Kitobni o'qish: «Засраночка моя»

ИГОРЮ ЛЕОНИДОВИЧУ КРЕТОВУ

с искренним восхищением его интеллектом и огромной благодарностью за неизменное «Мне нравится!», которым он встречал каждую новую «дозу» этой книги, и это заставляло меня работать над ней дальше… Спасибо, Игорь!

АВТОР

ЧАСТЬ I

…«Стоять! Стоять!!! Стой, скотина! Руки! Ручки держи!!! Давай, давай, выше! Выше!!! А теперь улыбочку! Подбородочек!..»

Все эти мысли, обрывки мыслей, просто ругательства, как обычно, вихрем пронеслись в сознании (или подсознании?), захлёстывая собой все нормальные человеческие ощущения. В эти мгновения Лариса опять – в который уже раз за всю свою жизнь! – порадовалась тому, что телекамера не может проникнуть в то, что творится сейчас в душе победительницы этапа Кубка мира по прыжкам на батуте Ларисы Сизовой.

На экранах телевизоров зрители видят сейчас симпатичную девичью мордашку с навсегда приклеенной улыбкой: голова, как это и должно быть, высоко поднята, а косички «а-ля Корбут» задорно торчат вверх. И всё. Больше ничего им, зрителям, и не положено видеть сейчас, после того как Лариса закончила головоломную, суперсложную комбинацию, которую мало кто из мужчин-батутистов мог бы повторить так же чистенько и красиво…

Осторожно переведя дух, Лариса медленно и грациозно подошла к краю батута, привычно опёрлась на крепкую руку Валерича и легко спрыгнула, словно сошла, на маты.

Зал бесновался: Лариса Сизова, как и полагается лидеру соревнований, выступала последней, и сейчас, после безукоризненно выполненной русской спортсменкой комбинации, стало понятно, что она так и осталась лидером, никому не дала себя обойти. Она победила… Поэтому зрители приветствовали чемпионку, выражая, кто как умел, свои эмоции.

Лариса знала, что сейчас, когда она медленно идёт от батута к сектору для участников, камера берёт её крупно, и поэтому зрители в зале (на огромном табло под крышей) и телезрители могут увидеть малейшие изменения в выражении её лица. Когда-то давно, совсем ещё девчонкой, она, выиграв, летела к Валеричу, и на лице её было только счастье, больше ничего не выражали эти широко открытые глаза и растянутые в неудержимой улыбке – «Рот до ушей – хоть завязочки пришей!» – губы…

Сейчас всё было по-другому: спокойное, слегка утомлённое лицо человека, хорошо выполнившего свою работу. Несколько отрешённое выражение этого лица, отрешённое и даже загадочное.

Этот её нынешний облик безумно нравился зрителям и журналистам, уже давно окрестившим её «русской загадкой». Она не спорила: загадка так загадка…

Она не играла, не строила сама себя, свой имидж, просто с возрастом, с опытом к ней пришло понимание того, что человек, которого какое-то мгновение имеет возможность видеть на своих телеэкранах чуть ли не весь мир, просто не может себе позволить быть «открытым». Он уже не имеет права быть собой, впускать кого-то к себе в душу, поэтому лучше всего – уйти в себя, не выплёскивать свои эмоции… А остальные пусть понимают тебя так, как хотят и могут тебя понять, это их право…

Сейчас ей было до безумия жаль тщеславную дурочку Корбут, которая рыдала перед телекамерами, став в одно мгновение кумиром миллионов, и сгорела в огне испепеляющей жажды всеобщего поклонения.

И всё-таки сегодня Лариса позволила себе небольшую вольность: глядя немного вверх, она улыбнулась. Там, вверху, почти под самым потолком зала, сидел Жак, и Лариса улыбалась ему. Ему, мужчине, без которого, как оказалось, и её жизнь, и её многочисленные победы, которые слишком долго составляли суть этой жизни, не имели никакого смысла…

Она знала, что сейчас Жак смотрит именно туда – на экран под потолком зала, который был почти вровень с его лицом, и он, Жак, не может не понять, кому так радостно улыбается загадочная русская чемпионка…

…А фотографы, которые все дни соревнований неутомимо «обстреливали» участников, стараясь сделать как можно более удачный кадр и не ожидавшие такого подарка от чемпионки, обрадовано защёлкали своей дорогостоящей техникой: ещё бы, в кои-то веки «русская загадка» улыбнулась! Завтра эти фотографии станут украшением номера!

* * *

Примерно в то же самое время, когда в Париже один из руководителей международной федерации по прыжкам на батуте награждал победителей и призёров этапа Кубка мира, проходившего в этой столице мира, среди которых была и заслуженный мастер спорта Лариса Сизова, за тысячи километров от этого залитого светом зала, на родине чемпионки, в небольшом, но очень богато отделанном рабочем кабинете, собрались несколько мужчин, одетых, впрочем, как и престарелый вице-президент, проводивший награждение, в строгие деловые костюмы.

Правда, вице-президент, носивший одну из самых почтенных и древних в своей стране – оплоте демократии к Европе – фамилий, не мог себе позволить эксклюзивные костюмы от Армани и Версаче, тогда как собравшиеся в кабинете Валерия Игоревича Маслова (носившего, по вполне очевидной даже для непосвящённых, причине кличку «Масёл») мужчины средних лет на такие мелочи, как цена костюма, давно уже перестали обращать внимание.

Они были «упакованы» так, как полагалось одеваться людям их ранга.

Ранг же собравшихся в кабинете господ был чрезвычайно высоким; при этом можно было смело утверждать, что это были люди, добившиеся, если можно так выразиться, официально-неофициального признания.

В мире легального бизнеса собравшиеся числились преуспевающими бизнесменами, финансовая деятельность которых осуществлялась строго в рамках современного российского законодательства, ни на йоту не нарушая его – за этим бдительно следили квалифицированные и высокооплачиваемые юристы.

Бизнесмены исправно платили налоги, а один из них даже был удостоен «сертификата честности», которые выдавала местная налоговая власть наиболее образцовым из налогоплательщиков.

В мире же, так сказать, противоправном каждый из собравшихся господ давно и благополучно занимал почётное место, заслуженное многими подвигами, совершёнными как самолично, так и в качестве руководителя более или менее крупных групп преступных элементов.

Никто бы не ошибся, если бы назвал данных господ подлинными хозяевами города, в руках которых была сосредоточена как официальная, так и неофициальная власть. Хотя, собственно, именно в отношениях с официальной властью сейчас как раз и возникли проблемы, над разрешением которых трудились светлые умы процветающих бизнесменов.

Если конкретизировать ситуацию, то проблема была всего одна: мэр города.

Сначала он, избранный на деньги бизнесменов, вёл себя «правильно», и все были довольны. Но мэр был умным и хитрым деятелем, прошедшим школу советской и партийной работы. Он презирал полуграмотных уголовников, но отлично понимал, что, не предприняв определённых профилактических мер, открыто выступать против них было невозможно – уж лучше сразу же заказать себе «гроб с музыкой» за счёт налогоплательщиков. Поэтому экс-уголовники и экс-партбосс заключили «джентльменское соглашение», и финансовые возможности первых вкупе с личным обаянием и блестяще развитыми демагогическими способностями последнего привели его к власти.

Достигнув власти, мэр не стал ставить телегу впереди лошади, он не форсировал события, а терпеливо ждал. Он накапливал силы, приобретал нужные связи в городе, области и столице – и ждал.

Своего часа он дождался тогда, когда правительство России выставило на приватизацию гордость области: крупнейший в Европе комбинат по производству алюминия. Это был лакомый кусок, это были огромные деньги, и вот тут-то мэр и сыграл в свою игру.

Когда те, кто сделал мэра – мэром, обоснованно рассудили, что именно они имеют все основания для того, чтобы стать первыми и единственными при делёжке пирога, и предъявили свои претензии, выяснилось, что их, мягко говоря, обошли – в народе об этом говорят короче и злее: «кинули». Мэр и его новые друзья, «выполняя решение правительства», заботливо разыскали так называемого «стратегического инвестора», готового вложить солидные суммы в производство, и отыскали его… во Франции. Местными средствами массовой информации это подавалось как выдающееся достижение лично руководителя города и отечественной власти в целом, поскольку в России инвесторы из «дальнего зарубежья» считались чем-то вроде панацеи для больной пережитками социализма экономики.

Конечно, в действительности всё обстояло не так, как об этом писали в газетах и орали по телевидению: французские деньги оказались… советского происхождения, они были своевременно украдены и переведены за границу бывшими ответственными работниками партии и органов. Теперь люди, считавшие себя их законными хозяевами, на белом коне возвращались в покинутую когда-то страну: они рассчитывали, живя во Франции, получать сверхприбыли на полуисторической родине…

В настоящий момент мэр находился в Париже, решая вопросы, связанные с окончательным завершением сделки, а кинутые им уголовники-бизнесмены предпринимали отчаянные шаги, конечной целью которых были возвращение утраченных позиций и примерное наказание того, кто посмел их «опустить».

Именно поэтому в домашнем кабинете «Масла» и собрались сейчас колоритные фигуры представителей новой элиты новой страны.

Люди собрались разные, но печать пребывания их в местах не столь отдалённых объединяла их в некое сообщество равных, хотя и здесь, разумеется, была своя иерархия.

Несомненно, что лидером среди них был сам хозяин кабинета. Странно, но чисто внешне Валерий Игоревич Маслов, сорокапятилетний худощавый мужчина с благородной сединой и удлинённым породистым лицом, напоминал скорее почтеннейшего университетского преподавателя, чем рецидивиста с тремя «ходками»…

Между тем, статьи, по которым «чалился Масёл», были в уголовном мире статьями «уважаемыми», и его авторитет в этом же мире был большим, причём не купленным за деньги, как это нередко случалось в последнее время, а саморучно заработанным.

Помимо серьёзных статей, Масла отличала патологическая жестокость, которая вгоняла в дрожь даже отморозков из отморозков. Так, во время последней «ходки» он лично забил до смерти безответного «мужика», который не изъявил желания сразу же стать его «Марусей».

…Масёл заставил всех своих «шестёрок» жесточайшим образом «опустить» ослушника, после чего заперся с ним в кочегарке. Что он с ним делал – никто не знал, но «мужика» нашли на следующее утро в яме с углём, синего от побоев, голого и со связанными за спиной руками, а из «садильника» у него торчало донышко забитой туда до упора ярко-зелёной бутылки из-под немецкого пива…

Гости, бывшие под стать хозяину по части «ходок» и нравственных качеств, привыкли безропотно подчиняться его властному негромкому голосу. Кроме того, он и на самом деле был среди присутствующих наиболее быстро соображающим, хватким и увёртливым хищником, бравшим своё не столько умом, сколько хитростью и нахрапом.

– Сядь и не мельтеши, Рубильник! – негромко и мелодично посоветовал Масёл одному из гостей, нервному мужичонке лет пятидесяти, который и в самом деле мельтешил, то есть безостановочно крутился по кабинету.

– Сядь, сядь… – недовольно проворчал тот, кто откликался на прозвище Рубильник. – Хватит, насиделся… Ты вот что скажи, Масёл: мы тут у тебя битый час сидим, чего ждём?

– Чего ждём? Нужную вещь ждём!

– Какую же такую нужную вещь? – саркастически поинтересовался Рубильник.

– Масёл, в натуре, объясни по-человечески, не бери на понт, – вмешался в разговор Владислав Георгиевич Леженцев, вице-президент фирмы «Форвард», снабжающей область нефтепродуктами.

Президент этой же фирмы, Сергей Григорьевич Поликарпов, он же «Карп», сидевший в дорогом кожаном кресле, лениво поддержал своего подчинённого: «Давай, дорогой, раскалывайся». Карп имел полное право говорить с хозяином так, как считал нужным это делать, поскольку он ни в чем не уступал ему: ни в авторитете, ни в свирепости, ни в богатстве.

– Ладно-ладно… Ждём факс из Парижа. Наш дорогой Владимир Иванович, как вам известно, в столице мира наши с вами бабки отдаёт другим. За свои проценты. Мы с вами малость лопухнулись, может, зашакалили малость, может, ещё чем его не уважили, а он, гарант конституции в отдельно взятом городе, нашёл тех, кто ему эти проценты отстегнёт. Это он так считает, что отстегнёт. Сейчас они все там заняты: обговаривают детали, расписывают всё, делят… Помешать им в этом мы никак не можем, руки коротки. Наоборот, мы им должны помочь. И мы им поможем! – пообещал жизнерадостно Масёл. – Мы им уже помогли! Пусть люди порадуются, что мы оказались лохами и отдали им свои бабки… Пусть подписывают себе… После этого – обмыть это дело! Надо? Надо! Вот они и поедут обмывать…

– Слышь, ты чо, в натуре, к ним в долю подписался? Тебе об этом в кайф базарить! – голос Рубильника сорвался на визг.

Маслов тяжёлым взглядом посмотрел на щуплого Рубильника, и тот занервничал ещё больше.

– Нам надо этого мэра х…ва к ногтю прижать, заставить, чтобы он всё переиграл, а ты «поможем», – крикнул он.

– Конечно, поможем, – голос Маслова был невозмутимым. – У тебя память дырявая, Рубик. Ты вспомни, где мы с тобой в Париже водяру жрали и с тёлками кайфовали? Где нам хорошо было, где нас прямо как дома все понимали, хотя по-французски мы с тобой ни в зуб ногой?

– Где-где? Да чо я не помню, что ли… Кабак классный, даром, что в Париже. Всё как у нас…

– Вот-вот. И мы им поможем, чтобы они попали в этом самый классный кабак, и пусть они там клёво оттянутся после трудов праведных. А там их, и гарантика нашего сраного, в три камеры на видик снимут, понял? Как по-твоему, Рубик, после того, как мы ему эту кассету на память подарим, станет наш Вовка сговорчивее?

– Масёл, это круто! – солидно и веско произнёс почти всё время до этого молчавший Поликарпов. – С такой картинкой в прикупе он у нас в руках. Здесь его, суку, не подловишь, он, гад, осторожный, а там расслабится, вдали от родных пенат… Это ты клёво придумал!

Маслов недовольно поморщился, но всё-таки сказал правду: «Да не я это… Я это дело не просёк бы… так… Это всё он: Босс»…

После этих слов Маслова в комнате установилась достаточно напряжённая тишина. Мужчины молчали, но это молчание было весьма красноречивым. Похоже, что прозвучавшее только что имя было для них чем-то, что выходило за рамки нормального восприятия и вызывало какие-то сложные чувства: смесь страха, злости, восхищения и покорности обстоятельствам…

– Он мне прислал письмо, там всё расписано в деталях, что и как нам нужно делать. Нужно было подключить Француза и ещё кое-кого. Короче, всё как обычно: конкретнейший план, осталось только его точно выполнить. И, конечно, указание, куда и какой процент ему отстегнуть… Говорю же, что всё, как обычно!

Помолчали.

– Откуда он только на нас упал, пидор! – неожиданно взорвался всегда спокойный Карп. – Сосёт и сосёт бабки, всё знает, ничего от него не укроешь, гниды…

– Откуда?… – иронически спросил Масёл. – А Бог послал! Сами виноваты: нечего было тогда крысятничать! Государство опускать – это дело святое, на то оно, государство, и существует, чтобы его фартовые люди делали – как фрайера… А вот лавьё из общака тянуть – тут уж да! Тут мы с вами в дерьме по уши, и нет для нас другого выхода, кроме как сопеть в две дырки и делать всё, что этот трижды долбанный Босс скажет… Его сила, а мы у него в руках – со всеми нашими потрохами! Сами знаете – понятия они и есть понятия, и за крысятничество наше с вами люди с нас по понятиям спросят…

В дверь постучали, и после того, как хозяин благосклонно разрешил, в кабинет вошёл интеллигентного вида парень в очках «Наполеон».

– Валерий Игоревич, на ваше имя факс из Парижа, так там… всего одно слово…

– И какое же это слово? – спокойно поинтересовался Валерий Игоревич Маслов.

– «Поехали!»…

– Одно слово? Вот и хорошо, Саша, что оно всего одно, зачем нам больше?… Спасибо, дорогой, теперь можешь быть свободным. До завтра, Саша!

Парень вежливо попрощался с присутствующими и аккуратно прикрыл за собой дверь.

– Значит, так. Подарок прибудет завтра вечером, канал тот же. Пусть Рослый съездит и всё получит. Как обычно: после этого молнией назад! Как только картинка оказывается у нас, собираемся снова… Посмотрим, – Маслов хохотнул, – и решим, как нам дальше со слугой народа поступать!

* * *

Человек, которого Валерий Игоревич Маслов и его соратники называли Боссом и одно только упоминание имени которого испортило настроение совсем даже не впечатлительным по жизни людям, сидел на чистенькой кухоньке однокомнатной панельной «хрущобы», которая находилась буквально в двухстах метрах от роскошного особняка авторитета-бизнесмена и совсем рядом с городским кладбищем – такими были причуды плановой застройки города…

На стандартном кухонном столе из белого пластика, поражавшем стерильной чистотой, стояла большая глиняная кружка, в которой заваривался чай «Липтон», рядом с ней примостилась плетёная конфетница с печеньем и конфетами «Батончики киевские» (или «Киевские батончики», это кому как нравится…).

Несмотря на то, что финансовое положение этого человека позволяло ему без особых душевных мук питаться в приличных ресторанах, он ел дома, на своей небольшой, если не сказать крохотной – «хрущоба» есть «хрущоба»! – кухне, а «батончики» были его любимыми конфетами с детства. Когда эти конфеты были одними из самых дешёвых и потому доступных ему конфет…

Сейчас хозяин «хрущобы» внимательно разглядывал глиняную кружку, в которой плавали, залитые крутым кипятком, два пакетика «Липтона».

Зрелище это его завораживало: он не мог оторвать взгляд от того, как от пакетиков с заваркой отделяются причудливые потоки густо-коричневого цвета, которые проникают в недавно ещё однородную по цвету кипячёную воду, промывая в ней реки, речки и каналы… В кружке возникал какой-то причудливый мир, и в нём переплетались реальность и фантазия, цветовая гамма становилась всё более сложной и изысканной, и тут… хозяин резким движением чайной ложки перемешал содержимое кружки, превратившееся из загадочной картины в однородную водную массу тёмно-коричневого цвета, приятного на вид и источавшего густой аромат хорошего чая…

* * *

Евгений Воропаев по кличке «Женя Рослый» или просто «Рослый» имел рост сто шестьдесят один сантиметр при весе семьдесят килограммов. При этом на его удивительно изящно сложенном теле не было ни капли жира, а если учесть, что воинскую службу он проходил в элитных частях специального назначения, то становилось понятно: кажущаяся миниатюрность Женьки Рослого могла обмануть только тех, кто не был с ним знаком, а человек, познакомившийся с этим парнем, сразу же понимал, что лучше, если он станет твоим другом, а не врагом.

Кличку свою Женька получил в секции прыжков на батуте. Так уж получилось, что на фоне остальных коротышек он оказался самым высоким, а начитанная пигалица Лариска Сизова, тогда ещё не чемпионка из чемпионок, а просто «Лариска-Крыска», носившаяся в зале с синим толстым томом стихотворений получокнутого (как считал Женька) поэта Пастернака, какое-то время постоянно талдычила себе под нос: «Рослый стрелок, осторожный охотник… Не добирай меня сотым до сотни…»…

Женьке это надоело, и он попробовал было закрыть малявке рот, но Лариса уже тогда могла дать сдачи – и давала, мало не казалось! – кому угодно, поэтому всё закончилось тем, что Женьку стали дразнить «Рослым стрелком», а после – «Женей Рослым»…

В конце концов, надо же, чтобы человек отличался чем-то от себе подобных? Со временем Женька стал находить в своей кличке даже что-то приятное, особенно после того, как благодаря ей очутился в вожделенном спецназе.

Понятно, что при таком росте мастеру спорта по прыжкам на батуте Воропаеву спецназ мог отломиться только при фантастическом стечении обстоятельств, каковое стечение и не заставило себя ждать в нужный момент.

В огромном «обезьяннике», как называли в городе сборный пункт призывников, было собрано перед отправкой к месту прохождения службы много людей – «хороших и разных».

Больше – «разных».

Если же учесть, что почти все будущие защитники Родины попадали в «обезьянник» мертвецки пьяными – «Последний нонешний денёчек…» – , то не стоило удивляться и тому, что драки на территории «обезьянника» возникали регулярно, с лёгкостью необыкновенной и отличались большим количеством участников.

Типичные «махаловки», когда много крика, шума, а драки как таковой нет – пьяный народ… раскоординирован до безобразия, и понять, кто-кого-почему-за-что – просто невозможно…

«Рослого» зацепил один из бугаёв, гордившихся тем, что их отобрали в спецназ и потому «гонявших» всех подряд. Огромный полупьяный парень, конечно, и думать не думал, что шпингалет, которому он походя «сотворил шмазь», осмелится выражать недовольство, поэтому он просто прошёл себе дальше, не останавливаясь и не оглядываясь.

А зря.

Потому что не успел он сделать и двух шагов, как оказался на земле: Женька сбил его с ног задней подсечкой.

С трудом вскочив, амбал кинулся на наглого «мелкого», но вместо Женьки ему удалось лишь схватить руками воздух. Зато он получил очень болезненный хлёсткий удар ногой по причинному месту, от чего его согнуло пополам.

Пока он пытался сообразить, что же произошло, и унять боль, Женька, разбежавшись, врезал ему коленом в толстый зад, отчего парень пропахал носом борозду в грязном утрамбованном песке, представлявшем собой покрытие спортплощадки…

Вопль жестоко обиженного Женькой амбала «Спецназ бьют!» сорвал с мест многих, и скоро «махалась» разношерстная толпа полупьяных будущих верных защитников Отечества. В этой толпе Женька чувствовал себя как рыба в воде, нанося удары направо и налево и c подчёркнутой лёгкостью уворачиваясь от размашистых ударов будущих спецназовцев. Впрочем, в этом клубке тел трудно было разобрать, «кто есть ху»…

За потасовкой спокойно, но с интересом наблюдал невысокий жилистый майор, дочерна загорелый, «покупатель» из спецназа, «товар» которого сейчас пытался показать себя лицом в деле…

После того, как будущих вояк утихомирили, майор подошёл к Женьке: «Фамилия?». Женька поначалу ляпнул: «Рослый…», но майор засмеялся, и Женька назвал свою фамилию.

Майор выстроил своё пострадавшее в схватке войско и отвёл его за гаражи, где внятно, хотя и сиплым, сорванным голосом, сказал: «Вы, говнюки, опозорили войска, в которых будете служить. Вам набили морды как последним серунам, и теперь все могут говорить, что спецназ – это фуфло! Один из вас – боец. Вот этот пацан, – он ткнул пальцем в Женьку, которого поставил перед строем рядом с собой, – этот шплинт – он из вас один… боец! В части у вас будет полгода, чтобы я мог забыть о том, как вам били морды…»

А ночью в поезде, слегка подвыпив, майор Крохмалюк, у которого было четыре боевых ордена за Афган, так объяснил Женьке, почему он взял его в команду: «Ты – наш… Тот, кто получил в рыло и думает, бить в ответ или нет, – это не наш. Наш – не думает. Око за око, зуб за зуб – так мы живём! А ты – наш! Я не говорю, что те, кто думает, плохие, слабаки или ещё что-то, ничего подобного!.. Но они – не наши…».

После службы в армии Женька малость помыкался, и стал работать на «хозяина». Сам себя он не считал бандитом, но… приходилось делать всякое…

Зато теперь он имел двухкомнатную классную хату и «Тойоту», мог позволить себе почти всё, чего душа желала.

Правда, после того, как Лерка вышла замуж и уехала во Францию, Женька как-то надломился, и особых желаний у него уже как бы и не было…

Была у него любовь: Лерка! Старше их всех, красавица-батутистка, чемпионка из чемпионок! Женька пришёл из армии и хотел, чтобы она стала его женой, и Лерка его вроде бы любила, но тут появился Франсуа, фирмач-француз, и увёз её в свой Париж, где открыл скоро шикарнейший русский ресторан «Мамины обеды»…

И стала Лерка француженкой, а Женька остался дома, и ему было всё равно, что с ним будет и чем заниматься, потому что человеку, душа которого покинула тело, не так уж и важно, что теперь с этим самым телом происходит…

Одним только сейчас и жил Женька: нечастыми телефонными разговорами с Леркой да столь же нечастыми письмами, которые она передавала ему через Лариску или другими какими-то способами: писать по почте она боялась, потому что её Франсуа был диким ревнивцем…

Сейчас Женька сидел у себя дома в глубоком кресле, пил крепкий чай и… мечтал.

Только что ему позвонил «хозяин» и сообщил, что завтра вечером Женьке нужно будет встретить в аэропорту Лариску. Кое-что из передачи нужно было сразу же доставить хозяину, но Женька предвкушал, как Лариска по дороге домой расскажет ему о Лерке, а может, и кассету с Леркиным «звуковым письмом» привезёт…

Хорошо было Женьке!..

* * *

ИЗ ПРЕСС-РЕЛИЗА IV ЭТАПА КУБКА МИРА ПО ПРЫЖКАМ НА БАТУТЕ

(Париж, Франция; 24–26 августа 199… г.)

ЛАРИСА Л. СИЗОВА (РОССИЯ), 25 ЛЕТ.

Многократная чемпионка и призёр чемпионатов мира и Европы, победительница и призёр этапов Кубка мира в индивидуальных и синхронных прыжках, обладательница Кубка мира прошлого года.

Резиденция: Надеждинск (Россия).

Первый тренер: Вадим В. Филяюшкин.

Тренеры: Вадим В. Филяюшкин, Анна В. Филяюшкина.

Языки общения: русский, французский.

Кумир в спорте: Валерия Сергеева.

Увлечения: поэзия «серебряного века», «проклятые поэты»; восточные единоборства; французский язык.

* * *

Награждалась Лариса дважды: за победу в индивидуальных и в синхронных прыжках. В «синхроне» с ней прыгала совсем ещё юная Олечка Гриневецкая, феноменально талантливая девочка, для которой эта победа была не просто первой на международных соревнованиях, но и вообще первой в её выступлениях «по взрослым»: до сих пор Олечка выступала только по юниорам, где успела выиграть всё, что только можно было выиграть…

Стоя вместе с Олечкой на пьедестале почёта, Лариса вдруг отчётливо поняла, что больше она прыгать не будет.

Не сегодня, нет.

Она вообще больше не будет прыгать.

Потому что устала.

Так устала, что и передать невозможно, и ничего тут уже не сделаешь…

…Сияющая Олечка по-детски трогательно ткнулась лбом в плечо Ларисы, пряча слёзы, а Лариса стояла, точно окаменев, и только чувствовала, как горячие слёзы девочки пропитывают тонкий купальник с российской символикой.

Такое вот получилось награждение…

В раздевалке к ней подошёл Валерич. Они были вместе почти двадцать лет, поэтому Валеричу ничего не нужно было объяснять.

Тренер присел рядом с ней.

– Совсем плохо?

– Угу…

– Думаешь, не вижу? Давно вижу. Думал, в Париже всё станет… нормально, ан нет!.. Знаешь, Крыска, я так решил: тебе нужно уходить! – решительно сказал тренер.

Лариса подняла голову и удивлённо посмотрела на Валерича. Он же утвердительно кивнул головой.

– Тебе пора уходить! Ты же на батут смотреть не можешь, он же тебе… опротивел… Это видно… невооружённым глазом, как любят теперь говорить в России…

– А… Олимпиада?

Вопрос, который с таким трудом дался Ларисе, повис в воздухе, и девушке вдруг стало нестерпимо, до слёз, жалко Валерича…

Олимпиада была больным местом заслуженного тренера СССР, тренера сборной России Вадима Валериевича Филяюшкина: прыжки на батуте впервые были включены в программу Олимпийских игр, Валеричу было уже почти шестьдесят, его ученики выигрывали всё, что только можно было выиграть в мире.

Кроме золотой олимпийской медали.

Потому что раньше это было просто невозможно…

Теперь появился уникальный шанс, и Лариса знала, как сильно мечтал Вадим Валериевич Филяюшкин о том, чтобы именно она, Лариса, стала первой в истории спорта олимпийской чемпионкой по прыжкам на батуте.

Первой – и навсегда…

– До Олимпиады ещё три года, – грустно шмыгнул носом Филяюшкин. – Физически ты в полном порядке, тебе ещё прыгать и прыгать, минимум на десять лет тебя должно хватить. Но до Олимпиады ты не доживёшь… Без куража, ты же знаешь, на батуте делать нечего, а ты сейчас пустая. Да и… давно уже пустая…

– Валерич, а может, я всё-таки попробую?…

– Максимум, Крыска, что ты можешь, – это допрыгать сезон. И то на зубах… Три года ты не продержишься, просто не на чем. Поэтому я тебя прошу: допрыгай сезон, выиграй Кубок. Это надо, чтобы рядом с тобой Олечка на ноги стала, ты же сама видишь, что девочка – чудо… А потом – уходи!

– Вы думаете, что… Олечка может выиграть Олимпиаду? – что-то похожее на ревность шевельнулось в душе заслуженного мастера спорта Ларисы Сизовой.

– Это если без тебя! – быстро ответил тренер. – Конечно, три года… времени немного, кое в чём придётся форсировать её подготовку, но ты же видела, как эта девочка работает! Сейчас ей шестнадцать, через три года, в девятнадцать, она может и должна выиграть Олимпиаду. Это если без тебя… – снова уточнил Валерич. – А пока что ты ей поможешь до конца сезона, к ней попривыкнут судьи, она сама уверенность почувствует – и всё будет нормально. Мы же три года не просто так, мы три года работать будем!

Лариса улыбнулась: «Будем работать!» – это была фраза, без которой заслуженного тренера СССР Вадима Валериевича Филяюшкина представить было невозможно. Нет, Валерич не был попугаем, который механически повторяет то, что заучил когда-то раз и навсегда, просто он абсолютно точно знал, что единственный способ чего-то добиться – это делать то, что нужно делать для достижения цели.

Этому же он учил и своих учеников-«попрыгунчиков», причём учил – не поучая, и Ларисе было смешно наблюдать за тем, как, бывало, один сопливый первоклассник кричал другому такому же великовозрастному деятелю: «Чего улёгся? Работать надо!».

– Валерич, вы… когда всё это поняли и когда решили… меня отпустить?

– Понял? Понял давно. А отпустить?… Я ведь, Крыска, тебя и так… старался не держать, это ты сама себя держала. Разве нет? Тренер ведь никого не может удержать, если сам человек не хочет этого… Ты… хорошая девочка, ты и так слишком долго держалась, спасибо тебе… Спасибо, что Олечку удалось поднять, ведь без тебя, без твоего авторитета, её бы в сборную… сейчас, во всяком случае, не взяли бы, ты же знаешь, что там творится… И победы бы сейчас не было. Чёрт, если бы не этот экран под потолком!.. Ты глаз своих не видела, и слава Богу! Хотя – в зеркало же ты смотришься?… Просто, Крыска, если человек так, как ты, «загадка русская», победу воспринимает, значит, он в спорте своё уже отработал…

– Я… ещё живая… – попыталась улыбнуться Лариса.

– И даже очень! А кто тебя хоронит? Всё с тобой нормально, всё путём будет, Крыска, но только… уже без батута. Ладно, пошли, а то там, поди, Лерка и Жак нас выглядывают в шесть глаз! Слушай, а ведь Жак, наверное, и не поверит, он же три года ждал этого!

– Обещанного три года и ждут!

– Да уж!

* * *

У служебного входа в Дворец спорта, чуть в стороне от стайки собирательниц автографов, стояли Жак, Лера и Франсуа.

– Вы меня не поняли. Я спрашиваю: как – нет? Означает ли ваше «нет», что в квартиру ещё не вернулись, что её спешно покинули, что в ней вообще никто не живёт… уже давно…

– Да-да, я всё понял. Такое впечатление, что… всё было как обычно: люди ушли утром и пока ещё не вернулись. Всё… обычно, никаких следов… бегства.

– Понятно. Но тогда… непонятно: в ресторане их тоже нет, мне только что об этом сообщили. Они должны были провожать своих… друзей в Россию (бывшую страну своего проживания и вознесения на вершины богатства Ростислав Филиппович Иванов всегда называл именно так), а из Орли должны были ехать прямо домой…

Да, вот что, любезный! Вы, разумеется, остаётесь там и ждёте возвращения хозяев, а мы попытаемся узнать, куда это могли отправиться на ночь глядя мсье и мадам Назье. Вместе отправиться, заметьте это! Каждые полчаса вы должны связываться с базой и… Это ещё что такое?!

– Шеф, это телефон! Это телефон орёт, кажется, там ещё автоответчик есть. Что делать?

– Да уж не общаться по телефону! Посмотрите, там определителя номера нет?

– Есть! Есть определитель.

– Прекрасно! Номер передайте диспетчеру, остальное вас не касается. Ждите, пока они не появятся, а дальше – работайте по плану. Если вам что-нибудь нужно будет знать, вам сообщат. Всё!

* * *

Лерку и Франсуа искали самые разные люди в России и во Франции, их поисками занимались весьма квалифицированные мастера своего дела, потому что в сведениях, которые они могли предоставить, были заинтересованы люди, которые могли потерять или приобрести благодаря этим сведениям большие деньги…

Поэтому их искали на совесть.

Но найти их этой ночью не удалось никому, и исчезновение их не было какой-то заранее спланированной хитрой акцией…

Совсем наоборот…

Просто Валерия и Франсуа Назье очень сильно любили друг друга.

При этом Франсуа страшно ревновал свою красавицу-жену к Женьке Рослому, которого Лерка так и не смогла забыть, и поделать с собой Франсуа ничего не мог: каждый раз, когда каким-то образом, по делу ли, или просто случайно, в отношениях Франсуа и Лерки возникал Женька, француз срывался. Он просто зверел: устраивал Лерке дикие сцены, неизменно заканчивавшиеся бурными примирениями…

Для «выяснения отношений» у Франсуа и Лерки был специальный загородный домишко, что-то похожее на советские дачи времён перестройки, о котором никто не знал и не мог знать, потому что он был снят на чужое имя, официально его арендовала одна из официанток, работавших в «Маминых обедах», не знавшая об этом (Франсуа позаботился…) своём приобретении… В домике была всего одна большая комната, прямо из которой можно было попасть в небольшую кухоньку, примыкавшую к спартанской ванной комнате.

Как правило, по дороге в этот домик, который Лерка со вкусом называла «камерой пыток», супруги ругались. Ругались от души, со смаком, с употреблением в полном объёме «великого и могучего, правдивого и свободного» русского языка… По части умения сквернословить красавица мадам Назье, чья аристократическая внешность вызывала невольный трепет, могла бы, наверное, дать сто очков вперёд многим специалистам, прошедшим курс «академии»…

Разогрев себя по дороге ругательствами, Франсуа и Лерка, едва переступив порог дома, бросались в объятия друг друга. Это были любовные объятия, сильно напоминавшие схватку двух разъярённых хищников, каждый из которых норовил и растерзать, и заласкать одновременно своего соперника и партнёра…

Возможно, если бы кто-то посторонний увидел супругов в этом момент, он мог бы подумать, что эти люди просто-напросто сошли с ума… И, вероятно, был бы прав, потому что это были отношения людей, которые по-настоящему, до боли в сердце, любили друг друга.

А что такое настоящая любовь, как не самое настоящее сумасшествие?…

В загородном домике не было телефона, а свой мобильник Франсуа, не заметив этого, раздавил на пороге домика, через который он на руках переносил полуодетую Лерку…

* * *

Ночь близилась к рассвету.

…Измученные друг другом, Франсуа и Лерка в блаженном изнеможении обняли друг друга – да так и заснули на широкой кровати своего тайного убежища…

…Ростислав Филиппович Иванов с увлечением разглядывал рисунок Пикассо, висевший в его кабинете, в очередной раз пытаясь разгадать, что хотел сказать этой мазнёй «шарлатан Пабло», как он называл великого испанца, который когда-то давно подписал этот рисунок для того, чтобы подарить его совсем молодому Ростику Иванову – мальчику из хорошей русской семьи, сделавшему при большевиках хорошую карьеру…

…Друзья из «мазутки» устроились в отдельных комнатах более чем просторного особняка Валерия Игоревича Маслова в компании наспех приглашённых девиц, но в эту ночь никто из них, даже любвеобильный Рубильник, которого иногда дразнили кроликом, не мог полностью сосредоточиться на своих случайных партнёршах…

…Каменно, без снов, неподвижно спал измученный сутками работы полковник Огурцов, поставивший будильник на половину шестого утра. Спать ему оставалось совсем недолго…

…Беспокойно ворочался в своей постели Владимир Иванович Птицын, в снах которого причудливо переплелись картины парижских «переговоров», обрывки футбольных матчей, какие-то диковинные награды и что-то вовсе уж непонятное, несусветное, не поддающееся определению, но, похоже, довольно приятное…

…В квартире тренера Вадима Валериевича Филяюшкина было тихо, тепло и по-домашнему уютно, и обитатели этого уютного дома, наговорившись, насмотревшись друг на друга, поделившись друг с другом своей нежностью и любовью, спокойно спали, наивно полагая, что все их неприятности уже закончились вместе с этой ночью…

…Человек, которого называли Боссом, неожиданно проснулся среди ночи, потому что, как ему показалось, он сумел-таки определить слабое место в столь тщательно разработанном плане. Сейчас он сидел возле компьютера и нетерпеливо отыскивал в его поистине бездонной памяти данные, которые могли пролить свет на причину его возможной неудачи…

…Холодное, застывшее тело Женьки Рослого лежало на большом столе в морге больницы МВД. Оно было закостеневшим, молочно-белым, с отливом в синеву, а блаженная улыбка, с которой умер Женька, сейчас напоминала звериный оскал…

…Ночь приближалась к рассвету…

ЧАСТЬ II

Лариса попросила Ирину Михайловну, чтобы та разбудила её в половине восьмого утра, поэтому уже около восьми часов она покидала гостеприимный кров Валерича.

Зная, что к одиннадцати часам должен звонить Жак, Лариса специально проснулась так рано. Потому что вот уже три года и семь месяцев она, возвращаясь с соревнований, рано утром шла к матери.

К матери, умершей три года и семь месяцев назад…

Ядвига Яновна Сизова умерла в возрасте сорока девяти с половиной лет, не дожив до своего золотого юбилея полгода. Саркома унесла её жизнь за несколько месяцев, и врачи были здесь бессильны. Медицина ещё не научилась творить чудеса…

…Сколько Лариса себя помнила, её мать всегда была молодой, изящной, необыкновенно красивой женщиной, внешность которой невольно привлекала к себе внимание в любом обществе.

Но это внешнее изящество Ядвиги Сизовой было продолжением – или отражением? – того, что принято называть либо душой, либо внутренним миром человека. И в самом деле, она мать Ларисы была человеком более чем незаурядным, и поэтому жизнь её, как и жизнь любого незаурядного человека, была непростой…

Ядвига Комарницкая выросла на одной из окраин необъятного Советского Союза, в Ужгороде, где, как в огромном котле, перемешались люди самых разных национальностей: украинцы, русские, венгры, румыны, поляки, чехи и прочие жители Восточной Европы – и не только Европы…

Семья Комарницких была в Ужгороде семьёй известной: отец, профессор физики местного университета, был одним из тех опальных учёных, которых, во избежание уничтожения в период одной из бесчисленных во времена вождя народов кампаний за чистоту рядов, «сослали» на окраину империи с целью организации в Ужгороде, тогда – провинциальном Закарпатском городишке – центра науки под названием университет.

К этому времени Ян Комарницкий был уже немолодым человеком, известным в Европе учёным-физиком и талантливым преподавателем. Он приехал в Ужгород вместе с молодой женой Стасей и маленькой дочкой Ядзей, которые, вместе с занятиями физикой, были основным смыслом его неспешной жизни.

С детства у Ядзи обнаружились способности к языкам, что в многоязычном Ужгороде само по себе было не удивительно: каких только языков там не было, какая речь только не звучала на старых улочках… Удивительным было то, что девочка, воспринимая на слух разные языки, никогда не говорила на «суржике», на которых изъяснялось практически всё население Ужгорода. Маленькая Ядзя же говорила чисто, красиво и правильно на каждом из языков, даже если, к примеру, по-румынски она знала совсем немного слов, то произношение её было безукоризненным, близким к литературным образцам.

К моменту окончания школы Ядвига Комарницкая достаточно свободно владела английским, французским и немецким языками, вполне сносно объясняясь при этом на остальных, как она потом стала их называть, «местных диалектах».

Отец был убеждён, что Ядзя должна было учиться дальше только в Москве, и не потому, что он так любил столицу. Отличный преподаватель, он понимал, что филфак местного университета ничего не может дать дочери, здесь её несомненные способности к изучению языков не могли получить должного развития.

Разумеется, ему очень хотелось, чтобы дочь получила, как и он сам в своё время, образование в Германии, которую он почитал за величайший в мире научный и образовательный центр, но при тогдашнем подходе к образованию это было невозможно, в Советском Союзе за границу для продолжения обучения отправляли только «детей своих родителей», где уж там Язде…

Оставался Московский университет, студенткой филфака которого Ядвига Комарницкая стала в год окончания школы.

На первом курсе Ядвига познала, что такое горечь от утраты дорогого тебе человека: скоропостижно, от сердечного приступа умер отец. Шёл домой после заседания кафедры, присел на скамеечку, чтобы привычно пересидеть привычную уже боль в сердце, и тихо умер…

Сначала Ядвига хотела перевестись в Ужгородский университет, чтобы быть рядом с оставшейся одной матерью, но Станислава Станиславовна решительно настояла на том, чтобы дочь продолжала образование в столице.

Пять лет учёбы на филфаке «храма науки» Ядвига использовала с максимально возможным для профессионального роста результатом: она блестяще, на уровне диалектов, овладела французским языком, прекрасно зная при этом английский и немецкий. Поэтому ни у кого не вызвало удивление полученное ею предложение о поступлении в аспирантуру, после окончания которой она – как обещала ей завкафедрой – должна была занять место преподавателя на кафедре на кафедре французского языка… Хотя заведующий кафедрой этого же французского языка в МГИМО, читавший спецкурс в группе, в которой училась Ядвига, настойчиво приглашал её ассистентом на свою кафедру сразу же после окончания университета, без всяких там аспирантур, мотивируя это тем, что для студентов его вуза владение языком на уровне диалекта просто необходимо в их профессиональной деятельности, а то, что он слышал на занятиях от студентки Комарницкой, удивительно напоминает ему пребывание в Марселе и Руане…

Защита кандидатской диссертации стала для Ядвиги Яновны событием этапным: едва ли не на следующий день после защиты она познакомилась со своим будущим мужем Лёнечкой Сизовым, отцом Ларисы.

Это была большая любовь, целиком захватившая новоиспечённого кандидата филологических наук.

Так уж получилось, что к двадцати шести годам Ядвига знала в жизни только учёбу, успехи в которой во многом заменяли ей всё остальное.

Конечно, она не была «синим чулком», её внешность просто не могла не вызывать интерес к Ядвиге со стороны представителей сильного пола. Но Ядвига, для которой идеалом отношений между мужчиной и женщиной были отношения между Яном Карловичем и Станиславой Станиславовной, как-то интуитивно строила свои отношения с мужчинами так, что к ней даже близко не приближались любители скороспелых интрижек и, как говаривали в университетском общежитии, «поездок на Палкингштрассе» – а ведь такие составляют большинство среди мужской половины рода человеческого…

Если же в её жизни появлялись люди, которые хотели перевести свои отношения с ней в более серьёзную плоскость, то очень скоро эти люди начинали её… бояться! Она ничего не делала для этого, но сама личность девушки была настолько цельной и крупной, что серьёзные, неглупые парни боялись, как им казалось, превратиться в «придаток к жениному интеллекту»… Как позднее скажет ей один из несостоявшихся претендентов на руку и сердце: «Ну боялся я тебя, ты же просто танк какой-то в работе, куда мне до такого…».

Этих комплексов, этой рефлексии был начисто лишён Лёнечка Сизов, тридцатилетний актёр – не актёр, режиссёр – не режиссёр, что-то делавший при одном из московских театров смазливый малый атлетического телосложения.

Ядвигу Лёнечка, по своему обыкновению, высмотрел из-за кулис во время спектакля, после которого подошёл к ней в фойе, мгновенно «обаял», как он это называл, и напросился провожать.

По дороге Лёнечка, вдохновлённый красотой новой знакомой, её огромными лучистыми глазами и редкостным умением слушать (а Ядвига, как человек воспитанный, внимательно слушала любого собеседника, тем более – такого симпатичного…), разливался соловьём, и Ядвига никак не могла понять, что сильнее привлекает её в этом расхлябанном, но крепком парне: его потрясающая раскованность или огромные голубые глаза под чёрными, круто вьющимися кудрями… Кроме всего прочего, нервотрёпка предзащитных недель, сама защита диссертации, хлопоты с оформлением документов и другие «защитные мероприятия» изрядно потрепали нервную систему кандидата филологических наук Ядвиги Яновны Комарницкой, и кандидату наук хотелось обычной человеческой радости общения…

Лёнечка, и он сам это знал и любил подчёркивать, говоря о собственной персоне, был балбесом, но балбесом активным, поэтому и его роман с Ядвигой развивался бурно, осада крепости велась целеустремлённо и где-то даже самозабвенно: Лёнечке льстило, что после полуграмотных окололитературных и околотеатральных девиц, которыми он перебивался до сих пор и одна из которых даже была какое-то время его женой, он ухаживает за такой образованной дамой, как Ядвига, что они «встречаются»… Плюс к этому – польские корни, папа-профессор, пусть даже уже и покинувший этот бренный мир, несомненная красота новой знакомой, её неподдельная интеллигентность, умение Ядвиги держать себя и нравиться окружающим…

Но самым главным для Лёнечки стало то, что он просто физически ощущал, что Ядвига его любит, он просто купался в этом – новом для себя – чувстве, которое, несмотря на опыт семейной жизни, было таким неизведанным…

Лёнечка полюбил Ядвигу настолько, насколько он вообще был способен кого-либо полюбить, и это – тоже новое для него – душевное состояние совершенно преобразило записного шалопая. Оно даже благотворно повлияло на его профессиональную деятельность: Лёнечке дали самостоятельную постановку, он ставил спектакль по пьесе, одно название которой обеспечивало зрительский успех. Недоброжелатели начинающего режиссёра поговаривали, что этим он также был обязан Ядвиге, познакомившись с которой, главный режиссёр театра, пожилой петербуржец, немало повидавший в жизни, как-то обронил в своём кругу: «Если этот… деятель сумел сделать так, что его полюбила такая женщина, значит, мы с вами, коллеги, чего-то в нём… такого не разглядели».

Захваченная новым для себя чувством, Ядвига необыкновенно похорошела, хотя, казалось бы, куда уж дальше ей хорошеть, ей – с её лицом и фигурой! Теперь она не ходила, а летала, работа, которая и раньше не вызывала у неё отвращения, просто приносила ей наслаждение, а каждый вечер она проводила вместе со своим избранником…

Был назначен день свадьбы.

Лёнечка, который был органически не способен к какому-либо воздержанию, старался форсировать события, но Ядвига была непреклонна: только после заключения брака! Дело было не в штампе в паспорте, а в смешной для двадцатишестилетнего кандидата наук, восемь лет живущего в Москве, убеждённости, что ложиться в постель можно только с тем человеком, с которым тебя связывают брачные узы. Лёнечка сперва пробовал возмущаться, но потом резонно рассудил, что его от него никуда не уйдёт – и начал хвалиться в «узком мужском кругу», что женится не просто так, а «берёт целку»…

Свадьба и последующий за ней медовый месяц – вот самые светлые воспоминания Ядвиги о семейной жизни.

Станислава Станиславовна подарила зятю старинные золотые запонки, а дочери – усыпанный гранатами серебряный браслет XYIII века – образованный зять называл его гранатовым браслетом и хитро щурился при этих словах…

Родители Лёнечки, воспринимавшие появление Ядвиги в жизни сына как чудо из чудес и боявшиеся поверить своему счастью, подарили молодым однокомнатную квартиру на Патриарших, в которой молодые супруги и зажили счастливой семейной жизнью.

Лёнечка, будучи редкостным шаромыжником и вертопрахом, в некоторых жизненных вопросах отличался удивительной для себя практичностью. Так, с самого начала семейной жизни он твёрдо решил «не залетать» как можно дольше, справедливо рассудив, что ребёнок станет для Ядвиги ещё одним, если не главным, центром внимания в жизни, а это помешает молодой женщине всячески холить и лелеять его, Лёнечкину, драгоценную персону, что, конечно же, никак его не устраивало. Поэтому молодой муж был очень заботлив к жене в определённые дни месяца, хорошо изучил её «график» и, имея большой и разнообразный опыт, целенаправленно «просвещал» Ядвигу, которая во многих вопросах, в которых отлично разбираются девчонки-пэтэушницы, была поразительно невежественной дамой…

Одновременно с приятными моментами семейной жизни Ядвига постепенно осознавала, что её супруг – это не самый верный супруг на свете. Когда она впервые получила неоспоримые доказательства неверности Лёнечки в виде появления в их квартире донельзя разгневанной подружки своего мужа, которая по-русски круто обругала несколько сконфуженного Лёнечку и со вкусом отхлестала его по щекам, она была в шоке.

Лёнечка наплёл супруге, что пришедшая дама – это его давняя пассия, которая никак не смогла смириться с его женитьбой и отделаться от которой не было никакой возможности по причине её угроз перерезать себе вены, клятвенно пообещал Ядвиге, что «это в последний раз, потому что я люблю только тебя», и всё вроде бы утряслось.

Как водится, всякий последний раз обязательно оказывается предпоследним, и мужнины загулы продолжались.

К концу первого года семейной жизни Ядвига отчётливо поняла, что мужа она больше не любит, что их брак был ошибкой, но сделала из этого факта совершенно неверный вывод: она решила, что семейная жизнь – это вообще не для неё… Казалось бы, остаётся лишь «развод и девичья фамилия», но… Ядвига хотела детей. И одновременно не хотела, чтобы у её ребёнка был отец, хоть чем-то похожий на опротивевшего ей Лёнечку… Имелось в виду, что такого… папу ребёнок видеть не должен.

К моменту принятия такого решения Ядвига была уже достаточно… просвещённой женщиной для того, чтобы сообразить, как разрешить возникшую задачу. Поэтому, получив неопровержимые подтверждения того, что она беременна от законного супруга, Ядвига мгновенно подала на развод, одновременно съехав от Лёнички.

Развели их, поскольку у молодых супругов не было детей, почти мгновенно: как оказалось, разводились они в том же суде, в котором расторгали брак гражданина Сизова с его первой супругой, и к этому времени в стенах этого органа правосудия красочные рассказы о Лёнечкиной «вольной жизни», с которыми в ходе предыдущего судебного заседания ознакомила присутствовавших на нём предыдущая истица, стали чем-то вроде фольклора…

Освободившись от неприятной обязанности тратить время и нервы на экс-мужа, Ядвига сосредоточила все свои жизненные силы на разрешении проблемы жилья и работы: ребёнку нужен был дом и ребёнка нужно было чем-то кормить…

Приехав в Ужгород и поселившись в родительском доме, Ядвига, сразу же ставшая доцентом университета, поняла, что вместе с матерью ей не ужиться, поэтому она стала активно искать себе новое место работы. В это время переживавший период реорганизации Надеждинский пединститут объявил через «Учительскую газету» конкурс на замещение вакантных должностей. Кандидаты наук обеспечивались благоустроенными квартирами, и доцент Сизова оказалась в Надеждинске.

Появление молодого кандидата филологических наук, выпускницы МГУ, красавицы Ядвиги Сизовой для провинциального Надеждинска было фурором. Ректор института, который и мечтать не смел о такой неслыханной удаче, с перепугу и одновременно по тонкому расчёту отдал Ядвиге двухкомнатную квартиру в новом доме-«башне» в центре города, которая предназначалась его младшему сыну, новоиспечённому ассистенту одной из кафедр факультета физвоспитания. Расчёт заключался в том, что после этого ректор в глазах окружающих приобретал репутацию в высшей степени порядочного человека, который помог оказавшейся в сложном положении женщине, талантливому преподавателю. Для самого же ректора главным было то, что через полгода он вполне спокойно предоставил своему, успевшему жениться, отпрыску трёхкомнатную квартиру – и тоже в центре города…

Вот почему в свидетельстве о рождении, а после и в паспорте Ларисы Леонидовны Сизовой было записано: «Город Надеждинск». Именно этот город она и считала своей малой родиной, как любили говорить в Советском Союзе.

…Жизнь Ядвиги в Надеждинске была посвящена дочери и работе. С матерью она вела оживлённую переписку, иногда звонила ей в Ужгород, один раз даже ездила туда – показать внучку. После смерти матери в Ужгороде Ядвига не бывала.

Положение доцента Сизовой в институте было исключительным: её все знали, все уважали, почти все любили и гордились ею как «нашей звёздочкой». Действительно, научные труды Ядвиги Сизовой высоко оценивались специалистами, в том числе из Москвы и из Парижа, она постоянно принимала участие в престижных научных конференциях в Союзе и за рубежом, получала немало лестных предложений, касающихся перемены места работы, и… оставалась в Надеждинске.

Иногда Ядвига, когда Лариса подросла, говорила об этих предложениях с дочерью. Лариса не могла забыть полувопросительную интонацию матери: «Ведь нам здесь хорошо, правда…». У кого спрашивала это Ядвига, кому задавался этот полувопрос?

…Больше всего в жизни маленькая Лариса любила, когда мать её купала. Почему? Даже став взрослой и многое поняв в своих отношениях с матерью, на этот вопрос она не могла ответить. Любила – и всё… Может быть, причина была в тех песнях, которые напевала Ядвига, купая дочь? Или в её нежных руках, ласкающих тело? Или в протяжно-нежном «Засра-а-ночка моя…», которое звучало ласковей любых самых добрых и ласковых слов?

Почему-то именно это, вроде бы грубое, даже ругательное, обращение стало для Ларисы самыми памятными и нежными словами, которые она слышала от матери… Мать обращалась к ней так тогда, когда Лариса была ещё очень маленькой, позднее она говорила по-другому: «Маленькая моя».

Откуда оно взялось, это «Засраночка моя»? Ведь Ядвига Яновна Сизова была по-настоящему интеллигентной, прекрасно воспитанной женщиной, её речь служила в институте эталоном речевой культуры, Лариса всегда гордилась умением матери держать себя в обществе, вести беседу, но… Именно эти два слова, которые никто, кроме неё, не слышал из уст матери, были ей дороже всего…

Нельзя сказать, чтобы Ядвига Яновна как-то по-особому воспитывала дочь. Скорее, можно говорить о том, что пример матери органично и естественно стал для Ларисы образцом поведения в любых жизненных ситуациях.

Ларисе казалось, что всё в её жизни происходит как-то само собой.

Так, ещё в детстве она обнаружила, что, оказывается, умеет говорить по-французски. Играла-играла с мамой, а оказалось – учила язык…

Так же получилось и с прыжками на батуте. Встретили как-то случайно Анечку, дочь Валерича, которая училась у Ядвиги Яновны, случайно же заглянули с ней в зал – да так и осталась Лариса там, в зале, на последующие двадцать лет своей жизни…

Безумно любя дочь, Ядвига Яновна обладала счастливым для родителей и из детей даром – эта безумная любовь не была ребёнку в тягость, она не давила на него, а, наоборот, делала жизнь дочери лёгкой и счастливой. Нет, это не означало, что в жизни матери и дочери всё было безоблачно, что в их отношениях не было… напряжённых моментов. Бывало всякое, потому что обе они были, как определила Ядвига Яновна, «девушками с характером», но… как-то так получалось, что неизбежные в жизни любой семьи размолвки или «непорозумiння», как любила говорить, вспоминая Ужгород, мать, никогда не были главным в отношениях матери и дочери.

Успехи дочери в спорте Ядвига Яновна воспринимала как нечто неизбежное, с чем просто нужно смириться. Собственно, проблема для неё заключалась в том, что эти успехи оплачивались в первую очередь разлуками с дочерью, которые Ядвига переносила с большим трудом. Вероятно, если бы не Валерич и Анечка, мать сумела бы найти какой-нибудь благовидный предлог для прекращения занятий батутом, но так, по-своему ревнуя Ларису к её «второй семье», она смирилась…

Болезнь, лечить которую люди ещё не научились, подкралась неожиданно и ударила наповал. Ядвига Яновна не угасала, а сгорала, и не было человеческих сил, которые могли бы остановить этот ужасающий пожар, уносивший человеческую жизнь…

Последние три месяца жизни матери Лариса не отходила от её постели. Они о многом успели переговорить за эти дни, хотя с каждым из них Ядвиге Яновне всё труднее и труднее давались разговоры с дочерью: организм слабел очень быстро. Держалась Ядвига Яновна мужественно, с большим достоинством, до последнего терпела боль. Потом, когда она жила уже на уколах, даже всё увеличивавшиеся дозы наркотика не могли повлиять на ясность её ума и красоту речи…

Последние слова матери Лариса не запомнила: она не хотела верить, что мама замолчала навсегда, она всё ждала и ждала каких-то, самых важных, её слов, веря в то, что вот, сейчас, мама расскажет, как же ей, Ларисе, жить дальше без неё…

Доцента Сизову хоронил весь институт, да и не только институт: за двадцать лет работы в Надеждинске она сумела стать нужным и дорогим человеком для многих поколений студентов, которые кем только не стали в этом затерянном в степях городе…

С кладбища Лариса поехала не на поминки, а домой к Валеричу. Да там и оставалась три месяца, пока в её жизнь вихрем не ворвался Сашка Забродский…

* * *

Лариса всегда покупала цветы на могилу матери у одного и того же человека – бывший коллега Ядвиги Яновны, талантливый испанист, в своё время дальновидно оценивший грядущие изменения и своевременно открывший своё дело, владел сейчас сетью цветочных магазинов, один из которых располагался как раз там, где ему и следовало находиться: на конечной остановке маршрутных такси, отправлявшихся в сторону кладбища.

Как-то так получалось, что, в какое бы время Лариса ни приходила, хозяин, импозантный, что называется, моложавый мужчина, неизменно оказывался в магазине, хотя, по логике вещей, такого быть просто не могло: за прилавком он никогда, даже в самые трудные для себя дни, не стоял, а дел у преуспевающего бизнесмена было невпроворот… Вот и сейчас – Виктор Фёдорович приветливо улыбнулся Ларисе:

– Давненько, давненько… Как я правильно понимаю, опять с победой?

– Здравствуйте, Виктор Фёдорович… Спасибо, с победой.

– Чудесно! Рад. Ты… как обычно?

– Да.

– Ты присядь пока, хорошо? – и Виктор Фёдорович скрылся в подсобном помещении, а молоденькая и очень красивая продавщица – опять новенькая, в прошлый раз была другая… – с интересом и даже, как показалось Ларисе, ревниво посмотрела на грациозно опустившуюся в удобное кресло, стоявшее возле огромной пальмы, девушку.

Виктор Фёдорович бережно вынес большой букет жёлтых роз – нечётное количество, – к которому традиционно прилагался маленький букетик альпийских фиалок.

Фиалки в Надеждинске отыскать было невозможно, но это были любимые цветы Ядвиги Яновны, которая в детстве собирала фиалки примерно так, как позднее её дочь собирала полевые ромашки, – и Виктор Фёдорович знал это…

– Вот, Ларисочка…

– Спасибо вам, Виктор Фёдорович…

– Всё хорошо. Кланяйся маме, девочка…

* * *

Совсем не случайно самые разные специалисты – от сексологов до урологов – настоятельно рекомендуют своим пациентам осуществлять… половые сношения ближе к утру, поскольку это время суток наиболее… благоприятно – с медицинской точки зрения! – для данного занятия.

Не известно, были или не были знакомы с врачебными рекомендациями Франсуа и Лерка, но, помимо всего прочего, особую для них прелесть их «побег» в загородный дом приобретал и потому, что в час перед рассветом они, как бы бурно ни прошла ночь, обязательно были вместе.

…Это было блаженное, волшебное состояние, когда явь переплеталась со сном, реальность – с грёзами; сейчас в их отношениях не было ни борьбы, ни агрессивности, ни желания в чём-то убедить друг друга. Одна только нежность, всё естество человека заполняющая нежность, трепетно бережное, благодарное отношение к любимому человеку, тончайшее ощущение наслаждения от соприкосновения тел, от плавных, ритмичных движений, когда нет двух людей, а есть одно существо, переполненное любовью…

Даже вожделенный миг наивысшего наслаждения сейчас не торопят, не подгоняют с помощью судорожных, конвульсивных движений, а терпеливо и послушно ожидают его пришествия, и миг этот приближается, он возникает исподволь, где-то – в самой потаённой глубине естества – зарождаясь и постепенно властно заполняет собой единую на двоих душу и единое же тело…

После того, как Лерка с благодарным всхлипом откинулась на подушку, Франсуа долго смотрел на жену, на её совершенные в своей красоте лицо и тело. Теперь, обессилев, он мог доставить себе наивысшую радость – радость созерцания…

Вожделение всегда искажает восприятие любимого человека, оно волнует кровь и приносит с собой картины борьбы и победы, и только тогда, когда ты испытываешь к любимому человеку одно-единственное чувство – благодарность за подаренное счастье, – только тогда ты и можешь по-настоящему увидеть того, без кого жизнь твоя не имеет никакого смысла…

Франсуа Назье не был сентиментальным человеком, он не привык анализировать собственные ощущения, более того, он не любил это делать. Но в редкие минуты своей жизни, подобные этой, он интуитивно чувствовал всё то, что никогда не мог бы выразить словами и никогда не мог бы сказать жене…