Kitobni o'qish: «Двое под звездным ливнем»

1

Он сидел за столом, тупо уставившись в газету, а в проеме двери Инга, яркая, как экзотическая бабочка, в слепой ярости бросала убийственные фразы:

– Я тебя ненавижу, Неустроев! Ты же натуральный шизик! Альтернативщик хренов! И этому придурку я отдала два года жизни! О чем я думала? Ведь невооруженным глазом видно, что ты чокнутый! Все! Я уезжаю и надеюсь, что мы никогда не пересечемся! Оставайся в своем андеграунде! Можешь совсем загнуться в этой зачуханной деревне – мне уже по барабану! А продюсеру я так и скажу, что у тебя отъехала крыша и ты недееспособен. Пусть ищет другого автора!

От мощного удара хлопнувшей двери зазвенела посуда на кухонной полке и осыпалась печная штукатурка. Снаружи послышался шум отъезжающего автомобиля, и вскоре все стихло.

Костя подошел к окну, распахнул обе створки, щелчком выбросил окурок. Из окна пахнуло ароматом отцветающих яблонь. Сад, неухоженный, заросший малиной и травами, манил к себе волнующей тишиной – какой- то дикой, первозданной прелестью.

«Прежние хозяева не нарушали законов природы, – подумалось ему некстати, – А интересно, в райском саду есть садовник, который бы отпиливал умершие ветки и боролся с сорняками? Впрочем, об этом я никогда не узнаю. Как говорится, рад бы в рай… Пойти, что ли, заняться забором. Он почти лег на соседский огород…»

Стук в дверь прервал его хозяйственные мысли. «Они оставят меня в покое? – проворчал Костя и крикнул: – Открыто!»

На пороге показалось необыкновенное существо – длинноногое, с копной рыжих волос и светло-зелеными глазами. Существо непринужденно улыбнулось и заговорило нежным сопрано:

– Здравствуйте! Я из газеты «Оранжевое небо». Моя фамилия Резунова.

Девушка, да это была все-таки девушка, сделала паузу, предполагающую ответную реакцию, но таковой не последовало – Костя выжидающе смотрел на непрошенную гостью и молчал.

– Гм. Вы не могли бы уделить мне немного времени? – спросила корреспондентка, уже не так уверенно. – Понимаете, я здесь по заданию редакции. Мне нужно собрать материал для очерка под условным названием «Из жизни села Староверово»…

Она умолкла, и стало слышно жужжание мухи на окне и мерное постукивание ходиков. Костя с любопытством музейного посетителя оглядел девушку, пожевал губами и равнодушно, хотя и вежливо ответил:

– Вряд ли я смогу вам помочь. Я здесь недавно. Всего полгода. Так что…

– Знаете что, зовите меня по имени и, если можно, на «ты», – пропела рыжеволосая и улыбнулась.

Эта улыбка еще ни разу не дала осечки, била точно в цель, независимо от пола и возраста, и использовалась для «пущего контакта» во время интервью.

Увы, Костя, а точнее Константин Неустроев, тридцати четырех лет от роду, известный поэт и автор текстов популярной рок-группы, стал исключением в практике общительной газетчицы.

– Извините, у меня совсем нет времени, – сказал Костя, не глядя на девушку. – Советую пойти к нашему фермеру Садырину. Его особняк в конце улицы. Как выйдете из калитки, повернете направо.

Решив, что разговор исчерпан, он пробурчал «До свиданья» и шагнул в кухню. Само собой подразумевалось, что гостья должна была покинуть дом, ведь ей недвусмысленно указали на дверь. Но она и не подумала отступать. Напротив, такие острые моменты подхлестывали ее профессиональные амбиции. Ей захотелось продемонстрировать высший журналистский пилотаж – умение заполучить информацию в самом, казалось бы, безнадежном случае.

– Вы знаете, а я уже побывала у этого фермера, – невинным тоном сообщила она, заглядывая на кухню.

Ее появление было столь неожиданным, что Костя, наливавший в это время кипяток в эмалированную кружку, отвлекся и ошпарил тыльную сторону левой ладони. Сморщившись от боли, он с чертыханьем шлепнул кружку на стол и замахал рукой.

– Ой, вам, наверное, очень больно? Знаете, что нужно сделать? Окунуть руку в холодную воду, – протараторила корреспондентка и, тут же схватив Костину руку, сунула ее в ведро с водой, что стояло на лавке у стола.

Он оторопело посмотрел на девицу, в голове некстати промелькнуло: «Ну и хватка у этой рыжей бестии! А с виду не скажешь…»

А она вынула из воды его кисть и деловито осмотрела место ожога.

– Так. Пузырей, слава богу, нет. Лишь покраснение. Больно?

Костя машинально кивнул, удивляясь самому себе: с какого бодуна он подчиняется этой рыжей?

– У вас есть что-нибудь стерильное? – прощебетала девица и огляделась по сторонам.

На гвозде висело полотенце, которое и чистым-то назвать не поворачивался язык, а уж стерильным… Девушка все же взяла его двумя пальцами, брезгливо повертела и вздохнула:

– Ну, тогда лучше мой платок.

Она полезла в свою сумку, висящую на плече, достала аккуратно выглаженный платочек и приложила его к больному месту.

– Прибинтовать придется этим подручным средством, ничего не поделаешь, – пробормотала она, обматывая руку полотенцем. – Ну как? Легче?

– Угу, – согласился Костя и сел на табурет.

– Все равно будет болеть. Нужны радикальные меры, иначе эта болячка выбьет вас из колеи на целую неделю. Я знаю одно такое средство, от своей бабушки. Вы как, согласны на дальнейшее лечение? Тут главное – желание самого больного. Иначе, все насмарку.

– В принципе, я как бы…

– Ну и чудненько. Значит так. Срочно нужна свежая порция мочи.

– ?

– Лучше вашей собственной. Вот в этот ковш будет самое то. Я пока выйду, а вы тут… Короче, наполните тару. Только оперативно. Время идет, и могут начаться нежелательные процессы.

– Слушайте, это, по-моему, уже лишнее. Ничего у меня уже не болит. И вообще… Это уж какой- то сюр. Спасибо, конечно, за заботу…

– Да вы что? Стесняетесь меня что ли? Кончайте греться по пустякам! Я за свою журналистскую жизнь повидала всякого…

– Ну вот что, сударыня, – не на шутку рассердился Костя, – оставьте меня в покое! Идите лучше к Садырину. Ах, да. Вы там уже были. Ну тогда к Сметанихе, то бишь к бабке Сметаниной. Она прожила здесь всю жизнь, восстанавливала после войны колхоз и всякого, как вы говорите, повидала. Так что найдете с ней общий язык.

– Хорошо. И на том спасибо. Пойду к Сметанихе. Только руку надо перебинтовать. У вас есть бинт?

– Бинт? Откуда?

– А какая- нибудь чистая тряпочка?

– Слушайте, не беспокойтесь вы так! Я уж как- нибудь сам о себе позабочусь.

– И как же это? Ну, хорошо. Не хотите мочой, можно смазать подсолнечным маслом. Надеюсь, оно- то есть в хозяйстве?

– Не знаю. Может, и есть, – буркнул Костя.

– Сейчас мы посмотрим, – промурлыкала неугомонная целительница и начала обшаривать кухонную полку.

Встав на цыпочки и выгнувшись при этом так соблазнительно, что Костя невольно отвел глаза, она заглянула на самый верх.

– Ага, вот оно! Сейчас мы…

Она размотала полотенце, убрала платок и, смочив свой указательный палец маслом, осторожно провела им по Костиной ладони. И тут он впервые обратил внимание на ее руки.

Надо заметить, что в женщинах Константин ценил только две вещи: глаза и руки. Он мог простить неказистый нос, оттопыренные уши и другие недостатки. Но глаза, как отражатели духовной ипостаси, и женские руки, по его мнению, обязаны «сердце наполнять святым очарованьем».

Руки энергичной гостьи, как у леонардовской «дамы с горностаем», юной Чечилии, отличались узкими, по-детски пухлыми ладонями, длинными изящными пальцами, чистой, словно источающей свет, кожей.

Костино сердце заныло сладкой болью. Нет, желания немедленно припасть к ее руке и облобызать в страстном порыве не возникло. Тут было другое. Откуда-то из душевных глубин вырывалось запретное, им же самим табуированное. Навсегда, до скончания дней. Но клятва, произнесенная когда-то холодным рассудком, рассыпалась как карточный домик при виде этих дивных рук. Вновь рождались образы, строки, рифмы! Непрошено! Бесцеремонно! Нагло, в конце концов! А, черт!

Его тихий стон, исторгнутый сквозь зубовный скрежет, был истолкован превратно.

– Потерпите, – голосом сестры милосердия произнесла новоявленная Чечилия. – У меня есть бактерицидный пластырь. Я беру в командировки кое-что из медикаментов. Мало ли, в пути все может произойти. Сейчас я заклею место ожога, и вам сразу полегчает. Вот так.

От прикосновения ее пальцев у Кости что- то перемкнуло внутри. В расслабленном состоянии, с головой, переполненной рифмами, он позволил усадить себя за стол и даже напоить чаем. Девушка при этом говорила не умолкая. Она поведала свою биографию, правда, в общих чертах, но при этом описав с ненужными подробностями своих университетских подруг. Когда речь зашла о преподавателях, в сенях постучали и, не дожидаясь разрешения, открыли дверь.

– Здравствуйте, – густым баритоном заговорил вошедший, коренастый загорелый мужчина лет сорока.

Это был тот самый фермер Садырин, к которому Костя настойчиво отправлял своенравную корреспондентку.

– Здрасте, – ответил Костя, удивленный этим визитом.

Раньше местный богач не удостаивал своим вниманием приезжего горожанина, живущего в старом домишке. Но, похоже, внимание фермера привлек не хозяин дома, а его гостья.

Даже не взглянув на Костю, Садырин уставился на девушку с умильной улыбкой на толстом лице:

– Клена Андреевна, я, наверное, смогу вам помочь. Ну, я имею в виду, в поиске оставшихся староверов. В соседнем селе, Рыжково, есть две семьи, которые как раз жили в скиту, то есть не они сами, а их предки, деды с бабками. Давайте завтра прямо туда, в это Рыжково, и съездим. А потом можно и до самого скита махнуть. Я, значит, с утра разнарядку сделаю да в банк смотаюсь, а потом и махнем. Ну как?

«Клена Андреевна? – мысленно переваривал новое событие Костя. – Неужели ее так зовут?»

Резунова почему-то не обрадовалась садыринской инициативе, напротив, ее брови нахмурились, а тонкие ноздри сердито раздулись.

– К сожалению, я не смогу, – отчеканила она. – С утра мы с Константином Ильичом собрались в лес.

Рифмы, роившиеся в Костиной голове, моментально вылетели. Их место заняла прочно застрявшая мысль: «Откуда она меня знает? Ведь я не представлялся. Кто дал ей мои координаты?»

– Жаль, – скис Садырин и метнул недобрый взгляд на Костю. – Мне показалось, что вы всерьез заинтересовались нашим скитом. Ну тогда, может, вечером?

По всему было видно, что этот человек не привык сразу сдаваться.

– А вечером у нас литературные посиделки, – вдруг нашелся Константин. – И если у вас есть что показать, к примеру, стихи или рассказы, то милости просим. Новичкам у нас всегда рады.

Клена с благодарностью посмотрела на него, улыбнувшись уголками губ.

– Ну- у, это не про нас, – фыркнул Садырин. – Стихоплетством сроду не занимался. Наше дело – земля. Пахота, сев да уборка. А стихами пусть другие пробавляются. Если они кормят, то отчего не сочинять? Каждому свое.

С этими словами фермер ушел не попрощавшись.

– Сволочь, – с тихой злостью произнесла Клена, усилив свою эмоцию треском раздавленной в зубах карамельки.

– Почему? – остолбенел Костя, еще не переваривший предыдущих новостей.

– Шары подкатывать начал, скотина. Я с ним хоть и демократично, но в рамках. Дистанцию держать я умею. А то мужики с ходу начинают интервью в первое свидание переделывать. И этот туда же, боров неотесанный. Мой демократизм принял чуть ли не за кокетство.

– Он что, начал к вам приставать? – не сразу догадался Костя.

– Ну, до рукоприкладства, конечно, не дошло, но глазенки замаслились. Я эти дела быстро засекаю и на корню пресекаю, – срифмовала Клена и усмехнулась.

– Скажите, а откуда вы меня знаете? – все же задал он свой застрявший вопрос.

– Да кто же вас не знает? – с легкостью начала она, но поперхнулась (очевидно, карамелькой) и закашлялась.

Костя предупредительно налил в чашку воды и подал девушке. Та отхлебнула немного, успокоилась и продолжила объяснение:

– Вас порекомендовал тот же Садырин. Говорит, у нас поэт залетный объявился. Я уцепилась за информацию, мол, кто да откуда? Ну и путем логических выкладок догадалась, что вы тот самый Неустроев. Автор знаменитого «Дирижабля». Я ведь трижды была на концерте «жаблей» и вместе со всеми вопила, чуть голос не сорвала:

 
Всё суррогат – и даже твои глаза,
с синими линзами,
лгут. Лишь не порочны гроза
и небо, с звездными ливнями!
Все суррогат: и даже твои слова,
в ночных объятиях —
все фальшь. Но стихия права
и невинна, как божье зачатие…
 

Пропев куплет, Клена радостно уставилась на поэта. Его реакция оказалась не той, что она ожидала. Сцепив лежащие на столе руки и вперив взор в линялый узор клеенки, он долго молчал. Клена заерзала, уже приготовилась задать вопрос, как вдруг он заговорил, медленно и сухо:

– Эту песню группа исполняла на концерте всего один раз. Вы не могли ее слышать трижды «вживую». Текст я сразу же переделал. Весь этот спектакль – домашняя заготовка? Вы прикатили сюда ради статьи о поэте-отшельнике Неустроеве? Говорите правду, или я выставлю вас отсюда!

И вновь наступившую тишину оттенило жужжание мухи и тиканье часов. Клена теребила край носового платка и искала подходящие слова. Как только пауза угрожающе затянулась, и Костя поднял руку, должно быть, для того, чтобы указать коварной обманщице на дверь, она жалобно заговорила:

– Константин Ильич, простите меня, а? Я дура. Переоценила свои возможности. Думала, причешу уши… кхм! То есть я хотела сказать, разведу по легкому… Переиграла, одним словом. Простите меня, а?

Он тяжело вздохнул, поднял глаза на ее безвольно лежащие руки, привычно пожевал губами, коротко отрезал:

– Оставайтесь.

2

– Давайте, я вам помогу. Вот здесь подержать, да?

Покосившись на девушку, Костя с обреченным видом кивнул. Еще пару часов назад ему и во сне не могло присниться, что чинить забор придется на пару с пышноволосой представительницей одной из древнейших профессий по имени Клена. После чая он оставил ее в доме, бросив на ходу: «Вы тут отдыхайте, а у меня дела», и, вооружившись инструментом, отправился в огород. Но не прошло и четверти часа, как она прискакала к нему, полная жизни и боевого задора.

Плотно сжав рот, он что есть силы бил молотком по шляпке гвоздя и вполуха слушал ее болтовню. Теперь речь шла об истории здешних мест. Про себя он дивился необычайно широким познаниям Резуновой и невольно любовался ее речью, стиль которой напоминал древние баллады.

– Вы только не обижайтесь, но я реально тащусь от ваших стихов, – она внезапно сменила тему, а заодно и словарный запас. – В самом заповедном месте я храню именно «жабловские» синглы. Зацените!

– Хм. Интересно взглянуть на ваше самое заповедное место, – сказал Костя, сосредоточенно роясь в ящике с гвоздями.

Не найдя достойного ответа, Клена двусмысленно хихикнула, но тут же сделала серьезную мину и спросила:

– А вам нравится Волошин?

– Волошин? Никогда не думал об этом. Я его мало знаю.

– Странно. Но вы живете и думаете по- волошински. У него есть что-то вроде завещания поэту. Ну, вроде кодекса. Мне кажется, у вас все по этому кодексу – и творчество, и жизнь…

– Хм. Например?

– Ну- у… Я не помню дословно… Кажется, там есть такое правило: если тебя современники хвалят, то не верь им, они не поняли твоей правды. За правду тебе заплатят руганью, клеветой и камнем.

– Ортодоксальная, но справедливая мысль. И что, по-вашему, я не верю хвалебной критике?

– Разве нет? А кто полчаса назад отчитал меня как школьницу? А ведь я, между прочим, искренне говорила.

– Ладно, простите, если обидел.

– На вас трудно обижаться.

– Даже так?

– Угу. Поэт тот же ребенок. Непосредственный, своенравный, но очень милый.

– И на том спасибо.

– Вы суеверный? – вдруг без всякого перехода спросила Клена, прикрывшись ладонью от слепящего солнца и глядя куда- то вдаль.

– Что? – не понял Костя и посмотрел туда же.

– Загадаем? Вот если этот юноша на брусничной «Хонде» остановится возле нас, то сегодня вечером произойдет событие с сумасшедшим кайфом.

– Загадывайте, – пожал плечом Костя и хмыкнул со скрытым сарказмом: – Если без кайфа не можете существовать.

– А вам что же, типа наплевать?

– Типа того.

Возле них с оглушительным треском остановился новенький японский мотоцикл, за рулем которого сидела симпатичная наездница в черной косухе и коротких кожаных шортах, открывавших стройные загорелые ноги.

– Здравствуйте, Константин Ильич! – блеснув зубами, крикнула наездница.

– Здравствуй, Феня! – сдержанно ответил Костя и зачем-то потрогал только что приколоченную перекладину.

– А занятие клуба не отменяется? – расстегнув шлем, уже тише спросила Феня.

– Нет. Отчего же? Если народ соберется, то пожалуйста. Я как бы всегда на месте. А у тебя есть что показать?

– Не-а! Я в качестве вольноопределяющегося слушателя. Вот бы вас послушать, а?

– Это исключено. Мы, кажется, обо всем договорились. Зачем из пустого в порожнее переливать? – проворчал Костя и отвернулся к своему забору.

– Извините, я не хотела. Просто…

Феня надула губки, а затем посмотрела на Клену. В этом взгляде было все, что думает семнадцатилетняя девчонка о старшей, читай, старой сопернице, утратившей свежесть и благоухание юности.

– Ну, я поехала. У нас сегодня последний звонок. Марьсергеевне надо цветов купить…

Мотоцикл, взревев двигателем и сверкнув на солнце брусничными крыльями, увез юную Феню в соседний поселок Бобров, где находилась средняя школа.

Костя внутренне приготовился дать отпор любопытной корреспондентке, которая несомненно полезет с расспросами по поводу Фени и занятий клуба. Но его предосторожность оказалась напрасной. Клена молча проследила за тем, как последний гвоздь в три удара вошел в сухое дерево, точно нож в масло, а затем со свойственной ей непринужденностью оставила хозяина огорода одного. Убежала, напевая мелодию из репертуара «Дирижабля».

Реакция поэта на такое поведение была неоднозначной.

С одной стороны – вздох облегчения: авось, уйдет совсем, оставит, наконец, его в покое. С другой – где-то очень глубоко задетое самолюбие. Что он, чурка с глазами, чтобы вот так с ним обращались: захотели – вломились в дом без всякого спроса, захотели – ушли, внезапно, без извинений, не прощаясь.

Покачав головой, он собрал инструмент, придирчиво осмотрел поправленный забор и, довольный хорошо сделанной работой, неторопливо зашагал во двор. Там его вновь ожидал сюрприз.

Отсвечивая на солнце огненными бликами, медноволосая голова Резуновой склонилась над бочкой, в которую во время дождей с крыши сливалась вода. «Оранжевая девушка из газеты «Оранжевое небо», – усмехнулся про себя Костя.

– Хорошо пахнет, – подняв голову, сообщила Клена. – Дождевая?

– Она.

– Говорят, волосы после мытья такой водой как шелковые становятся…

– Не знаю. Возможно.

– А я уже затопила баню.

– Баню?! Когда… когда вы успели?

– А чего тут мудреного? Дрова готовые лежали у печки. Бересту сунула и готово. Вы не возражаете, если я ополоснусь немного, с дороги?

– Нет, отчего… Ради бога. Вода в баке есть…

– Ага, я посмотрела, прежде чем затапливать. А то бы вашему баку хана. Ха- ха- ха! Представляете, у одних я вот так затопила печь, с пустым котлом. Он и треснул. Что с меня взять? В деревне не жила. Если и ходила к друзьям в бани, то в какие-нибудь сауны с бассейнами, да и то, на всем готовом.

– В любом деле опыт не помешает.

– Ой, вы не представляете, в каких переделках пришлось побывать за четыре года журналистской работы! И этот пресловутый опыт, о котором вы упомянули, приобретался как бы сам по себе. Порой в самых неожиданных областях…

– Да? И например?

– Например, пришлось принимать роды.

– ?

– Да- да! Самые натуральные роды! Этой зимой была в одном элитном доме – беседовала с модным дизайнером. Крутежный дядя, между прочим. За пять минут набросал на ватмане целый гардероб, который, по его мнению, подходит к моему типу. Распрощалась, значит, с ним, иду по лестничной площадке к лифту, как вдруг слышу то-о-ненький голосок: «Помогите!». Голову поворачиваю, смотрю, а дверь одной из квартир приоткрыта и оттуда женская рука тянется, причем снизу, от порога. Подбегаю, а в квартире молоденькая совсем девчонка с огромным животом на полу распростерлась и в схватках корчится. В общем, пока неотложку вызывала, да пока она приехала, у нее ребеночек пошел. Ну и что мне оставалось делать? Схватила какие-то простыни в шкафу, запеленала, как смогла… Жуть!

– Живой хоть?

– Живой! Орал так, что уши заложило. И мать жива, слава богу! Она, дурочка, видите ли, мужа- коммерсанта из деловой поездки ждала. Не хотела без него рожать. Он при родах должен был присутствовать, так сказать, по заранее написанному сценарию. В точности как у подружек. Ох уж это стадное чувство! Мещанский престиж! Ой, заболталась я! Баня-то уже, наверное, готова. Я пойду.

– Идите. Вам, наверное, полотенце надо?

– Ага. У вас есть чистое?

Костя кашлянул, потупился, покраснев при этом до корней волос.

– Ой, я опять не то ляпнула. Простите меня, ладно?

– Ничего. Я сейчас.

Вскоре он вернулся с махровым полотенцем и простыней.

– Держите. А дождевой воды я пару ведер сейчас занесу. Вам хватит?

– Вполне. Еще и вам останется.

– Да я вроде не собирался мыться…

– Ну что вы! Целую баню натопили. Из- за меня одной что ли? Ха- ха- ха! Как в анекдоте, помните? Интеллигент пришел в общественную баню и говорит: «Мне билет на одно лицо». А банщица в ответ: «А задницу что, мыть не собираешься?» Ха- ха- ха!

Так, со смехом Клена скрылась в дверях небольшой, но аккуратной баньки, что притулилась одним боком к огороду, другим – к навесу, под которым располагался вполне приличный верстак, а на гвоздях висел разный инструмент.

Под этот навес и устроился Костя, чтобы покурить, а заодно привести в порядок мысли, до сих пор имевшие хаотичное, почти броуновское движение. «Удивительно, – размышлял поэт, с особой сладостью втягивая в себя сигаретный дым, – почему-то грубости, слетающие с ее языка, не отталкивают. И даже напротив! Мне хочется соответствовать ей. Быть «своим в доску». Ведь я едва сдержался, чтобы не заржать по поводу ее «банного» анекдота, корнями уходящего во времена революции.

Амбец! Полный амбец! А еще эти рифмы… Лезут и лезут, точно крысы из всех щелей. Клена – паслена; златокудрая – мудрая; руки твои нежные – реки безбрежные. Тьфу! Попсы мне только не хватало! Любовно- медовой, прянично- карамельной лирики!»

Он сплюнул и яростно раздавил недокуренную сигарету в ржавой банке из-под килек.

– А-а-а! Ой-ей-ей! Мама-а-а! Ой-ей-ей! – раздалось из бани.

С грохотом распахнулась дверь предбанника и оттуда с визгом выскочила Резунова. В чем мать родила. Ее мокрое розовое тело вызывающе блестело в лучах закатного солнца. Пряди волос, прилипшие к лицу, закрывали его наполовину. Прижав правую ладонь к бедру, девушка металась по двору и выкрикивала что-то нечленораздельное:

– Я… я… мне… ой! Я… кипятком… ой, больно! Где вода? Воды! Воды! Ой, мамочка, как больно!

Не долго думая, Костя бросился к несчастной, подхватил ее на руки и тут же опустил в бочку с дождевой водой. Клена перестала кричать. «Контрастный душ» вызвал шок. Раскрыв в немом крике рот, она часто моргала и шлепала ладонями по воде.

В этот кульминационный момент калитка в воротах открылась, пропуская во двор бывшего воина чеченской кампании, а ныне инвалида второй группы и завсегдатая писательских посиделок Дмитрия Решкина, в обиходе просто Димыча. Припадая на левую ногу, он заковылял к крыльцу, но услышал шлепки по воде, повернул голову и остолбенел.

Открывшаяся перед ним картина и впрямь стоила того, чтобы застыть изваянием посреди двора, по крайней мере, часа на два. Из старой бочки с ржавыми ободьями произрастал обнаженный торс молодой женщины, лаская взор безупречными формами. Жаль, что лицо ее немного подкачало. Вместо сладострастной улыбки, вожделенной в подобной ситуации любым нормальным мужиком, на нем запечатлелась гримаса ужаса и боли. К тому же прекрасная нимфа истерически стучала руками по воде, обдавая фонтаном брызг стоявшего поблизости Костю.

– Ильич, я, наверное, не ко времени? Дак я попозже зайду, – пролепетал Димыч и попятился к калитке.

– Нет! То есть да. Тьфу, черт! Ко времени, не ко времени… Чего ты, Димыч, тут распардонился? Не видишь, у девушки несчастье? В бане ошпарилась. Что делать-то, подскажи!

– Ошпарилась? А-а… То- то я смотрю, с лицом у нее не того… Знаю я одно бабкино средство – свежую коровью лепешку надо приложить к ожогу. Вмиг все сымет. Ей- бо!

– Навоз?! – вскрикнула Клена.

К ней вернулся голос, а заодно и способность соображать.

– Ну, навоз, а что? Потом смоете его водичкой, да и все дела. Потерпите уж ради своей красоты. Ничего. А в каком месте обожглись-то? – спросил Димыч, с видом врача-травматолога осматривая части Клениного тела.

– Вот здесь, – повернулась к нему округлым бедром Резунова.

– А может, компресс из свежей мочи сделать? – вдруг предложил Костя.

– Мочи?! – в один голос переспросили Димыч и Клена.

– Ну вы же сами говорили, что это лучшее народное средство, – напомнил Костя.

– Да ну вас! – рассердилась Клена. – Навоз, моча… Это уж какой-то… сюр! Лучше отвернитесь! Поживей! Сколько мне торчать в этой бочке? Я уже замерзла.

Костя взял в предбаннике простыню, решительно обернул ею девушку и вытащил из воды. Димыч, деликатно отвернувшись, покашливал, но глазом косил в их сторону.

3

Овальный обеденный стол, доставшийся Косте от прежних хозяев, был накрыт для вечернего чаепития. Скромное угощение: сушки, печенье, конфеты «Коровка» и вазочка черничного варенья (подарок Сметанихи) – все это уместилось в центре стола. Перед гостями стояли чашки и стаканы разной формы и вместимости, в которые хозяин то и дело подливал свежезаваренный чай.

Разговор шел о предназначении литературы. Димыч горячился, доказывая истинность своей позиции, и волком смотрел на несгибаемого оппонента, Виктора Петровича Рыжкова, бухгалтера-пенсионера, «проглотившего» за свою жизнь несколько сотен книг и на досуге, по его выражению, балующегося «литературными поделками».

В их дискуссию пыталась встрять Анна Алексеевна Перепелкина, бывший учитель- словесник, а ныне «глубокая пенсионерка». Так она острила по поводу своего возраста. Ей хотелось поговорить на тему секса в художественной литературе. Уже трижды она повторила вступительную фразу: «В наше время о сексе мы знали понаслышке», но фраза тонула во все более ожесточавшемся споре мужчин.

К слову сказать, «слышавшая о сексе понаслышке» учительница литературы умудрилась в молодости родить двоих детей. Теперь взрослое потомство обосновалось в городе и радовало мать нечастыми наездами.

Самой молчаливой за столом была Феня. Она задумчиво крошила в пальцах печенье и казалась весьма далекой от обсуждаемых проблем. На нее исподтишка посматривал худощавый юноша- одноклассник Егор Рындин, отзывавшийся по школьной привычке на клички Горын или Горыныч. Парень с нетерпением ждал момента, когда вся эта «лабуда» про назначение закончится, и ему предоставят слово. В нагрудном кармане его рубашки лежал сложенный вчетверо тетрадный листок со стихами.

Он сочинил их позапрошлой ночью, легко, в один присест. Строчки сами ложились на бумагу. Он едва поспевал за мыслью, прущей из него, как струя воды из колонки – мощно, обжигающе, неотвратимо. Стихи были о ней, девчонке, сидящей сейчас напротив и с отсутствующим видом ломающей печенье. Чего стоила только одна, первая строка!

 
Ты моя вековая боль,
солнце мое и отрада…
 

Бросив очередной взгляд на свою «отраду», Егор с горечью заметил, что она смотрит на Костю. И смотрит нехорошо – призывно и жадно. Конечно же, эти эпитеты в Егорову голову не пришли, но взгляд Фени ему не понравился.

За всей честной компанией с профессиональным интересом наблюдала Клена. Ей, как человеку, находящемуся на особом положении, травмированному, к тому же новичку, оборудовали удобное сиденье. Из старой раскладушки сделали нечто, похожее на кресло. В ход при этом пошли матрас, пара подушек и шерстяной плед.

Разомлев от хозяйской заботы, чая и тишины деревенского вечера, Клена отдыхала и не лезла в разговор, ограничиваясь короткими фразами и междометиями. Улыбаясь одними глазами, она слушала и мысленно составляла краткие характеристики членам клуба, удивлялась порой начитанности бухгалтера, молодой наивности Анны Алексеевны, природной сметливости Димыча.

Над юнцами же Клена грустно посмеивалась: молодо- зелено, все еще впереди – разочарования, разлуки, одиночество.

А любовь? Да, похоже, и неразделенная любовь. Но не впереди, а прямо здесь и сейчас. Бедолаги!

– И все же литература должна служить правде и справедливости, должна защищать маленького человека! – почти кричал Димыч, нервно помешивая ложкой в стакане.

– Да ничего она не должна, – морщился, словно от зубной боли, Рыжков. – Это сфера самовыражения творца – ни больше и не меньше. А то привыкли, понимаешь, ко всякому там идейному содержанию и положительным героям. Художник нам показывает, повествует, а не поучает, понял? Не нужны нам его нотации…

– А что нам нужно? – сощурился Димыч. – Вот, к примеру, тебе что от писателя нужно?

– От писателя? Хм… От него мне нужна хорошая литература.

– А что ты под этим понимаешь?

– Ну-у, чтобы душу волновала, на размышления наводила…

– Во! А я об чем толкую?! Только размышления размышлениям рознь! Если книжка тебя на воровство подтолкнет или на убийство, то грош ей цена! А если на созидание, на любовь и милосердие, то это уже другая литература, настоящая. Понял?

– Бывает, что одна и та же книжка, – спокойно заговорил Костя, – одного человека на преступление толкает, а другого на нравственный подвиг…

– А третьего – на суицид, – подсказала Клена.

– А четвертого – на сексуальные извращения, – оживилась Анна Алексеевна.

– Ну-у, это вы, по- моему, того… загнули, извиняюсь, – выпятив нижнюю губу, фыркнул Димыч.

– Мне кажется, что романы Федора Михалыча как раз этим и грешат, – осторожно высказался Рыжков и обвел всех вопрошающим взглядом.

– Господи, Петрович, окстись! – возмутилась Анна Алексеевна и махнула на него рукой. – Мы так черт знает до чего можем дойти! Лев Толстой, значит, всем брошенным женщинам под поезд предлагает лечь, Островский – в речке топиться, а Шекспир – тот вообще душитель и маньяк?

– Ага! – засмеялся Егор. – Мы когда «Героя нашего времени» проходили, то я чувакам из этой книги даже завидовал. Чуть что – бац! и на дуэль! А чо долго перетирать? Пошли в лес или на берег озера, шмальнули пару раз и все дела.

– Ну, удивил! – хохотнул Димыч. – Сейчас-то разве не так все происходит? По телику каждый день в новостях передают: то одного заказали, то с другим киднепинг случился… Так что, Егор, времена меняются, а люди все те же.

– Ой, не говори, Дима! – опять взмахнула рукой Перепелкина. – Вчера-то, слышали, в Боброве массовая драка на рынке произошла? Одного даже насмерть зарезали.

– А-а, месилово знатное было. Это азеров малость побили, – с ленивой ухмылкой пояснил Егор. – И поделом. Не фиг свои законы тут устанавливать. Дают места – торгуйте, а рынок подминать не позволим.

– А ты что, участвовал в этой разборке? – поинтересовался Костя.

– Не-а. Но друганы там были, – ответил Егор и уточнил, глядя на Феню: – Куча и Сурок. Куча свой скутерок опробовал как раз. Ничего, говорит, тягло. На ровной дороге за сотню жмет.

Феня презрительно поджала губы и отвернулась.

В дверь постучали, и тут же раздался властный голос Садырина: «Вечер добрый! Есть кто в доме?» С этими словами он появился на пороге комнаты. За всех ему ответила Анна Алексеевна:

– Добрый вечер, Артур Валиевич! Присоединяйтесь к нашей компании.

– Да я, собственно, на минутку. Феня, ты надолго здесь? А то мать тебя потеряла.

– Не знаю, – буркнула покрасневшая Феня. Ее смущение происходило больше от злости, чем от стеснения.

– Может, чаю? – предложил Костя с холодной вежливостью.

– А что? Я бы не отказался, – быстро отреагировал фермер, как будто только этого и ждал.

Он ухватил за ножку табурет, стоявший у окна, и разместился на нем между Кленой и Анной Алексеевной, нимало не заботясь об удобстве соседок. В полной тишине Садырин размешал в чашке сахар, развернул фантик «Коровки» и с шумом отхлебнул горячий чай.

Напряжение, с каким Феня исподлобья следила за манипуляциями отца, передалось остальным. Исчезла особая атмосфера, объединявшая до сих пор группу единомышленников, ушло настроение, и даже вечерний воздух, вплывающий в комнату из раскрытого окна, казавшийся минуту назад бархатным и теплым, сразу стал холодным и сырым.

– А у вас тут уютно, – сказал Садырин и как бы нечаянно задел локтем плечо Клены.

Клена хмуро отодвинулась и собралась сказать что-то сердитое, но в этот миг тишину сельской улицы прорезал мотоциклетный треск. Мимо Костиного дома с воем промчалась целая кавалькада двухколесной техники. Когда все стихло, Димыч прокомментировал:

– Опять эти «дьяволы в ночных горшках» кататься поехали.

– А откуда они? – заинтересовалась Клена.

– Да отовсюду. И наши, и Бобровские, и городские есть.

– А чего вы на них взъелись, не пойму? – спросил Садырин. – Пусть себе катаются. Моя Феодосия вон тоже «Хонду» выпросила. Купи да купи. Ну, купил. И чего? Куда на ней ездить? Разве что до школы. Но до Боброва школьный автобус ходит…

– Как вы не понимаете? Для понтов такие вещи покупают, – с иронией пояснил Егор, напрасно ожидая встречного взгляда Фени.

– Во-во, для понтов, – усмехнулся Садырин. – С этими-то, что по ночам гоняют, надеюсь, ты не водишься?

Его вопрос остался без ответа. Феня отвернулась к окну и всем видом показывала свою непричастность к отцовским рассуждениям.

– Кататься пусть катаются. Кто против? – разрядил обстановку Виктор Петрович. – Лишь бы общественный порядок не нарушали.

– Вот именно! – поддакнула Анна Алексеевна. – Это какой шум подымают, как в преисподней, прости Господи! Люди отдыхают, а эти…

– Да ладно бы шум. Говорят, что именно они, байкеры эти, разборку в Боброве устроили, – заметил Димыч.

– В Боброве? – уставился на него Садырин. – А что там было?

– А вы не слыхали разве? Такая бойня была, что… Короче, отфигарили торговцев по самые… кхе- кхе… Одного совсем загасили. Ну и нашим наваляли неслабо.

– Ни черта себе, – удивился Садырин и даже присвистнул. – А чего не поделили-то?

– Как «чего»? Рынок, естественно.

– И что? Полиция была?

– Менты уже под занавес прикатили. Всех, кто еще махался, в воронок позапихали. И наших, и ихних. И в КПЗ.

– Хм! Это как водится. Когда им сортировать, им же завтра на работу, – сострил Садырин. – Ну, а убийцу нашли?

– Да кто его знает? Может, и найдут.

– Господи! – воскликнула Анна Алексеевна. – Зачем же убивать? Торгуют эти приезжие, ну и пусть себе торгуют. Уж такая они нация. С коммерческой жилкой.

– Ну-ну. А наша жилка – водку жрать? – зло процедил Садырин.

– Я этого не говорила, – заупрямилась учительница. – Но если правде в глаза посмотреть, то пьянство в народе обрело опасный размах. Национального масштаба.

– А эти, из солнечных республик, между прочим, не пьют, – съехидничал Виктор Петрович.

– Вот и я о том же, – с горечью согласилась Перепелкина.

– К какому выводу вы нас подводите? – с тихой злобой спросил Садырин. – Все им поотдавать? Пусть забирают и за наш счет обогащаются?

– Зачем же утрировать? – невозмутимо возразил Рыжков. – Тут государство должно думать. Законодательные органы.

– Ага. Пока государство додумается, они с нас последние штаны сымут, – проворчал Димыч.

– Ну, я пойду, – вдруг объявила Феня, вставая. – Кажется, наш литературный вечер превратился в базар- вокзал.

– Постойте! – всполошился Егор. – Мы же еще не читали!

– Ничего, почитаем в пятницу, – успокоил его Костя. – Уже поздно. Все устали.

Все зашевелились, задвигали стульями, начали прощаться. Садырин слегка склонился над Кленой и протянул руку, предлагая помочь ей подняться с раскладушки. Но она сделал вид, что не видит его руки, и поднялась сама, легко и быстро.

– А вы где остановились, Клена Андреевна? – спросил Садырин. – В Доме крестьянина, то бишь местной гостинице?

– Н- нет, у частников, – не совсем уверенно ответила девушка и тут же выпалила: – У Сметанихи.

– А- а, – разочарованно протянул Садырин. – А то милости просим к нам. На втором этаже у нас три комнаты пустуют.

– Спасибо, но я уже устроилась. Меня Константин Ильич проводит.

– Что ж. До свиданья. Феня, ты домой?

– Я к Ксюхе на пять минут зайду, конспекты по литре возьму.

– Смотри, только не задерживайся. Мать будет волноваться.

Вскоре в доме никого, кроме Кости и Клены, не осталось. Девушка, не долго думая, начала убирать со стола. Костя расставлял по углам мебель. Вдруг Клена ойкнула, сморщилась от боли и замерла, боясь пошевелиться.

– Что, ожог дает о себе знать? – встревожился Костя.

– Ага, м- м, – простонала девушка и зажмурилась.

– Ну вот что. Никуда вы не пойдете. Оставайтесь здесь. Располагайтесь на моей койке, а я в этой комнате, на раскладушке прекрасно размещусь. Поняли?

– Угу.

– И вот еще что сделаем. Я сбегаю к Сметанихе. Она у нас знаменитая на всю округу знахарка. Попрошу какую-нибудь мазь от ожогов. А вы пока ложитесь. Хорошо?

– Угу.

4

Аграфена Ивановна Сметанина не удивилась позднему посетителю, радушно пригласила в дом, расспросила о житье-бытье, даже предложила чаю со свежими ватрушками. Но Костя нетерпеливо отказался, даже не удосужился поблагодарить за предложение, а с ходу выложил свою просьбу про мазь. Старушка не стала мурыжить гостя лишними расспросами, поспешила в чулан, где хранила свои снадобья, и вскоре вернулась с двумя склянками.

– Вот эту желтую намажешь в первую очередь. Как немного впитается, накроешь чистым бинтом, а сверху наложишь черную мазь, да погуще. Не жалей. Понял? Так. А потом снова бинт и поверх еще чистую повязку. Утром все заново повторить. Запомнил?

– Да, запомнил. Только бинта у меня нет.

– Бинта нет? Ну чего с тобой делать? Свой отдам. У меня стерильный, в пакете. Щас принесу.

– Сколько я вам должен, баба Груня?

– А пока ничего. Вот как выздоровеет твой друг, тогда уж… Может статься, что еще не раз за мазью придешь, тогда и сочтемся.

– Спасибо вам большое, Аграфена Ивановна!

– Да ладно, чего уж там. На здоровье. Вот возьми еще ватрушек с собой, поешь свеженьких- то. Ну, ступай, рана-то после ожога шибко болит, по себе знаю.

5

Он свернул за угол забора, над которым свешивались ветви цветущей сирени, и столкнулся с Феодосией.

– Ой! Это вы, Константин Ильич?!

Ее удивление показалось ему неестественным, что сразу вызвало подозрение: его ждали, а значит, за ним следили.

– Что ты здесь делаешь? – сурово спросил он.

– Я? Ничего. Я просто шла. К подружке.

– Но твоя Ксения, кажется, живет совсем в другой стороне.

– А мы с ней договорились у почты встретиться.

– Ясно. Ну что ж. Иди на почту.

– Константин Ильич, постойте! Я… Я хотела… Понимаете… В общем, я хотела поговорить…

– Ну. Говори быстрей, я тороплюсь.

– К ней?

– То есть?

– К этой корреспондентке, которая у вас будет ночевать?

– А тебе какое дело? – рассердился Костя. – Тебя это совершенно не касается.

– Нет, касается! – выкрикнула Феня сквозь слезы и вдруг зарыдала.

Ее рыдание совершенно выбило Неустроева из колеи. Он растерянно топтался, не решаясь оставить плачущую девчонку одну, посреди ночной улицы. Обняв ее за плечи одной рукой, Костя начал бормотать какие- то слова утешения. Она притихла, а потом дернула плечом, сбрасывая его руку.

– Не нужна мне ваша жалость! – глухим голосом выкрикнула Феня. – Идите к своей… Жалейте свою рыжую тетку! У нее кошачьи глаза!

Она еще не раз наколет вас, вот увидите! С такими глазами только мозги жбанить лохам беспонтовым! У- у, ненавижу!

Феня убежала, а Костя поплелся к себе. От этого «разговора» на душе остался нехороший осадок.

6

В доме стояла полная тишина. Костя на цыпочках подошел к маленькой комнате, служившей ему спальней, и осторожно заглянул внутрь. На его кровати спала Клена. Она лежала на животе, сложив голову на кисти согнутых рук.

Длинные пряди волос разметались по подушке, змеясь и разбегаясь в разные стороны причудливым ореолом. Простыня прикрывала лишь ягодицы, все остальное было обнажено и открыто постороннему взору.

Стараясь не шуметь, Константин повернулся, чтобы уйти, но предательски скрипнули старые пересохшие половицы. За его спиной раздался хриплый со сна голос:

– Кто здесь?

– Это я, – громким шепотом отозвался Костя, застыв на месте.

– Вы принесли мазь?

– Принес. Вот она.

Он повернулся и нерешительно вошел в комнату. Девушка не пошевелилась. Казалось, она снова погрузилась в глубокий сон.

Костя, замерев посреди комнаты, прислушивался к ее дыханию. Оно было неровным, частым, с какими- то всхлипами.

«Что с ней? – встревожился Константин. – Неужели заболела? А, черт! Это я виноват. Засунул в холодную воду и держал, пока не замерзла…».

Он приблизился к изголовью, протянул ладонь, слегка прикоснулся пальцами к ее лбу и ощутил жар.

– Клена! – вырвалось у него.

– А?

– У вас температура. Я сейчас аспирин принесу. Растворимый. У меня есть. Подождите минутку.

Когда он примчался со стаканом растворенного лекарства, Клена сидела поперек кровати, откинувшись на стену, укрытая простыней до подбородка.

– Вот, – подал он стакан, – выпейте.

– М- м- мне х- х- холодно, – стуча зубами, пожаловалась девушка и, взяв стакан, быстро осушила его.

– Я укрою вас пледом. Он очень теплый. Это от температуры вас знобит. Ничего. Скоро лекарство подействует, и вы согреетесь.

– Ой, у меня голова плывет и кружится. Как на карусели, – слабым голосом сообщила она Косте, прибежавшему с пледом в руках.

Он укрыл ее, а для пущего тепла подоткнул края. В тот момент, когда его рука коснулась ее правого бедра, девушка громко вскрикнула.

– Больно же, черт возьми! – выругалась она и вдруг захныкала: – Ой, ну что же это такое? Называется, помылась в бане. Все болит, каждый сустав ломит, а еще этот ожог…

– Надо помазать больное место. Потерпите немного. Вот тут у меня мази. Сметаниха говорит, что через три дня все как рукой снимет.

Включив свет, Костя разложил медикаменты на стуле, сбегал на кухню за чайной ложкой и ножницами, вскрыл пакет с бинтом, затем настриг из него несколько полосок.

– Так. А теперь будем лечиться, – строго сказал он и посмотрел на лицо Клены.

Болезнь изменила его до неузнаваемости: на щеках выступил лихорадочный румянец, глаза провалились и под ними образовались синеватые круги, нос заострился, а губы покрылись сухой коркой. Воспаленный взгляд затуманился, став безразличным и ускользающим. Она смотрела куда- то мимо и никак не отреагировала на его слова.

Внутренне содрогнувшись от страха за больную, он панически перебирал варианты дальнейших шагов – вызвать скорую из Боброва, просить помощи у Сметанихи, дать еще одну таблетку аспирина?

– Костя, что же вы тянете? Скорее намажьте меня вашими мазями, – попросила Клена и добавила: – Если вы стесняетесь, то не переживайте. Перед лицом смерти и болезни все равны: мужчины и женщины, старики и дети.

– Чего вы тут нагородили? – возмутился Константин и передразнил ее: – «Перед лицом смерти»… Подумаешь, простуду получили от холодной воды! С кем не бывает? А ну-ка поворачивайтесь на левый бок!

Сказал грубо, почти приказал, но руками нежно убрал плед с ее правого бедра, затем простыню и ахнул.

Большое, с ладонь, малиновое пятно покрылось пузырями. Как она терпела такую адскую боль? Еще и за столом вместе со всеми два часа высидела. И он, болван! Натуральный козел! Вместо того чтобы сразу обратиться к бабе Груне, дал ей дурацкое подсолнечное масло и тут же обо всем забыл!

Скрежетнув зубами от злости на самого себя, Костя приступил к лечению по методике Аграфены Ивановны. Наложив на рану последнюю полоску бинта, он вспомнил о повязке, которая должна зафиксировать салфетки с мазями, и призадумался – из чего сделать эту повязку? Бинт еще пригодится для следующей процедуры. Ничего не оставалось, как взять из шкафа простыню и разорвать ее на три продольные полосы. Одной из полос он со всей осторожностью обернул бедра девушки и с облегчением вздохнул: кажется, отлично справился.

– Спасибо, Костик, – пролепетала больная, – мне намного лучше. Ой, я, кажется, сейчас усну…

Она и вправду уснула, едва Костя укрыл ее пледом. Тихое, мерное дыхание девушки успокоило доморощенного лекаря. Переведя дыхание, он выключил свет и на цыпочках вышел из спальни.

7

Ранние птахи уже вовсю выводили звонкие рулады, прячась в ветках старой яблони, а Константин так и не сомкнул глаз в эту ночь. Закинув руки за голову, лежал на неудобной раскладушке и мучился в попытках разобраться со своими чувствами и мыслями.

Дело в том, что чувства и мысли никак не хотели приходить к согласию. Они сталкивались, воевали, но идти на уступки не желали. Причина этой душевной революции находилась рядом, за стеной.

Да, это была Клена Резунова, атласную кожу которой помнили его руки. Обоняние поэта запечатлело аромат ее волос, а зрение – изгибы тонкого тела, молочная белизна которого мерещилась ему даже в рассветном небе.

Его грешная душа рвалась к женщине, чтобы видеть, слышать, осязать. Но рассудок, этот чопорный и холодный господин, брезгливый даже к прихотям родного тела, внедрялся в сокровенные тайны сердца и ломал, крушил, изничтожал хрупкие ростки рождающейся любви. Рассудок сардонически напоминал ему незабытое прошлое.

– Нет! – кричал рассудок.

– Да, да, да! – стенало и рвалось сердце.

Костя ворочался на скрипучей раскладушке, меняя положение занемевшего тела, а воспоминания уже хлынули из всех шлюзов, накрывая его с головой:

«Эх, Света, Светлана! Где ты сейчас? Наверное, спишь крепким предутренним сном? В чьих- то объятьях. Вряд ли он, этот жлоб, делит с тобой ложе любви. Ведь на его фейсе написано: бабник, искатель приключений, коллекционер женских сердец. Как ты не разглядела, не поняла, не угадала? Это же очевидно. Впрочем, бог с тобой! Я отпустил тебя, выпустил на волю как птичку. А ты, глупая птаха, попала в силки заурядного мачо. Так живи, как знаешь. А я дал зарок – никогда, слышишь, никогда не впускать в сердце чувство, имя которому Любовь. Никогда!»

Он сбросил с себя простыню, поднялся с постели и подошел к окну. Сад, еще сумрачный в рассветном тумане, мокрый от росы, был неподвижен. «День будет жаркий», – подумалось Косте.

Его взгляд остановился на топчане, примостившемся под яблоней. Сколочен он был еще в майские праздники, но ни разу не использован по назначению.

«Пойти, что ли, на топчан завалиться? Может, на нем удастся заснуть?» – пришла к поэту шальная мысль.

Он сгреб в охапку постельные принадлежности и выпрыгнул прямо в окно.

Густая крона, огромным шатром раскинувшаяся над ним, не пропускала свет. Птицы, напуганные вторжением человека, примолкли. Тишина сада и всей улицы, видневшейся за штакетником изгороди, создавала обстановку уединенности и покоя.

Сейчас бы и, в самом деле, давнуть минут так шестьсот.

Но воспоминания роились в голове потревоженным ульем и жалили прямо в сердце.

Костя прикрыл веки, и перед мысленным взором появился зал ночного клуба, где собиралась избранная тусовка рок- музыкантов. Здесь впервые исполнялись будущие хиты, заключались союзы и сделки, читались новые стихи, порой становившиеся песнями.

Той ночью Константин Неустроев был в ударе. Накануне его «посетило».

«Наш Кот в столбняке», – шутили в таком случае друзья и не звонили, знали, что бесполезно – телефоны и дверной звонок он отключал.

Трое суток он сочинял как одержимый. Не спал, не ел, только курил и пил кофе. В свое вдохновение он не впускал никого, даже Светлану.

Те стихи были посвящены ей. Читая, он видел ее лицо с магией темных миндалевидных глаз, ее стройную шею на точеных плечах, тонкие руки, небрежно лежащие на подлокотниках стула, и от этого сердце подкатывало к горлу, и от счастья захлебывалась душа.

А потом, когда отзвучали аплодисменты слушателей, он нашел ее в толпе и услышал первую фразу, ударившую больнее кнута:

– Костик, хочу тебя познакомить со своим женихом. Это Тони, Антон. Он классный автогонщик, а также дайвер и кандидат в мастера по теннису. Завтра мы летим на Карибы. Может, выпьем отвальную?

Ему стоило огромных усилий продержаться в компании этой пары целых полчаса, не теряя самообладания и делая вид, что ничего не произошло. Но когда этот мачо увлек Светлану в дансинг на медленный танец, и Костя остался один, с ним произошел нервный срыв.

«Крезанулся малость», – сказал один из друзей, доставивший несчастного поэта домой.

Он был в полной отключке и не помнил, как пил одну за другой рюмки «смирновки», как его рвало в туалете клуба, выворачивая наизнанку все внутренности. После этого он не притрагивался к спиртному несколько месяцев. К счастью, запои – не его стихия.

Из депрессии Костя выходил по-своему.

Мать с отчимом давно звали к себе в Киров, где жили в небольшом доме на городской окраине, мол, фундамент надо поправить, да лаги сгнившие поменять, заодно и новый пол настелить.

В одночасье собрал Константин дорожную сумку и рванул на вокзал. Мать с отчимом были так рады его внезапному приезду, что не знали, куда посадить дорогого гостя, чем угодить.

Работал он за двоих, от зари до зари, как заведенный. Изнурял себя работой до полного изнеможения, чтобы по ночам спать как убитому и не думать, не видеть во сне свою коварную обидчицу. Ее образ если и вставал перед глазами, то какой- то расплывчатый, неясный. И дело тут не только в тяжелом труде. У него появилась Инга.

Однажды он встретил на улице бывшего одноклассника, разговорились, вспомнили юность, а потом завернули в кафешку, взяли «сухарика», расслабились в обстановке недорогого, но уютного заведения.

Инга сидела за соседним столиком, в компании ровесников, курила и посматривала на Костю сквозь сигаретный дым, красиво щурясь. Усталым, немного картинным движением она стряхивала пепел, постукивая по сигарете длинным пальцем. Кто знает, не смотри она на Неустроева так томно и заинтересованно, он и не заметил бы ее в пестрой кафешной публике – слишком молода, а значит, бестолкова, да и не до того ему было.

Каким же верхоглядом он оказался со своим первым впечатлением! Пригласив ее на танец, он вскоре убедился, насколько далека от истины поговорка «Если бы молодость знала…». Инга знала столько, что он не успевал переваривать до конца всю информацию, обрушившуюся на его бедную голову.

Во-первых, она знала его самого. «А я смотрю, неужели Неустроев собственной персоной?» – растягивая гласные, произнесла она, как только они вышли на пятачок возле эстрады, и он заключил ее в объятья.

Звучал какой-то блюз, вполне сносно исполняемый на гитаре и саксофоне местными музыкантами, и эта музыка не мешала им разговаривать. Впрочем, говорила она, а Костя слушал и скупо отвечал на вопросы.

Инге исполнился двадцать один год, она заканчивала журфак и приехала в Киров на пару недель к старшей сестре, отдохнуть и собраться с мыслями.

«Делом всей ее жизни» на данный момент была дипломная работа о русском роке. Она уже много сделала за годы учебы в университете. С первого курса тусовалась с музыкантами всех мастей и рангов, писала отчеты о концертах и фестивалях, а к пятому курсу перезнакомилась почти со всей элитой. Даже с Кипеловым и Романовым.

Нет, пусть он не думает, что она разыгрывает перед ним крутую тусовщицу со связями. Она всего лишь неплохой журналист, владеющий профессией и знающий материал изнутри.

С ходу она перешла на творчество Неустроева и так грамотно проанализировала последний его хит, что душа поэта оттаяла и приоткрылась.

Он проводил ее до пятиэтажки, где она жила, и хотел распрощаться, благодарный уже тем, что его вывели из душевного ступора, но Инга, взяв его за руку, молча повела по лестнице на третий этаж в тесную квартирку.

Они закрылись в крошечной комнате, и Костя получил неизведанный до сей поры опыт свободной от всяких условностей любви. Ее естественная грация, без обычных женских ужимок, смелость без пошлости и подавления мужского начала, ее ласки и полная самоотдача покорили его настолько, что с этой ночи их отношения сразу же обрели статус постоянных и обязывающих.

Обратно они ехали в одном купе, а денежный вопрос, неизбывный в подобных обстоятельствах, сам по себе лег на Костины плечи.

Да он и не возражал. Его натура требовала постоянства и определенности. В этом смысле он был белой вороной в стае бесшабашных соплеменников. Для творческих выплесков ему хватало тех дней дикого одиночества, что случались с ним с интервалами в полтора-два месяца. В остальное время он мог быть примерным семьянином, умеющим не только прибивать гвозди, но также готовить вкусную еду, поддерживать чистоту и уют в доме.

Ему доставляло удовольствие кормить вечно голодную и все куда- то опаздывающую Ингу. Проглотив тарелку куриного супа, при этом не забыв похвалить его «суперический» вкус, чмокнув на прощание «милого кока русского рока», она убегала, оставляя Константина наедине с собой и мыслями об утраченном.

Утраченным для него была пошатнувшаяся вера в женскую чистоту и любовь. Тоска по женской чистоте и преданной любви, быть может, всеобщая для мужской половины человечества, рано или поздно настигает каждого мужчину, но переживают эту болезнь все по-разному.

В Костю она вошла пылающей лавой, так и не остыв до конца даже по прошествии времени.

Он тяжело вздохнул и перевернулся на другой бок, отчего топчан заскрипел как несмазанная телега. «Хлипковато сооружение», – машинально подумалось ему, в то время как былое неотступно возвращало к себе, ноя незаживающей раной.

Сейчас ему припомнилось самое отвратительное, унижающее его мужское и человеческое достоинство, а именно то, после чего он решился на радикальные шаги, в корне изменившие его жизнь.

В тот день он не собирался встречаться с продюсером группы. Все получилось спонтанно, как цепочка случайных фактов, взаимосвязанных между собой по велению судьбы.

Ему позвонил друг и сообщил, что запись нового альбома переносится на неопределенный срок. В чем причина, никто толком не знает. В конце друг беспечно обронил: «Может, продюсеру текст не в мазу? Помнишь, как в последний раз разделал «Молчи, поэт!» и «Все – суррогат»?

Еще бы не помнить! С тем, что продюсер лез в творческий процесс, приходилось мириться, хотя столкновения все равно были и весьма серьезные. Над последним альбомом пришлось попотеть и композитору, и музыкантам, и Константину. В двух песнях он исправил почти треть текста, а одну несколько раз переписывал заново.

Иной раз в споре с продюсером Косте хотелось врезать тому по холеной морде, так как других аргументов уже не хватало.

В пылу полемики продюсер намекал на «другого автора», более креативного, с острым чутьем новых веяний.

Константин не реагировал на намеки, так как с группой он был с самого ее рождения, слился с ней органически, счастливо избежав интриг и предательства, и другой жизни, вне группы, для себя не представлял.

Но те слова о задержке записи альбома задели за живое. Костя метался по квартире, не находя места, а потом помчался к Генриху, худруку группы. Ему не терпелось высказать все, что накопилось за последнее время.

Жена Генриха, открывшая дверь, на вопрос: где муж? лишь пожала плечами и крикнула уже вдогонку, что, наверное, он у продюсера.

Офис и студия находились в одном здании. Костя ехал туда скрепя сердце. Ему не хотелось видеть продюсера. Он надеялся встретить Генриха, пойти с ним в соседний ресторанчик и спокойно обсудить накопившиеся проблемы.

Охранник на вахте, молодой парень, уважительно козырнул поэту и с улыбкой спросил: «Когда новый альбом выйдет, Константин Ильич? Ребята заждались». Улыбнувшись в ответ, он пообещал: «Скоро» и открыл знакомую дверь.

В студии Генриха не оказалось. Костя уже направился к выходу, как из продюсерского кабинета раздался Ингин смех. Застыв на месте, Костя прислушался. Инга что-то сказала и вновь расхохоталась.

Костя подошел к ненавистной двери и резко дернул за ручку, но, запертая на ключ, дверь не поддалась. Повинуясь скорей инстинкту, чем разуму, поэт решил дождаться, когда эти двое выйдут из кабинета.

Сомнений не было, что Инга сейчас с продюсером. Ее особый во время сексуальных игр, низкий грудной смех, он знал как никто другой. И он дождался. Первой вышла она, поправляя на ходу прическу, следом, с улыбочкой на сытой физиономии, появился продюсер.

– Костик?! – вспыхнула Инга, но тут же попыталась выкрутиться: – А я за новым материалом приехала. Вот, Григорий Савельевич был настолько любезен, что предоставил эксклюзив для моей монографии…

– Надеюсь, ты не осталась в долгу и тоже оказала любезность Григорию Савельичу? – с подчеркнутым сарказмом спросил Костя.

– Что? Я… Костя! Постой! Нам надо поговорить… Ну что за бред? Костя ты чего подумал? Ну куда же ты?

Нет, все же топчан – не то место, где можно «забыться и заснуть»! Все бока, черт побери, отлежал! Матрас, что ли, надо было постелить?

Да-а, видно время не такой уж и надежный лекарь. Как ноет душа от этих воспоминаний! И ведь ничего, ешкин кот, нельзя сделать со своей памятью! Стоят в голове те окаянные дни, точно противотанковые надолбы – не сковырнешь, не объедешь.

Решение все бросить и уехать куда-нибудь подальше пришло к нему не сразу. Он как бы оказался в зоне турбулентности – неприкаянный, гонимый несмолкаемой болью. В порыве начать все сначала он пытался что-то писать и даже договорился с издательством о выпуске сборника ранее не изданных стихов, но все бросал, понимая, что эта работа потребует полной самоотдачи душевных сил, которых не хватало просто на то чтобы жить.

Последней каплей, переполнившей его долготерпение, стал обострившийся конфликт с продюсером и ребятами из родного «Дирижабля». «Новый автор» все же замаячил на горизонте. Им стала все та же вездесущая Инга. Надо отдать должное, ее тексты, колоритные, пронзительные, смелые, прекрасно ложились на музыку, образуя вкупе с ней яркие и звучные композиции.

«Сплав жесткости и мелодизма», – нахваливал Ингу продюсер. Правда, ее стихам не доставало человеческого тепла, настоящей искренности, но это заметил только Константин. Остальные в один голос твердили о свежей крови, столь необходимой группе на данном этапе. Конкуренция давила на пятки, заставляя спешно искать новые идеи, и Ингино появление было воспринято «на ура».

Он не стал бороться за место под солнцем, а просто ушел, уехал в Староверово, первое попавшееся на глаза село, обозначенное на карте области маленькой точкой, затерянной в бескрайних лесных просторах.

8

Его разбудил чей- то крик. Кричали с улицы, истошно и бессвязно, короткими фразами между небольшими паузами:

– Пустите меня! К- козлы! Я никуда не пойду! А- а- а! Да пустите же!

Поднявшись с топчана, Костя подошел к изгороди и увидел, как двое парней во всем черном: ботинках на толстой подошве, джинсах, жилетах и банданах – вели под руки Феню. А она пыталась вырваться и ругалась на чем свет стоит.

Он и сам не понял, как очутился перед этой компанией – босиком, в одних трусах, со штакетиной в руке.

– А ну, чуваки, отпустите девчонку, пока по репам не прилетело!

– Ты чо, дядя, офанарел? – изумился один из парней, с белобрысым ежиком на голове и татуировкой на голых плечах. – Или в сопло хлопочешь, в натуре?

– Кончай, Фантом, это же Неустроев! – одернул его коренастый брюнет с азиатской внешностью, похожий на Джеки Чана.

– А мне по фиг…

– Ну вы, фашисты долбанные! – снова закричала Феня. – Уберите клешни и жевала закройте! Только дотроньтесь до него, я вам устрою ночные гонки на байкер-стрит! Я вас всех…

– Заткнись, шмакодявка! – огрызнулся Фантом и зло сплюнул. – Моя бы власть, от тебя мокрого места бы не осталось, мочалка сопливая!

– Пошли, Фантом, оставь ее! Все равно она сейчас бухая в зюзю. Зачем старику такая?

Парни отпустили Феню и быстро зашагали прочь, сдержанно ругаясь и жестикулируя руками.

– Кос-стин Илич, Кос-стин Илич, пс-слушайте, что я хочу вам с-с-кзать, – заговорила Феня и вдруг громко икнула.

Только теперь Константин понял, что девушка сильно пьяна. Он обнял ее за талию и повел по улице в сторону садыринского особняка. Но вскоре осознал нелепость происходящего: Константин Неустроев в нижнем белье ведет по селу невменяемую дочь фермера. Что подумают люди, которые вот-вот должны появиться на улице? Сейчас как раз время выгона скота на пастбище.

Ему ничего не оставалось, как поднять Феню на руки и почти бегом припустить к своему дому. Но ворота была закрыты – на ночь он на всякий случай всегда запирался. Пришлось войти в калитку палисадника и обогнуть дом.

В саду на топчане он и уложил незадачливую гулену.

– Поклонись мне, ой, то есть наклонись мне, – пробормотала Феня.

– Что? – спросил он, вставая перед ней на одно колено.

– Я вас люблю, Кос-стин Илич, – прошептала Феня и вдруг обвила тонкими руками его шею.

Он попытался отодрать от себя ее цепкие руки, и в этот момент за его спиной хриплый голос Резуновой скептически изрек:

– «Вот оно глупое счастье, с белыми окнами в сад…» Чего-то не хватает в этой сцене… Может, шляпы с пером, шпаги и плаща? А то как-то обыденно…

Он все же отцепил Фенины руки, укрыл ее, уже спящую, одеялом и медленно повернулся к окну. Клена со змеиной улыбочкой на губах ждала его взгляда. Ее глаза смотрели с насмешливым вызовом.

– Как вы себя чувствуете, Клена Андреевна? – спокойно поинтересовался Костя.

– Великолепно. Спасибо за вашу заботу. Вы в самом деле, и я еще раз убедилась в этом, очень заботливый мужчина.

– Прозвучало, как пощечина.

– Неужели? Еще этого не хватало!

– Что вы имеете в виду?

– Не хватало только приревновать вас к этой соплюхе.

– Так вы ревнуете? С какой стати?

– Не знаю, – пожала плечом Резунова. – Наверное, это инстинкт сработал.

– Какой?

– Собственницы.

– Ну хватит нам препираться. Уж коли вы на ногах, давайте пить чай. Но вначале – перевязка. И не спорьте с домашним доктором!

– Не буду, – улыбнулась Клена, на этот раз по- доброму и открыто.

9

Спеленатая тугой повязкой, Клена не смогла сесть на стул, поэтому был найден щадящий вариант – все та же раскладушка, установленная в виде шезлонга.

– Откуда такие замечательные ватрушки? – удивилась Клена, когда Константин поставил на стол целую тарелку румяной выпечки.

– Аграфена Ивановна угостила. Кстати, это варенье тоже ее подарок.

– Надо же, как вас любят здешние женщины! – не преминула поддеть его язвительная корреспондентка.

– Не женщины, а старики и дети, вы хотели сказать? – не принял шутки Костя.

– Это как посмотреть. Кажется, девушка, та, что обнимала вас под яблоней, вполне созрела.

– Это вы о чем? – нахмурился Константин.

– Ладно, не буду донимать вас неуместными шутками, – махнула рукой Клена. – Извините, что лезу в личное…

– Личное?! Послушайте, вы либо дурочку валяете, либо специально провоцируете меня!

– Боже мой, да что вы так оскорбились, не пойму? Что я такого сказала? Ну хорошо, беру свои слова обратно. Извините меня, если сможете. Я больше не буду.

Они уставились в свои чашки и молча жевали ватрушки, не чувствуя их вкуса.

Стукнула входная дверь, и пророкотал голос Садырина:

– Константин, вы дома?

Костя поднялся из-за стола и вышел в переднюю.

– Извиняюсь, конечно, – не здороваясь, начал Садырин и слегка замялся: – Но тут такое, я бы сказал, деликатное дело… кхм! Короче, дочка пропала. Мы с женой все село прочесали. Я уж и людей своих на ноги поднял, ни свет ни заря. Вчера, как от вас вышли, она к Ксении пошла, обещала через час быть дома быть…

– Артур Валиевич, – кашлянув, прервал его Константин, – вы, пожалуйста, пообещайте не наказывать Феодосию…

– То есть как?! А где она? Вы видели ее?

– Да. Она у меня в саду.

– В саду?! Это что-то новенькое… Что она там делает? Она что, всю ночь, что ли, у вас пробыла?

– Нет. Я увидел ее возле своего дома час назад, ну или около этого…

– «Около этого»? Что-то я ничего не пойму. А вы не темните, господин писатель? Может, расскажете все как было?

– Ничего я вам рассказывать не обязан. Забирайте свою дочь и до свиданья!

– Ах, вот так, значит? – с угрозой прорычал Садырин. – А ты знаешь, подонок, что бывает за совращение несовершеннолетних?

– Что?! А не пойти ли вам…

– Что здесь происходит? – громко спросила Клена, выходя из комнаты. – Почему господин Садырин хамит человеку, ни в чем толком не разобравшись? Лучше приберегите эмоции для вашей дочери, которая шляется по ночам в непотребном виде!

– А вы-то здесь что делаете? – зло сощурился Садырин. – Вы что, ночевали в этом доме? А про Сметаниху, выходит, для отвода глаз придумали? Моя дочь, по-вашему, шляется, а вы вся из себя белая и пушистая?

– Ну знаете, господин фермер, забирайте свою дочь и проваливайте! Не вам указывать, где мне ночевать! – крикнула рассерженная не на шутку Клена.

– Да пошли вы оба! – выругался Садырин и вышел, изо всей силы хлопнув дверью.

– Не указывай другим, что делать, и не узнаешь, куда тебе идти, – усмехнулся Костя и, не глядя на девушку, спросил недовольным тоном: – Зачем вы вмешиваетесь? Вас что, просили?

– Я всего лишь хотела справедливости. Ведь он, по сути, статью вам припаял, причем самую неслабую. Растление несовершеннолетних. Вы же сами слышали!

– Неизвестно, как бы я повел себя на его месте, – рассеянно ответил Костя, думая о чем-то своем.

Звуки, доносившиеся из сада, заставили их замолчать и прислушаться. Не сговариваясь, они поспешили в комнату, к открытому окну.

Феня сидела на топчане, с безвольно опущенной головой и закрытыми глазами, а отец тряс ее за хрупкие плечи.

– Отстань от меня, я хочу спать, – хныкала Феня.

– С кем ты была, дрянь? – рычал Садырин, продолжая трясти дочь словно грушу.

– Вы ей ключицы сломаете! – не выдержав этой сцены, крикнула из окна Клена. – Оставьте девочку в покое, слышите?

– А вы мне не указывайте! – огрызнулся Садырин. – Это мой ребенок – что хочу, то и делаю!

– Это что, типа: «Я тебя породил, я тебя и того…»? – саркастически усмехнулась Клена.

– Не ваше дело!

Вдруг с улицы раздались мужские голоса. Двое мужчин, переговариваясь между собой, подошли к Костиной изгороди и стали всматриваться в заросли сада. Один из них громко позвал:

– Артур Валиевич, вы здесь?

Садырин затравленно оглянулся и, стерев пот со лба, пробормотал:

– Еще не хватало, чтобы ее увидели здесь…

– Не волнуйтесь, – небрежно бросила Клена и зычным голосом выкрикнула:

– Товарищи! Поиски отменяются! Девочка со мной! Вы поняли? Все в порядке!

– Ну слава богу! – послышалось с улицы. – Тогда мы пойдем, остальных предупредим…

Мужчины ушли, а Садырин, с шумом переведя дыхание, уселся рядом с дочерью.

– Вы бы шли, жену успокоили, а девочка пусть еще поспит, – посоветовала Клена. – Версия, которую я только что озвучила, остается в силе – она всю ночь была со мной и читала свои стихи. Вы поняли?

– Угу, – машинально кивнул Садырин, находясь в стрессовом состоянии.

Он тяжело поднялся и, не взглянув на дочь, пошел к калитке.

10

– Костя, простите меня за нескромность, а на что вы живете? Ведь для вас тут нет подходящей работы, – полюбопытствовала Клена, когда они продолжили прерванное чаепитие.

– Вы и вправду от скромности не умрете, – усмехнулся Константин, подливая в ее чашку чай. – Ну что с вами делать? Отвечу на нескромный вопрос. Так и напишите в своем очерке, мол, изгнанник Неустроев живет перебиваясь с хлеба на квас, растягивая остатки прежних гонораров.

– Это вы серьезно? – пристально глядя на него через край чашки, спросила Клена.

– Вполне. По столичным меркам – жалкие остатки, но по здешним – сущее богатство. Все относительно!

– И что намерены делать, когда это богатство иссякнет?

– А я что, давал согласие на интервью?

– Ох, простите, Константин Ильич! Я, кажется, забылась. Если вам это неприятно, я…

– Да ладно… Чего нам церемониться? В принципе, я от одиночества одичал немного. Можно и поговорить. Ну а по поводу будущего источника доходов… Если честно, то не знаю, как буду выкручиваться. К примеру, наймусь в работники. Да вот хотя бы к Садырину. Ха- ха- ха!

– На него тут многие пашут?

– Считай, все трудоспособное население, кроме служащих и интеллигенции.

– И, наверное, благодарны своему работодателю?

– Да как сказать… Наемный работник благодарен в том случае, если его труд имеет адекватное вознаграждение…

– Вы хотите сказать, что заработки у людей невелики?

– А где вы видели большие заработки? Или хотя бы достойные их труда? Если не брать во внимание мегаполисы, то на просторах нашей необъятной родины народ далеко не шикует. Не вам ли, журналистам, это знать?

– Вы правы, об этом нам доподлинно известно.

Клена задумчиво вертела в пальцах чайную ложку, а Косте вновь не давала покоя красота ее рук. Мысли незаметно перетекли из реальности в особое пространство, условно именуемое им «копилка образов». Из этой копилки в последствии рождались стихи.

Ее руками вышивать бы золотом по шелку, думалось ему, нет, это слишком банально, да и работа не из легких – изуродует, чего доброго, нежные пальцы.

Но для чего бог создал это чудо? Неужели эти волосы, глаза, руки существуют только для продолжения рода человеческого? Впрочем, вопрос глуп и неоригинален. Все, что делается в природе, подчинено главному закону продолжения жизни.

Но почему внутри все бунтует, не соглашаясь с этой истиной? Нет, божественная притягательность женщины создана для того, чтобы наслаждаться созерцанием, искать в ней вдохновение и источник жизненной силы. Эта уверенность шла из потаенных глубин души, где пряталась извечная тоска по идеалу. Разве мужчина виновен в том, что от рождения и всю жизнь, осознанно или инстинктивно, находится в поиске идеальной женщины? И пусть ее образ окутан туманом, не имеет четких контуров и определенных красок, пусть! Рано или поздно является та, которую жаждало сердце. Рано или поздно… И как важно не пропустить этот миг!

Что? Откуда этот голос? Ах, как некстати, черт возьми?

– Константин Ильич, у вас есть кофе? Ой, как болит голова- а, – жалобно скулила Феня.

Костя встряхнулся, сбрасывая оцепенение, и только сейчас заметил отсутствие Клены. Он подошел к окну и увидел дочь фермера, сидящей на топчане и сжимающей ладонями виски.

– И что, часто у тебя такие загулы? – строго спросил Костя.

– Да вы что?! – возмутилась Феодосия, даже забыв о своей головной боли. – Никаких «загулов» у меня не бывает. Я вообще не пью. Иногда только пиво. Это я просто… Просто назло одному козлу. Вот!

– Понятно. Ладно, иди сюда. У меня есть растворимый. В нем лошадиная доза кофеина, так что эффект будет мгновенный.

– А можно мне умыться? – оживилась Феня и вскочила на ноги.

– Ради бога! Под навесом есть умывальник. А еще можно в бане.

– Ага. Я лучше в бане.

Пока Костя возился на кухне с кофе, обе девушки, о чем-то болтая, вошли в дом и по- хозяйски расположились за столом.

– У меня есть молоко, – сообщил Костя, чувствуя в себе прилив сумасшедшей энергии. – Так что, леди, кому кофе со сливками?

– Так с молоком или со сливками? – лукаво уточнила Клена.

– Понимаете, – весело поучал Костя, – здесь кроется маленькая деревенская хитрость. Молоко – натурпродукт, между прочим, а не восстановленное не понятно из чего, за ночь отстаивается, и на его поверхности образуются сливки. Чем жирнее молоко, тем толще этот слой. Я беру молоко у знакомой коровы, дающей как раз очень жирное молоко. Так что сливки я снимаю большой столовой ложкой.

– Спасибо за лекцию, – кокетничала Клена. – Тогда снимите, пожалуйста, для меня две большие ложки.

– А для меня – одну! – крикнула ему вдогонку Феня.

К сожаленью, веселье за столом продолжалось не долго. Вскоре в дверь постучали, и на пороге появился Егор Рындин.

– Здрасте, а я к Фене, – сказал юноша, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

– Привет, Егор, – ответил за всех Костя. – Кофе будешь?

– Не-а. Я это… Короче, как узнал, что Фея, ой, то есть Феодосия это… ну… короче, потерялась, я…

– Кончай, Горын, свою бодягу! – не выдержала Феня и смешно передразнила одноклассника: – «Короче, короче…» Чего вы все застремались, не пойму? Подумаешь, домой вовремя не пришла!

– Да я чего? Мне по барабану. Просто… Мать сказала, что тебя повсюду ищут, ну я, короче… – продолжал мямлить Егор и вдруг спросил: – А где ты была- то?

Спросил с легким смешком, но в глазах перемешались острый интерес и страх. Страх услышать циничный ответ и потерять веру в свой идеал.

– А тебе какая печаль? – огрызнулась жестокосердная девочка по кличке Фея.

– Она была со мной, – в упор глядя на Феодосию, отчеканила Клена.

– Я?! – удивилась та.

– Да, мы читали стихи, – теперь уже обращаясь к Егору, сказала Клена.

– А- а, – с явным облегчением протянул юноша и заговорил уже повеселевшим тоном: – Сегодня на поляне собираемся. Придешь?

– Чего я там забыла? – фыркнула своенравная девица и отвернулась к окну.

– Как «чего»? – растерялся парень. – Под «репу» релакснемся. У Кучи новые диски завелись. О! Кстати! Кучу завтра на допрос вызывают. Как бы совсем не замели. Это все из- за азеров…

– Да? – лениво удивилась Феня и зевнула.

– И эти будут, байкеры из города, – добавил Егор последний аргумент, правда, с большой неохотой и презрительной ухмылкой.

– А пошли они… – отмахнулась Феня.

– Ну так придешь? – с надеждой спросил Егор.

– Не-а. Я к экзаменам буду готовиться.

– А- а, ну тогда я пошел, – упавшим голосом пробормотал несчастный юноша и пулей выскочил вон.

– А тебе его не жаль? – после паузы поинтересовалась Клена.

– Кого? Горыныча? Фи- и! Да он мне с первого класса уже надоел. Бегает, как пес, чуть ли не хвостом виляет и в глаза преданно заглядывает.

– А мне кажется, тебя это греет, – не унималась Клена. – Вот, мол, какая я крутая – парни вокруг сохнут от любви, а мне все по фиг.

– А я что, каждого должна жалеть и сюсюкать? Ох, бедненький да несчастненький! Вот тебе шоколадка, только не плачь. Кому эта жалость нужна? Им другое надо.

– По-моему, Феня права, – осторожно высказался Костя, – по крайней мере, честно отшивает, а не держит возле себя на всякий случай, про запас.

– У одного умного человека, – медленно и отрешенно заговорила Клена, – я когда-то прочитала такие слова: не отказывай сразу, пусть разочарование входит по капле, ибо, отказывая наотрез, рвешь узы преданности. Пусть остаются крохи надежды…

– Но для чего?! – загорячился Костя. – Для чего эти крохи? Ну с тем, кто их бросает с барского стола, все ясно. Они ему ничего не стоят. Для него это типа забавной игры в слова «Казнить нельзя помиловать». Но для другой стороны, той, что преданным псом заглядывает тебе в глаза, эти подачки оскорбительны, если не сказать больше. Губительны!

Смущенные его внезапной горячностью, девушки какое- то время молчали.

– Что этим байкерам здесь надо? – резко сменила тему разговора Клена.

– Кто их знает? – пожала плечами Феня. – Они с Кучей и Сурком вроде бы во френдах ходят. Но наши, как бобики, перед ними выслуживаются. Стремщики хе… – поперхнулась она, не закончив фразу.

– А про какую это поляну говорил Егор? – продолжала спрашивать Клена.

– А- а, это Свиданная поляна. Есть у нас такое место, за бывшим конным двором. Там пацаны с девчонками тусуются.

– Отсюда и название соответствующее?

– Не-ет, что вы, это еще с доисторических времен…

– Доисторических?

– Ага. Моя бабуля там зажигала, когда ей семнадцать лет было.

– На танцах?

– Ну! Только она как-то по- другому это называла, кажется, вечеринки, нет, вечерушки…

– Может, вечерки?

– Точно! Вечерки. Они там под гармошку плясали. Вальсы, кадриль всякую…

– Интересно бы послушать о тех временах, – оживилась Клена.

– А вы к Сметанихе сходите, она про все знает, – посоветовала Феня.

– Что ж. Обязательно схожу к вашей знаменитой Сметанихе. Без нее, я смотрю, никак не обойтись.

Она с улыбкой взглянула на Костю, а он почему-то нахмурился и отвел глаза.

11

– Неужели не будет рубца от такого ожога?

– Если этой мазью будешь мазать, каждый день, не ленясь, то все сойдет. Ну, может, пятнышко розовое останется, а потом и оно побелеет.

– Буду мазать. Не ленясь, – пообещала Клена.

Они сидели с Аграфеной Ивановной на крыльце ее дома и беседовали обо всем на свете: целебных травах, способных одолеть любую болезнь, видах на урожай в огороде хозяйки, молодости и старости, и даже о любви.

– Я ить и сама когда-то на Свиданную-то бегала, – посмеиваясь, вспоминала Аграфена Ивановна. – Бе- егала. Еще как! Мой Петруша ох и горяч был, буйная головушка! Скольких девок подпортил по молодости, не сосчитать. Любили его девки-то, ни одна не отказала. Да и с солдатками по сеновалам шастал. Орел, одним словом!

– А вы как же, все прощали ему?

– Дак чего я могла другое-то придумать? Куда же я от него денусь? Да и любила я его шибко. Ох, любила! Не каждой такая любовь выпадает. Мы ведь с им как согрешили-то в первый раз, и смех и грех! В тракторе его. Ага.

– Как вы там уместились? Ведь тесно же…

– И- и, милая! С любимым нигде не тесно, не холодно и не стыдно. Слыхала такое?

– Нет.

– Во- о- т! А ты разве не по любви с Костей-то? Он аж белый весь прибежал вечор, за мазью- то. Шибко за тебя переживал. Но мне сказал, что друг у него обжегся. Постеснялся, видно, про тебя сказать.

– Ой, что вы, Аграфена Ивановна, какая там любовь? Ничего между нами нет.

– Нет? А как же заголяешься перед им? Перевязку-то он поди делал?

– А что мне оставалось? Когда такая боль, что хоть на стену лезь, не разбираешь, кто перед тобой – мужчина или женщина.

– Но- но. А все же он любит тебя. У меня глаз верный. Я сразу вижу человека.

– Да что вы, баба Груня! Я вчера только приехала. Когда он успел полюбить?

– А для этого дела много времени не надо. Вон как после войны-то было: сегодня познакомились, назавтра уж свадьбу играли. У меня так-то три подруги взамуж повыходили. Двоих уж бог прибрал – царствие им небесное.

– Но тогда, наверное, мужчины на вес золота ценились? Вот девушки и торопились замуж.

– И то верно. Коли брали, шибко не ломались. А мужики, милая, всегда в большой цене. Запомни.

Тяжело вздохнув, старушка умолкла и уставилась в высокое небо с вереницей кучевых облаков. Да и Клена призадумалась – сидела притихшая, покусывая травинку.

12

Начало июня выдалось жарким и дождливым. С утра парило, а после обеда небо затягивало грозовыми облаками, и к вечеру уже грохотали первые раскаты грома. Свежий после грозы воздух, пропитанный сладкими ароматами разнотравья, пьянил голову, навевая мечтательное настроение.

Костя шел по главной улице села, мимо площади, на которую смотрели фасады школы- восьмилетки, магазина и административного здания. Его путь лежал в почтовое отделение, куда раз в месяц приходила бандероль с журналом и газетой. Специальные издания он выписывал, чтобы быть в курсе музыкальной жизни, не отставать, как говорится, от тенденций…

Неожиданно его внимание привлекла высокая, дородная женщина, явно не здешняя, выходившая из такси. Черный полупрозрачный шарф, покрывавший голову женщины, и длинное черное платье натолкнули Костю на мысль о трауре. Ее сопровождали двое молодых мужчин. Один из них что- то сказал женщине, очевидно, удерживая ее от какого-то поступка, но она, не слушая его, медленной и гордой поступью взошла на школьное крыльцо, затем повернулась лицом к площади, обвела ее взглядом и вдруг громко заговорила:

– Люди! Я приехала издалека…

На площади собирался народ. Вскоре возле школы стояло человек двадцать, в основном, женщины и дети. Все с любопытством разглядывали странную незнакомку и тихо переговаривались. Костя отметил про себя, что никто не смеялся и не отпускал шуток.

– Люди! – повторила женщина в черном. – Я мать и хочу спросить: за что убили моего сына?

Ее голос дрогнул. Она замолчала, с трудом справляясь со спазмом, перехватившим горло. Через какое-то время она продолжила:

– Я не обвиняю ваш народ. Мы всегда уважали русских людей. Но я хочу посмотреть в глаза убийцы моего сына.

И вновь сильное волнение и подступившие слезы не позволили ей говорить. Один из ее спутников, стоявший рядом, что-то тихо сказал и, взяв ее под руку, повел к машине.

На площади воцарилась полная тишина. Все молча смотрели на приезжих, не зная, как реагировать на столь неординарное событие. Когда приезжие сели в такси, и водитель завел двигатель, к открытому окну, возле которого сидела мать убитого, подошла пожилая женщина и сказала:

– У меня тоже сыночка убили, в чеченскую. Я разделяю ваше горе и от всех прошу прощения. Бог накажет убийцу, а на нас не держите зла… Если сможете, конечно.

Забыв о своей бандероли, Костя возвращался домой, остро переживая увиденное на площади. Его душа, охваченная сложным чувством, в котором смешались боль и сострадание, гнев и восторг, не находила места. Потрясенная, она жаждала деятельности.

Полностью ушедший в свои мысли, он вздрогнул от громкой трескотни Фениного мотоцикла. Девушка резко затормозила у самых ног поэта, расстегнула шлем и весело сообщила:

– Константин Ильич! Я ЕГЭ по русскому сдала.

– Что? По русскому? – рассеянно переспросил Костя. – Что ж. Поздравляю.

– Представляете, столько надо знать, все-все правила. Но мне интуиция помогла. Я и в сочинениях почти без ошибок писала.

– Удивительно! А как же все эти «шня, приколы, фрэнды и стремщики»? Они и в сочинениях присутствовали?

– Не-ет, конечно, – смутилась Феня. – Я же по классике писала: Наташе Ростововой, Анне Карениной…

– Ах, о Наташе… Ну тогда понятно. А если бы о современном герое, то без сленга не обошлось? А что? Прикольно бы звучало, к примеру: «Бизнесмен Иванов со своей герлой тащились от потрясного музона. Все остальные тоже кочумались и балдели».

– А откуда вы знаете эти слова? – вдруг хитро прищурилась Феня.

– Когда- то и сам злоупотреблял. Грешен. Но потом поумнел, что ли. Да нет, просто устал коверкать наш великий и могучий… Теперь если и сорвется иное словцо, то случайно, не специально. Понимаешь меня?

– Ага.

– Слушай, Феодосия, а вашего Кучу уже вызывали к следователю?

– Вызывали.

– Ну и что он рассказал?

– Кому? Следователю?

– Да нет, вам, своим друзьям.

– Никакой он мне не друг! Еще не хватало с таким стремщиком дружбу водить! Они с Сурком не разлей вода. А с нами просто в одном классе учатся. Вчера после экзамена хвастался, что развел следака, как лоха.

– И как, интересно?

– А, кто его знает! Понтовщик этот Куча и дурак.

– Думаешь, просто выпендривается? А если на самом деле дрался? Или просто пинал беззащитного человека?

– С него все станет, – махнула рукой Феня, но тут же насторожилась: – А для чего вы спрашиваете?

– Может, прокатишь на «Хонде»– то? – ушел от ответа Костя и улыбнулся: – Хорошо бы на вашей поляне побывать, в интересном обществе потусоваться…

– Ну уж и в интересном, – рассмеялась польщенная Феня.

– А то, понимаешь, сижу целыми днями дома, нигде не бываю. Так и свихнуться недолго.

– А что, давайте сгоняем на поляну, часов в девять, а? – зажглась девушка. – Я подъеду без пятнадцати. Идет?

– Идет.

– Ну пока! Мне еще в Бобров надо сгонять, на консу по математике.

– Пока- пока!