Kitobni o'qish: «Я женщина, Господи!»

Наташеньке, но не нынешней, которую я просто не знаю, а той, на которую так сильно похожа Настя, с благодарностью посвящается.

Будь счастлива!

Автор

ПРОЛОГ

«Я женщина, Господи, дай мне, беспомощной, силы, Чтобы сильным помочь, чтобы посохом стать для того, кто устал торопиться…»

Новейший музыкальный центр, в котором органически, с учётом последних достижений микроэлектроники, были смонтированы два проигрывателя, несколько магнитофонов и масса всяких «прибамбасов», стоял в небольшой квадратной комнате типовой трёхкомнатной квартиры, и мощные колонки его работали, заполняя эту комнату тихим, страдающим голосом певицы…

«Господи, ну откуда в её голосе и душе такая мольба, такой надрыв, такое отчаяние? Откуда?…

Кажется, что в голосе этой поющей женщины слились воедино голоса всех женщин земли, которые, какими бы разными они ни были, хотели и хотят только одного – Счастья.

Обычного счастья…

Но его, Счастья, в мире почему-то всегда не хватает, никак не хватает его, и поэтому беспомощной женщине… просто приходится становиться сильной, по-настоящему сильной, и уже не помогает она этим призрачно «сильным» мужчинам, а… спасает их от этой их бессильной, никчёмной «силы», которая ничего не может до тех пор, пока слабая женщина, осознав, что её Счастье находится под угрозой, не вступает за него в бой.

Не против кого-то, неведомого или слишком хорошо ей известного, а ЗА – за своё право на счастье, которое жизнь хочет у неё отобрать…»

Пластинка была старой и затёртой, поэтому голос певицы, и без того хриплый, казался совсем уж грубым, – и Настя Смирнова думала о том, что ей давно нужно было бы где-нибудь разыскать хорошую пластинку и переписать на новый лазерный диск или на фирменную кассету все те песни, которые когда-то, задолго до её, Насти, рождения, напела на пластинку Алиса Фрейндлих.

… Спектакль назывался «Интервью в Буэнос-Айресе», он рассказывал о людях, погибших в те годы, когда в Чили Аугусто Пиночет и его подручные истово отрабатывали полученные от янки деньги, и события эти происходили за семь лет до появления на свет Насти Смирновой, жительницы города Солнечногорска Московской области, которая пока что не была ни в Чили, ни в Аргентине, ни в прочих заокеанских странах, но которая немало знала о них – и не только из «ящика», а и от человека, исколесившего на своём велосипеде все континенты и так интересно умеющего рассказывать о том, что происходит на обочинах дорог, по которым проходили гонки… И эти долгие, чаще всего ночные, рассказы были такими интересными, и эти огромные зелёные глаза горели огнём такой любви и такого обожания, что…

Настя очень любила эту старую пластинку, даже не столько саму пластинку, сколько голос Алисы на ней – никогда более не доводилось девушке слышать в этом голосе одной из любимых своих актрис такого отчаяния, смешанного с надеждой, хотя песни в исполнении Фрейндлих в семье Смирновых любили, и родители в своё время успели приобрести практически всё, что нещедро выпустила пресловутая «Мелодия», отечественный монстр-монополист, в своё время бездарно упустивший возможность открыть миру, как теперь принято говорить, «раскрутить» многих и многих на самом деле талантливых людей (вспомнить хотя бы одного Высоцкого!..), но тупо штамповавший бесчисленные «зеркала души», отражающие зияющую пустоту – а что ещё при полном отсутствии того, что должно отражать зеркало, можно в нём увидеть?…

Сегодня Настя сознательно позволила себе, как она называла про себя такое своё поведение, «тайм-аут» в университете, потому что сегодня находиться в аудитории она просто не смогла бы: сегодня прилетал Серёжка.

… Они не виделись больше месяца – сначала их команда была на подготовке, потом они ехали многодневку, которую лидер команды уверенно выиграл и после которой нужно было сделать ещё что-то по рекламному контракту, потом ещё что-то…

Всё это время они, как обычно, ежедневно (по несколько раз в день!) «общались по фону», как издевательски окрестил это так им обоим необходимое, но так изматывающее их «общение» Сергей, и это «фоновое» присутствие каждого из них в жизни любимого человека становилось с каждым днём всё более и более мучительным, потому что нет и, наверное, никогда не сможет быть техника такой, какой бы совершенной она ни была, чтобы она могла заменить ощущение тепла и покоя, возникающее от присутствия рядом с тобой (или не рядом, а в тебе самом, в душе твоей?…) человека, который нужен тебе сильнее, чем ты сам себе нужен в этой жизни…

И не патетика это, не громкие слов, не словоблудие, а истинная правда, потому что любой из нас без любимого человека неполон, нет его – и ты сам – не ты, а какая-то несуразная часть человека…

Поэтому Настя, когда Сергей радостно сообщил ей, что они «отстрелялись, теперь полная свобода!», стараясь удержать в себе слова, рвущиеся наружу, неловко замолчала.

– Насть, а Насть, ты чего молчишь-то? – Серёжка, полный радости, «не просёк» это её состояние. – Я говорю, что мы теперь на неделю вольные птицы, и поэтому я через два дня дома буду!

– Да, – односложно и невпопад отозвалась Настя на его слова.

– Так ты вроде бы как и не рада этому? Или это мне… мерещится?

– А ты пораскинь умишком, – посоветовала Настя, к которой постепенно возвращалась способность внятно выражать свои мысли.

– Я сегодня утром кофе пил без сахара, поэтому много думать мне категорически противопоказано! Опасно для здоровья – радостно объявил Сергей.

– Никак, совсем плохой стал?

– Со всем, что во мне есть, – стал плохой!

– Ладно, Мальчиш-Плохиш, рада я этому, рада, можешь не бежать за сахаром, бочкой варенья и ящиком печенья! Только…

– Настя, я буду дома целых… четыре дня, – заторопился Сергей, – так ты как-то возьми там отгулы, в своём универе…

– Не учи учёную, Мистер Спурт («Мистер Спурт» – это было прозвище Сергея Филаретова, под которым русский гонщик был более чем известен во всём мире – во всяком случае, в той его части, среди тех обитателей земного шара, которые воспринимали велоспорт как нечто, заслуживающее внимания, а таковых на нашей планете ох как немало!), не учи учёную! На четыре дня у студентки Смирновой возникают «семейные обстоятельства», и соответствующие университетские инстанции об этом уже поставлены в известность! Документально и своевременно, в установленном российским законодательством порядке…

– Семейные обстоятельства? – обычно чуть глуховатый голос Сергея, казалось, превратился в некую вибрирующую, туго натянутую струну. – Ты… откуда?…

– Что «откуда»? Из дому говорю, ты же сам мой домашний номер набирал, Спуртёныш…

– Всё нормально, – Сергей уже овладел собой, и голос его стал таким, как всегда. – Даже при условии употребления кофе без сахара…

– Ты что, решил на сахаре экономить? Или это Пит всех вас на диету посадил? – язвительно поинтересовалась Настя, имея в виду технического директора команды Пита Джефферсона. – А сам он – тоже на диете?

– От него дождёшься! Я говорю, что понять, что ты находишься у себя дома, я пока что в состоянии, но… Ты в какой комнате, а?

– А тебе зачем?

– Ну, я…

– А вот этого я тебе никогда не скажу! – пообещала Настя. – Никогда, ни за что не скажу!!! Сам должен додуматься, не маленький!

– А я и додумался! Вот слушай! – Сергей всерьёз собрался доказать свои способности к ясновидению, и Настя приготовилась слушать…

ГЛАВА I

… Стандартный лист белой бумаги очень хорошего качества.

На нём – две колонки цифр и два графика.

Самый обычный документ, распечатка файла, сделанная на дорогом лазерном принтере. Видно, что принтер дорогой, потому что качество печати близко к идеальному. Такие документы очень приятно держать в руках: людям вообще приятно, когда вещи, которые должны облегчать их жизнь, отлично выполняют эти функции.

Их было пять, пять одинаковых листов бумаги с одинаковыми цифрами и графиками, и распечатаны файлы были на одинаково дорогой офисной технике, стоявшей в пяти респектабельных офисах в пяти разных странах мира.

Странах, которых находились очень и очень далеко друг от друга.

… Вот только держали в руках эти одинаковые листы бумаги совершенно разные люди, даже цветом кожи они отличались: альбинос скандинавского типа и потомок тех, кого везли в самую свободную страну мира в вонючих трюмах скрипящих от океанских ветров парусников…

Вместе с тем, этих совершенно разных мужчин объединяли две вещи: печать властности, которая отличала их лица и поведение, и явное недовольство, с которым эти хозяева жизни разглядывали описанные выше документы. Причём было очевидно, что недовольство это вызвано не качеством печати или бумаги.

Вероятно, содержание документов, которые оказались на их рабочих столах, и вызвало недовольство серьёзных, знающих цену деньгам людей.

Им было понятно, что то предприятие, в которое каждый из них вложил немалые суммы и доходы от которого до недавних пор с лихвой компенсировали эти вложения, перестало приносить такое количество денег, что на потери можно было закрыть глаза. Потери были и раньше, и это, конечно, не радовало, но и не могло не устраивать инвесторов, каждый из которых понимал, что деньги были вложены в достаточно сомнительное, если не сказать больше, с точки зрения закона предприятие, и поэтому был готов к неизбежным в этом случае потерям. Однако прибыли были такими, что эти неизбежные потери себя оправдывали.

Так было достаточно долго, и бизнесмены привыкли к этому.

Сейчас же они держали в руках неопровержимое свидетельство того, что всё изменилось. Накладные расходы на риск, которые они изначально воспринимали как обязательное условие своей деятельности, стали слишком большими, и предприятие перестало приносить те дивиденды, которые оно, по замыслу создателей и инвесторов, должно было приносить.

Мириться с этим было нельзя. Пока что существенные, но не смертельные, финансовые потери были не очень значительны, и, как любил говорить один из компаньонов, в общей картине «погоды они не делали»: прибыли всё равно были огромными и оправдывали деятельность предприятия.

Пока что было так.

Но умный человек всегда старается увидеть и осмыслить перспективу. Потому что именно перспектива определяет целесообразность любых начинаний. Ведь до того, как ты начнёшь получать прибыль, обязательно нужно что-то отдать. Это универсальный закон, он действует везде: от отношений двух людей до предприятий с миллиардными капиталами.

Компаньонам предстояло избрать стратегию своего дальнейшего поведения. Собственно, выбор был простым: или-или. И каждый из них хорошо знал, что решение необходимо принять очень быстро, потому что в мире большого бизнеса промедление на самом деле подобно смерти.

Своей собственной смерти, которую ты старательно приближаешь.

Поэтому очень часть бывает так, что оптимальным решением проблемы тоже становится смерть. Чья-то смерть, ведь никто не хлопочет о собственной, она сама находит тебя тогда, когда приходит время…

Всё шло к тому, что пора было принимать решительные меры. Сыграть на опережение, это самая лучшая тактика. Тот, кто нападает, уже имеет преимущество, и это преимущество нужно с толком использовать.

Тогда на стандартном листе белой бумаги, который в следующий раз окажется на твоём столе, лазерный принтер нарисует совсем другие цифры и графики. Радующие душу тем, что всё идёт отлично.

Радость это будет стоить дорого, но она будет того стоить. Для того, чтобы ты мог радоваться, кто-то вынужден будет расстаться с жизнью, кто-то выживет, но пройдёт через такие кошмары, что смерть могла бы показаться желанной – как избавление… Кому-то будет очень плохо.

Это будет цена твоей радости.

Но какое тебе дело до того, сколько заплатят другие за то, чтобы ты порадовался и тебе стало хорошо?!

Каждый выживает сам, и проблемы тех, от кого зависит изменение цифр на листе бумаги, – это их проблемы…

Компаньоны приняли решение, и оно привело к тому, что на какое-то время жизнь самых разных людей и в самом деле превратилась в ад.

… Стандартный лист белой бумаги очень хорошего качества…

* * *

Иногда заслуженному мастеру спорта Сергею Филаретову, одному из двух лидеров команды велогонщиков «Дельта», олимпийскому чемпиону, двукратному чемпиону мира среди велогонщиков-профессионалов, неоднократному победителю и призёру многих престижных велогонок, становилось жутко совестно перед теми, кто так никогда и не добился всего того, на что по праву мог претендовать.

Так совестно, что и рассказать об этом никому нельзя было. Кроме Насти. А тогда, когда Насти в его жизни не было, – вообще никому…

Ему было совестно перед несколькими поколениями советских велогонщиков, которые так и остались на всю свою спортивную жизнь «любителями», которые ушли, так и не свершив в велоспорте того, для чего они явились на свет, что позволял им свершить их уникальный, Богом данный, талант…

Историю велоспорта, как и историю вообще, переписать уже невозможно, каждый из тех, кто мог что-то сделать и сделал в этом виде спорта, занял в этой истории своё место, и это так. С этим можно было бы и не спорить, если бы не было в ней «чёрной дыры», которую когда-то гордо называли советским спортом…

Так получилось, что в велоспорте не всегда тот, кто был сильнейшим «де-факто», становился таковым «де-юре», далеко не всегда – и чаще всего причины этого крылись не в личности спортсмена…

Сергей Филаретов задумывался иногда о том, какой вид имела бы мировая «табель о рангах» велогонщиков, если бы в своё время гонщики из бывших социалистических стран имели возможность гоняться вместе с профессионалами во всех этих многодневных «турах» и «джиро», если бы не было пресловутого «железного занавеса», наглухо перегородившего мир велоспорта на «любителей,» лучшие из которых были на самом деле профессионалами самой высокой пробы, и на «профи», которые, не имея иногда достойной конкуренции, вели себя по-любительски… Удержались бы те, кто в своё время почитался чуть ли не Богом, хотя бы в десятке, если бы все действительно сильнейшие велогонщики мира могли выяснять победителя в каждой из великих гонок?

Конечно, сейчас об этом можно было только гадать, но Сергей, который сам стал профессионалом в двадцать три года, выиграв до этого в любительском велоспорте всё, что только можно было в нём выиграть, понимал, что он и его сверстники – всё-таки ещё и баловни судьбы, которым просто посчастливилось родиться тогда, когда талантливый человек получал возможность реализовать свой талант полностью, не будучи ограничен идиотскими рамками, способными навсегда искалечить жизнь в спорте.

Сколько их, раздавленных СИСТЕМОЙ велосипедных гениев, так и остались навсегда лишь победителями Гонки Мира (была такая игрушка для гонщиков из соцстран), хотя в этом самом «Мире» мало кто мог удержаться у них «на колесе»?… Другим, живущим в свободном мире, доставались всемирная слава и большие деньги, а им, действительно сильнейшим, – значки «заслуженных мастеров спорта» и… унижающая человеческое достоинство необходимость заглядывать в рот каждому ничтожеству, чиновнику от спорта, в руках которого находилась твоя, спортсмена, судьба…

Они, эти великие, гениальные спортсмены, гробили здоровье ради того, чтобы быть первыми, они спивались от тоски и ужаса перед жизнью, когда «выходили в тираж», потому что лучшие годы этой жизни были отданы спорту, чиновники от которого безжалостно вышвыривали их из него как отработанную деталь механизма, который обязан работать идеально – и какая разница, кто будет крутить колёса, лишь бы результат был таким, какой нужен руководству и который даст чиновнику возможность безбедно просуществовать до пенсии, исправно получая премии и награды за победы, добытые чужим трудом, чужим потом, чужой кровью и – иногда – чужой жизнью?…

Именно перед ними, гонщиками от Бога, и ощущал свою невольную вину преуспевающий миллионер (личный контракт – полтора миллиона долларов США в год) Сергей Филаретов, который никогда не брал чужого, а в поте лица своего зарабатывал эти миллионы в «свободно конвертируемой валюте» (как говорили у него на родине), которого уважали и боялись соперники, потому что он, Сергей, мог в мире велоспорта такое, что кроме него, мало кто ещё мог…

И именно ему, счастливчику и баловню судьбы, было невыносимо стыдно перед теми из своих предшественников, кто так и ушёл из спорта, не отдав ему всё, что мог, и не получив всего того, на что по праву таланта мог претендовать в жестоком мире вечных гонок…

* * *

Положение Сергея Филаретова в команде «Дельта» было незыблемым. Собственно, и сама команда-то создавалась «под него», все остальные гонщики подбирались таким образом, чтобы в нужный момент каждый из них мог внести свой вклад в победу Сергея.

При этом были просчитаны абсолютно все возможные варианты.

Когда-то советские спортивные журналисты с фальшивым возмущением и деланным сочувствием расписывали якобы бедственное, бесправное положение «грегари» – гонщиков, которые в ходе гонки должны были помогать лидеру команды выигрывать. Крокодиловые слёзы проливались над несчастными судьбами тех, кто якобы вынужден был жертвовать собственными интересами ради того, чтобы «хозяин» мог приехать первым.

Это рассматривалось как безжалостная эксплуатация человека человеком, как унижение личности, как «волчьи нравы» профессионального спорта…

Правда, и в спорте «любительском» всё было построено на тех же самых «волчьих законах», потому что велогонка – она и есть велогонка, и в ней просто невозможно победить в одиночку, здесь любая победа – это громадный труд большого коллектива, когда каждый вносит в эту общую победу то, что может и должен в неё внести. «Побеждает не гонщик – побеждает команда!» – вот основной закон велоспорта.

Сергей Филаретов был сильнейшим гонщиком-финишёром современности: ни один из его соперников не мог даже и мечтать о том, чтобы выиграть у него, когда Сергей начинал «работать на финиш». Но ведь до этого самого финиша ещё нужно было добраться! Доехать до него, и не в конце где-нибудь, откуда никаких сил человеческих не хватит выбраться, а на такой позиции, чтобы можно было «выстрелить» в нужное мгновение и опередить всех тех, кто хочет победить не меньше, чем ты сам, кто годами работает на тренировках и в гонках ради успеха на этих последних финишных метрах!..

Тех финишёров, которых, как и тебя самого, «везёт» команда, заботливо оберегая от тех сюрпризов, которые могут преподнести дорога и соперники, погода и люди…

Всего в команде «Дельта» насчитывалось двадцать четыре гонщика, и каждый из них твёрдо «знал свой маневр». С командой работали восемь тренеров, шестнадцать «техничек», шесть врачей-массажистов и четыре менеджера. Всем этим немалым хозяйством руководил технический директор команды Питер Джефферсон, которому помогал заместитель.

Каждый из людей, работавших в «Дельте», имел персональный контракт, и в этом контракте особо были оговорены премиальные: если гонщик из «Дельты» выигрывал гонку или добивался соответствующего результата (всё было чётко «прописано»), то от этого были в выигрыше абсолютно все, кто был причастен к команде. Поэтому каждый знал, что лично для него любой успех любого гонщика из команды означает в первую очередь улучшение его собственного материального положения, и это делало любого, даже самого последнего из механиков, лично заинтересованным в том, чтобы совершить, если это было необходимо, что-то вроде подвига в интересах команды.

Разумеется, подобного рода взаимозависимость, обеспечивающая заинтересованность каждого в достижении командного результата, достаточно давно стала нормой профессионального спорта, и каждый из руководителей команд – соперниц «Дельты» – стремился к тому, чтобы в возглавляемом им коллективе сложились отношения, которыми славилась «Дельта», имевшая в мире велоспорта почётную репутацию команды-бойца, в которой девиз мушкетёров Дюма – «Один за всех, все – за одного!» – был не пустыми словами, а основой жизни команды.

Все всё понимали, но…

Настойчивые попытки соперников победить команду «Дельта» её же собственным оружием изначально были обречены. Потому что у соперников не было Питера Джефферсона, человека, который буквально на пустом месте создал эту уникальную в мире велоспорта семью (а «Дельта» была именно семьёй!) и заботливо охранял её от внешних и внутренних врагов.

В отличие от подавляющего большинства своих коллег, директоров команд, бывших в прошлом достаточно известными велогонщиками, технический директор команды «Дельта» Питер Джефферсон впервые познакомился с велосипедом (и не только спортивным!) только тогда, когда… занял своё нынешнее место.

До этого он вообще ни разу в своей жизни на велосипед не садился!.. Смотреть на него не мог!..

Тридцатипятилетний Питер Джефферсон был нетипичным американцем: он не только не вёл здоровый образ жизни, не занимался активно спортом, который считается вернейшим средством для достижения железного здоровья и долголетия, он вообще… игнорировал спорт. Это ужасно мешало Питеру и в школе, а после неё – правда, несколько меньше, – в Гарварде, поскольку американская образовательная система рассматривает спорт едва ли не как важнейшую составляющую процесса обучения. Но Питер обладал светлой головой и умением отлично ладить с окружающими, он умел добиваться нужного ему результата в любом деле, которым занимался, поэтому ему удавалось компенсировать несколько настороженное отношение к себе со стороны окружающих, и постепенно он стал тем, кем и хотел стать.

Внешне Питер выглядел так, будто он только что с неохотой оторвался от праздничного стола, досконально разобравшись перед этим со всем тем, что на этом столе находилось, – но был бы не прочь прямо сейчас вернуться за этот же стол. У Питера были круглые и румяные щёки, которые, казалось, лоснились от переедания, а его живот можно было, не боясь впасть в преувеличение, назвать брюхом – настолько внушительный вид имела эта часть его тела. Но при этом владелец такого солидного украшения, которое обычно ограничивает двигательную активность человека, отличался редкой подвижностью: он буквально ни секунды не стоял на месте, и, будь Питер повыше ростом, его можно было бы сравнить с горой, которая находилась в зоне повышенной сейсмической активности…

Но пять футов и четыре дюйма, на которые «вымахал» Питер, вызывали скорее смешное, нежели устрашающее впечатление от его постоянного движения…

Как и у любого человека, у Питеры Джефферсона были недостатки. Одним из самых серьёзных можно было считать его неумение и нежелание добиваться настоящего успеха: как только дело, которым он руководил, налаживалось настолько, что руководителю можно было несколько «сбавить обороты», Питеру становилось скучно, и он бросал им заниматься, начинал подыскивать себе что-то новое. Именно так он оказался в «Дельте»: став управляющим не самого последнего по значимости в кампании регионального представительства одного из «китов» американской автомобильной промышленности, он три года работал как каторжный, создав коллектив, сумевший за эти три года вдвое увеличить объём продаж, – и… в один прекрасный день всё бросил!

«Там уже могут обойтись без меня, значит, мне там делать нечего», – спокойно объяснил Питер причины своего поступка матери, которая, к слову сказать, не сильно убивалась по этому поводу: она искренно верила в то, что «мой Пит» не пропадёт в этой жизни, что с ним всегда и всё будет в большом порядке, потому что «у него есть голова на плечах». Единственное, что она не уставала требовать от него, никоим образом не было связано с работой: «Ты должен, наконец-то, образумиться и найти себе хорошую девушку, сколько можно работать, Пит!».

Новая работа Питера, которая привлекла его полной неизвестностью (как уже говорилось, спорт для него никогда не стоял даже на двадцать первом месте в жизни), оказалась настолько интересной и захватывающей, что миссис Джефферсон очень скоро поняла: слава Богу, что Питер был её последним ребёнком, что его старший брат и две сестры давно и благополучно сделали её семикратной бабушкой, иначе, ожидая этого подарка от Пита, она была бы обречена на вечное и бесполезное ожидание…

Начиная руководить «Дельтой», Питер совершенно не разбирался в велосипедных делах, но он был менеджером высочайшего класса, поэтому довольно скоро, хотя и как-то незаметно, выяснилось, что Босс (так его сразу же стали звать в команде) умеет необычайно точно «ухватить» суть любой проблемы, какой бы сложной и специфической она, эта проблема, ни была.

И если сначала бывалые «велогоны» могли иногда себе позволить пренебрежительно отозваться относительно профессиональных познаний Питера, то очень скоро он стал для них непререкаемым авторитетом… именно в профессиональных вопросах! Доходило до того, что он мог в мельчайших деталях напомнить человеку, который в своё время принимал участие в той или иной гонке, как именно эта гонка проходила, назвав при этом победителей и призёров каждого этапа и рассказав, как именно эти этапы выигрывали или проигрывали гонщики… «Вспомни, Алекс, как красиво ты от них всех уехал на этом проклятом тягуне!» – говорил Питер, и навсегда загрубевшее, обветренное лицо сорокапятилетнего Алекса расплывалось в широкой мальчишеской улыбке: «Классно мы их сделали, Пит!».

Апофеозом торжества Питера стало его первое появление перед командой… на велосипеде. Сначала, когда он взгромоздил свой живот на хрупкий «Кольнаго», который, казалось, даже застонал – не от тяжести, а от такого надругательства над машиной благородных кровей, окружающие постарались деликатно отвернуться, потому что увиденное ими было слишком… сильным зрелищем для людей, которые, как это иногда чудилось тем, кто видел их в гонке, «родились на велосипедах».

Из уважения к Питеру – а к этому времени его в команде уважали по-настоящему – все молчали, мужественно перенося такое вопиющее издевательство над дорогой машиной, но… Этот несуразный ездок, эта вроде бы гора мяса, этот… бурдюк вдруг поехал! Он не просто сдвинул машину с места, он не покатился, он именно что поехал! Люди, собравшиеся вокруг Питера Джефферсона, отлично понимали, что значит «поехать», и для них было очевидным, что бочкообразный Питер действительно «едет», то есть на стонавшей недавно машине оказался не «чайник», а самый настоящий гонщик!

– Да-а-а, Пит, – ошарашено протянул кто-то из ребят, когда к присутствующим вернулся дар речи, – жаль, что ты в своё время не сел на машину по-настоящему, я имею в виду в детстве, было бы… занятно с тобой встретиться… в работе…

– Сделанного не воротишь, – философски заметил Питер. – Но, парни, я вам скажу: этот ваш «двухколёсный друг» – это да! Повезло вам, парни, можете зарабатывать себе на жизнь именно так, не то, что некоторые, как, например, ваш босс, – и он шутливо ткнул себя кулаком в объёмистый живот.

… Появление в «Дельте» Сергея Филаретова всецело было заслугой Питера Джефферсона. Дело в том, что Сергея, самого талантливого юниора мира, которого иногда называли «русским гением», в профессиональном велоспорте знали давно, его даже успели «застолбить» за собой представители команды, попасть в которую, без преувеличения, считал за счастье любой из гонщиков, – «Авенира». Это была самая богатая из команд, и в ней платили столько, что любой гонщик из «Авенира» после одного сезона работы становился миллионером, можно сказать, практически обеспечивал себя на всю жизнь. Поэтому никто не сомневался, что «русский гений» окажется именно в этой команде миллионеров.

Никто, кроме технического директора «Дельты» Питера Джефферсона.

Честолюбивый Питер, давая согласие возглавить «Дельту» и ничего ещё не понимая в кухне профессионального велоспорта, совершенно точно знал, что очень скоро его команда станет лучшей в мире.

На меньшее он не соглашался.

И был твёрдо уверен, что сумеет сделать всё необходимое для этого превращения гадкого утёнка в белого лебедя, потому что непоколебимо верил в своё умение решить любую проблему – при условии, разумеется, что эта проблема вообще относилась к разряду решаемых…

До прихода в команду Питера «Дельта» работала исключительно на рекламу. Она принадлежала трансконтинентальной корпорации, имевшей свои, очень серьёзные, интересы на всех континентах и тратившей ежегодно на рекламу деньги, которых хватило бы на роскошный (для её представлений о роскошной жизни!) годовой бюджет одной из жутко независимых стран, которых в Восточной Европе с начала 90-х годов расплодилось, аки собак нерезаных.

Велосипедная команда «Дельта» была одним из самых удачных рекламных проектов корпорации: она постоянно работала «по нулям», шл то есть окупала сама себя, что автоматически делало рекламу бесплатной. Огромная популярность велоспорта в мире, множество гонок в самых разных странах приводили к тому, что с точки зрения эффективности реклама, размещённая в этой сфере бизнеса (или виде спорта?…) была одной из самых успешных и результативных.

Поэтому собственно спортивными (весьма незначительными) достижениями «Дельты» в корпорации, которой она принадлежала, были довольны все.

Кроме нового технического директора команды Питера Джефферсона.

Питер начал с того, что… внимательно изучил историю велоспорта. Это было очень увлекательное и полезное занятие, но ничего принципиально нового для себя Питеру узнать не удалось. Как выяснилось, и здесь, как и в любой другой сфере человеческой деятельности, всё определялось масштабом личности конкретных исполнителей, их профессионализмом и самоотдачей. А специфика работы команды, отношения между гонщиками, между гонщиками и всеми теми, от кого зависел результат, – это те же самые отношения, которые возникают в любом бизнесе. Даже – в чём-то – попроще, потому что имеешь дело с достаточно небольшим и стабильным по составу коллективом, который должен (но это в идеале!) состоять их профессионалов самого высокого класса.

Точнее, тебе, руководителю, необходимо разыскать таких профессионалов, создать этот коллектив и обеспечить его жизнедеятельность и стабильность.

Почему же Сергей Филаретов, который отнюдь не был «романтиком с большой велосипедной дороги» и бессребреником, отказался от «златых гор», обещанных «Авениром,» и предпочёл им работу в очень даже и небогатой на тот момент «Дельте»?

Потому что Питер Джефферсон знал людей и умел находить верный подход к ним. «Дельта» предложила достаточно выгодный контракт не только самому Сергею, но и его личным тренеру, механику и врачу-массажисту, которые были совершенно не нужны «Авениру».

Питер играл наверняка. Он – и это можно было сказать без преувеличения – досконально изучил русского парня, на которого собирался сделать ставку, он внимательно проанализировал всё, что было известно в мире велоспорта о Сергее Филаретове, и пришёл к выводу, что именно такая «оптовая покупка» станет наиболее эффективной формой морального воздействия на него. И очень выгодной сделкой: команда получит не просто гонщика, а человека, который психологически будет ощущать себя более чем комфортно, потому что та среда, в которой он вырос, к которой привык с детства, не исчезнет, не изменится, а естественно перейдёт вместе с ним из мира любительского велоспорта в мир велоспорта профессионального. Микромир, окружавший парня долгие годы, останется неизменным, и это будет его, Сергея, тылом, это должно будет поддержать гонщика на нелёгком пути становления в новой, профессиональной, жизни.

Как ни странно, но спокойный, выдержанный Питер Хендерссон, который твёрдо и неуклонно «держал дистанцию» в отношениях со всеми, близко сошёлся с Генкой Орловым. Это сближение двух столь непохожих людей ещё раз подтвердило известный закон физики, который гласит, что «плюс» и «минус» – притягиваются… Полная противоположность друг другу – начиная от внешности и заканчивая темпераментом (Питер был флегматиком, а Генка – холериком), – эти люди настолько привязались друг к другу, что, казалось, просто не могли существовать «по-отдельности».

«Заводной» Генка постоянно искал, как бы ему выплеснуть излишек энергии, и очень часто это приводило к розыгрышам – и далеко не всегда эти розыгрыши бывали безобидными. И тогда медлительный, обстоятельный Питер спокойно и уверенно «ставил на место» своего экспансивного друга, сглаживая углы и одним присутствием своим создавая атмосферу покоя и доверия.

Питер Джефферсон не спрашивал у Сола, как продвигается расследование, а сам Лиммэн об этом ему не говорил. Когда Питер, впервые за долгие годы, встречал Рождество не с матерью и племянниками, а с Солом и его семьёй, им было о чём поговорить, и щекотливых тем они не касались. После Рождества они с Солом только перезванивались, а по телефону особо не разговоришься…

Питер так и не рассказал Солу, что в ту памятную ночь он не смог заснуть: сначала лихорадочно просматривал на своём чрезвычайно дорогом и очень многое умеющем «ноутбуке» переданные ему другом на дискете материалы, поражаясь тому, насколько незаметно и квалифицированно работают люди в ведомстве, к которому он вообще-то относился с изрядным скепсисом, сомневаясь в необходимости его существования; остаток ночи Питер ворочался в постели и пытался представить себе, каким может быть выход из сложившейся ситуации… В жизни Питера Джефферсона было немало бессонных ночей, но эта ночь была одной из самых трудных…

* * *

… Сейчас технический директор команды «Дельта» Питер Джефферсон сидел за рабочим столом в своём кабинете, расположенном в европейском офисе команды, и не мог заставить себя сделать очень, в общем-то, простую вещь: набрать номер телефона Сола Лиммэна. Конечно, об этом можно было попросить секретаря, но сейчас этого никак нельзя было делать, потому что набрать номер телефона Сола именно сейчас Питер должен был сам.

Набрать номер телефона – это же так просто… А он не мог этого сделать…

Он не мог сейчас набрать номер телефона Сола Лиммэна потому, что десять минут назад, вернувшись из аэропорта, куда он ездил провожать «русский десант» команды «Дельта», отправлявшийся на долгожданные кратковременные каникулы в свой Солнечногорск, Питер Джефферсон обнаружил в одном из боксов ещё тёплое тело мёртвого Питера Хендерссона.

На лице убитого застыло выражение удивления и досады, а из спины лежавшего ничком Питера торчала ручка медицинского скальпеля…

ГЛАВА II

Всё это началось с того, что на пяти стандартных листах белой бумаги очень хорошего качества лазерные принтеры оставили следы, превратившиеся потом в цифры и графики.

Изучение этих цифр и графиков стало отправной точкой для принятия решений, которые затем были реализованы самыми разными людьми в разных точках земного шара.

Принятие решения чаще всего подразумевает, что это решение должно стать началом неких событий, последовательность которых определяется стратегией и тактикой достижения поставленной цели. Как правило, всё это подчинено определённой логике и отвечает природе проблемы, для разрешения которой предпринимаются действия.

Иногда получается так, что эта логика идёт вразрез с нормами морали, законами и правилами, которые регулируют жизнь людей в обществе.

Иногда она всего лишь противоречит им.

Иногда находится в их русле.

В зависимости от этого действия, которые производят люди, оказываются более или менее противоправными. В некоторых случаях происходит наоборот: именно эти действия становятся защитой законов, охраной принятого порядка вещей от посягательств.

… Для человека, который стреляет из пистолета в другого человека, определяющим являются не физико-баллистические характеристики этого процесса, а мотивация. «Пуля дура…», – и с этим не поспоришь. Выстрел остаётся выстрелом, и только мотивация может объяснить, что стоит за ним. Почему одних людей, стрелявших из пистолета, проклинают, а другим ставят за этот поступок памятники. Впрочем, и памятник тоже может стать проклятием, взять хотя бы скульптуру, созданную в Ливерпуле: револьвер с завязанным узлом стволом. Город Джона Леннона никогда не простит его убийце того, что он выстрелил из пистолета…

… Те люди, которые когда-то понял, что они теряют деньги, сделали всё, чтобы прекратить эти потери. Они приняли решение, и это решение уже стоило жизни Питеру Хендерссону.

Но это было не последнее «мероприятие», которое было намечено людьми, не желавшими и впредь терять значительные для них, а для других людей просто огромные, суммы денег.

Главные «мероприятия» были впереди.

Собственно, они уже начались.

Первым шагом должно было стать возвращение в Россию четырёх людей, работавший в команде «Дельта».

* * *

Они сидели рядом, в одном ряду кресел, и остальные пассажиры новенького, с иголочки, «Аэробуса» в начале полёта незаметно, как им казалось, поглядывали на этих дочерна загорелых людей, которых в аэропорту провожала, без преувеличения можно было сказать, свита из спортивных журналистов: уже в вечерних номерах большинства газет появится сообщение о том, что «Мистер Спурт» сегодня утром отбыл на родину в сопровождении личного тренера, личного механика и личного врача-массажиста. Новость эта завтра будет заинтересованно обсуждаться во всех крупнейших спортивных газетах мира, а самые «жёлтые» из спортивных изданий начнут туманно намекать на некие форсмажорные обстоятельства, связанные с допингом или даже чем-то похлеще допинга…

А уже послезавтра на первых полосах этих же, «желтых», «нежёлтых» и «полужёлтых», газет окажется кто-то другой, кого вездесущие журналисты обязательно вытащат на свет Божий и кому они с неменьшим старанием будут профессионально перемывать косточки…

Сергей Филаретов давным-давно привык к такому, по большей части назойливому, вниманию к собственной персоне, потому что оно, внимание это, окружало его уже лет десять или около того. Собственно, с того самого дня, когда он «в одни ворота завалил» первенство мира среди юниоров, его жизнь перестала полностью принадлежать только ему и стала частью того мира, который носил название большого спорта, а конкретно – велоспорта.

Сначала Сергей пробовал было возмущаться, когда о нём в газетах появлялись совсем уж невероятные вещи (как ни странно, но телевизионщики в этом отношение вели себя намного приличнее, чем акулы пера…), но потом понял, что ему не удастся переделать мир, в котором он живёт. А поэтому нужно просто махнуть на все эти художества рукой. Сейчас Сергей Филаретов практически не читал того, что о нём писалось, он старался беречь свои нервы и не обращать внимания на тех, кто зарабатывал себе на жизнь… печатным словом.

По-настоящему он разозлился на беспардонных тружеников пера один раз: относительно недавно на обложке одного из спортивных журналов, который издавался и на русском языке, была помещена фотография, и на этой фотографии он, Сергей, дежурно обнимая одну из дежурных красавиц, без которых не обходится ни одно награждение, держал свою здоровенную руку на высокой и красивой груди этой бесстыжей девки. Она, эта длинноногая рыжая стерва, сама поймала левую руку Сергея и двумя своими руками крепко прижала кисть к своей по-настоящему красивой груди, а измотанный гонкой Сергей, плохо соображая, на каком он находится свете, не смог сразу эту руку убрать: он еле-еле держался на ногах, поэтому две «живые подпорки» были ему ох как кстати!..

– Спасибо, паренёк! – небрежно бросила ему девица после того, как Филаретов сошёл с пьедестала, и не совсем ещё пришедший в себя Сергей не смог понять, за какие такие благодеяния она его благодарит.

Позже, и довольно скоро, он понял это и от души проклял наглую девку, потому что в его жизни к этому времени уже была Настя, а фотография, ставшая чем-то вроде хита недели в спортивных изданиях, оказалась на обложке того самого, очень популярного и в России, журнала… Всю неделю Сергею на мобильник звонили и звонили его друзья и знакомые, радостно сообщая о том, что «мы тебя купили»…

– Ты неотразим! – вместо приветствия сказала ему по телефону Настя, и Сергей, который никогда до этого не слышал такого её голоса, озадаченно и даже испуганно пробормотал: «Насть, да что случилось-то?…»

– Я говорю, что ты совершенно неотразим на этой фотографии…

– На какой ещё фотографии?

– На той, на которой ты так вожделенно лапаешь эту… гнусную пегую мочалку! – в голосе Насти звенели сдерживаемые слёзы, и это окончательно испугало Сергея.

– Да о чём ты, Настёныш?…

– Ты что, не видел эту проклятую фотографию?! Зачем она тебе, эта… даже не знаю, как её назвать, эта…

– Кто? – тупо спросил Сергей.

– Дрянь эта, вот кто! В грудь которой ты вцепился!

– Насть, да ты что?! Ты что, в самом деле это восприняла как… ну, я не знаю, как!.. Это же я после этапа, это же просто… «подпорка», ты же знаешь, так положено у нас…

– А тискать её тоже тебе положено? После этапа?… – обиженно спросила Настя.

– Да не тискал я её! – только что не заорал Сергей. – Не тискал! Это она сама меня за руку схватила и не отпускала, я пока допёр – готово, нас уже щёлкнули!

– Правда?… Серёжка, это… правда?

– Ну конечно! Правда, глупенькая, зачем она мне, эта… ты сама подумай! Настя, мне эта девушка ни к чему, у меня ты есть!

– Она не девушка, она мочалка гнусная, потому что сама вешается на шею… мужчине, который не очень твёрдо стоит на ногах и нуждается в подпорке! – рассмеялась Настя, и у Сергея отлегло от сердца.

К слову сказать, «мочалка» оказалась девицей в высшей степени расчётливой, пробивной и оборотистой: с помощью фотожурналистов она очень быстро вошла в мир порнокино и стала там одной из звёзд, ведь там её действительно замечательные формы вкупе с полнейшим бесстыдством (она сама говорила о себе просто и скромно: «Я – девушка без комплексов!») пришлись очень кстати и обеспечили ей вполне безбедную жизнь.

Так что, как ни крути, а ей было за что благодарить Сергея Филаретова…

Каждый из четырёх русских, возвращавшихся домой после достаточно длительного отсутствия, испытывал по случаю этого возвращения определённое волнение.

У каждого из них дома было очень много дел, на каждом из них лежала ответственность не только за себя самого, но и за многих людей, а времени у них было очень мало – четыре дня, что можно успеть за четыре дня? Поэтому, естественно, каждый из них был погружён в себя, не слишком обращая при этом внимание на соседей. Эти люди проводили вместе слишком много времени, они были связаны между собой слишком крепко, поэтому им необходимо было иногда, как называл это врач Игорь Воскобойников, «психологически отдыхать друг от друга», что они и делали: сейчас каждый из них, погрузившись в свой мир, был занят только собой.

Один из этих четырёх мужчин волновался больше других, потому что это возвращение должно было изменить его жизнь, он твёрдо надеялся, что в этот раз ему удастся разрешить проблему, которая последние годы тяготила его и не давала возможности жить так, как он хотел и мог жить.

Ему казалось, что в этот раз у него хватит силы воли для того, чтобы разорвать этот порочный круг, куда он, в общем-то, сам себя загнал и где ощущал себя связанным по рукам и ногам. Для него, человека решительного и даже, можно сказать, жёсткого, такое положение дел было невыносимым, однако какое-то время он с ним мирился, не спешил с решительными действиями, потому что не был уверен в их правильности и результативности.

Слишком многое здесь зависело не только от него, а разве можно быть уверенным в результате, если многое зависит не от тебя самого? Ведь даже ты сам, разумеется, никоим образом не желая этого, можешь иногда подложить себе та-а-кую свинью, что Господь помоги! Поэтому другим людям, которые относятся к тебе далеко не доброжелательно, сам Бог велел подставлять тебе подножки, что они старательно и делают, так что нечего ни на кого обижаться… Ну в самом деле, на кого обижаться-то? И зачем? Нужно просто самому шевелить мозгами, подготовить всё так, чтобы осечки быть не могло – и все дела!

Человеку казалось, что он всё подготовил так, как надо, что он сделал всё, чтобы обеспечить успех. Сегодня он вёз в Россию очень дорогостоящие аргументы, с помощью которых, как он надеялся, ему удастся убедить в своей правоте тех, кого в ней надо убедить.

Эти аргументы и в самом деле дорого стоили. Ему самому они стоили дорого, потому что жить всё время с оглядкой, знать, что ты не волен в себе и своих поступках, опасаться каждого неверного шага, постоянно соразмерять свои желания с чужой волей – разве это жизнь?

«Но разве это жизнь, когда в цепях? И разве ты свободен, если скован?»…

Он сделал всё, чтобы снова стать свободным.

Всё!

Лишь бы только ничего не сорвалось, лишь бы всё прошло хорошо…

* * *

Город Солнечногорск, «родовое имение господина Филаретова», как шутил Андрей Свистунов, территориально относился к Московской области, и от столицы до него в среднем было час с небольшим езды. В среднем – потому что всё зависело от того вида транспорта, с помощью которого человек собирался преодолевать расстояние от Третьего Рима до Первого Солнечногорска.

Сергея и его товарищей в Москве должен был встречать сосед по «родовому имению» Андрей Свистунов, тот самый «Эндрю Свистун», одноклассник Сергея и Генки Орлова, который сейчас был в Солнечногорске человеком известным и многими уважаемым. И это невзирая на свою явную молодость, если иметь в виду то положение, которое он занимал в городской иерархии.

Андрей Свистунов не был коронованным вором в законе, потому что ему было всего лишь двадцать восемь лет, и «короновать» таких «юных пионеров» даже в нынешние, заметно изменившиеся времена, было никак невозможно.

Фактически же он контролировал город Солнечногорск и по статусу имел полное право на то, чтобы стать вором в законе уже сейчас.

Андрюха Свистунов, самый обычный солнечногорский пацан, оказался за решёткой, когда ему было шестнадцать с половиной лет, и попал он туда потому, что с детства отличался неуступчивым характером, чувством собственного достоинства и великолепно умел постоять за себя даже в схватках со значительно превосходящими силами противника.

В известной мере правдой будет утверждение о том, что обычный солнечногорский пацан Андрюха Свистунов стал одной из бесчисленных жертв глобальных преобразований в советском обществе, осуществлявшихся под контролем «руководящей и направляющей силы» этого общества…

Конец восьмидесятых годов был характерен для Солнечногорска тем, что в него, провинциальный российский город (несмотря на близость к столице, это всё-таки была дремучая провинция…), проникли чахлые ростки того мёртворождённого детища, которое болтливый полуидиот с пятном на лбу, казавшийся, впрочем, многим воплощением народных чаяний о мудром правителе, называл перестройкой, а умнейший человек, философ Александр Зиновьев, – «КАТАСТРОЙКОЙ».

История показала, что прав оказался философ с мировым именем, а не кандидат околовсяческих наук и недоучка генсек…

«Катастройка» в Солнечногорске, как, вероятно, и везде, нашла выражение в том, что местное партийное и советское начальство стало вначале робко, а потом всё более и более уверенно строить себе коттеджики, особняки и особнячки, и решительно, без особой оглядки и зазрения совести (откуда совесть-то?) разворовывать государственное и партийное имущество. Именно тогда стало понятно, что совести у этих людей не могло быть по определению: ведь если бы это чувство сохранилось в человеке даже в зачаточном состоянии, в Советском Союзе он никогда не стал бы начальником…

Андрюха Свистун, как было сказано выше, не был партийным или советским ребёнком, он не мог бы похвастаться даже отдалённым родством с сильными мира сего, но именно с представителями «золотой молодёжи» Солнечногорска (один из спившихся в годы «катастройки» солнечногорских интеллигентов метко называл этих начальственных отпрысков «потомственными детьми потомственных родителей») коварно свела его злодейка-судьба холодным зимним вечером на самой престижной из городских дискотек, которая в силу своей престижности находилась под неусыпным и бдительным оком райкома комсомола.

Комсомольские вожаки подсуетились и быстренько организовали эту образцово-показательную дискотеку по личному указанию «первого», то есть первого секретаря райкома партии, у которого для такого указания была более чем веская причина: его сын-десятиклассник повадился вечерами «уходить к друзьям», а заботливому папе хотелось, чтобы хорошие мальчики из хороших семей культурно проводили время в приличной обстановке. Благодаря этому желанию и возможностям «первого» молодёжь Солнечногорска получила достаточно приличный по тем временам «очаг культуры», что до глубины души радовало всех тех, кто окультуривался в этом самом очаге…

Круг «потомственный детей» Солнечногорска был небольшим, и, наверное, поэтому держались они сплочённо. Понятно, что комсомольское руководство обеспечивало этим достойным молодым людям не только соответствующие положению их родителей условия для отдыха, но и заботу о том, чтобы их неокрепшие юношеские организмы не отравились пойлом, которое употребляло подавляющее большинство рядовых членов ВЛКСМ.

Кроме того, приходилось обеспечивать и физическую безопасность «детишек», которые, как на подбор, были задиристыми и норовили саморучно рассчитаться с теми, кто, как они полагали, их обидел словом или делом. Не нужно, наверное, говорить о том, что в число обидчиков «дети» с чистой совестью заносили любого, кто имел наглость «сказать горбатое слово» или просто косо посмотреть в их сторону…

… Позднее ни подсудимый Андрей Анатольевич Свистунов, ни потерпевшие так и не сумели вспомнить, с чего же, собственно, начался короткий, но выразительный обмен репликами, окончившийся больничной палатой для четырёх потерпевших и протоколом, а затем и судом для гражданина Свистунова. Как-то так, по-простому, по-народному, слово за слово зацепилось… Когда же Андрею предложил «выйти, поговорить» наглый разодетый тип, Андрей засмеялся и посоветовал ему отправиться в ж…, чтобы там найти своё мудацкое счастье, потому что драться ему ну никак не хотелось. Тем не менее, когда на него трусливо накинулась толпа, он не стал раздумывать, отлынивать – а просто взял да и от души отметелил всех тех, кто подвернулся ему под руку.

Вернее, подлез под руку: на суде Андрей неоднократно убеждённо повторял фразу, которая хорошо запомнилась всем присутствующим в зале суда: «А пусть они не лезут!»

Суд над Свистуновым, как и злосчастная дискотека, тоже был образцово-показательным, потому что в стране в то время проходила очередная кампания по укреплению социалистической законности, и упустить такую возможность было просто невозможно.

Соответственно, образцово-показательным был и приговор, который сам осуждённый встретил без малейших признаков раскаяния, жизнерадостно пообещав всем, кто его слышал, что в родной город он ещё обязательно вернётся…

Если процесс отправления Андрея Анатольевича Свистунова в места не столь отдалённые находился под неусыпным контролем городской власти, то возвращение Андрюхи Свистуна в родной город прошло для этой власти незамеченным.

Однако те, кто должен был узнать, что он вернулся, об этом узнали и, самое главное, очень хорошо почувствовали на собственной шкуре, что значат обещания, данные на суде.

… К моменту возвращения Андрея многое изменилось в Солнечногорске: к власти в городе пришли новые люди, некоторые из прежних «хозяев города» отправились к праотцам, а кое-кто – на повышение…

Так получилось, что бывших «детей», которые уже стали по жизни вполне «взрослыми», в городе не осталось: четверо из пяти, пытавшихся избить и унизить Андрея, теперь учились в Москве, кто в более, кто в менее престижных вузах, а пятый, вернувшийся на историческую родину, был гражданином «земли обетованной».

Изрядно набравший за годы отсидки вес Свистун быстро и аккуратно выяснил всё, что ему нужно было знать, и принялся методично возобновлять старые знакомства…

Сын бывшего «первого», ставшего к этому времени одним из самых видных в стране демократов и борцов за светлое будущее обездоленного коммунистами народа, проживал вместе с родителями полученной в родителем-депутатом роскошной пятикомнатной квартире на Кутузовском проспекте и получал высшее образование, готовясь пойти по стопам отца.

Но молодому человеку страстно хотелось самостоятельности, и папа-демократ, разделяя его стремление к личной свободе, раздобыл для её достижения любимому сыну очень даже неслабую квартирку на Тверской, в которую тот благополучно и переехал как раз накануне возвращения Андрея Свистунова из холодной Воркуты.

Когда молодой хозяин в двенадцатом часу ночи поспешно открывал двери своего нового жилья, настроение у него было по-настоящему радостным и даже безоблачным: он рассчитывал по-быстрому вызвонить кого-нибудь из «боевых подруг», которых у него было несколько, и расслабиться после напряжённой учёбы по полной программе.

Однако настроение это непоправимо испортилось, когда он обнаружил, что в большом кожаном кресле, вытащенном на самую середину громадной квадратной гостиной, вальяжно развалился незнакомый ему крупный парень, внешний вид которого не оставлял сомнений относительно его принадлежности к преступному миру.

«Сын» не был ни слабоумным, ни тормозом, ни мечтателем, он соображал быстро и правильно: едва увидев незваного гостя, он крутнулся вокруг своей оси, намереваясь дать дёру из собственной квартиры, но… Он уткнулся во что-то очень… большое и неподвижное.

Это «что-то» оказалось одетым во всё чёрное огромным «качком» с совершенно лысой и круглой головой и лоснящимися щеками, который обхватил обезумевшего от страха хозяина так, что, казалось, ему уже не удастся просто вздохнуть, не говоря уже о каких-то более активных действиях головой, а также верхними или нижними конечностями.

– Если ты попробуешь кричать, я тебе закрою рот вот этим, – приятным, почти интеллигентным голосом пообещал «качок», по-прежнему обнимавший «сына», и тот с удивлением посмотрел на огромнейший кулак: он как-то и не подумал даже, что можно было бы закричать, и теперь, после спокойно произнесённых слов, понял, что будет нем, как рыба.

– Иди в комнату и поговори с приличным человеком! – негромко, но настойчиво посоветовал ему «качок». – Только веди себя хорошо, на заставляй меня переживать из-за твоего плохого поведения… Ты меня понял? – озабоченно спросил человек-гора.

– Я… да… конечно… я, – пытался объясниться хозяин дома, но «качок» без видимого раздражения, внешне даже добродушно, подтолкнул его: «Ну давай, тебя человек ждёт…»

«Сын» от такого ласкового подталкивания пролетел прихожую и кубарем вкатился в гостиную, просторную и светлую комнату, ярко освещённую («А кто же свет зажёг?» – удивлённо подумал он) и очень уютную.

Лицо сидевшего в кресле парня было ему абсолютно незнакомо. Поэтому он решил, что к нему в квартиру забрались грабители, и теперь он старался сообразить, как вести себя с этими громилами-грабителями, чтобы они не сделали ему слишком больно и чтобы отдать им как можно меньше из того, что можно было отдать – а в квартире было что отдать!

«Сын», как отмечалось, соображал довольно быстро, решения принимал правильно, поэтому сейчас он выглядел жалким и испуганным. Он знал, что такое поведение в данной ситуации может принести ему немалую пользу. Конечно, трясущийся от страха мужик выглядел жалко, смотреть на него было противно, но «сын» рассудил, что именно такой его вид может убедить непрошеных визитёров в том, что он абсолютно искренен с ними, воля его подавлена и он старательно выполняет всё, что ему приказывают. Этот приём постоянно использовала одна из его «боевых подруг», она же и объяснила ему, почему вести себя так ей выгодно: «Нормальный мужик, даже зверюга, терпеть не может слёз, он их боится, поэтому, чтобы от меня отвязаться, он даст мне всё, что мне нужно! Просто для того, чтобы отвязаться…».

И «сын» не раз и не два убеждался, что такое поведение и в самом деле может быть очень результативным, причём чаще всего ему удавалось таким образом… «раскрутить» собственных родителей, которые панически боялись, когда их «тонкий и деликатный» (так любила говорить о сыне мать) мальчик болезненно переживал свои неудачи – и потому старались помочь любимому чаду всем, что было в их силах… Поэтому сейчас парень старательно трясся от якобы непреодолимого ужаса перед «гостями»… и внимательно оценивал происходящее, намереваясь в нужный момент упасть в обморок…

Но всё получилось совсем по-другому, и скоро ему стало по-настоящему страшно…

Андрей Свистунов внимательно разглядывал человека, из-за непомерных амбиций и влиятельного родителя которого он оказался за решёткой, стараясь увидеть на его лице… Он и сам не знал, что же он хотел увидеть на этом холёном лице… Сейчас тот, кто когда-то испортил ему жизнь, находился в его руках, в его власти, и он знал, что именно он с ним сделает.

То, что он собирался сейчас сделать, было мерзостью, Андрей трезво отдавал себе отчёт в этом и хорошо знал, что мерзость есть мерзость… Это было так, но только это могло оплатить всё то, через что пришлось пройти Андрею из-за этого холёного, красивого, но сейчас такого жалкого в своём испуге парня…

– А ведь ты, Гребень мутный, меня даже и не узнаёшь? – полувопросительно сказал Андрей, и Антон (так звали «сына») затрясся от теперь уже не притворного, а самого настоящего, животного страха: этот голос он не мог бы забыть, даже если бы ему отшибло память, потому что ни разу за всю его жизнь ему не было так больно, как тогда, когда этот парень, перехватив его руку, зависшую в воздухе после размашистого и неточного удара, заехал ему локтем в нос, из которого мгновенно забила фонтаном испугавшая его до икоты ярко-красная кровь…

– А вот теперь – узнал, – с видимым удовольствием констатировал Андрей. – Теперь я вижу, что ты меня узнал… Почему же ты тогда не здороваешься? А? Нехорошо… Ты будь как дома, это я здесь в гостях, а хозяин всё-таки ты…

– Прости! – Антон упал на колени. – Бери всё, что хочешь, только меня не трогай, не нужно!.. Не надо! Прости!

– А-а-а, Гребень, ты, наверное, думаешь, что мы тебя сейчас опускать будем? Книжек начитался про жестокие нравы, которые царят за колючей проволокой? Так, что ли? – поинтересовался Андрей, и стоящий на коленях Антон обречённо и испуганно замотал головой в знак согласия.

– Книжки читать нужно! – наставительно изрёк собеседник хозяина квартиры. – Молодец! Читай… Я об этом как-то не подумал, а, наверное, стоило бы, – признался Андрей. – Ты неправильно меня понял. Просто я – человек… благодарный. Я пришёл, чтобы поблагодарить тебя за то, что во многом благодаря тебе я познакомился с хорошими людьми… Кстати, Чебурашка, – он указал на закрывавшего своим телом дверной проём «качка», которого, оказывается, звали таким невинным именем Чебурашка, – один из них…

Антон перевёл затравленный взгляд на ощерившегося в ухмылке Чебурашку, который счёл нужным вставить своё слово в беседу старых друзей.

– Друзья познаются в беде, запомни это, малый! Андрюха – мой друг, понял?

– Д-а-а…

– Ты вот в университете учишься, молодец, – продолжал Андрей Свистунов. – А я без всяких университетов обошёлся, я так сразу академию закончил. Тебе и твоим друзьям за это большое спасибо! Ну, до друзей твоих очередь ещё дойдёт, ты сегодня за себя отвечаешь. За себя, – Андрей помолчал. – Знаешь, что там, куда меня пахан твой наладил, плохо? Слишком уж там высокая плата за учёбу… Конечно, и учат там хорошо, но вот стоит такая учёба тоже… хорошо!.. Пока выучишься – столько дерьма сожрать нужно… – пожаловался Андрей. – Просто ужас. Вот я и решил с тобой поделиться… наукой. Сейчас мы тебя накормим, и это будет тебе благодарность за то, что папашка твой меня «закрыл»…

Улыбающийся Чебурашка подошёл к Антону, и у него в руках были неизвестно откуда появившиеся коробка от торта и столовая ложка. Он протянул ложку смотрящему на него «квадратными глазами» мгновенно вспотевшему хозяину квартиры и открыл коробку.

– Прошу вас, маэстро!

– Это тебе в знак благодарности, – сообщил Антону Андрей. – Что так смотришь, не нравится? Не нравится… Ложка, наверное, грязная?… Неприятно, конечно… А ты сам виноват, это мы, между прочим, у тебя на кухне ложку взяли, посуду хоть иногда мыть надо… А торт с собой принесли… Ешь, – ласково посоветовал Андрей трясущемуся от страха упитанному парню. – Ешь, дорогой…

… После визита домой к сыну «первого» Андрей собирался посетить и остальных участников памятного всем избиения младенцев, даже в Израиль слетать планировал, но не стал этого делать. Оказалось, что та месть, картины которой он неоднократно в мельчайших деталях рисовал себе «там», в колонии, не приносит удовлетворения, радости, чёрт его знает чего! Не снимает она тяжесть с души, скорее, наоборот: становится хуже, ощущаешь себя… неизвестно кем, монстром каким-то…

После этого визита он вусмерть напился, пробуя залить водкой чувство омерзения, которое испытывал по отношению к самому себе. И, протрезвев, вспомнил почему-то пожилого священника, который получил пятнадцать лет за то, что якобы совершил убийство. Старик, который тогда не был стариком, пользовался на зоне громадным уважением: его «закрыли» за то, что он в порыве гнева избил до смерти директора детского дома, педофила, устроившего из своего воспитательного учреждения настоящий бордель для себя и председателя колхоза, на территории которого располагался детдом. Людей, которые так вели себя по отношению к детям, на зоне не просто убивали, а казнили…

Старик-священник не любил говорить о своём преступлении, хотя другие зэки частенько рассуждали о том, что «отец» повёл себя правильно и достойно, как положено. Пацан Свистун тоже восхищался этим поступком, он старался почаще говорить со стариком, который, говоря мало, скупо роняя слова, умел сказать очень многое. И однажды Свистун не выдержал.

– Отец, почему вы никогда не говорите о… ну, ведь вам есть о чём рассказать…

– Андрюша, – ласково сказал старый священник, – убийство – это грех… О чём же тут рассказывать?

* * *

Сергей благоразумно не стал продолжать тогда не совсем понятный ему разговор об углах, домах и квартирах, им с Настей было о чём говорить и без этого. Он решил, что всё должно быть так, как того хочет Настя, и если она сказала, что ей здесь нравится и ей здесь хорошо, то пока что не о чём беспокоиться.

Вот почему Настя Смирнова продолжала жить в квартире родителей, но каждый раз оказывалась в их с Сергеем «углу» в тот день, когда хозяин квартиры возвращался из дальних или не очень-то и дальних странствий.

До сих пор такое положение дел худо-бедно, но устраивало Сергея Филаретова, но сейчас, поднимаясь к себе на этаж, он мысленно готовил речь, с помощью которой собирался доказать Насте, что такое их существование должно быть изменено самым решительным образом, что им пора, наконец-то, пожениться.

И обзавестись собственным, настоящим «домом», каким бы он, дом этот, ни был: квартирой, избушкой на курьих ножках со всеми удобствами или приличным коттеджем – желательно по соседству с господином Свистуновым…

Собственно, эту свою речь он подготовил уже давно, сейчас он просто освежал её в памяти, это было ему совершенно необходимо: совсем недавно, меньше чем пятнадцать минут назад, Игорь Воскобойников в одной из комнат своей роскошной трёхкомнатной квартиры аккуратно всадил ему в некую часть его тренированного тела щприц, в котором находились два кубика жидкости непонятного цвета.

Это была доза ежедневной фармакологической «подкормки» Сергея Филаретова, и нужно сказать, что укол этот, несмотря на поистине волшебную лёгкость руки кандидата медицинских наук Игоря Вениаминовича Воскобойникова, был настолько болезненным, что даже практически не обращающий внимания на боль гонщик не мог сдержать слёз, регулярно появлявшихся на его глазах после такой необходимой для его работы процедуры.

Ежедневно Игорь добросовестно «шпиговал» Сергея этим своим изобретением, и ежедневно Сергей проливал слёзы (как издевательски называл их Эскулап – кличка Игоря Воскобойникова в команде) – , «слёзы радости»; и всё это тоже было работой велогонщика Сергея Филаретова.

Конечно, это была не самая лёгкая и не самая приятная часть его профессиональной деятельности…

Сёйчас Сергей крепко сжимал в руках маленькую изящную коробочку, в ней находился тот решающий, на его взгляд, аргумент, с помощью которого он намеревался убедить Настю в своей правоте.

ГЛАВА III

Деньги были всегда.

Даже когда их ещё не было, они всё равно были, потому что всегда было разделение людей на тех, у кого есть много, и тех, у кого есть мало.

Чего именно много и чего именно мало? Наверное, диапазон этого «много-мало» отражает всю историю человечества – от каменных топоров до личных островов и участков на поверхности Луны.

Когда появились деньги, стало понятным, что теперь «много-мало» материализовалось в весьма удобную для измерений субстанцию. И началось соревнование: «много-мало» превратилось в «больше-меньше». Благо, теперь это «больше-меньше» можно было достаточно просто определить.

Разумеется, подавляющее большинство народонаселения земного шара в эти игры вроде бы играть не должно. Просто потому, что для них понятие «больше-меньше» определяется такими мизерными величинами, что номинально разница почти исчезает. Иначе говоря, подавляющее большинство людей просто не может себе позволить относиться к деньгам иначе как потребительски: получил – израсходовал. Кое-что остаётся, но…

В приведённых выше рассуждениях есть одна, но очень существенная ошибка: они не учитывают природу человека. С точки зрения арифметики в них всё правильно, но жизнь людей – это не только и не столько арифметика.

Скорее наоборот.

Так получается, что сами по себе деньги искажают представления человека о действительности, о людях, о самом себе. Уже одно наличие денег. Или их отсутствие.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что человек, у которого есть всё, что необходимо не просто для жизни, а для более чем роскошной жизни, может ощущать себя несчастным. Потому, что у него всё-таки нет того, без чего, как ему кажется, жизнь его теряет смысл, без чего она сам не может себя уважать и радоваться тому, что уже имеет. Владелец роскошного, но серийного автомобиля страдает от того, что у его конкурента автомобиль эксклюзивного производства – и это могут быть настоящие страдания, отравляющие жизнь…

Когда-то была такая романтическая фраза: «Не в деньгах счастье!». Потом реалисты уточнили, что счастье, дескать, не в деньгах, это уж точно, а «в их количестве»…

Вроде бы всё стало на свои места. Но…

Пресловутое количество денег – это, как уже отмечалось, понятие очень относительное. В одном из всемирных бестселлеров рассказывается о том, как миллиардер потребовал, чтобы ему выдали в банке миллиард долларов с мелочью – наличными. Для этого понадобилось сложить пирамиду из пачек стодолларовых банкнот, и она заняла почти всё место в большом зале не самого маленького из швейцарских банков. Сделано это было потому, что так хотела женщина, которую он любил. Безумная женщина… Которая так никогда и не стала счастливой…

Конечно, миллиард долларов – это большие деньги. Подавляющее большинство людей оперирует суммами поменьше. Но и эти суммы заставляют людей переживать, нервничать, даже страдать… Иногда они становятся для людей смыслом их жизни, и тогда эта жизнь превращается в кошмар. Не только для самих людей, но и для тех, кто связан с ними в этой жизни.

Но деньги здесь ни при чём. Они не виноваты, деньги, что люди относятся к ним так, как они к ним относятся.

Сами по себе деньги не могут сделать человека ни лучше, ни хуже: они помогают проявиться подлинному характеру человека, тому, что делает его неповторимой личностью. И если о ком-то говорят, что его испортили большие деньги, то можно быть уверенным, что это неправда. Просто человек всегда был таким, а большие деньги «проявили» негатив и представили настоящего человека без внешних украшений. Такого, каков он на самом деле.

… Сергей Филаретов честно зарабатывал очень большие деньги. И не его вина в том, что подавляющее большинство людей в стране, которая была для него родной и спортивную честь которой он защищал всю свою жизнь в спорте, не могли зарабатывать такие же деньги. Но он всегда помнил о том, что сами деньги – это всего лишь деньги…

… Люди, терявшие немалые деньги на «производственных издержках» и не желавшие мириться с этими потерями, тоже зарабатывали большие деньги, но им хотелось большего. Им очень хотелось большего, и ради этого они были готовы на всё…

Так спрашивается, при чём же тут деньги?

… Деньги были всегда… И всегда были люди, которые ради денег шли на самые мерзкие мерзости…

* * *

К возвращению Сергея Филаретова, вернее, к его «краткосрочному визиту» на родную землю, разные люди в Солнечногорске и за его пределами готовились по-разному.

Они связывали с этим визитом реализацию собственных планов, и у большинства планы были грандиозными. А может, они только казались им таковыми, но достижение поставленной цели всегда связано со значительной подготовительной работой, и люди старательно готовились.

Выгода, которую эти люди намеревались извлечь из пребывания в Солнечногорске Сергея Филаретова, должна была стать весьма значительной – с точки зрения этих людей, поэтому столь же значительно и серьёзной должна была быть и подготовка.

Но цели, к достижению которых стремились ожидавшие приезда Сергея Филаретова люди, были очень разными, и, соответственно, готовились они тоже по-разному.

Но очень тщательно.

* * *

Настя Смирнова, ожидавшая появления Сергея, наверное, сильнее всех в Солнечногорске, осуществляла генеральную уборку их квартиры, ставшей заметно комфортабельнее, нежели она была три года назад, когда Настя впервые переступила её, квартиры этой, порог.

Собственно, если быть абсолютно точным, порог-то она не переступала: Сергей внёс её в квартиру на руках…

Для облегчения своей работы Настя использовала новейшей конструкции пылесос «Филлипс», который несколько дней назад притащил в квартиру Андрей Свистунов, ревностно следивший за тем, чтобы «Настенька» не переутруждалась и имела дело только с наиболее современной домашней техникой, потому что эта у техника, в общем-то, всё умеет делать и сама, и поэтому она не требует от человека практически никаких физических или умственных усилий…

Как всегда, Андрей, руководствовавшийся в выборе техники простым правилом «Чем дороже – тем лучше», оказался прав: пылесос работал отлично! Насте было легко и приятно управляться с этим чудом техники.

Андрей Анатольевич Свистунов не знал только, что под видом очень дорогой вещи в России могут «впарить» покупателю откровенный хлам. А не знал он этого потому, что в Солнечногорске не было хозяина магазина, который осмелился бы продать некачественную вещь господину Свистунову…

Наоборот, Андрею Свистунову полагались скидки…

* * *

К приезду Сергея Филаретова готовился «микромэр», как его называли в Солнечногорске, официальный хозяин города Владимир Гаврилович Шарашкин, хитрющий пузатый мужичонка, которому удалось вот уже два срока подряд оставаться в своём руководящем кресле – и это несмотря на то, что его недруги постоянно предупреждали горожан, что его, Шарашкина, дни сочтены, что его песенка спета, что скоро он точно «слетит»…

Но нет, выборы сменялись выборами – но не «летел» и не «пролетал» Шарашкин, только сильнее и хитрее становился, прочнее врастал в своё дорогущее кожаное, уверенно приобретая смешную при его плюгавой внешности солидность…

Владимир Гаврилович, которому через полтора месяца предстояли третьи выборы, резонно предполагал, что дополнительные голоса избирателей должна помочь завоевать его, мэра Шарашкина, неустанная забота о спорте, доказательством каковой и должно было послужить планировавшееся на завтрашней сессии горсовета торжественное чествование известных солнечногорских спортсменов, которые в своих ответных выступлениях могли бы выразить… что-то вроде горячей благодарности дорогому Владимиру Гавриловичу за его напряжённую трудовую деятельность во благо российского (в масштабе Солнечногорска) спорта.

Для того, чтобы эти трогательные выступления всё же произвели должное впечатление на электорат, которому в массе своей спорт был до лампочки, нужно было отыскать спортсменов поизвестнее и речи их благодарственные оформить покрасивее. Этим занимался помощник Владимира Гавриловича по вопросам науки, образования, культуры и спорта, туповатый малый откровенно дебильного вида, работавший до своего высокого назначения директором школы и прорвавшийся на провинциальный властный Олимп благодаря полному отсутствию даже не совести, а чего-либо похожего на неё и присутствию ярко выраженной личной преданности мэру.

Разумеется, заполучить живого Сергея Филаретова на сессию горсовета ни мэр, ни его заместитель не надеялись. В лучшем случае они могли мечтать о чём-то вроде благодарственного письма в местной газете «Вечерний Солнечногорск», редактор которой, алкоголик и полное ничтожество в журналистике, когда-то написал пафосную статью, обличавшую «выродка и подонка» Андрея Свистунова, поднявшего руку на своих товарищей-комсомольцев…

Поэтому информация этого же Андрея Свистунова, но теперь уже не «выродка и подонка», а «уважаемого Андрея Анатольевича» о возможном появлении Сергея в Солнечногорске стала для первых лиц города приятным сюрпризом. Андрей, который не так чтобы и шутил в разговоре с другом, намекая на кресло премьер-министра, вёл себя в Солнечногорске, на исторической, так сказать, родине тихо-скромно, насколько, конечно, это ему удавалось, но для себя он определил чётко и конкретно: следующие выборы мэра города выиграет он, и именно этот пост – мэр родного города – станет для Андрея Анатольевича Свистунова одновременно и пробой сил, и его стартовой площадкой.

Где, на какой высоте закончатся его притязания на власть, Андрей пока что и сам не знал, потому что в данном конкретном случае многое зависело уже не от него…

Андрей Анатольевич Свистунов привык общаться непосредственно с мэром, минуя его заместителя, что очень огорчало последнего, поскольку он старался представить самого себя перед одним из самых влиятельных горожан с самой лучшей стороны. Свистунов понимал, что надо бы и этой «шестёрке» уделить малость внимания, но по-другому Андрей просто не мог: выдержать общение с этим руководящим работником мог только человек, у которого чувство собственного достоинство было уничтожено в зародыше. Даже когда заместитель мэра общался с кем-то, от кого он зависел, слушая собеседника внимательно и даже подобострастно, изображая почтительность, его самоварная морда выражала такое откровенное хамство, что хотелось въехать в эту самую хамскую рожу каким-нибудь тяжёлым и твёрдым предметом – и на ум невольно приходил кирпич…

Андрей очень боялся, что не совладает с собой, поддастся искушению и непоправимо испортит облицовку достойному гражданину, видному городскому чиновнику, государственному служащему, заботливому отцу двух детей и любящему мужу законной супруги… Поэтому он и старался держаться от греха подальше…

Сейчас, после того, как он отвёз Игоря и Сергея домой к Эскулапу, Андрей приехал в мэрию, вежливо поздоровался с секретаршей Шарашкина и прошёл в кабинет Владимира Гавриловича, который, по случаю его появления, вызвал секретаршу и мгновенно отменил на время все свои дела: «Меня двадцать минут ни для кого нет!».

– Извините, Андрей Анатольевич, но, к сожалению, у меня только двадцать минут, слишком много дел по подготовке к сессии…

Андрей скромно и аккуратно пристроился в любезно предложенном хозяином кресле.

– Он согласен, Владимир Гаврилович, – мимикой ответив на объяснение хозяина кабинета, начал Андрей. – Завтра в десять, в зале заседаний, так?

– Совершенно верно, уважаемый Андрей Анатольевич: в десять ноль-ноль, в зале, так сказать, заседаний, – подтвердил мэр.

– Но только, понимаете ли, уважаемый Владимир Гаврилович, Сергей Филаретов не может понять, почему вы приглашаете на заседание…

– Извините, Андрей Анатольевич, что перебиваю вас, но это не заседание, это, извините, как я только что сказал, сессия горсовета, – быстро вставил Шарашкин.

– Тем более! И непонятно, почему на эту сессию горсовета не приглашены вместе с Филаретовым те люди, вместе с которыми он куёт победы в профессиональном велоспорте? Почему оказались забыты простые труженики, без которых не было бы больших побед? – с пафосом поинтересовался Андрей.

– Кто это, простите? – заволновался Владимир Гаврилович.

– Это его тренер, механик и врач! – отрезал Свистунов. – Это целая команда профессионалов высокого класса, их деятельность обеспечивает достижение Сергеем Филаретовым высоких спортивных результатов, и такое нельзя не учитывать!..

Андрей Свистунов откровенно валял дурака, но его лицо было серьёзным, а в голосе звучали настоящий пафос и глубокое возмущение. И это заставило мэра очень быстро сообразить, что ему нужно сделать, причём реакция Шарашкина была мгновенной и точной, он ведь не был таким дуболомом, каким старался предстать перед окружающими.

– Большое спасибо вам, дорогой Андрей Анатольевич! – радостно воскликнул Владимир Гаврилович Шарашкин. – Спасибо, что вовремя нас поправили! Это и в самом деле возмутительно, забыть о таких, можно сказать, заслуженных людях! Как вы полагаете, Андрей Анатольевич, – голос его стал деловито-серьёзным, – лично мне нужно что-либо предпринять в этом направлении? Я готов сделать всё, что только от меня зависит, чтобы как можно скорее исправить это… назовём его досадным недоразумением. Вы не против?

– Конечно-конечно, Владимир Гаврилович! Я очень рад, что вы именно так восприняли мои слова. Я ведь забочусь о… репутации города, о том, чтобы спортивная гордость Слонечногорска и дальше оставалась… гордостью, – Андрей почувствовал, что начинает путаться в словах и перешёл к делу. – Я так думаю, что лучше всего будет, если вы лично позвоните Льву Львовичу Лейзеровичу, это тренер команды, он всё поймёт правильно и свяжется с остальными героями спорта.

– Очень хорошо, я так и сделаю. Немедленно! Ещё раз: большое вам спасибо, Андрей Анатольевич! У вас случайно нет номера телефона Льва Львовича Лейзеровича?

Номер телефона тренера Лейзеровича, конечно же, случайно оказался в электронной записной книжке Андрея Анатольевича Свистунова, и номер этот был собственноручно записан мэром Солнечногорска на жёлтом квадратике шведской бумаги, после чего благодарный Владимир Гаврилович стал собственноручно же набирать только что записанный им номер, а Андрей Свистунов, вежливо раскланявшись, направился в учреждение, ведавшее регистрацией браков и прочими подобного рода вещами: ему предстояло «утрясти детали» завтрашнего бракосочетания гражданина Филаретова и гражданки Смирновой.

Если учесть, что вышеозначенные граждане не потрудились заблаговременно проинформировать соответствующий отдел данного учреждения о своих намерениях, то можно с полным основанием предположить: миссия Андрея Свистунова не могла быть лёгкой и не была таковой. Однако сам он нисколько не сомневался в том, что ему удастся в лучшем виде и в кратчайшие сроки разрешить все проблемы самым благоприятным для «высоких договаривающихся сторон» образом!

Андрей Свистунов знал, что должен сделать всё возможное и невозможное для того, чтобы завтра у Серёги всё было хорошо, и верил, что всё именно так и будет!

* * *

Появления Сергея Филаретова в Солнечногорске с нетерпением ожидали и люди, которых никоим образом нельзя было считать друзьями знаменитого велогонщика.

Правда, столь же неверным было бы полагать, будто эти люди были его, Сергея, личным врагами. Можно сказать, что в отношениях между ними и Сергеем Филаретовым вообще не было ничего личного. Это был сугубо деловой интерес: Сергей Филаретов и команда «Дельта» оказались втянуты в сферу их деловых интересов, и это автоматически означало, что их внимание к персоне гонщика давно уже было повышенным, потому что деловые интересы, если не хочешь вылететь в трубу, нужно блюсти неустанно, и личностный фактор играет здесь далеко не последнюю роль.

Внимательно изучив сложившуюся в настоящий момент ситуацию (импульсом стали листы бумаги с цифрами и графиками), эти люди приняли решение, а исполнители разработали план, в котором Сергею Филаретову отводилась некая, причём отнюдь не главная, роль – но именно он на каком-то из этапов воплощения этого плана в жизнь должен был стать главным действующим лицом в тех событиях, которые совсем скоро должны были произойти как в Солнечногорске, так в других, достаточно от Подмосковья далёких, местах Европы.

Пока что только Европы, хотя и американский континент тоже входил в орбиту деловых интересов тех, кто решил провести эту – её можно было назвать даже изящной – комбинацию…

По замыслу тех, кто разрабатывал план, всё, что в ближайшее время должно было произойти с Сергеем Филаретовым, никоим образом не должно было негативно сказаться на устоявшемся порядке вещей в команде «Дельта» и на её спортивных результатах. Наоборот: они предполагали, что грядущие события смогут ещё более утвердить этот порядок вещей, что, в свою очередь, должно было обеспечить более успешную реализацию их собственных замыслов. Просто иногда, решили они, в деловой жизни необходима некая небольшая, не очень существенная, встряска, кардинально ситуацию не изменяющая, но заметно активизирующая процесс принятия решений теми людьми, которых эта встряска затрагивает как напрямую, так и опосредованно.

Даже в уже налаженном, стабильно работающем бизнесе иногда бывает необходим своего рода катализатор, ускоряющий ход уже начавшейся реакции. А уж если бизнес начала пробуксовывать – такая встряска просто необходима!

Люди, ожидавшие появления Сергея Филаретова в Солнечногорске, абсолютно точно знали, что сам гонщик ни при каких обстоятельствах не станет помогать осуществлению их замыслов. До недавних пор в этом и не было необходимости. Но сейчас обстоятельства изменились, и поэтому нужно было поставить Филаретова в по-настоящему безвыходное положение – а затем указать тот единственный выход, который ими рассматривался как цель проводимой операции.

Сначала эти люди, зная отношение Сергея к Насте Смирновой, хотели просто-напросто похитить девушку, что, на их взгляд, сделало бы парня если и не шёлковым, то более сговорчивым.

Эта идея на первый взгляд могла показаться очень продуктивной, если бы потенциально не грозила большими неприятностями: после возвращения девушки (а не вернуть её было нельзя, тогда и похищать её незачем!) те, кто её похитил, неизбежно оказывались «под колпаком» спецслужб… Такая перспектива – даже в насквозь коррумпированной России – обеспечивала «опеку», от которой избавиться практически невозможно, и даже большие деньги, немалые усилия и крепкие связи здесь мало что могли дать…

Словом, овчинка не стоила выделки, потому что всё, что сумеешь на этом деле заработать, нужно будет убухать на обеспечение «крыши», без которой сразу же сгоришь ярким пламенем и которую всё время придётся «чинить» – опять же, эта «починка» не будет бесплатной… Без штанов останешься… Или без головы, что не лучше…

Тогда в чьей-то неглупой голове, хозяин которой дорожил целостью и сохранностью этой части своего организма, возник новый, ещё более дерзкий, исключительно оригинальный план, претворение которого в жизнь, казалось, должно было полностью снять проблему «крыши», поскольку никто из тех, кто в этой ситуации потенциально мог бы чувствовать себя пострадавшим, даже не подумал бы обратиться к помощи правоохранительных органов: себе дороже вышло бы! Этот новый план было до того простым и, вместе с тем, до того дерзким, что обнаружить какие-либо факторы, способные стать препятствием на пути к его реализации, было практически невозможно.

Этот план был обречён на успех, потому что обещал необходимый результат, а результат достигался за счёт того, что Сергей Филаретов и команда «Дельта» оказывались в совершенно безвыходной ситуации. У людей не было возможности отказаться от выполнения того, что от них потребуют. Не было абсолютно никакой возможности!

Поэтому этот план можно было назвать совершенным.

Нужно было только точно и аккуратно претворить его в жизнь.

* * *

… Человек, который одновременно работал в команде «Дельта» и занимался транспортировкой наркотических веществ, очень обрадовался тому, что так неожиданно свалившийся на них всех «мальчишник» удалось перенести на более позднее время. Это было большой удачей: отказаться от участия в «мальчишнике» было невозможно, а ему предстояла сегодня очень важная для его дальнейшей жизни встреча. На шестнадцать ноль-ноль была назначена его встреча с теми людьми, которые когда-то (а ему казалось, что это было много-много лет назад, в какой-то другой, свободной и счастливой жизни…) разыскали его и с помощью шантажа потребовали выполнения им определённых, казавшихся весьма несложными, обязанностей – в обмен на их молчание…

Обстоятельства дела, в которое он, благодаря ювелирно проведённой этими людьми операции, оказался замешанным, были настолько серьёзными, что шантажисты знали наверняка: иных выходов, кроме как принять их условия, у него – кроме самоубийства – не было. Как говорится, «есть только вход – и то не тот»! Явный или скрытый отказ от сотрудничества с ними для этого человека также был фактически равносилен самоубийству, потому что в этом случае они обнародовали бы материалы, которые не просто погубили бы его профессиональную репутацию, эти материалы – в случае их попадания в компетентные органы – просто уничтожили бы его физически, обеспечив солидный срок по такой статье, которая практически не оставляла надежды вернуться живым из мест заключения…

Сейчас этот человек ощущал некий… дискомфорт: его обязанности по транспортировке наркотиков, к которым он за четыре года работы привык и которые он выполнял добросовестно и аккуратно, тяготили его только в начале этого пути, а затем они стали обыденной работой, он даже перестал воспринимать их как преступление. Это стало для него обычной работой, регулярно приносящей ему дополнительный – и очень высокий! – доход, но теперь эти его обязанности стали несколько иными, его втянули в нечто такое, с чем ему было очень трудно согласиться.

С наркотиками всё было совсем по-другому, и он был согласен это делать.

Когда он передавал курьеру очередную партию наркотиков, он не видел и не мог видеть, как именно действует это дьявольское снадобье, он не видел искалеченных людей, которые теряли человеческий облик, если вовремя не получали очередную дозу, он не видел высохших тел, поражённых страшным недугом, – он всего лишь передавал «товар»… Его это вполне устраивало, он ощущал себя кем-то вроде «белого воротничка» в этом грязном – а оно было грязным, тут обмануть себя было невозможно! – , но таком прибыльном деле.

Теперь же от него потребовали, чтобы он принял участие в действиях, которые должны были принести конкретный вред конкретному человеку. Более того, это не был какой-то посторонний, не известный ему человек. Это не был даже простой знакомый. Человек этот был ему знаком очень и очень давно, казалось иногда, что целую жизнь; с этим человеком было связано очень много личного, они с этим человеком чисто по-человечески были очень близки, как говорят в таких случаях, пуд соли вместе съели – и вот теперь…

Кроме того, человек из «Дельты» не мог не понимать, что предстоящие события могут резко осложнить и его собственное положение в той игре, в которую он был втянут. Непредвзято анализируя ход развития событий, он не мог не понимать, что стремление его «хозяев» силовым способом форсировать ситуацию может окончиться для них (а значит, и для него!) если и не крахом, то очень серьёзными осложнениями, которые иногда бывают опаснее, чем сама болезнь. Сколько раз так бывало: вроде бы переболеет себе человек, начинает выздоравливать, жизнь продолжается, всё в порядке – а через какое-то время та, уже полузабытая, болезнь возвращается к нему в виде тяжелейших последствий, непредсказуемых осложнений, от которых и умереть недолго…

Поэтому он решил, что сейчас настало время для того, чтобы он тоже сыграл в свою игру. То есть настало время реализовать те меры предосторожности, которые он исподволь подготавливал почти с самого начала своей вынужденной работы на наркодельцов.

… Когда прошёл естественный шок, вызванный осознанием того факта, что его, такого умного и битого жизнью мужика, поймали как пацана малого на деле, из которого он, хотя и был замешан в нём по уши, вроде бы выбрался целым и невредимым, он решил, что ему необходима страховка, и сразу же сообразил, как и чем он может перестраховаться в сложившейся ситуации.

С того дня прошло немало времени, немало воды утекло, и сейчас люди, которые когда-то унизили его, захватив врасплох и заставив работать на себя, зависели от него не меньше, чем он от них: слишком многое успел узнать этот человек об их делах, слишком многое за эти четыре года стало ему известно. И не просто стало известно, нет, он тщательно подготавливал почву для того, чтобы в один – по-настоящему прекрасный для себя – день заявить о своих «познаниях», сначала насладиться унижением тех, кто когда-то унижал его, а потом… Потом он хотел немного поторговаться с ними, поиграть, как кошка играет с полузадушенной мышью, после чего можно было жёстко ставить свои условия – и заставить их принять эти, унизительные для них, условия! По сути, для него эти игры должны были стать компенсацией за страх, испытанный им в тот момент, когда ему предъявляли компромат на него самого, за этот липкий, вползающий в душу и обволакивающий её страх, когда он узнавал то, что ему показывали, узнавал себя и вновь проживал тот кошмар…

… Сейчас, готовясь к этой, решающей для себя, встрече, он ещё раз перебирал в памяти всё то, что собирался сегодня предъявить своим непрошенным работодателям, готовился к возможному развитию этого трудного для себя разговора, настойчиво искал слабые места в своём плане, стараясь заранее предугадать, когда, в какой именно момент разговора, ему понадобится обращение к «силовым приёмам». Его преимущество было в том, что, помимо огромного объёма смертельно опасной для своих «работодателей» информации, собранной им по крупицам, в этой игре он работал, как говорили в мире спорта, к которому он принадлежал, «первым номером», то есть нападал и мог заранее продумать стратегию и тактику своего поведения, тогда как его противникам нужно было на ходу искать ответы на его удары, которые, как он небезосновательно рассчитывал, будут очень чувствительными. Поэтому он знал, что сегодня он поквитается с ними за свой страх, и радовался этому.

Однако, как бы он ни был уверен в успехе, ему всё же было и немного не по себе: как ни крути, а то, что собирались проделать с Сергеем Филаретовым, эта мерзость – это… было и в его интересах тоже. Можно сказать, что операция, которую её организаторы назвали «Дельта-Фил», также ускорила и принятие его собственного решения о переводе своих отношений с теми, от кого он так долго зависел, в совершенно новую плоскость.

Однако сообщение Сергея о том, что завтра он собирается жениться, сначала всё же заметно выбило этого человека из себя, потому что он до боли остро прочувствовал, какие именно переживания предстоит испытать Насте завтра, когда выяснится, что с её любимым человеком случилась беда…

Сейчас же, реально и трезво взвешивая все «за» и «против,» он решил, что Сергею и Насте просто не повезло: надо же, надумали «создавать молодую семью» (он издевательски усмехнулся при этой мысли) как раз тогда, когда приключилась такая свистопляска…

Впрочем, он поспешил успокоить себя тем, что ничего особо страшного с Сергеем случиться не должно, наоборот, парень в продолжении какого-то времени просто «отдохнёт от напряжённого учебно-тренировочного процесса» – и всё будет нормальненько! Может, даже на пользу ему пойдёт этот «отдых»…

«Крепче любить друг друга будут!», – усмехнулся он про себя, окончательно успокоившись, и в очередной раз принялся перебирать в уме детали будущего решающего разговора с теми, кого именно сегодня он собирался окончательно поставить на место…

«Прекрати себя накручивать!» – мысленно приказал он себе, заметив, что в голове постоянно вертятся эти слова – «решающий разговор». Долгая жизнь в спорте, его собственный опыт и опыт тех людей, которым его профессиональная деятельность помогала достигать наивысших результатов, научили его простой вещи: нельзя слишком сильно «зацикливаться» на предстоящем тебе испытании. Нельзя, потому что есть вероятность психологического срыва, как по-простому говорят об этом опытные тренеры: «спортсмен перегорел». И тогда самый высокий уровень готовности ничего не может изменить, нужного результата не будет… «Перегорел» – и всё тут…