Kitobni o'qish: «Кто убил Волика Либера?», sahifa 4

Так считал он сам, а кто лучше него мог знать это?

На часы он не смотрел, ни на наручные, ни на те, что были расположены на приборной доске: он давно уже умел чувствовать ход времени так, что практически не ошибался в его, времени, определении.

Максимальное отклонение – тридцать секунд.

Не больше.

В этом он был удивительно схож со своей женой, учительницей младших классов одной из московских школ, которую семнадцать лет работы приучили чувствовать время с точностью едва ли не до секунды. Они иногда даже подшучивали друг над другом, играя в своеобразную игру: «Кто точнее?».

Если всё пойдёт по плану, то через одиннадцать минут он должен будет выйти из машины, медленным шагом пройти полкилометра до четырёхметрового забора и… начать действовать.

Так будет, если всё уже идёт по плану.

Если же что-то изменилось, то ему об этом сообщат.

По мобильному телефону и с помощью условной фразы. Совершенно нейтральной фразы.

Но это будет только в том случае, если что-то не сложится. Если же всё будет идти нормально, то звонка по мобильнику не будет.

И тогда он начнёт действовать.

Мужчина внимательно посмотрел на часы и с удовлетворением отметил, что время он определил точно – оставалось одиннадцать минут.

Без нескольких секунд.

* * *

Александр Владимирович Воеводин с отвращением думал о том человеке, встреча с которым только что закончилась, по-иному воспринимать сейчас этого энергетического вампира он не мог. Поглощение жизненной энергии всех тех, с кем сводила этого человека судьба, стало формой обеспечения им собственной жизнедеятельности, и он достиг здесь, если можно так сказать, высокой степени совершенства.

Будучи скептиком, имея высшее физико-математическое образование, Воеводин допускал, что доля истины в утверждениях о существовании энергетических вампиров должна быть: что мы, люди, в самом деле знаем об энергетике? Как на уровне отдельно взятой личности, так и на уровне более или менее сложных систем?

Только то, что знаем – зачаточное состояние…

Каждый раз после общения со своим «чёрным человеком», как называл Александр Владимирович этого своего собеседника, Воеводин и в самом деле ощущал некую опустошённость, прямо-таки физическую немощь.

Может, это и есть доказательство того, что его собеседник – энергетический вампир?

Но сегодня всё было совсем по-другому!

Совсем!

Отвращение осталось, даже смотреть противно было в сторону того, кто методично высасывал из него жизненные силы, но сам разговор, окончившийся более чем необычно (для выдержанного, корректного, умеющего собой владеть Воеводина), принёс Александру Владимировичу испугавшее его ощущение необыкновенной лёгкости и освобождения. После этого изматывающего разговора ему хотелось буквально прыгать от счастья – как делали когда-то его ученики, сумевшие справиться со сложнейшей – на тот момент для них – задачей и бурно празднующие эту свою победу…

Правда, после решения этой задачи в жизни его учеников появлялась новая, ещё более сложная, и снова нужно было отдавать все силы для её разрешения. Значило ли это, что и у него, Воеводина, сейчас тоже впереди появится такая сложнейшая задача?

От такого предположения ему стало страшно…

Но даже если это и так, то ведь это же будет не сейчас, до этого ведь есть время, которое можно провести именно так – радуясь?…

Потому что сегодня он впервые за много лет испытывал чувства радости и освобождения.

Впервые за много лет…

* * *

Валентин Бардар уверенно подвёл «СААБ» к воротам дачи Александра Ивановича, нашарил полученную им позавчера от хозяина связку ключей и отыскал на ней замысловатый ключ от производивших необыкновенно солидное впечатление ворот.

Выйдя из машины, он открыл замок и развёл в стороны легко разошедшиеся половинки, после чего, быстро скользнув за руль, загнал «СААБ» во двор и аккуратно запер ворота.

– Вот мы и дома! – обрадовано сказал он Светлане.

– В дом-то, между прочим, ещё попасть надо! – поддразнила его девушка.

– А ключи на что? – покровительственно поинтересовался Валентин, подбрасывая увесистую связку. – Попадём! – решительно пообещал он.

Он хотел добавить ещё что-то, но со стороны забора, ограждающего дачный кооператив, донёсся рёв мощного двигателя, в котором утонули невысказанные слова полковника Бардара.

– Да это что же за такие гонки по вертикали?… – пробормотал Валентин себе под нос, возясь с ключами. – Сейчас-сейчас, радость моя…

Открыв наконец-то дверь, Валентин пропустил Светлану вперёд и собрался проследовать за ней, как вдруг просторный холл оказался залит ярким светом, а откуда-то из-под потолка полилась мелодия. Очень знакомая мелодия…

Первой реакцией Валентина на вспыхнувший свет было стремление броситься в дверь, оттолкнуть Светлану и тем самым убрать её с линии огня, и он чуть было не сделал это… Ему почему-то показалось, что его любимой угрожает опасность, слишком уж неожиданно появились и свет, и звук, и его реакция во многом была бессознательной…

Потом, сообразив, что ничего страшного не произошло, Валентин ошарашено уставился на залитый светом холл, соображая, что бы это значило, и гадая, какие ещё сюрпризы их ожидают…

– Валя, это Мендельсон… – тихо сказала Светлана. – Это Мендельсон…

Поскольку Валентин откровенно не понимал, о чём идёт речь, Светлана пояснила ему: «Это свадебный марш Мендельсона, Валя…»

Пока Валентин осмысливал услышанное, откуда-то сверху донёсся взволнованный голос Александра Владимировича Воеводина: «Дорогие Светлана и Валентин, рад приветствовать вас под крышей этого дома, который, я надеюсь на это, станет вам не чужим! Добро пожаловать!».

Прямо из холла, через широко открытую дверь, можно было пройти в гостиную, и Светлана, бережно прижавшая к груди букет жёлтых роз, двинулась туда, не отдавая себе отчёта в том, почему она это делает.

Лишь оказавшись на пороге гостиной, она поняла, что именно влекло её туда…

– Валя! Смотри!

Валентин – после музыкального и светового приветствия – думал, что удивить его уже ничем нельзя, но он ошибся. Потому что посреди гостиной он увидел изысканно накрытый круглый стол, украшенный двумя старинными канделябрами, в которых стояли высокие жёлтые свечи, и… огромным букетом потрясающе пахнущих жёлтых роз!..

– Так вот он зачем… – потрясённо прошептал Валентин. – Так вот зачем…

– Ты о чём? – обернулась к нему Светлана, мгновенно оказавшаяся возле стола и склонившаяся над розами.

– Да как-то Александр Владимирович узнавал у меня, какие цветы ты любишь больше всего…

– Он удивительный человек, твой учитель, – помолчав, убеждённо произнесла Светлана. – Удивительный! Это же нужно суметь… такое сотворить: устроить людям такой праздник, так их порадовать… Он, наверное, не очень счастливый человек, да, Валя? – неожиданно спросила девушка.

– С чего ты взяла? – удивился Валентин.

– Так, показалось, – задумчиво сказала Светлана. – Понимаешь, может, я не права, но мне всегда кажется, что те люди, у которых…, ну, которые, словом, сами несчастливы, понимаешь, нет у них в жизни настоящего, своего счастья, вот они, если, конечно, они нормальные, хорошие люди, как-то стараются… сделать счастливыми других, что ли?… Ну, может, и не счастливыми, но так стараются сделать, чтобы кому-то было хорошо, что-то хорошее кому-то сделать, понимаешь?…

– Не-е знаю… Не думал я никогда об этом, Света, – признался Валентин. – Как-то так… не думал… А Александр Владимирович? Он… да, у него и в самом деле в жизни… плохо очень… было. Вот я тебе сейчас расскажу…

– Потом… Потом расскажешь… – изменившимся голосом сказала девушка, и глаза её матово заблестели. – Потом… Иди ко мне, Валя, я же так долго ждала тебя…

И Валентин пошёл на этот зов…

ГЛАВА III

Алла Алексеевна Либерман выскочила из своего роскошного красного «Порше» и сразу же оказалась на руках у «Володи», подхватившего её так легко, словно она была невесомой.

Пушинкой.

И впилась губами в его мускулистую шею.

«Володя» осторожно перенёс её через порог коттеджа и медленно понёс в спальню, расположенную в глубине дома. Ей было тепло, хорошо и надёжно на этих сильных руках, которые нежно баюкали её, и она всё крепче и крепче прижималась к широкой груди молодого человека.

Он внёс её в спальню, бережно положил на широкую двуспальную кровать и наклонился над ней. Она смотрела на него огромными, полными радостного ожидания глазами, и он отозвался на это ожидание…

– «Нет! Нет!!! Боже мой, нет! Только не это, только не он! – всё внутри оборвалось у Аллы Алексеевны Либерман, когда крепкая рука «Володи» уверенно потянулась к её лицу. – Жиголо!!! И этот – как все!!! Точно такой же жиголо, как и другие, пропади они, скоты долбанные, пропадом, мерзавцы, уроды убогие, проститутки проклятые!!!».

… Она научилась распознавать эту породу самцов-профессионалов – и ничего не могла с собой поделать: все они одинаковы, мерзавцы, их узнаёшь именно по этому первому прикосновению, когда они приближаются к тебе как мясник, разделывающий тушу, равнодушно-спокойно, их ничего не интересует, потому что они уверены в своём, чтоб он провалился, профессионализме!

«Господи, такой чудесный мальчик – и… Да что же это за жизнь такая проклятая, скотская, нет в ней ничего… душевного… – последнее слово было почти забыто Аллой Алексеевной, оно выплыло откуда-то из самых глубин подсознания, и это ещё больше испугало её. – Как же дальше жить, если и ЭТО – всегда! – только продаётся?!..»

Терзаемая этими мыслями, Алла Алексеевна послушно позволила «Володе» раздеть себя, и её многоопытное тело столь же послушно откликнулось на квалифицированные действия профессионального жиголо – она совершенно точно распознала род занятий своего партнёра…

«Уж не Макс ли мне его подкинул?» – подумала Алла Алексеевна, а потом ей стало так хорошо, что она уже не могла и не хотела о чём бы то ни было думать…

* * *

Как он и рассчитывал, к нужному месту он вышел в точно определённое планом Координатора время. Это было приятно, потому что успокаивало: всё идёт так, как и должно идти, значит, и дальше никаких осложнений быть не должно, всё под контролем…

Примерно за сто пятьдесят метров до цели он увидел, что от забора, резко приняв с места, отъезжает дорогая иномарка, и это не могло не насторожить его.

Что это: совпадение – или?

А если «или», то что оно, это «или», могло означать для его работы?

На всякий случай он приостановился, внимательно рассматривая внушительный забор, отделявший жизнь обитателей дачного посёлка от постороннего мира, но, как ему подсказывал опыт, по-прежнему всё было нормально и ничто не указывало на возможность каких-либо осложнений.

Приблизившись к месту, от которого отъехала иномарка, он внимательно осмотрел его и обнаружил…

«Ну, козлы трахнутые! Совсем поехали, дома им не трахается…» – сильно удивился он, вспомнив, сколько примерно может стоить отъехавшая иномарка и обнаружив на примятой траве неопровержимые следы того, что здесь буквально несколько минут назад занимались… любовью…

Подойдя к забору, он извлёк из одного из бесчисленных карманов небольшой ключ и стал искать в заборе, абсолютно гладком и внешне производившем впечатление монолита, место, куда этот ключ нужно было вставить.

* * *

Поняв, что хозяин «сексодрома» отсутствует, обманутый муж задумался: ему требовались немедленные действия, немедленное жестокое наказание этого сучонка, который, если судить по с большим вкусом сделанным фотографиям, имел его законную супругу во все дырки и вообще…

Неожиданно он криво ухмыльнулся: непредвиденная задержка оказалась весьма кстати, он сможет не просто отомстить, но и воспользоваться новейшими достижениями техники для того, чтобы записать всё то, что его подручные сделают с этим затраханным Эдиком, на видеокамеру, а потом…

Ухмылка сползла с его лица, едва появившись, потому что он совершенно точно знал, как поступит с этим скотом – здесь ему на помощь пришёл богатый опыт зоны, где с людьми, попавшими туда по «мохнатым статьям», не церемонились. Его «быки», каждый из которых имел за плечами как минимум одну ходку, отлично знали, что им нужно будет делать, и он не сомневался, что на этом Эдике они оторвутся так, что мало ему, гнойнику, не покажется…

Но что ему делать с этой сучкой?

С женой, мать её так, с ней-то что ему делать?!

Когда он избивал её смертным боем, в нём клокотала ненависть, и это не давало возможности думать. Он обещал ей, что убьёт её, но сейчас…

Ну любил он её, эту подлую сучку, так любил, что и сказать об этом никому нельзя было, чтобы не засмеяли!.. Смешно ведь, когда сорокапятилетний крутой мужик без памяти, до умопомрачения любит девчонку, да ещё такую… неверную, это ведь идиотизмом пахнет – а куда от этого деться…

Другим можно сколько угодно впаривать, но не себе же…

«Что же с тобой делать?…» – думал мужчина, медленно направляясь в «Мерседесе» к себе на Кутузовский проспект, где ждала его жена и где он хотел взять видеокамеру, с помощью которой хотел запечатлеть все мучения этой мрази Эдика…

* * *

Координатор спокойно сидел в дорогом кожаном кресле, аккуратно заполняя красивым и крупным почерком разложенную на большом столе схему. После каждого сообщения на ней оказывался заштрихованным ещё один из секторов, и сейчас количество незаштрихованных было значительно меньшим, нежели заштрихованных.

И это означало, что операция проходит по плану и близка к завершению.

Вся подготовительная работа была проделана точно, качественно и своевременно, поэтому можно было ожидать, что столь же своевременно поступят донесения о выполнении основной части работы.

Если говорить образно, то основание пирамиды и большая её часть уже построены, сейчас «достраивалась» вершина, которая должна была достойным образом увенчать это монументальное сооружение, вначале созданное в воображении одного человека, а затем терпеливо и скрупулёзно воплощённое им в жизнь.

Человеком этим был он.

Координатор.

Оглядывая проделанную работу, Координатор понимал: всё, что уже сделано, пока что совершенно бессмысленно и не имеет никакого значения.

Да, до сих пор всё идёт идеально, отклонений нет, донесения свидетельствуют о безукоризненной работе исполнителей – это прекрасно! Но эти успехи – промежуточные, они никому не интересны, их пока что как бы и нет вовсе, потому что дело не в них, а в конечном результате, ради достижения которого всё и затеяно…

Только он, этот результат, оправдает всё.

Более того, даже если бы предварительная работа оказалась халтурной, смазанной, если бы на этом этапе всё получилось с точностью до наоборот, но конечный результат был бы тем, который ожидался, в конечном итоге всё оказалось бы сделано правильно.

Потому что цель была бы достигнута.

Последняя мысль очень не понравилась профессионалу своего дела: он не привык, чтобы что-то получалось не так, как он это запланировал, даже в мелочах. Он не верил в подарки от судьбы, поэтому с большой настороженностью относился ко всему, что само по себе складывалось благоприятно. Стойкое убеждение в том, что всё хорошо не бывает и результат не может появиться сам собой стало итогом его профессиональной деятельности – и исключений из этого правила он не знал.

Наверное, он всё-таки чрезмерно волновался, поскольку слишком многое в его жизни зависело от того, что должно было произойти в ближайшие – он нетерпеливо посмотрел на часы – девятнадцать минут. Эти девятнадцать минут были «мёртвой зоной», когда никакие сообщения просто не должны были поступать, потому что операция вступила в завершающую фазу.

Сообщения должны были начать поступать через девятнадцать минут, и это должны были быть сообщения о… плановом завершении операции.

Если же одно из многочисленных средств связи, которыми располагал Координатор, «оживёт» раньше времени, это может означать только одно: что-то не так.

Что-то не сложилось, и всё пошло наперекосяк.

Именно наперекосяк.

Потому что на этой стадии операции изменить уже ничего нельзя.

Абсолютно ничего.

Даже сам Господь Бог уже ничего не может сделать…

* * *

Специалисты, работавшие с «Володей», определили две модели его поведения в коттедже после того, как Алла Алексеевна Либерман утолит первый порыв страсти и сообразит, с кем именно на этот раз свела её судьба.

Не сможет не сообразить.

Почему именно «на этот раз»? Потому что Алла Алексеевна была широко известна в определённых кругах московских профессионалов, предоставляющих интимные услуги, если так только можно высказаться. У неё была определённая репутация, были большие деньги, и за эти деньги она получала то, что хотела получить.

Это началось довольно давно, и такое поведение женщины было связано с особенностями семейноё жизни Аллы Алексеевны и Вольфа Вольфовича.

Странная это была семейная жизнь, очень странная.

Впрочем, жизнь Вольфа Вольфовича Либермана, умнейшего человека, гениального преподавателя (это в прошлом) и одного из самых богатых людей России, вообще для посторонних была странной и малопонятной. А ведь Либерман жил в России, той самой стране, в которой по темпам роста личного благосостояния какая-то часть населения (правда, весьма и весьма незначительная) оказалась «впереди планеты всей» – в очередной для истории этой страны раз! – и где удивить экстравагантностью поведения было непросто.

Потому что сама эта страна постоянно удивляла старушку-Землю своей экстравагантностью…

То, как должен был вести себя «Володя», зависело от одного-единственного фактора: реакции на «открытие» многоопытной Аллы Алексеевны того, что «милый мальчик» – такой же многоопытный профессионал-жиголо, как и другие её… партнёры.

Разумеется, Алла Алексеевна поняла, с кем она оказалась в постели, очень быстро, и «Володя» не мог это не почувствовать. Это «узнавание» очень обрадовало молодого человека: можно было переходить к более привычной для него модели поведения, то есть отказаться от слишком большого количества «лапши» и всех этих охов-ахов.

Работать нормально и спокойно, в привычном режиме.

– Дай мне сигарету! – полуприказала Алла Алексеевна, и «Володя» с готовностью вскочил с кровати.

– Прошу! – он галантно поднёс даме пачку сигарет и щёлкнул изящной зажигалкой.

– Красивый, стервец! – прикуривая, Алла Алексеевна окинула восхищённым взглядом совершенные тело и лицо своего партнёра, на что «Володя» снисходительно улыбнулся: ему было не привыкать к восхищению, некоторые дамочки тащились на том, что валялись у него в ногах, покрывая эти ноги поцелуями…

– Есть немного… – скромно признался он.

«Володя» подошёл к бару и, достав бутылку шампанского, стал открывать её. Сноровисто справившись с пробкой, он разлил вино в высокие хрустальные фужеры.

– Прошу! – он был сама галантность.

Сидя на постели, Алла Алексеевна приняла фужер и жадно глотнула вино.

– Алла, – укоризненно сказал «Володя». – Есть тост… За тебя!

– Не понтуйся, – негромко посоветовала ему Алла Алексеевна. – Тебе это не идёт.

– Ну извини! – весело засмеялся «Володя».

– Ты откуда на меня упал? – жёстко спросила женщина. – Подарок судьбы, что ли? Так ведь такого не бывает…

– В жизни всё было и бывает. Ты чем-то недовольна? – снисходительно поинтересовался «Володя». – Я что-то сделал не так?

– Я тебя о чём-то спросила! – оборвала его попытку гаерничать Алла Алексеевна. – Итак?

– Ладно… – с большой неохотой ответил «Володя» и выдал тщательно заученную легенду. – Я там был на работе. Один папа пригласил для того, чтобы помочь своей доченьке, у которой были огромные проблемы с её молодым человеком из хорошей семьи! – он издевательски искривил губы. – У них, понимаешь ли, большая и светлая любовь, а этот разъ…бай никак не может понять, что любовь – это не только за сиськи хватать, а и тонкая душевная организация…

– И откуда ты только такие слова знаешь? – как бы про себя спросила женщина.

– Папаша этот так выразился… Словом, мне нужно было на этом приёме изобразить оскорбление девицы грубым животным – это мной! – радостно пояснил он. – А её хахаль это видел, потому как он её ревнует опять же к животному – и поэтому он не мне морду бить побежал, а её утешать… Что и нужно было – вот ведь умора, а? Так что я оказался свободен разу же после того, как она сбежала, – и тут явилась ты…

Не заметив, что он вольно интерпретирует Пушкина, «Володя» шутовски развёл руки в сторону и поклонился Алле Алексеевне, никак не отреагировавшей на его представление.

– А дальше?

– А дальше… Дальше я тебя узнал, но… Ты извини, Аллочка, только, – голос его стал очень и очень серьёзным, – я ведь не вчера на свет появился и кое-что в жизни понимаю… Кто ты и кто я – это даже не смешно… Я хотел просто сбежать, и дело с концом, работа ведь была уже сделана, но ты… ты же очень красивая женщина, Алла, и лицо у тебя стало каким-то, даже сказать не могу, каким. Молчи! Я всё равно скажу тебе это! Мне вдруг захотелось, чтобы всё это стало настоящим, понимаешь?! Да оно ведь и было настоящим, пока мы сюда не вошли, а дальше – чёрт его знает что получилось… Какой-то автопилот сработал! – «Володя» снова развёл руки, только теперь это был жест отчаяния.

Мужчина подошёл к кровати и осторожно присел рядом с Аллой Алексеевной: «Вот ведь оно как, Аллочка…»

Пока он говорил, Алла Алексеевна медленно, маленькими глоточками, пила дорогое шампанское, сидя на кровати, опустив красивую голову и не поднимая глаз.

Ощутив рядом с собой горячее тело, она исподлобья глянула на обескураженного «Володю».

– Иди ко мне, – тихо сказала она, отставляя высокий фужер, – Иди ко мне, Володя…

… Алла Алексеевна Либерман и Светлана Алексеенко пока что не были знакомы, они были очень разными по жизни женщинами, пожалуй, их объединяли только заметное внешнее сходство и неоспоримая красота, но они были женщинами, и они находились наедине с мужчинами, которых очень сильно хотели. Поэтому и звали они своих мужчин этим извечным женским зовом «Иди ко мне!», и эти три слова были сигналом, противостоять которому не мог ни один мужчина.

Ни Валентин Бардар, влюблённый в самую лучшую, как он был убеждён, женщину на свете, ни Эдуард-«Володя», который просто должен был выполнять свою работу…

* * *

Есть такая точка зрения, получившая широкое распространение в последнее время: отношения между мужчиной и женщиной, какими бы глубокими, искренними, чистыми и нежными они ни были в начале, рано или поздно обязательно должны превратиться в сожительство, которое со временем становится сосуществованием – и большое счастье, если мирным…

Любовь же, если она была, вырождается в привычку, близость становится чем-то вроде гигиенических процедур, исполнение которых определяется исключительно физиологическими потребностями организма, а дети – если таковые имеются – превращаются в своего рода расплату за недальновидность, досадную помеху…

Естественно, что такое положение дел влечёт за собой стремление его изменить.

Поэтому люди или просто разбегаются, отыскивая себе новых «партнёров» (одно из очень ходовых, модных в нынешней жизни слов), или расширяют границы своей личной жизни за счёт вовлечения в неё новых… действующих лиц, не входящих в установленные законом и где-то даже общественной моралью рамки состава семьи.

Учёные люди даже доказывают, что такие, значительно разросшиеся, «семьи» намного крепче традиционных, поскольку именно они способны обеспечить реализацию самых сокровенных потребностей человека, которые в моногамной семье подавляются. Поэтому и выражение «Дружить семьями» в последнее время приобрело несколько специфическое значение, потому что таких нежных «дружб» становится всё больше и больше, и желании «дружить» таким образом уже не стесняются давать объявления в газеты…

Люди, живущие такой «раскрепощённой» семейной жизнью, очень любят доказывать, что эта их жизнь – правильная.

Что давно пора преодолеть ханжеские представления о моногамии и шире смотреть на вещи.

Что это только при недоразвитом социализме подавлялась сексуальная свобода, ничего общего, кстати, не имеющая с распущенностью, а вот сейчас можно быть по-настоящему свободным.

И поэтому – счастливым!

… Светлана Алексеенко очень хорошо знала, что такое мужчины.

До встречи с Валентином она долго (иногда ей казалось, что это был один-единственный чёрный день без начала и конца…) зарабатывала на жизнь и лечение больной матери продажей своего удивительно гармоничного, совершенного тела.

Ей было противно, но по-другому она просто не смогла бы лечить мать и как-то существовать сама, потому что в независимом государстве, в котором она жила, интеллект ничего не стоил, интеллигентные люди в подавляющей массе были нищими, обездоленными, вышвырнутыми из нормальной жизни.

Да и не стало её, этой нормальной жизни, в безумном мире первичного накопления капитала…

Продажа собственного тела убедила Светлану в одном: его, тело можно купить, душу – нет…

Душу купить нельзя, только сам человек отдаёт свою душу тому, кому не может не отдать её, – и великое счастье, если это взаимно…

Валентин Бардар был тем самым единственным мужчиной, который отдал Светлане самого себя – без остатка, получив взамен её исстрадавшуюся в одиночестве душу. Они не говорили об этом, но оба знали, что так оно и есть.

Не больше, но и не меньше.

Именно так.

… Эти и не только эти мысли мелькали в голове у Светланы, прикорнувшей на широкой груди Валентина. Она знала, что любимый не спит, он только притворяется спящим, опасаясь, такой сильный и ловкий, сделать какое-то ненужное движение и потревожить её сон – ведь ему казалось, что она крепко спит у него на груди. И эта их игра в игру была необыкновенно приятна, оба бережно прислушивались к дыханию друг друга, и каждому из них казалось, что одно неловкое движение может разорвать эту тончайшую связь, делавшую их счастливыми…

«Мечты нас не предают, это мы изменяем им…» – вспомнила вдруг Светлана пронзительные слова Александра Грина и поразилась их точности: не может мечта предать человека, она, мечта, терпеливо ждёт, когда человек оказывается готов к встрече с ней, дорастёт до неё, до понимания, что никогда нельзя соглашаться в жизни на меньшее – только по максимуму, только настоящее!

Во всём и всегда – только настоящее…

Неожиданно Светлана подумала о том, что Валентин, такой сильный и добрый, такой нужный ей человек – это мужчина, работа которого очень опасна, и кто его знает…

«Не смей даже думать об этом! Не смей предавать его этими мыслями!» – сказала она сама себе, поудобнее устраиваясь на груди у Валентина, и он мгновенно отозвался на это её движение, отозвался прикосновением, от которого в самой глубине её естества занялось, пока ещё очень осторожно, пламя пожара…

И оба они знали, что это пламя может погаснуть только тогда, когда они оба сгорят в нём.

Сгорят без остатка…

* * *

Преодолев забор, человек, от которого сейчас зависело в предстоящей операции почти всё, быстро пересёк небольшой двор и оказался возле следующего забора, не столь высокого, как первый, но также производящего впечатление непреодолимого. Но этому впечатлению человек не поддался: он знал, как можно пройти и сквозь этот забор тоже.

И он сделал это.

Он знал, что времени у него совсем немного, но также он знал и то, что всё было рассчитано верно – он успевает, торопиться некуда. Поэтому его движения были внешне неторопливыми, даже могли показаться замедленными, но это была кажущаяся медлительность профессионала, которая на самом деле гораздо эффективнее, чем торопливость дилетанта.

«Спешка хороша только при ловле блох!» – наставительно напомнил сам себе исполнитель, скрываясь в огромном доме, план которого был ему хорошо известен и в котором он мог бы в случае необходимости перемещаться с закрытыми глазами…

… Он находился в доме ровно столько, сколько следовало ему там находиться согласно плану Координатора.

И хотя кое-что в этом огромном доме поразило его настолько, что вначале он даже несколько замешкался, он выполнил свою часть работы, то, ради чего он проник в дом. Он сделал всё, что мог, и даже больше этого, но, покидая дом, не был уверен в том, что поступил правильно.

Полной уверенности в этом у него не было.

Оказавшись за четырёхметровым внешним забором, он торопливо обогнул место недавних любовных игр и пошёл в сторону лесопосадки, к своей чёрной машине, которая терпеливо ждала его там, где он оставил её.

Как ему и было предписано, сев в машину, он достал мобильник и сообщил своему невидимому собеседнику: «Он спит».

Координатор, которому звонил исполнитель, услышав эту фразу, должен был понять, что то задание, для выполнения которого человек научился проходить сквозь заборы, выполнено в соответствии с инструкциями, потому что Вольф Вольфович Либерман действительно «спит» и просыпаться не собирается – не тот это сон, чтобы человек мог проснуться.

Вольф Вольфович спит вечным сном.

Исполнитель думал о том, что он должен сообщить Координатору об особых обстоятельствах, которые сопровождали его пребывание в доме «спящего» и которые никак не влияли на конечный результат – то есть на «сон» Вольфа Вольфовича, но выглядели по меньшей мере… странно.

Однако сделать это по телефону он не мог, потому что, кроме произнесённой им фразы, он имел право произнести ещё только одну фразу: «Вас плохо слышно». Это означало бы, что полученное им задание он не выполнил. Но Вольф Вольфович Либерман действительно «спал», поэтому исполнитель и доложил о выполнении задания.

Выехав на ведущее к Москве шоссе, исполнитель прибавил скорость и направился по тому адресу, который вчера вечером был передан ему лично Координатором, рассудив, что доложит обо всём, что произошло в доме Либермана, непосредственно во время «разбора полётов», который, как он полагал, должен был завершать эту операцию.

* * *

Координатор, получив сообщение исполнителя об успешном завершении работы, с облегчением откинулся на спинку кресла: главное дело сделано!

То, что от него требовалось, он сделал, задание выполнено, проблемы в том её виде, когда был жив Либерман, больше не существует, теперь необходимо качественно завершить операцию прикрытия, и это должно стать финальным аккордом, после звучания которого остаётся только вознаградить всех тех, кого нужно вознаградить, за отлично проделанную работу.

Естественно, что он имел в виду в первую очередь себя самого.

Впрочем, окончательно расслабляться было ещё рано, операция прикрытия, учитывая масштаб личности «заснувшего» господина Либермана, могла стать достаточно непростой, и от тех, кто был занят в её проведении, тоже зависело немало.

Заштриховав сектор схемы, обозначенный «ВВЛ», Координатор быстро отдал распоряжение тем, кто должен был завершать операцию прикрытия.

* * *

Подъехав к дому на Кутузовском проспекте, мужчина какое-то время медлил, не решаясь выйти из «Мерседеса», потому что он так и не принял решение по главному для него сейчас вопросу: что же ему сейчас делать, как вести себя по отношению пусть и к предавшей его, но от этого не менее (а может, и более?…) любимой жене?