теоретические и идеологические взгляды других авторов. Тем не менее ряду статей, в отношении которых можно предположить, что они являются наиболее важными для их авторов и будут с наибольшим удовлетворением прочитаны Брентано, присуща одна общая черта, а именно намерение защитить и усовершенствовать «систему Брентано». Внешние предпосылки для таких попыток сегодня менее благоприятны, чем 17 лет назад, когда вышел юбилейный сборник, посвященный Шмоллеру. В то время катедер-социализм и историко-реалистическая экономическая наука находились в апогее политического влияния, пользуясь всеобщим уважением и признанием. За прошедшие годы многое изменилось. И если шмоллеровский юбилейный сборник сопровождался звуками победных фанфар, то сборник, посвященный юбилею Брентано, был воспринят как сигнал к капитуляции.

I. Катедер-социализм

Катедер-социализм не является целостной идеологией. Подобно тому как с социалистической идеей соседствует, при этом нередко пересекаясь, синдикалистская, в катедер-социализ-ме также существуют два направления – социалистическое (государственно-социалистическое или этатистское) и синдикалистское (иногда его называют социально-либеральным).

Социализм и синдикализм находятся в непримиримом противоречии друг с другом, при том что каждая из этих идеологий, в свою очередь, выступает как непримиримый противник либерализма. Никакие даже самые затейливые умопостроения не способны опровергнуть того факта, что непосредственными владельцами средств производства могут быть или отдельные лица, или все общество, или объединения работников отдельных отраслей. Политике никогда не удастся разделить право на непосредственное распоряжение определенными средствами производства между обществом (или государством), профсоюзами или отдельными лицами. Хотя и могут существовать такие общества, в которых часть производственных средств находится в собственности государства или другого общественного органа управления, часть в собственности профсоюзов и часть в собственности отдельных граждан. В этом смысле можно говорить о существовании частично социализма, частично синдикализма и частично капитализма. Но применительно к одним и тем же средствам производства невозможно существование чего-то среднего между социализмом, либерализмом и синдикализмом. В теории и в практике политических движений постоянно предпринимаются попытки затушевать принципиальную и логическую несовместимость этих трех мыслимых типов общественного устройства. Однако никогда не удавалось создать такой общественный строй, который можно было бы назвать сочетанием, а тем более примирением противоборствующих принципов.

Либерализм является идеологией, которая рассматривает частную собственность на средства производства как единственно возможную или по меньшей мере наилучшую из всех мыслимых основу человеческого общества, построенного на принципе разделения труда. Социализм преследует цель передачи собственности на средства производства в руки организованного общества, государства. Синдикализм хотел бы передать право распоряжаться средствами производства союзам, объединяющим работников отдельных отраслей⁶⁰.

Государственный социализм (этатизм, а также консервативный социализм) и родственные ему системы военного социализма и церковного социализма ставят своей целью создание общества, в котором «управление собственностью хотя и будет передано отдельным индивидуумам», но при этом ее использование будет контролироваться и управляться государством таким образом, что «частная собственность будет существовать только формально, являясь по существу общественной»⁶¹. Например, сельхозпроизводитель в этой системе является «государственным служащим, который обязан производить ту продукцию, в которой, по его убеждению или в соответствии с государственными предписаниями, нуждается страна. Если он получает свои проценты и достаточную для жизни заработную плату, то тогда это все, на что он имеет право претендовать»⁶². Часть крупных предприятий переходит непосредственно в собственность государства или муниципалитетов, все остальные предприятия формально остаются в руках своих владельцев, однако их управление должно быть подчинено замыслам государства. Тем самым каждое предприятие превращается в государственное ведомство, каждый «промысел» – в «профессию».

В то время, когда социал-демократическая программа с ее требованием полной передачи всех средств производства в формальную собственность общества еще воспринималась всерьез, казалось, что между программами этатистов и социал-демократов существуют значительные, хотя и не принципиальные, расхождения. Но сегодня даже в программе социал-демократов, по крайней мере в их практической работе, речь идет о непосредственном огосударствлении только крупных предприятий. Ремесленные и сельскохозяйственные предприятия должны остаться под контролем и управлением государства. В этом отношении позиции этатистов и социалистов стали гораздо ближе друг к другу, чем это было десять лет назад.

Наиболее характерное и принципиальное различие между общественным идеалом этатизма и социал-демократии состоит, однако, не в этом, а в понимании проблемы распределения доходов. У социал-демократии не вызывало ни малейшего сомнения, что все различия в размере доходов должны исчезнуть, в то время как этатисты желали распределять доходы «по достоинству»: каждый должен получать то, что соответствует его положению. Но и в этом вопросе между социал-демократами и этатистами произошло существенное сближение точек зрения.

Несмотря на расхождения по отдельным вопросам с социализмом «Манифеста Коммунистической партии» и Эрфуртской программы⁶³, этатизм представляет собой настоящий социализм, поскольку в качестве определяющего момента выступает отношение к проблеме частной собственности на средства производства. Катедер-социалисты, отстаивая интересы этатизма, требуя огосударствления крупных предприятий и введения государственного контроля и управления для всех остальных предприятий, фактически проводили в жизнь социалистическую политику.

При этом не все, кого называют катедер-социалистами, были этатистами. В частности, Луйо Брентано и представители его школы стояли на позициях синдикализма, но во многих вопросах повседневной политики они плечом к плечу со всеми катедер-социалистами боролись против либерализма. Хотя их синдикалистские убеждения были столь же расплывчаты и непоследовательны, как и у любой другой синдикалистской группы. Синдикалистская программа настолько противоречива и ведет к таким абсурдным выводам, что открыто отстаивать ее просто не представлялось возможным. Тем не менее синдикализм Брентано даже в завуалированном виде продолжает оставаться синдикализмом. Его влияние отчетливо прослеживается в позиции, которую Брентано и его последователи заняли по проблемам принуждения со стороны профсоюзов, забастовок и защиты права на труд для желающих работать. Если наемным работникам предоставляется право препятствовать работе предприятия любого работодателя до тех пор, пока не будут выполнены их требования, это означает в конечном счете передачу права на владение производством в руки профсоюзов. Невозможно скрыть существование этой проблемы, смешивая ее с вопросом о свободе объединений, т. е. праве рабочих создавать свои организации, а также о ненаказуемости наемных работников, нарушивших свои обязательства по трудовому договору. Что касается защиты права на труд желающих работать, то в этом случае мы имеем дело с toto coelo⁶⁴ другими вещами. До тех пор пока прекращение работы работниками одного предприятия или предприятий целой отрасли может быть нейтрализовано за счет привлечения рабочих из других отраслей производства или безработных, профсоюзы будут не в состоянии повышать заработную плату выше уровня, которого она могла бы достигнуть и без выступления профсоюзов. Однако как только грубая сила трудового коллектива при попустительстве или содействии государственного аппарата делает невозможным замену бастующих, профсоюзы получают полную свободу действий. Рабочие «жизненно важных» предприятий в этом случае получают возможность совершенно произвольно определять размеры выплачиваемой им заработной платы. Они могут устанавливать ее уровень по своему усмотрению, и только общественное мнение или настроения в других отраслях будут заставлять их поступать иначе. Но в любом случае профсоюзы получают возможность в качестве первого шага повышать уровень заработной платы сверх нормального, определяемого состоянием экономики в отсутствие вмешательства профсоюза.

Те, кто выступает против защиты права на труд для желающих работать, должны задаться вопросом о том, каким образом можно противодействовать чрезмерным требованиям рабочих. Ответ на этот вопрос отсутствует, если оставаться на позициях рабочих или доверить его решение паритетным комиссиям, поскольку даже в паритетных комиссиях с равным представительством наемных работников и работодателя соглашение может быть достигнуто только на основе уступок одной из сторон. Делегирование права принятия решения государству, будь то в лице судебных инстанций или через введение в состав паритетной комиссии с правом решающего голоса представителя государственных органов, означало бы все тот же возврат к решениям этатистского характера, которых изначально хотели избежать.

Общественное устройство, отрицающее право на защиту интересов желающих работать, не жизнеспособно и обречено на разрушение в кратчайший срок. По этой причине все политические системы, даже те, которые идут на широкие соглашения с профсоюзным движением, в конечном счете должны отказаться от принуждения к забастовке. Германия Вильгельма I не сумела с помощью специальных законов защитить интересы желающих работать; попытка добиться этого потерпела фиаско вследствие сопротивления Брентано и его последователей. Тем не менее следует обратить внимание на то, что в довоенной Германской империи забастовку на жизненно важных предприятиях можно было легко прекратить за счет привлечения в рамках воинской повинности сторонних рабочих. Республиканская Германия уже не обладает этим инструментом. Однако, несмотря на главенствующее положение в ней социал-демократической партии, она нашла другие успешные способы борьбы против прекращения работы на жизненно важных предприятиях, обеспечив при этом эффективную защиту прав работников, желающих трудиться. В Советской России забастовки невозможны в принципе. В понимании необходимости нейтрализовать забастовку по крайней мере на жизненно важных предприятиях за счет использования привлеченной со стороны рабочей силы позиции Каутского и Ленина вполне совпадают.

Этатист полагается на мудрость и честность чиновников. «Наши чиновники, – пишет Кнапп, – достаточно рано получают представление о борьбе экономических интересов; они не позволят ввести себя в заблуждение аргументами, в том числе парламентского большинства, которыми мы так искусно владеем. Бремя никакой другой власти не воспринимается столь легко, более того с такой благодарностью, как бремя в высшей степени добропорядочных и образованных чиновников. Германское государство является чиновничьим государством, и мы надеемся, что оно сохранит этот статус. Тогда ему удастся быть первым, кто сумеет преодолеть все перипетии и заблуждения экономических схваток»⁶⁵. У Брентано и его последователей отсутствует эта вера в непогрешимость чиновника; именно на этом основании они заявляют о себе как о «либералах». Однако на протяжении ряда лет происходило постепенное сближение этих двух направлений. Так, школа Брентано выступила в поддержку огосударствления и перевода в муниципальную собственность ряда предприятий, а школа Шмоллера придает важное значение деятельности профсоюзов. Длительное время эти школы разделяло их отношение к внешнеторговой политике. Брентано отрицательно отзывался о протекционизме, приверженцами которого является большинство этатистов. В этом вопросе этатисты пошли на частичные уступки. Это ясно продемонстрировала резолюция, хотя и не вполне последовательная, посвященная вопросам свободной торговли, которая была принята собранием университетских профессоров в Штутгарте в 1923 г.

Сам Брентано попытался следующим образом изложить различие, существующее между ним и Шмоллером в принципиальных вопросах публичной политики: «Мы оба выступали как за свободу деятельности организаций, так и в поддержку государственного вмешательства, без которого каждый отдельный, предоставленный сам себе гражданин оказывается недостаточно сильным, чтобы сохранить свою идентичность и раскрыть все свои способности. Однако с самого начала наше отношение к обоим вопросам носило противоположный характер. Мои английские работы привели меня к выводу о том, что надежда на подъем трудящихся классов в первую очередь должна быть увязана со свободной деятельностью их организаций, в то время как Шмоллер несравнимо большее значение придавал роли государства как защитника слабых»⁶⁶. В этой характеристике, которую Брентано написал весной 1918 г. вскоре после того, как стала очевидной несостоятельность системы Шмоллера, и незадолго до того, как с такой же очевидностью была продемонстрирована несостоятельность его собственной системы, отсутствует четкое определение принципиальных различий обоих направлений, тем не менее их наличие прослеживается достаточно ясно.

II. Либерализм и социал-либерализм

Названия не имеют особого значения. Главное – содержание, а не терминология. Термин «социал-либерализм» представляется несколько странным, поскольку социализм и либерализм исключают друг друга. Однако мы уже привыкли к подобного рода курьезам. В конечном счете социализм и демократия также несовместимы, и тем не менее уже достаточно долго существует термин «социал-демократия», заключающий в себе противоречие. И если сегодня представители школы Брентано, вставшие на позиции синдикализма, а также часть «умеренных этатистов» называют свои взгляды социал-либерализмом или социально-политическим либерализмом, то против этого трудно что-либо возразить. Вместе с тем в интересах установления научной истины, руководствуясь логическим мышлением, а не какими-либо политическими соображениями, необходимо высказаться против предпринимаемой некоторыми попытки, отталкиваясь от данного названия, завуалировать различия, существующие между либерализмом и социализмом, и представить в качестве либерализма нечто совершенно противоположное тому, что исторически и с точки зрения социальной науки принято называть либерализмом. Разумеется, подобный образ действий нельзя извинить ссылками на то, что даже в Англии, на родине либерализма, подобное смешение понятий получило столь широкое распространение.

Видимо, Херкнер прав, утверждая, что для либерализма неприкосновенность частной собственности не догма, а средство для достижения высших целей. Но он заблуждается, когда заявляет, что это средство в системе либерализма имеет «временно обусловленный характер»⁶⁷. В отношении высших и конечных целей позиции либерализма и социализма совпадают. Однако они расходятся в том, что либерализм в качестве наиболее пригодного средства для их достижения видит частную собственность на средства производства, а социализм – общественную собственность. Только в контексте такого противопоставления обеих программ можно рассматривать эволюцию идей XIX в. То, что разделяет либерализм и социализм, связано с их различным отношением к проблеме собственности на средства производства. Иное толкование лишь создает путаницу.

Социализм, по мнению Херкнера, «вводит экономическую систему, в которой организованное в рамках государства общество непосредственно берет в свои руки обеспечение экономического существования всех своих членов. В этих целях частная собственность на средства производства и ее использование в интересах получения прибыли частными предпринимателями замещается таким порядком, при котором организация всего процесса производства и распределения, понимаемого как экономика удовлетворения непосредственных потребностей, становится задачей публичной власти»⁶⁸. Данная формулировка хотя и не совсем точна, тем не менее достаточно ясно выражает суть. Там же Херкнер продолжает: «Если бы существовала возможность реализации этой системы либеральными средствами, т. е. без насилия и нарушения действующих правовых установлений, и если бы она была в состоянии не только улучшить материальное снабжение масс товарами, но и обеспечить большую индивидуальную свободу, то это вполне отвечало бы точке зрения либерализма, не вызывая с его стороны никаких возражений» ⁶⁹. То есть если бы в парламенте на голосование был вынесен вопрос о социализации, то либералы могли бы проголосовать за общественную экономику, поскольку в этом случае она была бы введена «без насилия и нарушения действующих правовых установлений», если бы не сомнения в возможности обеспечить массы товарами!

Херкнер, как кажется, считает, что старый либерализм выступал в поддержку частной собственности как таковой, не имея в виду социальных последствий ее наличия. Тем самым он, как и Визе и Цвидинек, приходит к конструированию противоречия между старым и нынешним либерализмом. Херкнер пишет: «В то время как старый либерализм распознал в собственности один из институтов естественного права, сохранение которого, наряду с защитой индивидуальной свободы, составляет первостепенную задачу государства, в наше время гораздо сильнее подчеркивается социальный момент в собственности. <…> Защита собственности происходит отныне не по индивидуалистским причинам, а с позиции социально-экономической целесообразности»⁷⁰. Вслед за ним Цвидинек констатирует, что сегодня уже имеются основания для оптимизма в отношении того, «что существование системы частной собственности, выстроенной ради самой частной собственности или только в интересах собственников, не будет долгим». Современный либерализм, по его мнению, сегодня также выступает за собственность по причинам «социальной целесообразности».⁷¹

Здесь мы не ставим перед собой задачу рассмотреть причины того, почему нелиберальные теории естественного права хотели защитить собственность как естественную категорию. Но ведь общеизвестно, что старые либералы были утилитаристами (в чем их достаточно часто упрекают) и что они защищали любой общественный институт и любую этическую норму не ради их самих и не в чьих-либо частных интересах, а потому что видели за ними общественную целесообразность. Другими словами, речь не идет о развитии либерализма в направлении социализма, когда современный либерализм выступает за частную собственность на средства производства по причине ее общественной полезности, а не ради ее самой или в интересах ее собственников.

«Следствием собственности и наследственного права, – читаем дальше у Херкнера, – являются нетрудовые доходы. Либерализм симпатизирует устремлениям социалистов отменить нетрудовые доходы в интересах справедливости и создания равных для всех членов общества конкурентных условий» ⁷². То, что собственность порождает нетрудовые доходы, столь же очевидно, как то, что бедность порождает бедность. Нетрудовой доход является не чем иным, как доходом, источником которого выступает владение средствами производства. Тот, кто объявил войну нетрудовому доходу, должен объявить войну частной собственности на средства производства. Либерал не может испытывать симпатии к такого рода взглядам, если же он это делает, то он перестает быть либералом.

Что же в представлении Херкнера является либерализмом? На этот вопрос мы получаем следующий ответ: «Либерализм является мировоззрением, своего рода религией, верой; это вера во врожденное достоинство и добропорядочность человека, в его высокое предназначение, в его способность к совершенствованию с помощью сил естественных разума и свободы, вера в победу справедливости и истины. Без свободы нет истины. Без истины не может быть триумфа справедливости и прогресса, т. е. развития, каждая из последующих ступеней которого обладает большей ценностью, чем предшествующая. Значение разума и свободы для духовного развития сравнимо со значением солнечного света и кислорода для органической жизни. Ни каждый человек в отдельности, ни целые классы, народы и расы не могут рассматриваться только как средство для достижения целей других людей, классов, народов и рас»⁷³. Все это звучит в высшей степени прекрасно и благородно, но, к сожалению, слишком общо и неконкретно. Более того, эти характеристики вполне можно отнести и к социализму, и к синдикализму, и к анархизму. В данном определении либерализма отсутствует главное, а именно то, что либерализм рассматривает в качестве социального идеала общественный порядок, основывающийся на частной собственности на средства производства.

При таком непонимании основной проблемы либерализма не удивляет, что у Херкнера мы находим все широко распространенные несуразности относительно сути либерализма. В частности: «Современный либерализм (следует говорить: социальный либерализм) в противоположность старому, который в первую очередь боролся за устранение сдерживающих барьеров, выдвигает положительную конструктивную программу» ⁷⁴. Если бы Херкнер увидел стержневую мысль либерализма в частной собственности на средства производства, то он понял бы, что либеральная программа является не менее положительной и конструктивной, чем любая другая. Особенность образа мышления чиновного сословия, которое, следуя Брентано, составляло «единственную резонансную среду» Союза социальной политики⁷⁵, состоит в том, что оно в качестве конструктивной и положительной рассматривает только ту идеологию, которая требует создания максимально большого количества государственных ведомств и должностей и навешивает ярлыки «неблагонадежный» и «враг государства» всем, кто выступает за уменьшение объема государственных полномочий.

Херкнер и Визе⁷⁶ особо подчеркивают, что либерализм не имеет ничего общего с капитализмом. Пассов попытался показать, что многозначные слова «капитализм», «капиталистический экономический строй» и т. д. представляют собой политические понятия, которые, за относительно немногими исключениями, с самого начала использовались не для того, чтобы научить объективно классифицировать и понимать факты экономической жизни, а для того, чтобы более или менее обоснованно критиковать, разоблачать и обвинять познанные – с меньшей или большей достоверностью – явления экономической жизни⁷⁷. Если принять эту точку зрения, становится понятным, что тот, кто признает ценность либерализма, независимо от того, что он под этим понимает, будет выступать против всех тех его определений, которые воспринимаются как дискредитация, унижение и поругание. Если признать правоту утверждения Пассова о том, что в большинстве случаев, когда слово «капитализм» вообще увязывают с каким-либо определенным понятием, суть явления состоит в развитии и расширении крупных предприятий ⁷⁸, то придется согласиться с тем, что между либерализмом и капитализмом существует тесная связь. Только либерализм создал идеологические предпосылки для возникновения современного крупного производства. В этом отношении ничего не меняет использование выражения «капитализм» для обозначения способа производства, при котором все экономические действия зависят от результатов расчета капитала⁷⁹. Как бы мы ни определяли понятие «капитализм», сущность явления всегда будет одна и та же: развитие капиталистического способа производства возможно только в рамках общественного порядка на основе частной собственности на средства производства. Поэтому нельзя согласиться с утверждением Визе о том, что сущность либерализма была «скрыта вследствие его возникновения в ту же историческую эпоху, что и появление развитого капитализма»⁸⁰.

Визе усматривает «нелиберальный» характер капитализма «в бесчувственности к чужой беде, в грубом использовании силы и в стремлении к подавлению и порабощению сограждан»⁸¹. Это некоторые из лозунговых формулировок в стандартном перечне социалистических жалоб по поводу ущербности и гнусности капитализма, в которых наглядно проявляется свойственное социалистической идеологии непонимание сущности и характера функционирования общественного строя, основанного на частной собственности на средства производства. Когда в капиталистическом обществе покупатель пытается без оглядки на все остальные обстоятельства приобрести товар там, где он наиболее дешев, это не означает его «бесчувственности к чужой беде». Когда более эффективное предприятие в конкурентной борьбе вытесняет с рынка менее эффективное, это не значит, что речь идет о «грубом использовании силы» и «стремлении к подавлению и порабощению сограждан». То, что происходит в этом случае, не является нежелательным побочным явлением или «пороком» капитализма и в любом случае не может быть приписано желанию либерализма. Совершенно наоборот. Чем острее конкурентная борьба, тем лучше она выполняет свое общественное предназначение, смысл которого – рационализация производства. То, что место возницы заняла железная дорога, ткача-надомника – механизированный ткацкий цех, сапожника – обувная фабрика, произошло не вопреки намерению либерализма. И не о «подавлении и порабощении сограждан» идет речь, когда на смену морским перевозкам, неэффективно выполняемым мелкими судовладельцами на парусных кораблях, приходят крупные пароходные компании с мощным флотом паровых судов, на смену нескольким десяткам или сотням мясников-одиночек – крупное акционерное общество мясопроизводителей, на место нескольких сотен мелких лавочников – торговое акционерное общество.

Совершенно справедливо Визе говорит о том, что «как достаточно развитая система [либерализм] еще практически никогда не существовал вообще и сообщество либералов еще только должно быть создано и воспитано»⁸². Поэтому, даже рассматривая английское общество, в котором во времена расцвета капитализма либерализм являлся господствующим направлением, мы видим перед собой весьма несовершенную картину того, что был бы в состоянии создать полностью развитой капитализм. Сегодня принято приписывать капитализму все то, что вызывает неприязнь критика. Кто отдает себе отчет в том, от сколь многого он был бы вынужден отказаться, если бы не было капитализма? Тот, чьи прекрасные мечты еще не сбылись, начинает сразу же обвинять в этом «капитализм». Возможно, такой подход представляется приемлемым в партийной работе. Но в научной дискуссии следует использовать более серьезные аргументы.

III. Власть или экономический закон?

К числу заблуждений, которые катедер-социалисты всех мастей отстаивают с особым упорством, относится вера в изолированные меры вмешательства государства в экономическую жизнь. Согласно этому мнению, в обществе, основанном на разделении труда, существуют, если вынести за скобки синдикализм, три мыслимые возможности организации распоряжения средствами производства. Наряду с общественной собственностью и частной собственностью в качестве третьей возможности выступает собственность частных лиц, распоряжение которой регулируется предписаниями государства. Возможность и теоретическая допустимость этой третьей системы являются той проблемой, которая в виде антитезы «власть или экономический закон» стала предметом широкой дискуссии.

Для катедер-социализма этот вопрос имел в первую очередь политическое значение. Это течение могло подтвердить свою свободную от политических предпочтений претензию на место между манчестерской школой⁸³ и коммунизмом только в том случае, если предлагало общественный идеал, «равноудаленный» от идеалов двух других борющихся за первенство идеологических направлений. Оно могло не рассматривать критику в адрес социалистического общественного идеала как одновременно бьющую по его собственному идеалу только в том случае, если отказывалось признать, что изолированные меры вмешательства в механизм общественного устройства, основанного на частной собственности на средства производства, не в состоянии выполнить поставленные перед ними задачи, что цели, которые пытается реализовать этатизм, могут быть достигнуты исключительно с помощью системы, в которой частная собственность на средства производства существует только по названию, а все производство осуществляется в соответствии с указаниями центрального органа управления. Мёллер в этой связи метко подмечает, что причина оппозиционного настроя молодой исторической школы против классической политэкономии имела по существу практический характер; Шмоллер не желал соглашаться с тем, что «демонстрация внешней, не зависящей от человека закономерности происходящего прежде всего может преградить путь к научному обоснованию практической социальной политики». Однако он ошибается, когда вслед за замечанием Риста о том, что классическая политэкономия вовсе не утверждает общезначимость законов экономической науки, утверждает, что «в данном случае помехой выступали не „законы“ классической политэкономии в их правильном понимании»⁸⁴. В действительности они были помехой, поскольку показывали, что вмешательство в механизм функционирования капиталистического общественного устройства не в состоянии обеспечить успех, на который рассчитывали власти, оказавшись в результате перед единственным выбором: либо отказаться от подобного рода вмешательства, либо самостоятельно сделать всю работу, взяв в свои руки распоряжение средствами производства, осуществив их обобществление.

Против этого факта оказались бессильными все критические замечания историко-реалистической школы. При этом не имело никакого значения объяснение, что экономические законы не являются «естественными законами» и что частная собственность является «всего лишь» исторически-правовой, а не вечной категорией. Это новое направление должно было бы поставить на место теории каталлактики, развитой физиократами и представителями классической политэкономии, другую систему, которая позволила бы рассматривать государственное вмешательство в игру рынка в рамках общественного устройства, основанного на частной собственности на средства производства, не как меры, противоречащие здравому смыслу. Но поскольку ей это не удалось, его представители были вынуждены в принципе отвергать любые «теоретические» исследования экономических проблем.

Иногда утверждают, что существует несколько разновидностей экономической науки. Очевидно, что это заявление столь же неверно, как было бы неверным утверждение о существовании нескольких биологий или нескольких физик.

Разумеется, в каждой науке в одно и то же время существуют разные гипотезы и воззрения, идут споры относительно решения конкретных проблем. Однако всякой науке присущ единый логический характер. Это верно и в отношении экономической науки, лучшим доказательством чего является тот факт, что историко-реалистическая школа, по политическим причинам не согласная с унаследованной от предшественников и продолжающей развиваться экономической наукой теоретиков, не только не предложила взамен оспариваемого учения другую концепцию, но заявила о принципиальной невозможности теоретического познания в этой области.

Экономическое знание с необходимостью ведет нас к либерализму. С одной стороны, оно показывает, что собственность в обществе, основанном на разделении труда, может существовать только в двух формах – как частная или как общественная собственность на средства производства и что так называемая промежуточная форма «регулируемой» собственности либо противоречит здравому смыслу, поскольку не решает поставленных перед ней задач и лишь мешает процессу капиталистического производства, либо она должна быть доведена до полного обобществления средств производства. С другой стороны, эти выводы, являясь достижением последнего времени, подтверждают, что общество с общественной собственностью на средства производства, основанное на разделении труда, будет нежизнеспособно, поскольку в таком обществе невозможны вычисления на основе денег (денежный расчет), а соответственно и рациональность. Выводы экономической науки, таким образом, противостоят господствующим сегодня во всем мире социалистической и синдикалистской идеологиям. Поэтому экономической науке и ее представителям повсеместно объявлена война.

Цвидинек-Зюденхорст пытается нарядить в новые одежды несостоятельное учение о якобы возможном существовании – наряду с общественной и частной собственностью – ее третьей общественной формы. Речь идет, как он считает, «не просто о характере собственности, а о не менее важном, если, вероятно, не определяющем факторе, т. е. о всей совокупности правовых норм, которые образуют надстройку над любой формой собственности и тем самым вообще над любой формой экономического устройства и которые должны быть безоговорочно признаны определяющими для организации взаимодействия различных факторов производства (при этом различные факторы производства, т. е. не только, с одной стороны, капитал и земля, а с другой стороны, труд, но и различные категории человеческой деятельности, должны пониматься как находящиеся во взаимном противоречии): короче говоря, речь идет обо всем, что включает в себя понятие организации производства. Эта организация может иметь только одно предназначение – поставить на службу экономики в целом все соответствующие отношения господства над различными факторами производства. Только тогда он приобретает общественно-экономический характер. Естественно, что в этом случае эти отношения господства, т. е. теперь уже как характеристика собственности, являются неотъемлемой частью организации производства. Отсюда, однако, еще отнюдь не следует, что дополняющая эти отношения организация производства обязательно должна быть разной для индивидуалистической и коллективистской экономики. Более того, именно в этом и состоит вопрос: могут ли такие отличия существовать и если да, то в каком виде»⁸⁵.

В данном случае, как и при рассмотрении взглядов всех прочих сторонников этатизма, мы имеем дело с утверждением, согласно которому правовые нормы, необходимые для того, чтобы поставить частную собственность «на службу экономике в целом», могут обеспечить тот успех, на который рассчитывает власть. Совсем недавно Цвидинек также высказался по проблеме «власть или экономический закон» в свойственной для всех приверженцев катедер-социализма манере ⁸⁶.

Примечательно, что все эти заявления не содержат ничего нового и лишь в очередной раз повторяют старые, сотни раз опровергнутые заблуждения. Речь идет не о том, «может» ли «государственная» власть вмешиваться в экономическую жизнь. Сегодня нет ни одного представителя экономической науки, который хотел бы оспорить, например, «возможность» бомбардировки города или запрета на вывоз товаров. И сторонник свободы торговли не будет отрицать, что таможенные пошлины возможны; он лишь утверждает, что запретительные пошлины не приведут к тем результатам, которые ожидают от них таможенные чиновники. Точно так же как противник введения твердых цен по причине нецелесообразности этой меры может согласиться, что власти способны ввести фиксированные цены и контролировать выполнение этой меры, но он не согласится с тем, что таким образом будет достигнута цель, которую власти поставили перед собой, издавая распоряжение о введении твердых государственных цен.

IV. Спор о методах

Аргументы, с помощью которых сторонники исторической школы пытались доказать недопустимость «теоретических исследований в области экономической науки», были убедительно опровергнуты еще в середине 70-х годов Уолтером Бэджетом. Два метода, которые историческая школа признавала единственно допустимыми, Бэджет назвал «методом всех событий» (all case method) и «методом одного события» (single case method). Речь шла о том, чтобы сконцентрироваться исключительно на индукции, совершенно ошибочно полагая, что именно на этой основе естественные науки, как правило, добиваются своих достижений. Бэджет показывает, что это тупиковый путь и что он никогда не приводил ни одну из наук к удовлетворительным результатам. «Метод одного события», который признает только описание конкретных исторических событий, отрицает то, что не существует экономической истории и экономического описания, «если до этого не было накоплено значительного запаса применимых доктрин»⁸⁷.

Спор о методах давно завершен. Еще никогда научный спор не заканчивался столь разгромным поражением одной из участвующих сторон. Этот факт, к счастью, не оспаривается и в анализируемом нами сборнике. Так, Лёве в статье об исследованиях конъюнктуры, написанной на базе основательно проработанного материала, затрагивает вопрос о методе, убедительно доказывая несостоятельность всех возражений эмпириков против теоретических исследований. К сожалению, приходится согласиться с Лёве и в том месте, где он констатирует, что «ересь относительно „непредвзятости“⁸⁸фактологических исследований, обесценившая работу целого поколения немецких ученых, сегодня распространяется в американской науке» ⁸⁹. Еще большего сожаления достойно то, что, несмотря на всестороннее обоснование наших методологических подходов, которым мы занимались последние годы, и в немецкой науке вновь и вновь приходится сталкиваться с этими старыми, давно опровергнутыми заблуждениями. Например, Бонн хвалит Брентано за то, что тот в книге «Сельскохозяйственная политика» не «удовлетворился тем, чтобы показать каркас системы в отрыве от жизненной плоти. Бескровная абстракция, вариации сухих понятий, хорошо знакомых ему с юношеских лет, вызывали у него отторжение.

Он искал полноту жизни»⁹⁰. Должен признать, что мне трудно представить себе «жизненную плоть». Соединение слова «бескровный» как качественной характеристики основного слова «абстракция» кажется мне противоречащим здравому смыслу. Что должно составлять противоположность «бескровной» абстракции? Может быть, «кровавая» абстракция? Ни одна из наук не может обойтись без абстрактных понятий; тот, кто испытывает перед ними страх, должен держаться подальше от науки и подумать над тем, сумеет ли он в жизни обойтись без них, и если да, то как. Если мы раскроем «Сельскохозяйственную политику» Брентано, то обнаружим в этой книге множество рассуждений о земельной ренте, цене на землю, издержках и т. д., т. е. исключительно теоретических исследований, в которых, разумеется, используются абстракции и абстрактные понятия⁹¹. Любое исследование, которое в каком-либо отношении связано с экономическими вопросами, должно по необходимости иметь теоретическую часть. Правда, эмпирик не знает, что занимается теорией, подобно тому как месье Журден не знал, что все произносимое им было прозой. А поскольку эмпирики этого не знают, они по неосмотрительности используют несовершенные, более того, неверные теории и избегают исследовать эти теории на их корректность, последовательно продумывая их до конца. Для любого «факта» не составляет труда сконструировать объясняющую его теорию; однако только тогда, когда отдельные теории будут сведены в единую систему, можно будет использовать ее для определения ценности или бесплодности найденного «объяснения». Но именно против такого подхода выступала историческая школа: она не хотела признавать, что теории должны быть до конца продуманы и сведены в единую систему. У представителей этой школы отсутствовали воля и силы для создания такой системы. Они использовали эклектический набор положений, почерпнутых из различных теорий, следуя вслепую то одному, то другому мнению, не подвергая их критике.

Катедер-социалисты не только сами не создали никакой системы, но и показали свою полную несостоятельность в критике системы современной теоретической экономической науки. Плодотворная критика субъективистской теории ценности, столь необходимая для развития любой науки, возникла не вне ее, а в рядах ее последователей. Под воздействием этой критики за последние десятилетия произошли большие изменения. Всего этого представители исторической школы просто не заметили. Когда они говорят о современной экономической науке, они все еще оперируют данными 1890 г., когда Менгер и Бём-Баверк в основном уже завершили свои исследования. Все последующие достижения как в Европе, так и в Америке практически оказались вне поля их зрения.

Критика катедер-социалистами положений теоретической экономической науки была беспредметной и без каких-либо видимых причин не свободна от личной неприязни. Зачастую, как это имеет место у Маркса и его учеников, место критики занимает более или менее удачная шутка. Брентано счел необходимым предварить свои критические высказывания в адрес теории процента на капитал Бём-Баверка (которые, заметим, за 17 лет, прошедшие после их опубликования, никем так и не были признаны правильными) следующими словами: «Как точно подметил один из моих студентов на первом семестре»⁹². Российский профессор Тотомианц, армянин по происхождению, в своей «Истории экономической науки и социализма» пишет: «Один из немецкий критиков психологической школы в высшей степени иронично, хотя и не без доли истины, заметил, что местом, на котором выросла австрийская школа, был город Вена с его многочисленными студенческими объединениями и офицерскими собраниями. Для молодого, жаждущего развлечений студента ценность сегодняшних благ была, естественно, несравнимо выше благ будущих. Также блестящий, но вечно страдающий от отсутствия денег офицер будет готов уплатить любой процент на данную ему в долг сумму»⁹³. Книга со столь глубокой критикой теории Бём-Баверка вышла на русском языке. Предисловие к французскому изданию написал Рист, к итальянскому – Лориа, к чешскому – Масарик. В предисловии к немецкому переводу Херкнер высоко оценивает манеру изложения автора как «общедоступную и наглядную». В книге Тотомианца «с любовью и пониманием» воспроизведены все наиболее значительные и плодотворные идеи, рожденные в Англии, Франции, Германии, Австрии, Бельгии, Италии, России и Америке. Тотоми-анц обладает «удивительной способностью воздать должное таким разным мыслителям, как Фурье, Рескин, Маркс, Родбертус, Шмоллер, Менгер и Жид»⁹⁴. Эта оценка вызывает тем большее удивление, что сам Херкнер хорошо знаком с историей экономических учений⁹⁵.

Следует отметить, что приверженцы Брентано в эмпирико-реалистической школе в споре о методах заняли более осторожную позицию, чем сторонники Шмоллера. Кроме того, самому Брентано необходимо поставить в заслугу, что он еще несколько десятилетий тому назад выступил с острой критикой трудов этой школы, посвященных вопросам экономической истории. В частности, он писал: «Есть и такие, кто, сделав всего лишь выписку из экономического документа, полагает, что он уже написал научный труд. Тогда как на самом деле с выписки из документа работа ученого-экономиста только начинается! Поскольку именно с этого момента задача состоит в том, чтобы зафиксировать факты, содержащиеся в выписке, свести их в единую наполненную жизнью картину и сделать на основе ставшего таким образом известным фрагмента жизни необходимые научные выводы. Правда, для того, чтобы довести всю эту работу до конца, одного прилежания в изготовлении выписок из документов будет недостаточно. Для этого необходимы мировоззренческая позиция, способность к сопоставлению, проницательность и наиболее важное для научной работы качество – способность распознать общее в многообразии явлений. Там, где все эти качества отсутствуют, мы получим лишь неинтересные детали… Такие научные сочинения по истории экономики для экономической науки не представляют никакого интереса»⁹⁶. И, очевидно имея в виду этатистские тенденции в работах шмоллеровской школы, Брентано называет заблуждением «смешивание восторженно составленных извлечений из архивных документов с научными исследованиями по теоретико-экономическим и экономико-историческим вопросам» ⁹⁷.

V. Экономические доктрины социал-либерализма

Катедер-социализм, неуклонно следуя своим основополагающим принципам, не создал систему научной экономики – в отличие от физиократов и классиков, с одной стороны, и современной субъективистской экономической науки – с другой. Он даже не ставил перед собой задачи построения системы каталлактики.

Маркс просто перенял систему классической политэкономии, усвоив тот ее вывод, что общество на основе разделения труда может существовать либо в виде общественного строя на базе частной собственности на средства производства, либо общественного строя на базе общественной собственности на средства производства; какой-либо третьей возможности его организации не существует. Все попытки отрицать этот вывод Маркс высмеивал как «мелкобуржуазные». Этатизм придерживается на этот счет другой точки зрения. С самого начала он рассматривал явления не для того, чтобы понять их, а в намерении подвергнуть их судебному разбирательству, руководствуясь заранее сформулированным этическим мнением, которое допускало только два взгляда на вещи, а именно: «так это должно быть!» и «так этого не должно быть!». С точки зрения этатизма до момента вмешательства государства явления и события носят исключительно хаотичный характер. Только действия власти прекращают произвол корыстолюбцев. Представление о возможности существования общества на основе конституционного устройства, в котором функция государства состоит в защите частной собственности на средства производства и не более того, кажется приверженцам этатизма столь абсурдным, что «враги государства», мыслящие такую «предопределенную гармонию», не заслуживают ничего иного кроме осмеяния. Этатизм утверждает далее, что совершенно нелогично отвергать любое «вмешательство» государства в экономическую жизнь, поскольку это якобы ведет к анархизму. Если же допустить вмешательство государства в интересах защиты частной собственности, то будет непоследовательным в принципе отвергать возможность государственного вмешательства в более крупных масштабах. Для этатистов идеальное общество, в котором только и возможно единственно разумное устройство экономики, – это общество, в котором частная собственность как название продолжает существовать, однако по своей сути она уже ликвидирована, поскольку все основные рычаги производства и распределения находятся в руках государства. Положение вещей, которое существовало в период расцвета либерализма, этатизм объясняет тем, что государство не уделяло необходимого внимания своим обязанностям и предоставило заинтересованным лицам слишком много свободы. При таких взглядах создание системы каталлактики становится делом не только ненужным, но и абсурдным.

Наиболее подходящим примером, иллюстрирующим идеологию социального государства, является теория платежного баланса. В самом упрощенном виде ее наиболее старая, меркантилистская трактовка выглядит следующим образом: без вмешательства государства возможно возникновение такой ситуации, когда страна утратит весь свой денежный металл. Напротив, представители классической политэкономии говорили о том, что указанной меркантилистами опасности не существует, поскольку есть силы, действие которых делает утрату денег невозможным. Вот почему количественная теория денег всегда вызывала раздражение этатистов. Свое благорасположение они выказывают теории банковской школы. В Германии после победы исторической школы теория вексельного курса фактически подверглась остракизму. Положения банковской школы мы находим у Карла Маркса⁹⁸и у Адольфа Вагнера, у Гельфериха и Гильфердинга, у Гавенштейна и Бендиксена.

Сегодня, спустя многие десятилетия господства эклектизма и боязни четких понятий, многие с трудом понимают, в чем заключалось противоречие между обеими знаменитыми английскими школами. Так, М. Палый удивляется, что «такой последовательный сторонник принципов банковской школы, как М. Озио иногда… высказывался в поддержку теории социальной совместимости Сольвэ»⁹⁹. Но ведь нельзя отрицать, что теория социальной совместимости и все похожие системы являются не чем иным, как последовательным применением принципов банковской школы. Если банки не в состоянии эмитировать больше банкнот, чем необходимо («эластичность обращения»), то не может быть никаких возражений против проведения денежной реформы, предложенной Сольвэ.

Социал-либерализм не разделяет точку зрения этатизма, который заявляет, что ни слова не может добавить к тому, что было уже сказано старым меркантилизмом и что все его собственные теоретические построения ограничиваются указанием на дурные склонности подданных («заинтересованных лиц»)¹⁰⁰, которых нельзя оставлять без присмотра. Поэтому социал-либерализм так или иначе должен был попытаться показать, как происходит взаимодействие между составными частями менового общества в рамках его общественного идеала без участия государства. Однако и социал-либерализм не смог создать такую всеобъемлющую теорию. Часть его приверженцев полагала, что ввиду недостаточности собранного материала время для этого еще не пришло, большинство же вообще не видела в этой работе какой-либо необходимости. В тех случаях, когда все-таки возникала потребность в использовании теоретических положений, социал-либералы заимствовали их, как правило, у классической политэкономии, главным образом у марксизма. То есть и здесь мы видим отличие социал-либералов от этатистов, которые предпочитали ссылаться на меркантилизм.

Следует отметить, что социал-либерализм также предпринял попытку внести самостоятельный вклад в теорию, конкретно в учение о влиянии профсоюзов на заработную плату. Использовать в этих целях классическую или современную теорию не представлялось возможным. Маркс был до конца последователен, когда дал отрицательный ответ на вопрос о том, можно ли с помощью профсоюзных объединений увеличить заработную плату. Только Брентано и супруги Бэббы попытались представить доказательство того, что с помощью профсоюзного объединения возможно постоянное увеличение дохода всех наемных рабочих. Теория Брентано – Бэббов составляет наиболее важную часть социал-либерализма. Но она не смогла противостоять научной критике. В этой связи достаточно сослаться на высказывания Поле¹⁰¹ и Адольфа Вебера¹⁰². К аналогичному результату пришел в своей последней работе Бём-Баверк¹⁰³. Сегодня никто не возьмет на себя смелость серьезно отстаивать теорию Брентано – Вэббов. Характерно, что в объемном юбилейном издании нет ни одной работы о теории заработной платы и о политике профсоюзов в вопросах заработной платы. Кассау лишь констатирует, что до войны профсоюзное движение «развивалось в отсутствие теории заработной платы»¹⁰⁴.

В рецензии на первое издание книги Адольфа Вебера Шмоллер, полемизируя с положением о том, что без повышения производительности труда невозможно систематически повысить уровень заработной платы в обществе только за счет изъятия части предложения труда, заметил, что «подобные теоретические абстрактные обсуждения цен» не могут привести к полезным результатам. «Надежное суждение» можно было бы вынести только в том случае, «если бы мы могли количественно измерять эти тонкие и сложные процессы». Адольф Вебер усматривает в этом заявление о банкротстве нашей науки¹⁰⁵. Однако этатисту не следует волноваться о банкротстве каталлактики; ведь последовательный этатист вообще отрицает существование закономерности в развитии рыночных явлений. И уж во всяком случае этатист в роли политика всегда найдет выход из дилеммы, предоставив право определять уровень заработной платы государству. Опровержение теории Брентано – Вэббов не фатально для социал-либерализма. Даже если бы нашлись желающие представить эту теорию как достоверную, хотя после работ Адольфа Вебера, Поле и Бём-Баверка вряд ли кто-то рискнет это сделать, все еще необходимо ответить на следующий ключевой вопрос: если согласиться, что профсоюзы на самом деле имеют власть повысить среднюю заработную плату для всех рабочих выше того уровня, на котором она оказалась без их воздействия, то какую максимальную величину это повышение могло бы составить? Может ли повышение средней заработной платы быть столь велико, что оно поглотит весь объем «нетрудовых» доходов и должно будет осуществляться за счет основного капитала? Или же для такого роста существует предел? Вот та проблема, которую должна решить «теория власти»; однако по состоянию на сегодняшний день она даже не попыталась этого сделать.

Недопустимо рассматривать проблему власти так, как это делал старый либерализм, объявляя вмешательство принудительной силы «невозможным». Не вызывает сомнений, что профсоюзы, получив поддержку от государства в виде лишения эффективной защиты людей, желающих работать, или в виде выплаты пособий по безработице, или в форме принуждения предпринимателей к найму рабочих, будут в состоянии поднять заработную плату так высоко, как они того пожелают. Тогда произойдет следующее. Рабочие жизненно важных предприятий будут в состоянии добиться для себя установления сколь угодно высокой заработной платы – в отличие от остальной части населения. Но даже не принимая во внимание этот фактор, можно сказать, что рабочие, вероятно, выдержат рост цен на потребительские товары вследствие повышения заработной платы, чего нельзя сказать о капиталистах и предпринимателях, чьи доходы при повышении заработной платы останутся на прежнем уровне. Эти слои, следовательно, будут вынуждены или ограничить сбережения, или меньше потреблять, или даже начать проедать капитал. Какие меры и в каких масштабах они предпримут, будет зависеть от степени сокращения их доходов. Видимо, все согласятся с тем, что отсутствие доходов от предпринимательской деятельности и от владения имуществом или их существенное сокращение будет сопровождаться по крайней мере уменьшением или полным прекращением образования нового капитала, а с наибольшей вероятностью (поскольку нет причин, которые могли бы побудить профсоюзы не поднимать планку своих требований столь высоко, что их реализация привела бы к исчезновению всего «нетрудового» дохода) приведет к полному проеданию капитала; то, что проедание капитала не тот путь, на котором на длительный срок могут быть повышены доходы рабочих, представляется совершенно очевидным.

Пути, по которым хотят пойти этатизм и социал-либерализм, чтобы повысить доходы наемных работников, расходятся. Но ни один из них не ведет к цели. Социал-либерализм не является исключением, и он, поскольку не может желать уменьшения или прекращения образования нового капитала, а тем более проедания капитала, в конечном счете оказывается перед необходимостью выбора: либо капитализм, либо социализм. Tertium non datur¹⁰⁶.