Kitobni o'qish: «Засраночка моя», sahifa 6

– Вы меня не поняли. Я спрашиваю: как – нет? Означает ли ваше «нет», что в квартиру ещё не вернулись, что её спешно покинули, что в ней вообще никто не живёт… уже давно…

– Да-да, я всё понял. Такое впечатление, что… всё было как обычно: люди ушли утром и пока ещё не вернулись. Всё… обычно, никаких следов… бегства.

– Понятно. Но тогда… непонятно: в ресторане их тоже нет, мне только что об этом сообщили. Они должны были провожать своих… друзей в Россию (бывшую страну своего проживания и вознесения на вершины богатства Ростислав Филиппович Иванов всегда называл именно так), а из Орли должны были ехать прямо домой…

Да, вот что, любезный! Вы, разумеется, остаётесь там и ждёте возвращения хозяев, а мы попытаемся узнать, куда это могли отправиться на ночь глядя мсье и мадам Назье. Вместе отправиться, заметьте это! Каждые полчаса вы должны связываться с базой и… Это ещё что такое?!

– Шеф, это телефон! Это телефон орёт, кажется, там ещё автоответчик есть. Что делать?

– Да уж не общаться по телефону! Посмотрите, там определителя номера нет?

– Есть! Есть определитель.

– Прекрасно! Номер передайте диспетчеру, остальное вас не касается. Ждите, пока они не появятся, а дальше – работайте по плану. Если вам что-нибудь нужно будет знать, вам сообщат. Всё!

* * *

Лерку и Франсуа искали самые разные люди в России и во Франции, их поисками занимались весьма квалифицированные мастера своего дела, потому что в сведениях, которые они могли предоставить, были заинтересованы люди, которые могли потерять или приобрести благодаря этим сведениям большие деньги…

Поэтому их искали на совесть.

Но найти их этой ночью не удалось никому, и исчезновение их не было какой-то заранее спланированной хитрой акцией…

Совсем наоборот…

Просто Валерия и Франсуа Назье очень сильно любили друг друга.

При этом Франсуа страшно ревновал свою красавицу-жену к Женьке Рослому, которого Лерка так и не смогла забыть, и поделать с собой Франсуа ничего не мог: каждый раз, когда каким-то образом, по делу ли, или просто случайно, в отношениях Франсуа и Лерки возникал Женька, француз срывался. Он просто зверел: устраивал Лерке дикие сцены, неизменно заканчивавшиеся бурными примирениями…

Для «выяснения отношений» у Франсуа и Лерки был специальный загородный домишко, что-то похожее на советские дачи времён перестройки, о котором никто не знал и не мог знать, потому что он был снят на чужое имя, официально его арендовала одна из официанток, работавших в «Маминых обедах», не знавшая об этом (Франсуа позаботился…) своём приобретении… В домике была всего одна большая комната, прямо из которой можно было попасть в небольшую кухоньку, примыкавшую к спартанской ванной комнате.

Как правило, по дороге в этот домик, который Лерка со вкусом называла «камерой пыток», супруги ругались. Ругались от души, со смаком, с употреблением в полном объёме «великого и могучего, правдивого и свободного» русского языка… По части умения сквернословить красавица мадам Назье, чья аристократическая внешность вызывала невольный трепет, могла бы, наверное, дать сто очков вперёд многим специалистам, прошедшим курс «академии»…

Разогрев себя по дороге ругательствами, Франсуа и Лерка, едва переступив порог дома, бросались в объятия друг друга. Это были любовные объятия, сильно напоминавшие схватку двух разъярённых хищников, каждый из которых норовил и растерзать, и заласкать одновременно своего соперника и партнёра…

Возможно, если бы кто-то посторонний увидел супругов в этом момент, он мог бы подумать, что эти люди просто-напросто сошли с ума… И, вероятно, был бы прав, потому что это были отношения людей, которые по-настоящему, до боли в сердце, любили друг друга.

А что такое настоящая любовь, как не самое настоящее сумасшествие?…

В загородном домике не было телефона, а свой мобильник Франсуа, не заметив этого, раздавил на пороге домика, через который он на руках переносил полуодетую Лерку…

* * *

Ночь близилась к рассвету.

…Измученные друг другом, Франсуа и Лерка в блаженном изнеможении обняли друг друга – да так и заснули на широкой кровати своего тайного убежища…

…Ростислав Филиппович Иванов с увлечением разглядывал рисунок Пикассо, висевший в его кабинете, в очередной раз пытаясь разгадать, что хотел сказать этой мазнёй «шарлатан Пабло», как он называл великого испанца, который когда-то давно подписал этот рисунок для того, чтобы подарить его совсем молодому Ростику Иванову – мальчику из хорошей русской семьи, сделавшему при большевиках хорошую карьеру…

…Друзья из «мазутки» устроились в отдельных комнатах более чем просторного особняка Валерия Игоревича Маслова в компании наспех приглашённых девиц, но в эту ночь никто из них, даже любвеобильный Рубильник, которого иногда дразнили кроликом, не мог полностью сосредоточиться на своих случайных партнёршах…

…Каменно, без снов, неподвижно спал измученный сутками работы полковник Огурцов, поставивший будильник на половину шестого утра. Спать ему оставалось совсем недолго…

…Беспокойно ворочался в своей постели Владимир Иванович Птицын, в снах которого причудливо переплелись картины парижских «переговоров», обрывки футбольных матчей, какие-то диковинные награды и что-то вовсе уж непонятное, несусветное, не поддающееся определению, но, похоже, довольно приятное…

…В квартире тренера Вадима Валериевича Филяюшкина было тихо, тепло и по-домашнему уютно, и обитатели этого уютного дома, наговорившись, насмотревшись друг на друга, поделившись друг с другом своей нежностью и любовью, спокойно спали, наивно полагая, что все их неприятности уже закончились вместе с этой ночью…

…Человек, которого называли Боссом, неожиданно проснулся среди ночи, потому что, как ему показалось, он сумел-таки определить слабое место в столь тщательно разработанном плане. Сейчас он сидел возле компьютера и нетерпеливо отыскивал в его поистине бездонной памяти данные, которые могли пролить свет на причину его возможной неудачи…

…Холодное, застывшее тело Женьки Рослого лежало на большом столе в морге больницы МВД. Оно было закостеневшим, молочно-белым, с отливом в синеву, а блаженная улыбка, с которой умер Женька, сейчас напоминала звериный оскал…

…Ночь приближалась к рассвету…

ЧАСТЬ II

Лариса попросила Ирину Михайловну, чтобы та разбудила её в половине восьмого утра, поэтому уже около восьми часов она покидала гостеприимный кров Валерича.

Зная, что к одиннадцати часам должен звонить Жак, Лариса специально проснулась так рано. Потому что вот уже три года и семь месяцев она, возвращаясь с соревнований, рано утром шла к матери.

К матери, умершей три года и семь месяцев назад…

Ядвига Яновна Сизова умерла в возрасте сорока девяти с половиной лет, не дожив до своего золотого юбилея полгода. Саркома унесла её жизнь за несколько месяцев, и врачи были здесь бессильны. Медицина ещё не научилась творить чудеса…

…Сколько Лариса себя помнила, её мать всегда была молодой, изящной, необыкновенно красивой женщиной, внешность которой невольно привлекала к себе внимание в любом обществе.

Но это внешнее изящество Ядвиги Сизовой было продолжением – или отражением? – того, что принято называть либо душой, либо внутренним миром человека. И в самом деле, она мать Ларисы была человеком более чем незаурядным, и поэтому жизнь её, как и жизнь любого незаурядного человека, была непростой…

Ядвига Комарницкая выросла на одной из окраин необъятного Советского Союза, в Ужгороде, где, как в огромном котле, перемешались люди самых разных национальностей: украинцы, русские, венгры, румыны, поляки, чехи и прочие жители Восточной Европы – и не только Европы…

Семья Комарницких была в Ужгороде семьёй известной: отец, профессор физики местного университета, был одним из тех опальных учёных, которых, во избежание уничтожения в период одной из бесчисленных во времена вождя народов кампаний за чистоту рядов, «сослали» на окраину империи с целью организации в Ужгороде, тогда – провинциальном Закарпатском городишке – центра науки под названием университет.

К этому времени Ян Комарницкий был уже немолодым человеком, известным в Европе учёным-физиком и талантливым преподавателем. Он приехал в Ужгород вместе с молодой женой Стасей и маленькой дочкой Ядзей, которые, вместе с занятиями физикой, были основным смыслом его неспешной жизни.

С детства у Ядзи обнаружились способности к языкам, что в многоязычном Ужгороде само по себе было не удивительно: каких только языков там не было, какая речь только не звучала на старых улочках… Удивительным было то, что девочка, воспринимая на слух разные языки, никогда не говорила на «суржике», на которых изъяснялось практически всё население Ужгорода. Маленькая Ядзя же говорила чисто, красиво и правильно на каждом из языков, даже если, к примеру, по-румынски она знала совсем немного слов, то произношение её было безукоризненным, близким к литературным образцам.

К моменту окончания школы Ядвига Комарницкая достаточно свободно владела английским, французским и немецким языками, вполне сносно объясняясь при этом на остальных, как она потом стала их называть, «местных диалектах».

Отец был убеждён, что Ядзя должна было учиться дальше только в Москве, и не потому, что он так любил столицу. Отличный преподаватель, он понимал, что филфак местного университета ничего не может дать дочери, здесь её несомненные способности к изучению языков не могли получить должного развития.

Разумеется, ему очень хотелось, чтобы дочь получила, как и он сам в своё время, образование в Германии, которую он почитал за величайший в мире научный и образовательный центр, но при тогдашнем подходе к образованию это было невозможно, в Советском Союзе за границу для продолжения обучения отправляли только «детей своих родителей», где уж там Язде…

Оставался Московский университет, студенткой филфака которого Ядвига Комарницкая стала в год окончания школы.

На первом курсе Ядвига познала, что такое горечь от утраты дорогого тебе человека: скоропостижно, от сердечного приступа умер отец. Шёл домой после заседания кафедры, присел на скамеечку, чтобы привычно пересидеть привычную уже боль в сердце, и тихо умер…

Сначала Ядвига хотела перевестись в Ужгородский университет, чтобы быть рядом с оставшейся одной матерью, но Станислава Станиславовна решительно настояла на том, чтобы дочь продолжала образование в столице.

Пять лет учёбы на филфаке «храма науки» Ядвига использовала с максимально возможным для профессионального роста результатом: она блестяще, на уровне диалектов, овладела французским языком, прекрасно зная при этом английский и немецкий. Поэтому ни у кого не вызвало удивление полученное ею предложение о поступлении в аспирантуру, после окончания которой она – как обещала ей завкафедрой – должна была занять место преподавателя на кафедре на кафедре французского языка… Хотя заведующий кафедрой этого же французского языка в МГИМО, читавший спецкурс в группе, в которой училась Ядвига, настойчиво приглашал её ассистентом на свою кафедру сразу же после окончания университета, без всяких там аспирантур, мотивируя это тем, что для студентов его вуза владение языком на уровне диалекта просто необходимо в их профессиональной деятельности, а то, что он слышал на занятиях от студентки Комарницкой, удивительно напоминает ему пребывание в Марселе и Руане…

Защита кандидатской диссертации стала для Ядвиги Яновны событием этапным: едва ли не на следующий день после защиты она познакомилась со своим будущим мужем Лёнечкой Сизовым, отцом Ларисы.

Это была большая любовь, целиком захватившая новоиспечённого кандидата филологических наук.

Так уж получилось, что к двадцати шести годам Ядвига знала в жизни только учёбу, успехи в которой во многом заменяли ей всё остальное.

Конечно, она не была «синим чулком», её внешность просто не могла не вызывать интерес к Ядвиге со стороны представителей сильного пола. Но Ядвига, для которой идеалом отношений между мужчиной и женщиной были отношения между Яном Карловичем и Станиславой Станиславовной, как-то интуитивно строила свои отношения с мужчинами так, что к ней даже близко не приближались любители скороспелых интрижек и, как говаривали в университетском общежитии, «поездок на Палкингштрассе» – а ведь такие составляют большинство среди мужской половины рода человеческого…

Если же в её жизни появлялись люди, которые хотели перевести свои отношения с ней в более серьёзную плоскость, то очень скоро эти люди начинали её… бояться! Она ничего не делала для этого, но сама личность девушки была настолько цельной и крупной, что серьёзные, неглупые парни боялись, как им казалось, превратиться в «придаток к жениному интеллекту»… Как позднее скажет ей один из несостоявшихся претендентов на руку и сердце: «Ну боялся я тебя, ты же просто танк какой-то в работе, куда мне до такого…».

Этих комплексов, этой рефлексии был начисто лишён Лёнечка Сизов, тридцатилетний актёр – не актёр, режиссёр – не режиссёр, что-то делавший при одном из московских театров смазливый малый атлетического телосложения.

Ядвигу Лёнечка, по своему обыкновению, высмотрел из-за кулис во время спектакля, после которого подошёл к ней в фойе, мгновенно «обаял», как он это называл, и напросился провожать.

По дороге Лёнечка, вдохновлённый красотой новой знакомой, её огромными лучистыми глазами и редкостным умением слушать (а Ядвига, как человек воспитанный, внимательно слушала любого собеседника, тем более – такого симпатичного…), разливался соловьём, и Ядвига никак не могла понять, что сильнее привлекает её в этом расхлябанном, но крепком парне: его потрясающая раскованность или огромные голубые глаза под чёрными, круто вьющимися кудрями… Кроме всего прочего, нервотрёпка предзащитных недель, сама защита диссертации, хлопоты с оформлением документов и другие «защитные мероприятия» изрядно потрепали нервную систему кандидата филологических наук Ядвиги Яновны Комарницкой, и кандидату наук хотелось обычной человеческой радости общения…

Лёнечка, и он сам это знал и любил подчёркивать, говоря о собственной персоне, был балбесом, но балбесом активным, поэтому и его роман с Ядвигой развивался бурно, осада крепости велась целеустремлённо и где-то даже самозабвенно: Лёнечке льстило, что после полуграмотных окололитературных и околотеатральных девиц, которыми он перебивался до сих пор и одна из которых даже была какое-то время его женой, он ухаживает за такой образованной дамой, как Ядвига, что они «встречаются»… Плюс к этому – польские корни, папа-профессор, пусть даже уже и покинувший этот бренный мир, несомненная красота новой знакомой, её неподдельная интеллигентность, умение Ядвиги держать себя и нравиться окружающим…

Но самым главным для Лёнечки стало то, что он просто физически ощущал, что Ядвига его любит, он просто купался в этом – новом для себя – чувстве, которое, несмотря на опыт семейной жизни, было таким неизведанным…

Лёнечка полюбил Ядвигу настолько, насколько он вообще был способен кого-либо полюбить, и это – тоже новое для него – душевное состояние совершенно преобразило записного шалопая. Оно даже благотворно повлияло на его профессиональную деятельность: Лёнечке дали самостоятельную постановку, он ставил спектакль по пьесе, одно название которой обеспечивало зрительский успех. Недоброжелатели начинающего режиссёра поговаривали, что этим он также был обязан Ядвиге, познакомившись с которой, главный режиссёр театра, пожилой петербуржец, немало повидавший в жизни, как-то обронил в своём кругу: «Если этот… деятель сумел сделать так, что его полюбила такая женщина, значит, мы с вами, коллеги, чего-то в нём… такого не разглядели».

Захваченная новым для себя чувством, Ядвига необыкновенно похорошела, хотя, казалось бы, куда уж дальше ей хорошеть, ей – с её лицом и фигурой! Теперь она не ходила, а летала, работа, которая и раньше не вызывала у неё отвращения, просто приносила ей наслаждение, а каждый вечер она проводила вместе со своим избранником…

Был назначен день свадьбы.

Лёнечка, который был органически не способен к какому-либо воздержанию, старался форсировать события, но Ядвига была непреклонна: только после заключения брака! Дело было не в штампе в паспорте, а в смешной для двадцатишестилетнего кандидата наук, восемь лет живущего в Москве, убеждённости, что ложиться в постель можно только с тем человеком, с которым тебя связывают брачные узы. Лёнечка сперва пробовал возмущаться, но потом резонно рассудил, что его от него никуда не уйдёт – и начал хвалиться в «узком мужском кругу», что женится не просто так, а «берёт целку»…

Свадьба и последующий за ней медовый месяц – вот самые светлые воспоминания Ядвиги о семейной жизни.

Станислава Станиславовна подарила зятю старинные золотые запонки, а дочери – усыпанный гранатами серебряный браслет XYIII века – образованный зять называл его гранатовым браслетом и хитро щурился при этих словах…

Родители Лёнечки, воспринимавшие появление Ядвиги в жизни сына как чудо из чудес и боявшиеся поверить своему счастью, подарили молодым однокомнатную квартиру на Патриарших, в которой молодые супруги и зажили счастливой семейной жизнью.

Лёнечка, будучи редкостным шаромыжником и вертопрахом, в некоторых жизненных вопросах отличался удивительной для себя практичностью. Так, с самого начала семейной жизни он твёрдо решил «не залетать» как можно дольше, справедливо рассудив, что ребёнок станет для Ядвиги ещё одним, если не главным, центром внимания в жизни, а это помешает молодой женщине всячески холить и лелеять его, Лёнечкину, драгоценную персону, что, конечно же, никак его не устраивало. Поэтому молодой муж был очень заботлив к жене в определённые дни месяца, хорошо изучил её «график» и, имея большой и разнообразный опыт, целенаправленно «просвещал» Ядвигу, которая во многих вопросах, в которых отлично разбираются девчонки-пэтэушницы, была поразительно невежественной дамой…

Одновременно с приятными моментами семейной жизни Ядвига постепенно осознавала, что её супруг – это не самый верный супруг на свете. Когда она впервые получила неоспоримые доказательства неверности Лёнечки в виде появления в их квартире донельзя разгневанной подружки своего мужа, которая по-русски круто обругала несколько сконфуженного Лёнечку и со вкусом отхлестала его по щекам, она была в шоке.

Лёнечка наплёл супруге, что пришедшая дама – это его давняя пассия, которая никак не смогла смириться с его женитьбой и отделаться от которой не было никакой возможности по причине её угроз перерезать себе вены, клятвенно пообещал Ядвиге, что «это в последний раз, потому что я люблю только тебя», и всё вроде бы утряслось.

Как водится, всякий последний раз обязательно оказывается предпоследним, и мужнины загулы продолжались.

К концу первого года семейной жизни Ядвига отчётливо поняла, что мужа она больше не любит, что их брак был ошибкой, но сделала из этого факта совершенно неверный вывод: она решила, что семейная жизнь – это вообще не для неё… Казалось бы, остаётся лишь «развод и девичья фамилия», но… Ядвига хотела детей. И одновременно не хотела, чтобы у её ребёнка был отец, хоть чем-то похожий на опротивевшего ей Лёнечку… Имелось в виду, что такого… папу ребёнок видеть не должен.

К моменту принятия такого решения Ядвига была уже достаточно… просвещённой женщиной для того, чтобы сообразить, как разрешить возникшую задачу. Поэтому, получив неопровержимые подтверждения того, что она беременна от законного супруга, Ядвига мгновенно подала на развод, одновременно съехав от Лёнички.

Развели их, поскольку у молодых супругов не было детей, почти мгновенно: как оказалось, разводились они в том же суде, в котором расторгали брак гражданина Сизова с его первой супругой, и к этому времени в стенах этого органа правосудия красочные рассказы о Лёнечкиной «вольной жизни», с которыми в ходе предыдущего судебного заседания ознакомила присутствовавших на нём предыдущая истица, стали чем-то вроде фольклора…

Освободившись от неприятной обязанности тратить время и нервы на экс-мужа, Ядвига сосредоточила все свои жизненные силы на разрешении проблемы жилья и работы: ребёнку нужен был дом и ребёнка нужно было чем-то кормить…

Приехав в Ужгород и поселившись в родительском доме, Ядвига, сразу же ставшая доцентом университета, поняла, что вместе с матерью ей не ужиться, поэтому она стала активно искать себе новое место работы. В это время переживавший период реорганизации Надеждинский пединститут объявил через «Учительскую газету» конкурс на замещение вакантных должностей. Кандидаты наук обеспечивались благоустроенными квартирами, и доцент Сизова оказалась в Надеждинске.

Появление молодого кандидата филологических наук, выпускницы МГУ, красавицы Ядвиги Сизовой для провинциального Надеждинска было фурором. Ректор института, который и мечтать не смел о такой неслыханной удаче, с перепугу и одновременно по тонкому расчёту отдал Ядвиге двухкомнатную квартиру в новом доме-«башне» в центре города, которая предназначалась его младшему сыну, новоиспечённому ассистенту одной из кафедр факультета физвоспитания. Расчёт заключался в том, что после этого ректор в глазах окружающих приобретал репутацию в высшей степени порядочного человека, который помог оказавшейся в сложном положении женщине, талантливому преподавателю. Для самого же ректора главным было то, что через полгода он вполне спокойно предоставил своему, успевшему жениться, отпрыску трёхкомнатную квартиру – и тоже в центре города…

Вот почему в свидетельстве о рождении, а после и в паспорте Ларисы Леонидовны Сизовой было записано: «Город Надеждинск». Именно этот город она и считала своей малой родиной, как любили говорить в Советском Союзе.

…Жизнь Ядвиги в Надеждинске была посвящена дочери и работе. С матерью она вела оживлённую переписку, иногда звонила ей в Ужгород, один раз даже ездила туда – показать внучку. После смерти матери в Ужгороде Ядвига не бывала.

Положение доцента Сизовой в институте было исключительным: её все знали, все уважали, почти все любили и гордились ею как «нашей звёздочкой». Действительно, научные труды Ядвиги Сизовой высоко оценивались специалистами, в том числе из Москвы и из Парижа, она постоянно принимала участие в престижных научных конференциях в Союзе и за рубежом, получала немало лестных предложений, касающихся перемены места работы, и… оставалась в Надеждинске.

Иногда Ядвига, когда Лариса подросла, говорила об этих предложениях с дочерью. Лариса не могла забыть полувопросительную интонацию матери: «Ведь нам здесь хорошо, правда…». У кого спрашивала это Ядвига, кому задавался этот полувопрос?

…Больше всего в жизни маленькая Лариса любила, когда мать её купала. Почему? Даже став взрослой и многое поняв в своих отношениях с матерью, на этот вопрос она не могла ответить. Любила – и всё… Может быть, причина была в тех песнях, которые напевала Ядвига, купая дочь? Или в её нежных руках, ласкающих тело? Или в протяжно-нежном «Засра-а-ночка моя…», которое звучало ласковей любых самых добрых и ласковых слов?

Почему-то именно это, вроде бы грубое, даже ругательное, обращение стало для Ларисы самыми памятными и нежными словами, которые она слышала от матери… Мать обращалась к ней так тогда, когда Лариса была ещё очень маленькой, позднее она говорила по-другому: «Маленькая моя».

Откуда оно взялось, это «Засраночка моя»? Ведь Ядвига Яновна Сизова была по-настоящему интеллигентной, прекрасно воспитанной женщиной, её речь служила в институте эталоном речевой культуры, Лариса всегда гордилась умением матери держать себя в обществе, вести беседу, но… Именно эти два слова, которые никто, кроме неё, не слышал из уст матери, были ей дороже всего…

Нельзя сказать, чтобы Ядвига Яновна как-то по-особому воспитывала дочь. Скорее, можно говорить о том, что пример матери органично и естественно стал для Ларисы образцом поведения в любых жизненных ситуациях.

Ларисе казалось, что всё в её жизни происходит как-то само собой.

Так, ещё в детстве она обнаружила, что, оказывается, умеет говорить по-французски. Играла-играла с мамой, а оказалось – учила язык…

Так же получилось и с прыжками на батуте. Встретили как-то случайно Анечку, дочь Валерича, которая училась у Ядвиги Яновны, случайно же заглянули с ней в зал – да так и осталась Лариса там, в зале, на последующие двадцать лет своей жизни…

Безумно любя дочь, Ядвига Яновна обладала счастливым для родителей и из детей даром – эта безумная любовь не была ребёнку в тягость, она не давила на него, а, наоборот, делала жизнь дочери лёгкой и счастливой. Нет, это не означало, что в жизни матери и дочери всё было безоблачно, что в их отношениях не было… напряжённых моментов. Бывало всякое, потому что обе они были, как определила Ядвига Яновна, «девушками с характером», но… как-то так получалось, что неизбежные в жизни любой семьи размолвки или «непорозумiння», как любила говорить, вспоминая Ужгород, мать, никогда не были главным в отношениях матери и дочери.

Успехи дочери в спорте Ядвига Яновна воспринимала как нечто неизбежное, с чем просто нужно смириться. Собственно, проблема для неё заключалась в том, что эти успехи оплачивались в первую очередь разлуками с дочерью, которые Ядвига переносила с большим трудом. Вероятно, если бы не Валерич и Анечка, мать сумела бы найти какой-нибудь благовидный предлог для прекращения занятий батутом, но так, по-своему ревнуя Ларису к её «второй семье», она смирилась…

Болезнь, лечить которую люди ещё не научились, подкралась неожиданно и ударила наповал. Ядвига Яновна не угасала, а сгорала, и не было человеческих сил, которые могли бы остановить этот ужасающий пожар, уносивший человеческую жизнь…

Последние три месяца жизни матери Лариса не отходила от её постели. Они о многом успели переговорить за эти дни, хотя с каждым из них Ядвиге Яновне всё труднее и труднее давались разговоры с дочерью: организм слабел очень быстро. Держалась Ядвига Яновна мужественно, с большим достоинством, до последнего терпела боль. Потом, когда она жила уже на уколах, даже всё увеличивавшиеся дозы наркотика не могли повлиять на ясность её ума и красоту речи…

Последние слова матери Лариса не запомнила: она не хотела верить, что мама замолчала навсегда, она всё ждала и ждала каких-то, самых важных, её слов, веря в то, что вот, сейчас, мама расскажет, как же ей, Ларисе, жить дальше без неё…

Доцента Сизову хоронил весь институт, да и не только институт: за двадцать лет работы в Надеждинске она сумела стать нужным и дорогим человеком для многих поколений студентов, которые кем только не стали в этом затерянном в степях городе…

С кладбища Лариса поехала не на поминки, а домой к Валеричу. Да там и оставалась три месяца, пока в её жизнь вихрем не ворвался Сашка Забродский…

* * *

Лариса всегда покупала цветы на могилу матери у одного и того же человека – бывший коллега Ядвиги Яновны, талантливый испанист, в своё время дальновидно оценивший грядущие изменения и своевременно открывший своё дело, владел сейчас сетью цветочных магазинов, один из которых располагался как раз там, где ему и следовало находиться: на конечной остановке маршрутных такси, отправлявшихся в сторону кладбища.

Как-то так получалось, что, в какое бы время Лариса ни приходила, хозяин, импозантный, что называется, моложавый мужчина, неизменно оказывался в магазине, хотя, по логике вещей, такого быть просто не могло: за прилавком он никогда, даже в самые трудные для себя дни, не стоял, а дел у преуспевающего бизнесмена было невпроворот… Вот и сейчас – Виктор Фёдорович приветливо улыбнулся Ларисе:

– Давненько, давненько… Как я правильно понимаю, опять с победой?

– Здравствуйте, Виктор Фёдорович… Спасибо, с победой.

– Чудесно! Рад. Ты… как обычно?

– Да.

– Ты присядь пока, хорошо? – и Виктор Фёдорович скрылся в подсобном помещении, а молоденькая и очень красивая продавщица – опять новенькая, в прошлый раз была другая… – с интересом и даже, как показалось Ларисе, ревниво посмотрела на грациозно опустившуюся в удобное кресло, стоявшее возле огромной пальмы, девушку.

Виктор Фёдорович бережно вынес большой букет жёлтых роз – нечётное количество, – к которому традиционно прилагался маленький букетик альпийских фиалок.

Фиалки в Надеждинске отыскать было невозможно, но это были любимые цветы Ядвиги Яновны, которая в детстве собирала фиалки примерно так, как позднее её дочь собирала полевые ромашки, – и Виктор Фёдорович знал это…

– Вот, Ларисочка…

– Спасибо вам, Виктор Фёдорович…

– Всё хорошо. Кланяйся маме, девочка…

* * *

Совсем не случайно самые разные специалисты – от сексологов до урологов – настоятельно рекомендуют своим пациентам осуществлять… половые сношения ближе к утру, поскольку это время суток наиболее… благоприятно – с медицинской точки зрения! – для данного занятия.

Не известно, были или не были знакомы с врачебными рекомендациями Франсуа и Лерка, но, помимо всего прочего, особую для них прелесть их «побег» в загородный дом приобретал и потому, что в час перед рассветом они, как бы бурно ни прошла ночь, обязательно были вместе.

…Это было блаженное, волшебное состояние, когда явь переплеталась со сном, реальность – с грёзами; сейчас в их отношениях не было ни борьбы, ни агрессивности, ни желания в чём-то убедить друг друга. Одна только нежность, всё естество человека заполняющая нежность, трепетно бережное, благодарное отношение к любимому человеку, тончайшее ощущение наслаждения от соприкосновения тел, от плавных, ритмичных движений, когда нет двух людей, а есть одно существо, переполненное любовью…

Даже вожделенный миг наивысшего наслаждения сейчас не торопят, не подгоняют с помощью судорожных, конвульсивных движений, а терпеливо и послушно ожидают его пришествия, и миг этот приближается, он возникает исподволь, где-то – в самой потаённой глубине естества – зарождаясь и постепенно властно заполняет собой единую на двоих душу и единое же тело…

После того, как Лерка с благодарным всхлипом откинулась на подушку, Франсуа долго смотрел на жену, на её совершенные в своей красоте лицо и тело. Теперь, обессилев, он мог доставить себе наивысшую радость – радость созерцания…

Вожделение всегда искажает восприятие любимого человека, оно волнует кровь и приносит с собой картины борьбы и победы, и только тогда, когда ты испытываешь к любимому человеку одно-единственное чувство – благодарность за подаренное счастье, – только тогда ты и можешь по-настоящему увидеть того, без кого жизнь твоя не имеет никакого смысла…

Франсуа Назье не был сентиментальным человеком, он не привык анализировать собственные ощущения, более того, он не любил это делать. Но в редкие минуты своей жизни, подобные этой, он интуитивно чувствовал всё то, что никогда не мог бы выразить словами и никогда не мог бы сказать жене…