Kitobni o'qish: «Сломанная жизнь... или обновлённая?»

Сломанная жизнь или обновлённая?

Глава1

Москва конца семидесятых жила своей размеренной, немного серой жизнью. Широкие проспекты, обсажены ровными рядами лип, берёз и тополей. По дорогам с гулом проносились троллейбусы, редкие тяжёлые «Волги», иногда проезжали более легкие «Жигули». Автобусы шумно раскрывали на остановках двери, и толпа пассажиров, спешащих с работы, пыталась втиснуться в переполненный салон.

По вечерам улицы освещались тусклым жёлтым светом фонарей, а в воздухе постоянно витал запах мокрого асфальта, политого из машин, смывающих пыль и мелкий мусор с дорог, дешёвого табака «Беломорканала» и едва уловимый аромат борща из открытых форточек.

Люди спешили с работы домой, держа в руках авоськи с молоком в треугольных пакетах и батонами «нарезного». В очередях у гастрономов негромко переговаривались, обсуждали последние новости из «Правды» и новые серии «Семнадцати мгновений весны». В районе, где жила семья Ковалёвых, были в основном пятиэтажки и девятиэтажки с одинаковыми балконами, на которых сушились ковры и нередко осенью хранились банки с солёными огурцами. По радио звучали песни Пахмутовой и песни о Родине, а по телевизору в Новый год показывали «Голубой огонёк» и документальные фильмы про ударные стройки.

В этом мире, где всё казалось предсказуемым и правильным, где каждый знал своё место, и жил молодой Станислав Ковалёв.

Осень в том году, уже давно вступила в свои права, но в этот октябрьский день она вдруг решила напомнить о лете. Солнце мягко золотило купола храма, который давно превратили в склад, и играло в жёлтых листьях старых лип во дворе типовой пятиэтажки на окраине. В воздухе пахло мокрой землёй, дымом от печей и едва уловимым ароматом антоновских яблок с дачи, которые Вероника Станиславовна каждый год держала до холодов на балконе в деревянных ящиках.

В квартире на третьем этаже, где стены были оклеены обоями в мелкий цветочек, а на книжных полках теснились тома Маркса, Энгельса и толстые подписные собрания сочинений, росли трое детей семьи Ковалёвых.

Старшая, Ольга, уже заканчивала педагогический и по вечерам помогала матери накрывать на стол. Она была шумной, тёплой и по-матерински заботливой — особенно к самому младшему, Лёшику. Он учился в школе и с пелёнок привык, что весь мир крутится вокруг него. Лёшик мог часами валяться на диване с книжкой про индейцев или просто смотреть в потолок, и никто не упрекал его в лени.

- Пусть ребёнок растёт, — говорила Вероника Станиславовна, гладя сына по светлым вихрам.

Средний, Станислав, был на два года младше Ольги и на четыре старше Лёшика. Высокий, уже в четырнадцать лет почти догнавший отца ростом, с прямой спиной и светлыми, чуть выгоревшими на солнце волосами. Сине-серые глаза смотрели на мир внимательно и немного отстранённо, словно он всё время искал в нём что-то, чего там не хватало.

Стасику в детстве было больно видеть, как Ольга после школы первым делом бежит к Лёшику, щиплет его за щёки и смеётся:

— Ну что, мой зайчик, опять весь день геройствовал?

А потом, уже тише, почти мимоходом, обнимала Стаса:

— И ты молодец, Стасик. Пятёрки опять все?

Он кивал и улыбался, но внутри что-то холодело. Почему Лёше достаточно просто быть — и его любят просто так, а ему нужно приносить пятёрки, побеждать на олимпиадах, читать наизусть стихи и доказывать, что он тоже достоин любви?

Со временем обида притупилась, а привычка доказывать осталась. В школе Стас был лучшим. В институте — одним из самых ярких студентов на потоке. Когда он защищал курсовую по психологии личности, даже строгий профессор, обычно не щедрый на похвалу, долго молчал, а потом сказал:

— Ковалёв, вы мыслите не по годам глубоко.

Отец, Роман Семёнович, инженер на секретном заводе, был доволен.

— Вот увидишь, Стас, после института я тебя устрою в академию. Там люди серьёзные, настоящая наука. Не то что эти модные веяния.

Мать только кивала и ставила на стол ещё одну порцию борща:

— Ешь, сынок. Тебе силы нужны.

А Лёшик, уже подросток, лениво ковырял вилкой в тарелке и улыбался:

— Мне в ПТУ нормально. Не всем же жилы рвать и мозги ломать, как тебе, Стас.

Станислав улыбался в ответ, но внутри всё сильнее росла странная тяжесть. Он читал запоем — от Фрейда и Юнга до русских классиков и запрещённых самиздатовских брошюр, которые приносил один сокурсник. Чем больше он узнавал, тем острее чувствовал: знания не согревают. Они лишь делают холод внутри отчётливее и более осознанным.

Сердце казалось куском льда. Красивого, прозрачного, но обжигающе холодного.

Девушки в институте заглядывались на него. Высокий, статный, с правильными чертами лица и этими странными сине-серыми глазами, которые смотрели будто сквозь человека. Иногда кто-то из девчонок решался подойти ближе — посмеяться, пригласить на танцы в общагу или просто спросить конспект. Станислав отвечал вежливо, но так отстранёно, что через время шепотки уже ходили по факультету: «Ковалёв или болен, или… ну, вы понимаете».

Он ничего не объяснял. Как объяснить, что он просто не верит? Не верит, что его можно полюбить по-настоящему. Не за пятёрки, не за ум, не за то, что он «достойный». А просто так. Как любят Лёшу — просто потому, что он есть.

Тоска по чему-то вечному, светлому и бесконечно доброму иногда казалась невыносимой. Станислав глубоко страдал от того, что видел — мир несовершенен и он сам — тоже.

Однажды, поздней осенью, когда уже вовсю сыпал мокрый снег и фонари на улице горели тускло-жёлтым, Станислав остался после лекции в маленькой аудитории на кафедре психологии. Старый профессор, седой, с усталыми глазами и дрожащими руками, собирал бумаги в потрёпанный портфель.

— Иван Петрович… можно вас на минуту? — тихо спросил Стас.

Профессор оглянулся. В коридоре уже было пусто, только где-то далеко гремела уборщица ведром.

— Слушаю вас, Ковалёв.

Станислав помялся, потом всё-таки выговорил:

— Я пошёл учиться на психолога в надежде… что это поможет мне разобраться в себе. Найти, почему внутри всё время… холодно. Тяжело. Я будто всегда прорываюсь сквозь густой туман. Иногда кажется, что что-то разглядел впереди. Но потом, изучив подробнее, понимаю — не то, что-то банальное, обыкновенное. И чем больше я изучаю психологию и философию, тем хуже становится. Знания только увеличивают эту тяжесть. Я не понимаю, что со мной не так.

Старик невольно оглянулся на дверь. Понизил голос почти до шёпота:

— Молодой человек… психология здесь не поможет. Она — всего лишь инструмент. Как скальпель для хирурга. Без него операцию делать труднее, но возможно. А сам скальпель операцию не сделает. Он только режет.

Станислав растерянно моргнул:

— Так что же мне может помочь?

Профессор долго молчал. Потом, едва слышно, произнёс:

— Вам нужна Библия. Ответы на ваши вопросы вы сможете найти в ней. Да и то, если будете изучать внимательно и серьёзно. Такое никогда не лежит на поверхности. - Потом он задумался на миг и чуть грустно улыбнулся. - Хотя, дети и простые люди нередко находят эти ответы намного быстрее. Может быть, за счёт искренней веры или из-за чистоты их сердец? Я не знаю, но так устроен наш мир.

Глаза у Стаса стали огромными.

— Вы… верующий?

Старик грустно улыбнулся:

— Любой здравомыслящий учёный рано или поздно приходит к этому. - Он снова оглянулся, помолчал и вдруг сменил тон на защитный. - Я вам ничего не говорил, Станислав. У меня профессорская пенсия, я ещё преподаю… не хочу в конце жизни всё потерять. Но я вижу в ваших глазах ту же тоску, что мучила меня много лет. И только недавно я нашёл то, что искал. Я ещё не могу назвать себя религиозным человеком и примкнуть к какому-то течению… но книгу эту вам советую поискать. Очень советую. Вам повезёт, если найдёте её в молодости. Сэкономите массу времени и сил.

За окном тихо падал снег, укрывая серые московские крыши белым покрывалом. Где-то вдалеке прогрохотал трамвай. А в маленькой аудитории два человека — старый профессор и молодой студент — стояли в тишине, которую нарушало только тиканье настенных часов.

Станислав медленно кивнул.

— Спасибо, Иван Петрович, - его голос прозвучал очень тихо, но был наполнен сердечным теплом и благодарностью и надеждой.

Он вышел в коридор, и холодный осенний воздух ударил ему в лицо. Но внутри, впервые за долгое время, что-то едва заметно дрогнуло. Где-то на самой глубине рождалась надежда, не слепая, а подтверждённая опытом пожилого учёного, проверившего, что эта новая, необычная теория — работает. Теперь оставалось найти ту необычную и запрещённую властями книгу о которой говорил профессор. Но где её взять?

Глава 2

Прошло несколько дней. Жизнь текла своим привычным чередом: утренние лекции, длинные часы в библиотеке с бутербродами, принесёнными из дома. В библиотеке привычно пахло старой бумагой и пылью, а иногда чьей-то едой, спрятанной студентами от сотрудников библиотеки.

Вечера он проводил за чтением при свете настольной лампы. Станислав пытался сосредоточиться на конспектах и статьях, но мысли то и дело возвращались к словам старого профессора. Библия… Даже если такая книга где-то и хранилась в закрытых фондах библиотеки, обычному студенту она была недоступна. В публичных библиотеках её не держали, а спрашивать вслух было опасно. Поэтому он просто продолжал читать — всё подряд, надеясь, что среди сотен страниц найдётся хоть что-то, что растопит лёд внутри.

В один из таких дней он сильно засиделся за очередной книгой, которую запрещали выносить из читального зала. Когда он, наконец, закрыл тяжёлый том и вышел на улицу, уже почти стемнело. Промозглый осенний вечер обнял его сырым холодом. Ветер нёс мелкую морось, а воздух был тяжёлым от запаха мокрого асфальта и дыма из печных труб. На одном из отрезков пути, как назло, не горели фонари — только редкие окна домов бросали тусклые прямоугольники света на тротуар. Голод настойчиво тянул домой, где мать наверняка оставила ужин, который он может подогреть. Но Станислав вдруг заметил впереди силуэт.

Женщина в инвалидной коляске пыталась выехать из небольшой ямы, в которую угодило колесо. Коляска накренилась, и девушка (а это оказалась совсем молодая девушка) безуспешно пыталась крутить колёса руками. Стас на мгновение замер. Холод и усталость толкали вперёд, но совесть оказалась сильнее.

— Вам помочь? — спросил он, подходя ближе и стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он не хотел пугать незнакомку.

— Я была бы очень благодарна, — ответил довольно мягкий, казавшийся бархатным, голос. — Сегодня фонари выключили, и я не заметила яму…

Станислав с трудом вытянул тяжёлую коляску из ямы, поставил её ровно и, не раздумывая, покатил по тротуару. Он решил довезти девушку до дома, чтобы она снова не попала в проблему.

- Где вы живёте? - спокойно спросил он.

Легкая рука указала на дом невдалеке. Когда они остановились у старого пятиэтажного подъезда, девушка тихо произнесла:

— Спасибо вам огромное! Да благословит вас Бог… - Стас невольно вздрогнул. Эти слова прозвучали так необычно, так тепло и искренне, что на миг показались чужеродными в сыром московском вечере. Но он промолчал, только кивнул.

— Мне очень неудобно просить вас ещё об одной услуге, — продолжила она чуть смущённо. — Но я не смогу подняться сама, а моя семья не знает, что я вернулась. Не могли бы вы позвать моих родных? Они живут на втором этаже.

Станислав обошёл коляску и только теперь внимательно посмотрел на девушку. Она была действительно молода — лет двадцати двух, не больше. Светлые волосы, собранные в простую косу, тонкие черты лица и глаза, в которых даже в полумраке читалась благодарность. Её смело можно было назвать красивой, даже несмотря на её положение.

Он поднялся по тёмной лестнице, где пахло кошками и варёной капустой, и позвонил в дверь. Ему открыла другая девушка — примерно его возраста, с копной вьющихся каштановых волос, в простом ситцевом халате домашнего покроя. В квартире за её спиной слышались приглушённые детские голоса и запах свежеиспечённых пирожков.

— Там… я не знаю, ваша родственница у подъезда, на коляске, — растерянно произнёс Стас. — Она попросила позвонить.

Девушка охнула:

— Ой… Марта припоздала, а наши мужчины ушли её искать! Мы ждали её с прогулки, но она всё не возвращалась. Мы так волновались! В наше время инвалидная коляска — это роскошь и ценность. Боялись, что кто-то мог обидеть нашу упрямую Марту, которая так хочет быть самостоятельной…

Стас коротко объяснил, что произошло. Поняв, что мужчины семьи ушли на поиски, он понял: поднимать девушку некому. Стас уже начал спускаться вниз, бросив через плечо:

— Не могли бы вы спуститься, чтобы забрать коляску?

Девушка с каштановыми волосами без размышлений пошла следом, накинув на плечи тёплый платок.

Внизу Станислав легко, словно она ничего не весила, поднял Марту на руки. Девушка оказалась лёгкой, но он увидел, как напряглось её лицо от неожиданности. Следом поднималась вторая сестра, осторожно неся сложенную коляску.

На лестнице было тихо, только скрипели ступени под ногами да где-то на первом этаже мяукнула кошка. Марта тихо сказала ему прямо в плечо:

— Вы очень добрый… Спасибо, что не прошли мимо.

И Стасу вдруг показалось, что от этих слов и от самой необычной девушки вдруг повеяло удивительным добрым теплом. Или ему просто показалось от усталости и голода? Он не знал.

Он внес девушку на площадку. Её сестра постаралась побыстрее пройти в квартиру, чтобы показать незнакомцу, куда нести сестру. Она, почти не замечая, быстро отставила коляску в сторону, и распахнула дверь спальни.

- Сюда, пожалуйста! - произнесла она очень похожим на сестринский, глубоким, бархатным голосом.

Стас внёс девушку и усадил её в старенькое, но уютное кресло, стоявшее в спальне. Комната была скромной: простая кровать, шкаф с потёртыми дверцами и вязаная салфетка на тумбочке. Из кухни, откуда доносился аппетитный запах печённых пирожков, жареной картошки и лука, показалась красивая женщина лет сорока пяти. Она вытирала руки о передник, и Стас сразу понял — это мать девушек. Те же мягкие черты лица, те же тёплые глаза, только в её волосах уже серебрилась первая седина.

Из соседней комнаты выглянули две пары любопытных глаз — два мальчика, примерно десяти и семи лет. Старший, с озорной улыбкой, тут же выдал:

— Нашу Марту как королеву домой принесли! Красавец принц на белом коне!

— Ага, вот только коня не видно. Может, это не принц, а сам белый конь? — хихикнул младший, толкая брата локтем.

Ребята рассмеялись собственным шуткам. Им было очень весело.

— Дети, прекратите! — строго посмотрела на них мать, но в её голосе слышалась едва сдерживаемая улыбка.

Когда Стас аккуратно усадил Марту и поправил плед на её коленях, он сразу направился к выходу. Неловкость и привычная отстранённость уже тянули его обратно в холодный осенний вечер. Но мать семьи добродушно остановила его:

— Может, поужинаете с нами, добрый человек? Картошка с грибами уже готова, и чай свежий. А в духовке готовы пирожки с ливером. Неудобно же так отпускать вас после такого доброго дела.

Станислав замер у двери. Он сам не мог объяснить почему, но ему вдруг очень захотелось остаться в этой скромной, наполненной жизнью квартире. Здесь пахло домашним теплом, слышался детский смех, а на стенах висели вышитые крестиком картинки, возможно девушка-инвалид коротала время, вышивая их. В соседней комнате играли ещё две маленькие девочки — одна лет пяти, другая совсем кроха, не больше двух, — строя на полу башенки из деревянных кубиков.

Возможно, дело было в тех необычных словах: «Да благословит вас Бог», которые до сих пор звучали в его ушах. Они не давали покоя. Хотелось понять — случайность ли это или в этой семье действительно что-то другое, настоящее, чего не хватало в его собственном доме.

— Спасибо… если не обременю, — тихо ответил он, снимая пальто.

Мать улыбнулась так тепло, словно знала его уже давно:

— Какое обременение? Места хватит. Меня зовут Анна Петровна. А это мои дочери — Марта и Лиза. Мальчишек вы уже слышали — это Коля и Серёжа. А малышки — Танечка и Машенька.

Лиза, та самая девушка с каштановыми кудрями, быстро накрывала на стол, ставя дополнительную тарелку. Марта из кресла посмотрела на Стаса с благодарной улыбкой:

— Вы даже не представляете, как вовремя оказались. Я сегодня решила доказать всем, что могу гулять одна… вот и доказала.

— Главное, что всё хорошо закончилось, — ответил Стас, садясь за стол.

Вскоре подошли отец с братом, которому на вид было около двадцати. Перень был коротко острижен, и Стасу показалось, что он лишь недавно снял военную форму. Позже выяснилось, что Саша действительно недавно демобилизовался, отслужив положенные два года.

- Валерий Иванович — протянул руку отец семейства.

- Стас, - в ответ пожал его ладонь гость.

- Саша, - брат тоже пожал руку гостю.

Руки хозяев были намного более жесткими и шершавыми, привычными к физической работе, но речь всех в семье была грамотной, развитой. И Стас подумал, что, возможно, в этом доме немало прочитано книг. Он отметил также, что в спальне Марты и Лизы стоит большой книжный шкаф, забитый книгами. Казалось, что каждая щёлочка в нём была занята.

Ужин был простым, но удивительно вкусным: жареная картошка с лесными грибами, солёные огурцы из банки, пирожки с ливером, которые хозяйка достала из духовки, чёрный хлеб и крепкий чай с вареньем.

В кухне было непривычно шумно. Дети болтали без умолку, Лиза иногда одёргивала их, а Анна Петровна спокойно и с любовью направляла разговор. Станислав молчал больше, чем говорил, но внутри него впервые за долгое время что-то тихонько оттаивало. Он ловил себя на мысли, что смотрит на эту большую семью и невольно сравнивает её со своей — где всё было правильнее, аккуратнее, но гораздо холоднее.

За окнами на землю уже опустилась ночь, на подоконниках соседних домов стояли первые горшочки с луком, которые люди выращивали к Новому году. Но внутри, в маленькой квартире на втором этаже, всё было иначе. Там горела старая настольная лампа под абажуром, пахло свежим чаем с вареньем и только что испечёнными пирожками. Детские голоса смешивались с тихим разговором взрослых, и этот звук обволакивал, как тёплое одеяло. На улице уже ощущался настоящий зимний холод — дыхание вырывалось паром, а лужи начали покрываться тонкой корочкой льда, — но здесь, среди этих людей, холод отступал. Душевное тепло разливалось по комнате, словно от настоящей печки, которой в их доме никогда не было, но она будто жила в самих сердцах хозяев.

Когда ужин подходил к концу и дети уже начали зевать, Стас наконец решился и тихо спросил, обращаясь к Анне Петровне:

— Простите… Марта сказала «Да благословит вас Бог». Это просто так… или у вас в семье принято так говорить?

Анна Петровна на мгновение замерла с чашкой в руках. Она посмотрела на него внимательно, без страха, но и без лишней открытости — как человек, который давно научился быть осторожным. Этот вопрос мог оказаться провокационным, для того, чтобы после ответа хозяев, заявить на них в милицию. И всё же хозяйка, поразмыслив лишь несколько мгновений, ответила:

— Не просто так, Станислав, — мягко произнесла она. — Мы верим в Бога. В наше время это не всегда безопасно, сами понимаете. Надеюсь, что вы не используете во зло то, что вы сейчас узнали?

- Нет, что вы! Не переживайте! Всё хорошо. Я никому об этом не скажу, - поспешил заверить нежданный гость.

Марта из своего кресла добавила спокойно:

— Бог нас любит. И мы стараемся жить так, чтобы и другие это почувствовали. Как вы сегодня.

Станислав кивнул, не зная, что ответить. Он согласен был с Мартой, что сразу почувствовал это. Но как она узнала о его ощущениях?

- Сегодня Бог проявил к нам Свою любовь через ваши руки и ваше доброе сердце, - улыбнулась Анна Петровна. - Иногда Он проявляет Себя через людей и их добрые дела.

- Скажите, а вы читали когда-нибудь Библию? - осторожно поинтересовался Стас.

- Да, конечно, - закивали все члены семьи.

Стасу показалось странным, что даже маленькие дети закивали. Разве может такое быть, чтобы малыши читали и слышали то, что он — почти что учёный, не смог прочесть?

- Я понимаю, что вы вряд ли рискнёте довериться мне и сказать, где вы её нашли, но я очень сильно хотел бы прочесть Библию, - признался он, коротко передав свой разговор с профессором, но не называя его статуса и имени. Стас сказал, что ему один из преподавателей посоветовал прочесть эту необычную книгу.

- Я должен подумать, - с расстановкой произнёс отец семейства. - Вы можете общаться с нами, и я поищу возможности дать вам её почитать.

Стас понял, что хозяин квартиры хотел бы просто понаблюдать за неожиданным вечерним гостем, чтобы потом решить, может ли он доверять ему? Еще немного пообщавшись, Стас собрался идти домой, поражаясь, что не только в квартире он ощущал необычное душевное тепло, но и в его сердце будто появились пока еще почти неуловимые теплые волны, как лёгкое дуновение ветерка.

- Я с радостью буду общаться с вами, если вы не возражаете! - искренне ответил он.

За окном всё так же моросил осенний дождь, перемежающийся с колючим снегом, а в маленькой квартире на втором этаже горел тёплый свет лампы и звучали детские голоса.

Глава 3

Несмотря на промозглый ветер, который гнал по улице мокрые листья и мелкую колючую морось, Станислав шёл домой и едва мог сдержать улыбку.

«Странная семья, странная квартира, — думал он, — но как же там тепло!»

В его жизни, где всё было выверено и правильно — лекции, книги, уважительные кивки сокурсников и молчаливое одобрение отца. В обществе, в котором он вращался, все были умны, начитаны и нередко подчёркивали свою принадлежность к интеллигенции, очень гордясь этим.

Но эта простая, многодетная семья рабочих казалась явлением из другого мира. Раньше он не раз встречался с обычным рабочим людом — нередко мужчины любили выпить и их словарный запас ограничивался шестым-седьмым классом школьной программы. Женщины почти ни о чём не любили говорить, кроме сериалов или простых мелодрам. Но он ещё никогда не встречал людей из рабочего сословия, которые так правильно и грамотно выражали свои мысли, при этом оставаясь совершенно естественными. Ни высоких слов, ни наигранной интеллигентности. Просто ясность и какая-то удивительная внутренняя свобода. Они не пытались показать свою начитанность, не думали о том, как сильно отличаются от других семей своего сословия. Им просто нравилось свободно выражать свои мысли. И образ их мыслей очень нравилась Стасу. Ему казалось, что в этой семье намного больше эмоционального и душевного здоровья, чем у всех, за кем он наблюдал раньше.

Ему хотелось снова разговаривать с этими людьми. Хотелось сидеть за их скромным столом, слушать, как Лиза тихо напевает что-то, пока моет посуду, как Марта спокойно и твёрдо отвечает на его вопросы, а Анна Петровна по — доброму улыбается. От её глаз разбегаются лучики добрых мелких морщинок, которые не хотелось скрывать, но напротив, хотелось подчеркнуть, напомнить миру о том, как часто улыбается эта необычная женщина, несмотря на загруженность и множество забот многодетной матери.

Шагая, Стас сжимал в кармане пальто маленький листочек бумаги с номером телефона. Этот номер записал для него Валерий Иванович — отец семейства, высокий, немногословный мужчина с сильными руками столяра. Его старший сын Саша, тоже оказался очень интересным собеседником. Стас радовался, что получил приглашение продолжить с ними общение.

Когда мужчины вернулись с поисков Марты и узнали, что произошло, Валерий Иванович крепко пожал Стасу руку и сказал просто:

— Приходите к нам, Станислав. Наши двери для вас всегда открыты.

Это был настоящий шанс. Шанс доказать семье, что он не опасен, что ему можно доверять. И, возможно, когда-нибудь получить возможность прикоснуться к той самой книге, о которой говорил старый профессор.

Прошёл месяц. Холодный ноябрь уже полностью вступил в свои права: по утрам на лужах появлялся тонкий ледок, а в воздухе пахло снегом. За это время Станислав стал своим в этой большой и шумной семье. Он приходил несколько раз в неделю — иногда после института, бывало и по выходным. Они провели в беседах не один вечер. Разговоры часто заходили о вере и о Боге.

Каждый раз, переступая порог их квартиры, Стас будто попадал в маленький островок тепла посреди всё сильнее сжимающих Москву зимних холодов. На улице ветер завывал в трубах и нёс колючий снег, а здесь всегда горел свет, стоял самовар или большой чайник, и кто-нибудь обязательно предлагал «ещё чашечку, пока горячий». Стас всегда приносил с собой что-нибудь вкусное к чаю или мороженное. Дети обычно встречали его радостными возгласами.

- Дядя Стас пришёл! - И Стаса тоже радовало, что его ждут, ему рады.

Душевное тепло этих людей было почти осязаемым: оно согревало сильнее любой печки и заставляло забывать о морозе за окном. И только почему-то, когда он сказал, что хотел бы зайти в воскресение, ему отказали:

- Нас не будет дома, - спокойно сообщали Анна Петровна.

Сначала Стас задавал осторожные вопросы, боясь спугнуть. Но постепенно он осмелел. Валерий Иванович говорил спокойно и рассудительно, словно рассказывал о простых, но очень важных вещах — о том, почему человек не может найти покой в одних только знаниях. Марта говорила мягко, но с удивительной внутренней силой. Лиза иногда добавляла что-то живое и тёплое, а дети просто слушали, сидя на полу и рисуя цветными карандашами.

И вот однажды, в тихий снежный вечер, когда за окном кружились крупные хлопья снега, Валерий Иванович молча протянул Стасу тяжёлую книгу в тёмном переплёте.

— Держи, — сказал он тихо. — Только осторожно. И постарайся читать не для того, чтобы спорить, а чтобы услышать. И помни, что если кто-то увидит её, ты и себе жизнь можешь сломать, и меня под срок в тюрьме подведёшь.

- А могу я взять её с собой?

- Если твоя комната закрывается на ключ, - серьёзно напомнил Валерий Иванович. - Неожиданно вошедший человек, любой, может оказаться опасным. Даже родители, брат или сестра. И будь уверен, они будут действовать из самых лучших побуждений, кинутся спасать тебя от беды… и сломают жизнь тебе, мне и моим детям. Не пренебрегай серьёзностью положения. Я бы сказал тебе, что читать можно только у нас, но понимаю, что мы не всегда можем принимать тебя, а ты, судя по тому, что я узнал о тебе, захочешь читать её часто.

Станислав принял Библию обеими руками. Она была старой, страницы слегка пожелтели по краям, но корешок ещё держался крепко. Сердце вдруг заколотилось так сильно, словно он держал в руках что-то запретное и одновременно очень нужное.

Он не знал, что именно найдёт внутри. Но в тот момент, сидя за столом в маленькой московской квартире, где пахло чаем и свежими блинами, а дети уже начали зевать, Станислав впервые за многие годы почувствовал, что лёд в его груди дал ещё одну, чуть более глубокую трещину. И через неё повеяло надеждой, будто весенним теплом, несмотря на то, что за окном становилось только холоднее. Зима уже заявила о своих правах.

Когда Станислав впервые открыл тяжёлую старую Библию и начал читать, в нём сразу поднялась защитная реакция. Слова на пожелтевших страницах били по привычному мировоззрению, как ледяной ветер в лицо. Раньше он не задумываясь принял теорию эволюции на веру — она казалась логичной, научной, неоспоримой. Теперь же, если предположить, что Бог действительно есть, и именно Он создал Вселенную, весь фундамент, на котором Станислав строил свою жизнь и мысли, начинал трещать и переворачиваться.

Но он продолжал читать. По совету Валерия Ивановича, Стас завёл отдельный блокнот и аккуратно записывал туда все возникающие вопросы. Вечерами, когда мать и отец уже спали, он запирал дверь своей комнаты, включал настольную лампу и погружался в текст. А когда уходил из дома, прятал Библию в ящик стола и запирал его на маленький замок — на всякий случай. В Советском Союзе осторожность была не лишней. Стас не хотел, чтобы кто-то из родных случайно увидел запрещённую книгу. Реакция каждого могла оказаться непредсказуемой.