Kitobni o'qish: «Джейн из Лантерн-Хилл»

Lucy Maud Montgomery

JANE OF LANTERN HILL

© Захарова А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2026

* * *

В память о Лаки, бывшем очаровательным ласковым соратником на протяжении четырнадцати лет

Глава 1

Джейн всегда казалось, что Джой-стрит¹ совсем не подходит ее название. Это, скорее, самая унылая улица в Торонто… с другой стороны, за одиннадцать лет весьма ограниченных передвижений Джейн видела не так уж много городских улиц.

Джой-стрит должна быть веселой, рассуждала она, с радостными, утопающими в цветах дружелюбными домиками, кричащими вслед: «Как дела?», когда проходишь мимо, с деревьями, которые приветливо машут ветками, и подмигивающими в сумерках окнами. Но Джой-стрит выглядела темной и неряшливой: по обеим сторонам высились грязные, почерневшие от времени старомодные дома, чьим высоким окнам и в голову бы не пришло кому-нибудь подмигнуть. А деревья были такими старыми, огромными и величавыми, что напоминали деревья не больше, чем маленькие потерянные растения в зеленых горшках у заправочной станции на углу. Бабушка пришла в ярость, когда старый дом Адамсов снесли и построили на его месте новую красно-белую заправку. Она запретила Франку покупать там бензин. Но все-таки, считала Джейн, это самое веселое место на всей улице.

Джейн жила в доме под номером шестьдесят – огромном зубчатом строении из кирпича с колоннами у крыльца, с высокими георгианскими окнами, с башнями и башенками всюду, куда только можно уместить башню или башенку. Его окружала высокая металлическая ограда с коваными воротами – в былые дни эти ворота славились по всему Торонто, – Фрэнк запирал их каждый вечер, и у Джейн возникало неприятное чувство, будто она узница, которую сажают под замок.

Участок вокруг дома был просторнее, чем у большинства соседей. Лужайка перед входом, где из-за ряда старых деревьев вдоль забора с трудом пробивалась трава, и внушительных размеров задний двор между домом и Блур-стрит – все равно недостаточно широкий, чтобы хоть немного заглушить нескончаемый шум и гвалт Блур-стрит, особенно громкий и назойливый там, где она соединялась с Джой-стрит. Знакомые удивлялись, как это миссис Роберт Кеннеди с ее состоянием продолжает жить здесь, вместо того чтобы купить любой дом в Форест-Хилл или Кингсвей². Налоги на такую громаду, как дом шестьдесят по Джой-стрит, должно быть, непомерные, а само строение безнадежно устарело. Но миссис Кеннеди лишь презрительно улыбалась в ответ на подобные высказывания, даже если они исходили от ее сына, Уильяма Андерсона – единственного члена семьи, которого она уважала, поскольку он успешно вел дела и собственноручно сколотил состояние. Она никогда не любила его, но он заставил ее уважать себя.

Дом шестьдесят на Джой-стрит целиком и полностью устраивал миссис Кеннеди. Она впервые вошла туда невестой Роберта Кеннеди, когда Джой-стрит считалась самой модной среди улиц, а дом, построенный отцом Роберта, – одним из самых роскошных особняков Торонто. И в ее глазах ничего не изменилось. Она прожила здесь сорок пять лет и будет жить до конца своих дней. Тем, кому не нравится, оставаться не обязательно. Эта фраза сопровождалась ироничным взглядом в сторону Джейн, которая никогда не говорила, что ей не нравится Джой-стрит. Но бабушка, как давным-давно обнаружила Джейн, обладала непостижимой способностью читать мысли.

Однажды темным, тусклым днем, когда все кругом запорошил снег, Джейн сидела в «кадиллаке» и ждала Фрэнка, который, как обычно, должен был отвезти ее в школу Святой Агаты. Внезапно до ее ушей долетел разговор двух дам, стоящих на углу.

– Ты когда-нибудь видела настолько безжизненный дом? – поинтересовалась дама помоложе. – Как будто он давным-давно умер.

– Тридцать лет назад, вместе с Робертом Кеннеди, – отозвалась ее спутница. – Прежде жизнь здесь била ключом. Никто во всем Торонто не устраивал таких приемов. Роберт Кеннеди любил светскую жизнь. Красавец, и такой радушный! Никто не понимал, как он мог взять в жены миссис Джеймс Андерсон – вдову с тремя детьми. А ведь в девичестве она была Викторией Мур, дочерью старого полковника Мура… Аристократическая семья. Ну, конечно, тогда она была красивая, как картинка, и с ума по нему сходила. О, моя милая, она его просто боготворила. Ни на секунду не хотела выпускать его из виду. А первого мужа, как я слышала, она не любила. Роберт Кеннеди умер спустя пятнадцать лет их брака – сразу после рождения первенца, насколько мне известно.

– И она живет одна во всем замке?

– О, нет. С двумя дочерьми. Одна из них вдова или что-то вроде… и еще, кажется, с ними живет внучка. Говорят, старая миссис Кеннеди страшная тиранка, но младшая дочь, вдова, достаточно жизнерадостна, чтобы появляться во всех местах, о которых пишут в «Субботнем вечере». Очень хорошенькая… и умеют же люди одеваться! Это та, что дочь Кеннеди, вся в отца. Она, наверное, боится приглашать друзей на Джой-стрит. Эта улица не мертвая, хуже – она гниющая. Я помню времена, когда Джой-стрит была одной из самых модных улиц в городе. И посмотри, во что она превратилась теперь.

– Следы былой роскоши.

– Да и этого почти не осталось. Вон, в пятьдесят восьмом доме теперь пансионат. Но миссис Кеннеди поддерживает свое жилище в пристойном виде, хотя с балкона, как можно заметить, уже начинает сползать краска.

– Как хорошо, что я здесь не живу, – хихикнула ее подруга, пока они перебегали дорогу, чтобы сесть в такси.

«Ее можно понять», – подумала Джейн. Хотя, если бы ее спросили, где бы ей хотелось жить помимо Джой-стрит, дом шестьдесят, она не нашлась бы с ответом. Большинство улиц по дороге в школу выглядели злобными и неприветливыми, поскольку школа Святой Агаты – дорогая, изысканная частная школа, куда Джейн отправила бабушка – теперь тоже оказалась в старомодном, отжившем свой век районе. Но школа Святой Агаты не возражала. Следует понимать, что Святая Агата осталась бы Святой Агатой даже в пустыне Сахара.

Дом дяди Андерсона в Форест-Хилле выглядел потрясающе со своими ландшафтными лужайками и садами камней. Но жить там ей тоже не хотелось. Любой едва ли не со страхом проходил по лужайке, опасаясь повредить дядюшкин драгоценный зеленый бархат. Приходилось держаться выложенных каменной плиткой дорожек. А Джейн хотелось бегать. В школе тоже не побегаешь, за исключением спортивных игр, но с ними у Джейн не ладилось. Она всегда чувствовала себя неуклюжей. В свои одиннадцать она вытянулась так, как большинство девочек в тринадцать, и теперь возвышалась над всеми одноклассницами. Им это не нравилось, и Джейн чувствовала себя всюду лишней.

Что же касается дома шестьдесят на Джой-стрит… бегал ли там кто-нибудь хоть раз? Джейн казалось, мама должна была – она ступала так легко и беспечно, будто из ее ступней росли крылья. Однажды Джейн решилась пробежаться по коридору, длиной едва ли не в половину квартала, распевая при этом песни. Бабушка, которая, как оказалось, была дома, появилась в дверях столовой и смерила ее взглядом, с ненавистной Джейн улыбкой на мертвенно-бледном лице.

– И что же, – спросила она елейным голосом, ненавистным Джейн еще больше, – побудило тебя к подобному всплеску, Виктория?

– Я бегала просто для веселья, – объяснила Джейн. Ей казалось, ничего мудреного в этом нет. Но бабушка улыбнулась и проговорила так, как она одна умела:

– На твоем месте я бы больше так не делала, Виктория.

И Джейн больше так не делала. Таков был эффект, производимый бабушкой, какой бы маленькой и морщинистой она ни была: такой маленькой, что долговязая, длинноногая Джейн почти сравнялась с ней ростом.

Джейн ненавидела, когда ее называли Викторией. Но так звали ее все, кроме мамы: для мамы она была Джейн Виктория. Джейн догадывалась, что бабушке это не по душе – она знала, что по какой-то неведомой причине бабушка на дух не переносит имя Джейн. А Джейн оно нравилось – всегда нравилось, – и она думала о себе как о Джейн. Викторией ее назвали в честь бабушки, а вот откуда взялось имя Джейн, она не знала. Среди Кеннеди и Андерсонов никого так не называли. Лет в одиннадцать она начала подозревать, что это имя досталось ей по линии Стюартов, о чем Джейн очень сожалела. Ей не хотелось думать, что именем она обязана отцу. Отца Джейн ненавидела так, как только может ненавидеть маленькое сердечко, вовсе не созданное для ненависти – даже по отношению к бабушке. Временами Джейн боялась, что все-таки ее ненавидит – и это было бы просто ужасно, ведь бабушка заботится о еде и одежде и дает ей возможность учиться. Джейн знала, что должна любить бабушку, но это давалось ей отнюдь не просто. Зато маме, очевидно, не стоило никакого труда. Впрочем, бабушка любила маму, а это совсем другое дело. Любила ее так, как никого на свете. А Джейн она не любила – Джейн всегда это знала. И чувствовала, как не нравится бабушке любовь матери по отношению к ней.

– Ты разводишь вокруг нее слишком много церемоний, – однажды презрительно бросила бабушка, когда мама переживала из-за больного горла Джейн.

– Она – все, что у меня есть.

Бледное лицо бабушки покраснело.

– Полагаю, я пустое место, – проговорила она.

– О, мама, ты же знаешь, я не это имела в виду, – жалобно отозвалась мама, всплеснув руками – этот ее жест всегда напоминал Джейн двух маленьких белых бабочек. – Я хотела сказать… что она… это мой единственный ребенок…

– И ты любишь этого ребенка – его ребенка – больше, чем меня!

– Не больше… просто по-другому, – умоляюще возразила мама.

– Неблагодарная! – процедила бабушка. Всего одно слово, но сколько яда ей удалось в него вместить. На этом она вышла из комнаты со все еще алеющими щеками и горящими голубыми глазами под заиндевело-белыми волосами.

Глава 2

– Мамочка, – еле выговорила с распухшим горлом Джейн, – почему бабушка не хочет, чтобы ты любила меня?

– Милая, это вовсе не так, – склоняясь над Джейн, ответила мама, похожая на розу в свете лампы с розовым торшером.

Но Джейн знала, что не ошибается. Знала, почему мама лишь изредка целует или ласкает ее в присутствии бабушки. Это заставляло бабушку сердиться – тихим, ледяным, жутким гневом, который словно замораживал воздух вокруг нее. Джейн даже радовалась, что мама не часто осмеливалась на нежность. Зато восполняла ее, когда они оставались наедине. Но как же редко они оставались наедине! Даже сегодня времени у них почти не оставалось – мама уходила на званый прием. Она посещала их почти каждый день – то один, то другой, – иногда не только вечером, но и после обеда. Джейн нравилось смотреть на нее перед выходом. Мать знала это и обычно устраивала так, чтобы у Джейн получалось взглянуть. Она всегда носила чудесные наряды и выглядела прелестно. Джейн не сомневалась, что у нее самая красивая мама в мире. И задавалась вопросом, как у настолько очаровательной матери могла родиться такая невзрачная и неуклюжая дочь.

– В красавицу не превратишься – у тебя слишком широкий рот, – сообщила ей как-то девочка из школы Святой Агаты.

Мамины губы напоминали розовый бутон, крошечный и алый, с ямочками в уголках. А глаза голубые… но не ледяные, как у бабушки. Голубые глаза могут быть совершенно разными. Мамины походили на небо, просвечивающее между огромными облаками летним утром. Волосы напоминали теплое, подвижное золото, и сегодня мама уложила их, откинув со лба, локонами за ушами и возле шеи. Она надела платье из желтого крепа с прикрепленной к изящному плечу чудесной розой более насыщенного желтого цвета. Джейн казалось, что мама походит на прекрасную золотую принцессу с бриллиантовым браслетом, едва заметно сияющим на кремовом сатине кожи. Бабушка преподнесла ей этот браслет ко дню рождения на прошлой неделе. Бабушка всегда дарила маме красивые вещи. И выбирала одежду – прелестные платья, шляпки, накидки. Джейн не знала, что, по общественному мнению, миссис Стюарт излишне наряжается, но ей казалось, что маме нравятся вещи попроще, и она только притворяется, что любит роскошь, чтобы не задеть бабушку.

Джейн очень гордилась красотой матери. Все в ней замирало от восторга, когда она слышала восхищенный шепот: «Разве она не прекрасна?» Она почти забыла о больном горле, глядя, как мама надевает роскошную парчовую накидку под цвет глаз, с воротником из серой лисицы.

– Какая же ты милая, мамочка! – проговорила Джейн, протягивая руку и касаясь маминой щеки, когда та наклонилась ее поцеловать. Это все равно что коснуться розового лепестка. И ее ресницы лежали на щеках, как шелковые веера. Некоторые люди, как давно выясняла Джейн, выглядят тем лучше, чем дальше находятся, но чем ближе наклонялась мама, тем казалась прекраснее.

– Доченька, ты очень плохо себя чувствуешь? Мне совсем не хочется оставлять тебя одну, но…

Мама не закончила, но Джейн знала, что она хотела сказать: «Бабушке не понравится, если я останусь».

– Мне уже лучше, – благородно отозвалась Джейн. – Мэри присмотрит за мной.

Но когда мама ушла, шурша тафтой, Джейн почувствовала, как в горле встает огромный ком, не имеющий никакого отношения к опухшим миндалинам. Слезы уже готовы были брызнуть из ее глаз… но Джейн не позволила себе заплакать. Много лет назад, когда ей было не больше пяти, она услышала, как мама кому-то похвалилась: «Джейн никогда не плачет. Она не плакала, даже когда была младенцем». И с того дня Джейн всегда следила за тем, чтобы не расплакаться, даже ночью, лежа в кровати. У мамы так мало поводов гордиться: нельзя подвести ее хотя бы в одном.

Но она чувствовала себя страшно одинокой. За окном завывал ветер. Высокие окна уныло громыхали, и дом, казалось, заполонили враждебные звуки и шорохи. Ей хотелось, чтобы Джоди пришла и посидела с ней. Но она знала, что об этом бесполезно даже мечтать. Она отлично помнила тот единственный раз, когда Джоди заходила в дом шестьдесят.

– Зато, – пробормотала Джейн, стараясь находить во всем светлую сторону, несмотря на саднящее горло и головную боль, – сегодня мне не придется читать им Библию.

Под «ними» Джейн подразумевала бабушку и тетю Гертруду. Мама появлялась изредка, поскольку почти всегда уходила в гости. Но каждый вечер перед отходом ко сну Джейн полагалось читать главу из Библии бабушке и тете. Ни один час в сутках не был Джейн ненавистен сильнее. И она прекрасно понимала, что именно поэтому бабушка и заставляла ее читать.

Читать всегда садились в гостиной, куда Джейн неизменно заходила с содроганием. Огромная, тщательно обставленная комната, заполненная настолько, что передвигаться по ней, ничего не опрокинув, получалось с трудом, и вечно холодная, даже в самые теплые летние вечера. А уж какой холод там стоял зимой! Тетя Гертруда брала с мраморной столешницы, стоявшей посреди комнаты, огромную семейную Библию с тяжелой серебряной застежкой и перекладывала на маленький столик между окнами. Затем тетя с бабушкой садились за столом друг напротив друга, а Джейн – между ними, пока прадедушка Кеннеди хмурился на нее со старой, потускневшей картины в тяжелой, потемневшей от времени позолоченной раме, окаймленной по обеим сторонам синими бархатными занавесками. Та женщина на улице сказала, что дедушка Кеннеди был приятным и доброжелательным, но явно не его отец. Джейн искренне считала, что он выглядит так, будто готов перекусить гвоздь.

– Открой четырнадцатую главу «Исхода», – приказывала бабушка. Глава, разумеется, каждый вечер менялась, но тон бабушкиного голоса – нет. Он всегда выбивал Джейн из колеи, и она не могла найти нужное место. А бабушка с ненавидящей улыбкой, словно говорившей: «Так ты даже этого не можешь сделать», протягивала тонкую, морщинистую руку, украшенную богатыми старомодными кольцами, и открывала нужное место с поразительной точностью. Джейн спотыкалась и оговаривалась в словах, которые отлично знала, просто от волнения. Иногда бабушка велела: «Погромче, Виктория, будь добра. Я надеялась, в школе Святой Агаты тебя научат хотя бы открывать рот при чтении, раз уж не сумели научить географии и истории». И Джейн повышала голос так внезапно, что тетя Гертруда подскакивала. А на следующий же вечер могло звучать: «Не так громко, Виктория, будь любезна. Мы не глухие». И голос несчастной Джейн стихал почти до шепота.

После чтения бабушка и тетя Гертруда склоняли головы и повторяли «Отче наш». Джейн пыталась произносить слова молитвы вместе с ними, что оказывалось непростой задачей, поскольку бабушка обычно на несколько слов обгоняла тетю. Джейн всегда произносила «аминь» с благодарностью. Красивая молитва, окруженная чудным ореолом многовекового поклонения, теперь вызывала у Джейн ужас.

Затем тетя Гертруда захлопывала Библию и с поразительной точностью убирала на то же место на центральном столике. Наконец Джейн, прощаясь, целовала их с бабушкой перед сном. Бабушка всегда оставалась сидеть, а Джейн наклонялась и целовала ее в лоб.

– Доброй ночи, бабушка.

– Доброй ночи, Виктория.

Но тетя Гертруда, отличавшаяся высоким ростом, стояла возле центрального стола, и Джейн приходилось тянуться к ней. Тетя слегка наклонялась, и Джейн целовала ее узкое сероватое лицо.

– Доброй ночи, тетя Гертруда.

– Доброй ночи, Виктория, – отзывалась тетя Гертруда тонким, ледяным голосом.

И Джейн выходила из комнаты, порой даже умудрившись ничего не сдвинуть с места.

– Вот вырасту – и ни за что не буду читать Библию и молиться, – шептала она себе под нос, поднимаясь по длинной великолепной лестнице, о которой прежде говорил весь Торонто.

Как-то вечером бабушка с улыбкой спросила:

– Как тебе Библия, Виктория?

– Мне кажется, она ужасно скучная, – честно призналась Джейн. Сегодня глава состояла из сплошных «крузей» и «опонов», а Джейн знать не знала, что такое крузи и опоны³.

– А! Думаешь, твое мнение что-нибудь значит? – спросила бабушка, улыбаясь тонкими, как бумага, губами.

– Тогда зачем спрашивать? – поинтересовалась Джейн, и ее тут же холодно отчитали за дерзость, хотя у нее не было ни малейшего намерения дерзить. Стоило ли удивляться, что в тот вечер она поднималась по лестнице, полная глубокого отвращения к дому шестьдесят на Джой-стрит? Но ей не хотелось его ненавидеть. Ей хотелось любить его… подружиться с ним… сделать для него что-то. Вот только у нее не получалось – дом отказывался становиться дружелюбным. И ни в чем не нуждался. Тетя Гертруда и Мэри Прайс, кухарка, и Фрэнк Дэвис, слуга и шофер, все для него делали. Тетя Гертруда не позволяла бабушке завести экономку, поскольку предпочитала управляться с домом сама. Высокая, хмурая, сдержанная тетя Гертруда, так сильно не походившая на ее мать, что Джейн с трудом верилось, что они сестры даже наполовину, была ревнительницей порядка и систематичности. В доме шестьдесят все полагалось делать определенным образом и в определенные дни. Дом сверкал пугающей чистотой. Ледяной взгляд серых глаз тети Гертруды не выносил ни соринки. Она ходила по дому, расставляя вещи по местам, и ничто не ускользало от ее внимания. Даже маме оставалось только заботиться о цветах на столе, когда приезжали гости, и зажигать свечи к обеду. Джейн понравилось бы выполнять такие обязанности. А еще – полировать серебро и готовить. Больше всего на свете ей хотелось научиться готовить. Время от времени, когда бабушка уезжала из дома, она простаивала на кухне, наблюдая, как готовит добродушная Мэри Прайс. На вид – несложно… Джейн казалось, что у нее бы отлично получилось, если бы ей только позволили. Готовить еду, должно быть, так весело. Даже запах почти так же хорош, как сама трапеза.

Но Мэри Прайс не разрешала. Она знала, что хозяйка не одобряет разговоров мисс Виктории со слугами.

– Виктория воображает себя домохозяйкой, – заявила однажды бабушка во время воскресного обеда, на котором, по обыкновению, присутствовали дядя Уильям Андерсон, его жена Минни, дядя Дэвид и тетушка Сильвия Коулманы со своей дочерью Филлис. У бабушки замечательно выходило прилюдно заставлять других чувствовать себя смешно и глупо. И все равно Джейн задумалась, что сказала бы бабушка, узнай она, что Мэри Прайс в спешке попросила ее помыть листья салата. Джейн знала, как поступила бы бабушка. Отказалась бы к ним прикасаться.

– А разве девушке не полагается быть хозяйственной? – поинтересовался дядя Уильям, но не в защиту Джейн, а потому, что не упускал возможности заявить о своем убеждении, что место женщины – на кухне. – Каждая девушка должна уметь готовить.

– Не думаю, что Виктория стала бы учиться готовить, – отозвалась бабушка. – Ей просто нравится болтаться в местах, подобных кухням.

Бабушкин тон подразумевал, что у Виктории никуда не годный вкус, а кухни – место почти непристойное. Джейн оставалось только гадать, отчего мама вдруг покраснела и что за странное, мятежное выражение на секунду промелькнуло в ее глазах. Но всего на секунду.

– Как твоя учеба в школе Святой Агаты, Виктория? – полюбопытствовал дядя Уильям. – Поправила отметки?

Джейн не знала, поправила ли. Этот страх преследовал ее денно и нощно. Она знала, что ежемесячный отчет об успеваемости оставлял желать лучшего – бабушка приходила в ярость, и даже мама жалобно спрашивала, не может ли она приложить чуть больше усилий. Джейн делала все возможное, но история и география казались такими скучными и монотонными. Арифметика с письмом давались легче. Арифметикой она даже могла блеснуть.

– Слышала, Джейн пишет великолепные сочинения, – саркастично заметила бабушка. По неведомой Джейн причине ее способность хорошо писать сочинения никогда не нравилась бабушке.

– Ай-ай, – покачал головой дядя Уильям. – Виктории не составит труда сдать экзамены, если она захочет. Нужно только учиться как следует. Она уже достаточно взрослая, чтобы это понимать. Какая столица у Канады?

Джейн отлично знала столицу Канады, но дядя Уильям выстрелил в нее этим вопросом так неожиданно, а все гости отложили в сторону приборы и прислушались – так что именно в это мгновение Джейн нипочем не могла вспомнить название. Она покраснела… запнулась… заерзала. Если бы в этот момент Джейн посмотрела на мать, то увидела бы, как та подсказывает ей одними губами, но была не в силах поднять глаза. Ей хотелось умереть от стыда и унижения.

– Филлис, – попросил дядя Уильям, – подскажи Джейн столицу Канады.

Филлис тут же отозвалась:

– Оттава.

– О-т-т-а-в-а, – отчеканил дядя Уильям, глядя на Джейн.

Джейн чувствовала, что все они, не считая мамы, высматривают в ней недостатки, а теперь тетя Сильвия надела пенсне с привязанной к нему длинной черной лентой и поглядела сквозь него на Джейн, будто пыталась запомнить, как выглядит девочка, которая не знает столицу собственной страны. Парализованная ее взглядом, Джейн выронила вилку и мучительно сжалась, поймав бабушкин взгляд. Бабушка позвонила в серебряный колокольчик.

– Не могли бы вы принести Виктории еще одну вилку, Дэвис? – проговорила бабушка таким тоном, как будто Джейн уже использовала несколько вилок.

Дядя Уильям положил только что отрезанный кусочек куриной грудки на край блюда. Джейн надеялась, что он достанется ей. Белое мясо ей перепадало нечасто. В отсутствие дяди Уильяма Мэри разделывала птиц на кухне, а Фрэнк обносил блюдо вокруг стола. Джейн лишь изредка решалась положить себе грудку, поскольку знала, что бабушка наблюдает за ней. Однажды, когда она положила себе два крошечных кусочка, бабушка одернула ее:

– Не стоит забывать, моя милая Виктория, что другие люди тоже могут захотеть грудку.

Но теперь Джейн казалось, что ей повезет, если достанется ножка. Дядя Уильям вполне мог оставить ей куриную шею в качестве наказания за неназванную столицу Канады. Зато тетушка Сильвия от всей души положила ей двойную порцию репы. Джейн терпеть не могла репу.

– У тебя совсем плохой аппетит, Виктория, – укоризненно заметила тетушка, когда гора репы нисколько не уменьшилась.

– О, я думаю, с аппетитом у нее все в порядке, – проговорила бабушка так, будто все остальное было не в порядке. Джейн всегда чувствовала, что за бабушкиными словами стоит нечто большее. Вероятно, в тот момент она оставила бы свою решимость и расплакалась, не будь рядом мамы. А мама смотрела на нее так нежно, с таким пониманием и сочувствием, что Джейн тут же набралась храбрости и больше не пыталась запихнуть в себя репу.

Филлис, дочь тети Сильвии, ходила не в Святую Агату, а в Хиллвуд-Холл – более новую и дорогостоящую школу, – и могла назвать столицу не только Канады, но и каждой провинции. Джейн не любила Филлис. Иногда Джейн устало размышляла о том, что, должно быть, это с ней что-то не так, раз вокруг столько людей, которые ей не нравятся. Но Филлис вела себя так снисходительно… а Джейн ненавидела, когда до нее снисходят.

– Почему тебе не нравится Филлис? – как-то раз спросила бабушка, сверля ее взглядом, способным, по мнению Джейн, минуя стены, двери и прочие препятствия, достигать самых дальних глубин души. «Она красивая, женственная, воспитанная и умная… ничем на тебя не похожа», – казалось, хотела добавить бабушка.

– Она ведет себя покровительственно.

– Ты понимаешь смысл слов, которые произносишь, дорогая? – поинтересовалась бабушка. – Тебе не кажется, что… возможно… ты завидуешь Филлис?

– Нет, не кажется, – решительно отозвалась Джейн. Она не завидовала Филлис.

– Конечно, должна признать, она очень отличается от твоей Джоди, – проговорила бабушка. Насмешка в ее голосе заставила Джейн злобно сверкнуть глазами. Ей было невыносимо слышать, как кто-то насмехается над Джоди. Но что она могла поделать?

Глава 3

Они с Джоди дружили уже год. Обеим было по одиннадцать, и Джоди, как и Джейн, обгоняла ростом сверстниц, хотя и не отличалась таким же крепким телосложением. Худенькая и болезненная, она выглядела так, будто всю жизнь недоедала (что вполне могло оказаться правдой), пусть и жила в пансионе – пятьдесят восьмом доме по Джой-стрит – некогда фешенебельной резиденции, теперь превратившейся в грязное трехэтажное заведение.

Прошлой весной Джейн как-то вечером сидела на скамейке в старой заброшенной беседке на заднем дворе. Мама и бабушка уехали, а тетя Гертруда слегла в постель с ужасной простудой (иначе Джейн не оказалась бы в беседке). Она выбралась туда, чтобы полюбоваться полной луной – у Джейн были свои причины для любви к луне – и цветущей вишней в саду пятьдесят восьмого дома. Вишня, с висящей над ней луной, похожей на огромную жемчужину, казалась такой прекрасной, что Джейн, глядя на нее, почувствовала странный ком в горле, как будто собиралась заплакать. А потом… она услышала, как кто-то и впрямь плачет за оградой. Приглушенные жалобные звуки ясно раздавались в тихом, прозрачном воздухе весеннего вечера.

Джейн вышла из беседки, обогнула гараж, миновала одиноко стоящую собачью будку, в которой никогда не бывало собаки – по крайней мере, на памяти Джейн, – и добралась до ограды, которая переходила здесь в деревянный забор между домами шестьдесят и пятьдесят восемь. За собачьей будкой посреди зарослей плюща в заборе была сломана доска, и Джейн, протиснувшись сквозь образовавшийся зазор, оказалась в неопрятном дворе пятьдесят восьмого дома. Сумерки еще не сгустились, и Джейн смогла разглядеть девочку, сжавшуюся у корней вишни, которая горько плакала, спрятав лицо в ладони.

– Я могу помочь?

Эта фраза, пусть сама Джейн об этом и не подозревала, ключевым образом отражала ее характер. Любой другой, вероятно, спросил бы: «Что случилось?», но Джейн всегда стремилась помочь; и хотя она была еще слишком юна, чтобы это осознать, но трагедия ее маленького существования заключалась в том, что никто из окружающих не нуждался в помощи – даже мама, у которой было все, чего душа пожелает.

Девочка под вишней прекратила всхлипывать и поднялась на ноги. Она посмотрела на Джейн, а Джейн – на нее, и что-то произошло. Позднее Джейн говорила: «Я поняла, что мы – из одного теста». Джейн увидела девочку примерно своего возраста, с бледным личиком под густой прямой челкой темных волос. Волосы, казалось, давно не мыли, но под ними скрывались прекрасные карие глаза, другого оттенка, чем у Джейн. Глаза Джейн походили на золотисто-коричневые бархатцы с затаенной в них смешинкой, но глаза девочки были темными и печальными… настолько печальными, что у Джейн сжалось сердце. Она точно знала, что у такого юного человека не должно быть таких печальных глаз.

На девочке было ужасное старое синее платье, явно с чужого плеча. Слишком длинное и вычурное, все грязное, в жирных пятнах. Оно висело на ней как яркая тряпка на пугале. Но Джейн не обратила внимания на платье. Все, что она видела, – эти чудесные глаза.

– Я могу помочь? – повторила она.

Девочка покачала головой, а в больших глазах собрались слезы.

– Посмотри, – махнула она рукой.

Джейн повернулась. Между вишней и забором она увидела нечто, напоминающее неровную цветочную клумбу, усыпанную втоптанными в землю розами.

– Это Дик сделал, – всхлипнула девочка. – Специально… потому что это мой садик. Миссис Саммерс прислали цветы на прошлой неделе… двенадцать огромных алых роз ко дню рождения… а сегодня утром она сказала, что они уже не годятся, и велела выкинуть. Но я не смогла… они все равно такие красивые. Я пришла сюда, сделала клумбу и воткнула розы. Конечно, они не простояли бы долго… но цветы такие чудесные, я притворилась, что у меня есть свой садик… а теперь… теперь… Дик просто пришел и растоптал их… и смеялся.

Она снова зарыдала. Джейн не знала, кто такой Дик, но в эту секунду она с радостью свернула бы ему шею своими маленькими, но сильными руками. Джейн обняла девочку.

– Ничего. Не плачь. Давай сорвем вишневых веток и воткнем их в твою клумбу. Они свежее роз – и только представь, как красиво они будут смотреться в лунном свете.

– Я боюсь, – всхлипнула девочка. – Вдруг это разозлит мисс Уэст?

И снова Джейн ощутила волну сочувствия. Так эта девочка тоже боится людей!

– Тогда мы просто заберемся на ту толстую ветку и насладимся видом, – предложила Джейн. – Мисс Уэст не разозлится?

– Думаю, нет. Хотя она уже и так злится, потому что я споткнулась с подносом стаканов перед ужином и три разбились. Она сказала, если так продолжится – я еще пролила суп на шелковое платье мисс Тэтчер вчера, – она меня отошлет.

– Куда?

– Не знаю. Мне некуда больше идти. Но она говорит, что я бесполезная и что держат меня только из милосердия.

– Как тебя зовут? – спросила Джейн. Они с кошачьей ловкостью взобрались на вишневое дерево, и его белизна закрыла и укутала их, заключив в собственный душистый мир.

– Джозефина Тернер. Но все называют меня Джоди.

Джоди! Джейн понравилось это имя.

– А я Джейн Стюарт.

– Я думала, тебя зовут Виктория, – призналась Джоди. – Мисс Уэст так говорила.

– Нет, Джейн, – твердо отозвалась Джейн. – В крайнем случае – Джейн Виктория, но я – Джейн. А теперь, – весело проговорила она, – давай знакомиться.

Прежде чем вернуться домой сквозь дыру в заборе, Джейн выяснила все, что касалось Джоди. Ее родители умерли, когда она была еще младенцем. Кузина матери, кухарка в пансионе, взяла ребенка себе, и ей позволили оставить девочку в пятьдесят восьмом доме, если она не будет выпускать ее из кухни. Два года назад кузина Милли умерла, а Джоди просто «осталась». Она помогала новой кухарке: чистила картошку, мыла посуду, подметала, вытирала пыль, бегала с поручениями, чистила ножи… а недавно ее повысили до прислуживания за столом. Джоди спала в маленькой мансарде, где летом стояла жара, а зимой холод, носила старье, которое отдавали постояльцы, и ходила в школу, когда выдавались менее загруженные дни. Она никогда не слышала ласкового слова в свой адрес, никто не замечал ее – кроме Дика, племянника и любимца мисс Уэст. Он дразнил и мучал ее, обзывал «благотворительным ребенком». Джоди ненавидела Дика. Однажды, когда все разошлись, она проскользнула в гостиную и наиграла коротенькую мелодию на фортепиано, но Дик рассказал об этом мисс Уэст, и Джоди строго-настрого запретили вновь прикасаться к инструменту.

– А я мечтаю научиться играть, – печально добавила она. – Фортепиано и садик – большего мне в жизни не надо. Я бы очень хотела сад.

Джейн в очередной раз пожалела, что все так устроено. Она не любила играть на фортепиано, но бабушка настояла на уроках музыки, и Джейн исправно занималась, чтобы порадовать маму. А бедная, жаждущая музыки Джоди не могла с ней соприкоснуться.

– Тебе не кажется, что можно было бы устроить небольшой садик? – спросила Джейн. – Здесь полно места и мало тени, в отличие от нашего двора. Я бы помогла тебе разбить клумбу и уверена, что мама дала бы нам семена…

– Бесполезно, – безрадостно ответила Джоди. – Дик их тоже истопчет.

– Тогда вот что, – решительно проговорила Джейн, – мы возьмем каталог семян – я попрошу Фрэнка достать – и устроим воображаемый сад.

– Вот это ты выдумщица! – восхищенно отозвалась Джоди. Джейн почувствовала себя счастливой. Впервые кто-то восхищался ею.

Глава 4

Разумеется, бабушка тут же узнала про Джоди. Она выдала множество саркастичных тирад насчет нее, но ни разу напрямую не запретила играть с ней во дворе пятьдесят восьмого дома. Уже гораздо позже Джейн поняла почему: бабушка хотела показать каждому, кто мог бы в этом усомниться, что у Джейн посредственный вкус и она любит простых людей.

– Дорогая, эта твоя Джоди – хорошая девочка? – с сомнением спросила мама.

– Очень хорошая девочка, – с выражением отозвалась Джейн.

– Но она кажется такой неухоженной… даже грязной…

– Лицо у нее всегда чистое, и она никогда не забывает мыть за ушами, мамочка. Я покажу ей, как мыть голову. У нее чудесные волосы, стоит их только вымыть, – такие густые, черные и шелковистые. И можно, я отдам ей баночку крема – у меня ведь их две, – чтобы она могла мазать руки? Они совсем красные и потрескавшиеся, потому что ей приходится мыть кучу посуды.

– Но ее одежда…

– Она не виновата. Ей приходится носить то, что отдают постояльцы, и у нее никогда не бывает больше двух платьев зараз… одно – на каждый день, а второе – для воскресной школы. Но даже воскресное не очень чистое, оно когда-то принадлежало миссис Белью Этель, и она пролила на него кофе. Джоди приходится так много работать… Мэри говорит, что она просто маленькая рабыня. Я очень люблю Джоди, мама. Она милая.

– Что ж… – вздохнула мама и больше не возражала. Мама никогда не возражала, если проявить настойчивость. Джейн давно это поняла. Она души не чаяла в матери, но безошибочно разгадала слабое место в ее характере. Мама не могла «противиться» людям. Джейн слышала, как Мэри однажды говорила Фрэнку, не зная, что девочка слышит:

– Она пойдет за тем, кто заговорит с ней последним. И это всегда старая хозяйка.

– Что ж, хозяйка вполне добра к ней, – ответил Фрэнк. – Она веселое создание.

– Веселое – да. Но счастлива ли она? – спросила Мэри.

«Счастлива? Ну конечно, мама счастлива», – с негодованием подумала Джейн. Негодование было сильным, потому что где-то в глубине души у нее таилось странное подозрение, что мама, несмотря на танцы, званые обеды, меха, наряды, драгоценности и друзей, несчастна. Джейн не могла понять, откуда берется это чувство. Может, из-за выражения, которое время от времени появлялось в маминых глазах… как у загнанного зверька.

Весной и летом Джейн ходила играть во двор пятьдесят восьмого дома каждый вечер, когда Джоди заканчивала мыть горы посуды. Они разбили «воображаемый» сад, кормили хлебными крошками малиновок и черно-серых белок, сидели, взобравшись на вишню, и смотрели на вечернюю звезду. И разговаривали! Джейн, обычно терявшаяся в разговорах с Филлис, всегда находила что обсудить с Джоди.

Но о том, чтобы Джоди пришла играть во двор дома шестьдесят, и речи не заходило. Однажды, еще в самом начале их дружбы, Джейн пригласила Джоди к себе. Она снова застала Джоди плачущей под вишней и выяснила причину: мисс Уэст заставила ее выбросить старого плюшевого медвежонка. Он, по словам мисс Уэст, совершенно истрепался. Его латали до тех пор, пока места для заплаток больше не осталось, и даже пуговицы не удерживались на изношенных глазницах. К тому же она уже слишком взрослая, чтобы играть с плюшевыми медведями.

– Но у меня нет ничего другого, – рыдала Джоди. – Я бы смирилась, будь у меня кукла. Я всегда мечтала о кукле… но теперь мне придется спать одной там, наверху… а это так одиноко.

– Пойдем к нам, я подарю тебе куклу, – предложила Джейн.

Джейн не интересовали куклы, потому что они казались ей бездушными. С семи лет у нее была замечательная кукла, которую тетя Сильвия подарила ей на Рождество, но кукла – идеальная, одетая с иголочки – ни в чем не нуждалась, и Джейн никогда ее не любила. Она, скорее, любила бы плюшевого медведя, каждый день нуждавшегося в новой заплатке.

Она провела Джоди, широко распахнувшую глаза от восторга, сквозь все великолепие шестидесятого дома, и отдала куклу, которая долгое время нетронутой пролежала в нижнем ящике большого черного шкафа. Потом они зашли в мамину комнату, чтобы посмотреть на лежащие на столе безделушки: серебряные расчески, бутылочки духов с пробками из граненого стекла, отбрасывающими радуги, чудесные кольца на маленьком золотом подносе. Там их застала бабушка.

Она стояла в дверном проеме и смотрела на них. Тишина расползалась по комнате ледяной, удушающей волной.

– Позволь спросить, Виктория… что все это значит?

– Это… Джоди, – с запинкой ответила Джейн. – Я… я позвала ее сюда, чтобы подарить куклу. У нее нет ни одной.

– В самом деле? И ты отдала ей ту, что тебе подарила тетя Сильвия?

Джейн тут же осознала, что совершила что-то непростительное. Ей никогда не приходило в голову, что у нее нет права отдать собственную куклу.

– Я не запретила, – продолжила бабушка, – играть с этой… Джоди на ее территории. Кровь должна была рано или поздно заговорить. Но, если не возражаешь, я бы попросила не приводить сюда твой сброд, милая Виктория.

Милая Виктория и несчастная, оскорбленная Джоди как можно быстрее убрались из дома, оставив куклу. Но и бабушка не осталась безнаказанной. В Джейн впервые что-то зашевелилось. Перед тем как выйти, она остановилась и в упор посмотрела на бабушку сверлящим осуждающим взглядом карих глаз.

– Ты несправедлива, – выпалила она. Голос слегка дрожал, но Джейн чувствовала, что должна сказать это, неважно, насколько дерзкой ее сочтет бабушка.

– Я не сброд, – дрожащими губами проговорила Джоди. – Конечно, я не как вы… мисс Уэст говорит, что вы династия… но мои родные были уважаемыми людьми. Кузина Милли так говорила. И они могли себя обеспечить, когда были живы. И я работаю достаточно усердно, чтобы обеспечить себя.

– Ты не сброд, и я тебя люблю, – отозвалась Джейн. – Ты и мама – единственные люди на свете, кого я люблю.

Говоря это, Джейн ощутила, как сердце сдавливает странная боль. Она вдруг осознала, что два человека из всех миллионов в мире – Джейн никогда не удавалось вспомнить точное число миллионов, но она знала, что их очень много, – это не так уж и много.

«Мне нравится любить людей, – подумала Джейн. – Это приятно».

– А я не люблю никого, кроме тебя, – призналась Джоди, позабывшая о задетых чувствах, как только Джейн увлекла ее постройкой замка из старых жестяных банок в углу двора. Мисс Уэст запасала жестяные банки для своего кузена, который жил за городом и каким-то загадочным образом их использовал. Но за всю зиму он ни разу не приехал, так что банок хватило, чтобы построить высотное сооружение. Они не знали, что мистер Торри, один из постояльцев в пятьдесят восьмом доме, начинающий архитектор, увидел сверкающий в лунном свете замок, загоняя в гараж машину, и присвистнул:

– Для двоих детей башня у них получилась что надо! – пробормотал он.

Джейн, которая к этому моменту уже должна была спать, лежала в кровати, выдумывая историю о своей жизни на луне, видневшейся сквозь окно.

«Лунный секрет», как его называла Джейн, был единственной тайной, которой она не поделилась ни с мамой, ни с Джоди. Что-то не давало ей это сделать. Он был ее собственностью. Рассказать о нем – значило уничтожить. Джейн отправлялась в воображаемые путешествия до луны уже три года. Она попадала в сверкающий мир фантазий, где жизнь была превосходна и утоляла глубинную жажду ее души невиданными, зачарованными веснами посреди серебристых холмов. До того как научиться попадать на луну, Джейн отчаянно хотела оказаться в Зазеркалье, как Алиса⁴. Она, бывало, так долго стояла напротив зеркала в ожидании чуда, что тетя Гертруда назвала ее самым тщеславным ребенком, какого она только видела.

– Правда? – спросила бабушка, как бы недоумевая, чем же это Джейн может гордиться.

В конце концов Джейн пришлось смириться с тем, что она никогда не попадет в Зазеркалье, но позже, лежа ночью в одиночестве в большой недружелюбной комнате, она увидела луну, смотрящую на нее сквозь окно… тихая, прекрасная, вечно спокойная луна – и Джейн принялась воображать, как она живет на луне, ест волшебную еду и гуляет по сказочным полям, полным причудливых лунных цветов, с друзьями из своих грез.

Но даже мечты о луне перекликались с главной страстью Джейн. Луна состояла из серебра, поэтому ее приходилось полировать каждую ночь. Джейн и ее лунные друзья весело полировали луну, с особой системой поощрений для лучших полировщиков и штрафов для ленивых. Ленивых обычно прогоняли на другую сторону луны: Джейн читала, что там очень темно и холодно. Когда им разрешалось вернуться, продрогшие до костей, они радовались возможности согреться, изрядно потрудившись. В такие ночи луна светила ярче обычного. Как же это было весело! Теперь Джейн никогда не чувствовала себя одиноко, лежа в кровати, за исключением безлунных ночей. Для нее не было зрелища милее, чем тонкий серп в западном небе, говоривший о том, что ее подруга вернулась. И сквозь многие тяжелые дни ее вела надежда на ночное лунное веселье.

Глава 5

До десяти лет Джейн думала, что ее отец умер. Она не могла вспомнить, чтобы кто-то говорил ей о его смерти, но если бы она задумалась об этом, то определенно пришла бы к такому выводу. Но она просто не думала о нем… никто никогда его не упоминал. Ей было известно только, что его, должно быть, звали Эндрю Стюарт, поскольку мама – миссис Эндрю Стюарт. В остальном его могло и не существовать, насколько Джейн была посвящена в этот вопрос. Она ничего не знала об отцах. Единственный отец в ее окружении – папа Филлис, дядя Дэвид Коулман: красивый пожилой мужчина с мешками под глазами, который любит время от времени поворчать на нее, когда приходит на воскресные обеды. Джейн догадывалась, что ворчание было вполне дружелюбным, и не испытывала к нему неприязни, но в нем не было ничего, что заставило бы ее завидовать Филлис из-за наличия отца. Если есть такая милая, любящая мать – зачем нужен отец?

А потом в школе Святой Агаты появилась Агнес Рипли. Поначалу Агнес понравилась Джейн, несмотря на то что при первой встрече достаточно насмешливо показала ей язык. Она была дочерью «того самого Томаса Рипли» – он строил «железные дороги и остальное», – и большинство девочек в школе важничали, если Агнес обращала на них внимание. Она увлекалась «секретами», и вскоре среди учащихся школы Святой Агаты стало считаться великой честью услышать секрет от Агнес. Поэтому Джейн испытала определенное волнение, когда однажды после обеда Агнес подошла к ней на школьном дворе и загадочно прошептала:

– Я знаю секрет.

«Я знаю секрет» – вероятно, самая интригующая фраза в мире. Джейн поддалась ее очарованию.

– Расскажи мне, – взмолилась она. Ей хотелось оказаться в том зачарованном кругу девочек, которым Агнес поведала одну из своих тайн; она жаждала узнать секрет просто ради самого секрета. Секреты ведь должны быть чем-то совершенно чудесным и замечательным.

Агнес сморщила свой довольно крупный нос и напустила на себя важный вид.

– Как-нибудь потом.

– Я не хочу когда-нибудь. Я хочу сейчас, – умоляла Джейн, чьи глаза цвета бархатцев светились от нетерпения.

На маленьком эльфийском лице Агнес, обрамленном прямыми каштановыми волосами, появилось озорное выражение. Она сощурила зеленые глаза и подмигнула Джейн.

– Хорошо. Только не вини меня, если тебе не понравится. Слушай.

И Джейн слушала. Слушали башни в школе Святой Агаты. Слушали щербатые улицы. Джейн казалось, что прислушивается весь мир. Она стала одной из избранных… Агнес собиралась поведать ей секрет.

– Твои отец с матерью не живут вместе.

Джейн уставилась на Агнес. Какая-то бессмыслица.

– Конечно, они не живут вместе, – в недоумении отозвалась она. – Мой отец умер.

– О нет, он жив, – покачала головой Агнес. – Он живет на Острове Принца Эдуарда. Твоя мама ушла от него, когда тебе было три.

Джейн почувствовала, будто огромная ледяная рука сжимает ей сердце.

– Это… не… правда, – потрясенно выговорила она.

– А вот и правда. Я слышала, как тетя Дора рассказывает об этом маме. Она сказала, твоя мать вышла за него сразу, как он вернулся с войны, однажды летом, когда твоя бабушка взяла ее в Приморские провинции⁵. Бабушка была против. Тетя Дора говорит, все знали, что долго это не продлится. Он бедняк. Но главной проблемой оказалась ты. Ты не должна была рождаться. Тетя Дора говорит, ты была для них нежеланным ребенком. После твоего рождения они стали ссориться как кошка с собакой, и в конце концов твоя мама просто взяла и ушла. Тетя Дора сказала, что она с радостью развелась бы с ним, только вот в Канаде ужасно трудно получить развод, да и Кеннеди считают разводы неприемлемыми.

Теперь рука так сильно сжимала сердце Джейн, что она с трудом переводила дыхание.

– Я… тебе не верю, – проговорила она.

– Если ты будешь так отвечать, когда я делюсь с тобой секретом, больше ни одного от меня не услышишь, мисс Виктория Стюарт, – воскликнула Агнес, краснея от злости.

– А я и не хочу, – отозвалась Джейн.

Она никогда не забудет услышанное. Это не может быть правдой… не может. Джейн казалось, что день никогда не кончится. Остаток дня в школе Святой Агаты превратился в кошмар. Никогда прежде Фрэнк не ездил так медленно. Снег вдоль мрачных улиц никогда не выглядел таким тусклым и грязным. Ветер никогда не был таким серым. Луна, плывущая высоко в небе, казалась поблекшей и бледной, но Джейн было все равно, отполируют ли ее еще хоть раз.

Когда Джейн вошла, в доме шестьдесят как раз пили чай. Большая гостиная, богато украшенная бледно-розовым львиным зевом, тюльпанами и курчавым папоротником, была полна людей. Мама, в платье из сиреневого шифона со свободными, украшенными оборками рукавами, разговаривала и смеялась. Бабушка, с голубыми бриллиантами, сверкающими в волосах, сидела в любимом гобеленовом кресле и выглядела, по словам одной дамы, как «совершенно очаровательная седовласая женщина, прямо копия матери Уистлера⁶». Тетя Гертруда и тетя Сильвия разливали всем чай за столом, покрытым скатертью из венецианского кружева, на котором горели высокие розовые свечи.

Джейн решительным шагом миновала их и подошла к матери. Ее не заботило, сколько людей сейчас в гостиной… ее терзал вопрос, и ответ она должна была получить прямо сейчас. Сию же минуту. Джейн чувствовала, что не в силах вынести еще хоть мгновение такого напряжения.

– Мама, – проговорила она, – мой отец жив?

В комнате повисла странная, жуткая тишина. Что-то, подобно взмаху меча, промелькнуло в бабушкиных голубых глазах. Тетя Сильвия потрясенно втянула ртом воздух, а тетя Гертруда некрасиво побагровела. Но мамино лицо побледнело, точно присыпанное снегом.

– Жив? – повторила Джейн.

– Да, – отозвалась мама. Она ничего не добавила. Джейн ничего не спросила. Развернулась, вышла и, ничего не видя перед собой, поднялась по лестнице. Добравшись до собственной комнаты, она закрыла дверь, плавно опустилась на ковер из шкуры белого медведя возле кровати и зарыла лицо в мягкую шерсть. Ей казалось, что по ней прокатываются тяжелые, черные волны боли.

Так это правда. Всю жизнь она думала, что отец мертв, тогда как он жив… на той далекой точке на карте, которая, как ей сказали, была Островом Принца Эдуарда. Но они с мамой не любили друг друга и не хотели ее. Очень странное и неприятное чувство: осознавать, что для родителей ты – нежеланный ребенок. Джейн казалось, что всю оставшуюся жизнь в ее ушах будет звучать голос Агнес: «Ты не должна была рождаться». Она ненавидела Агнес Рипли – будет ненавидеть до конца жизни. Джейн подумала, доживет ли она до того же возраста, что и бабушка, и если да, то как ей это вынести.

В этом положении ее и застали мама с бабушкой, когда гости разошлись.

– Виктория, поднимись.

Джейн не пошевелилась.

– Виктория, я привыкла, чтобы меня слушались, когда я говорю.

Джейн поднялась. Она не плакала – разве кто-то не сказал много лет назад, что «Джейн никогда не плачет»? – но при виде ее лица сжалось бы любое сердце. Возможно, даже бабушкино, поскольку она проговорила мягче, чем обычно:

– Я говорила твоей матери, Виктория, что ей стоит сказать тебе правду. Я знала, что однажды ты услышишь об этом где-то еще. Да, твой отец жив. Твоя мать вышла за него вопреки моей воле, и ей пришлось об этом пожалеть. Я простила ее и с радостью приняла обратно, когда к ней вернулся здравый смысл. Вот и все. И на будущее: если тебе так нестерпимо захочется устроить сцену, пока мы принимаем гостей, не будешь ли ты так любезна сдерживать свои порывы до тех пор, пока они не разойдутся?

– Почему он не любил меня? – безо всякого выражения спросила Джейн.

Теперь, когда все уже было сказано, эта мысль ранила сильнее прочих. Может, поначалу мама и не хотела ее, но Джейн точно знала, что сейчас она ее любит.

Мама вдруг коротко рассмеялась таким горьким смехом, что сердце Джейн чуть не разлетелось на осколки.

– Думаю, он ревновал к тебе, – сказала она.

– Он испортил жизнь твоей матери, – заговорила бабушка ледяным голосом.

– О, я тоже хороша, – сдавленно воскликнула мама.

Джейн, переводя взгляд с одной на другую, заметила быструю перемену в бабушкином лице.

– Ты больше никогда не вспомнишь об отце в моем присутствии или в присутствии матери, – проговорила бабушка. – Для нас… для тебя… он мертв.

Запрет оказался ненужным. Джейн не собиралась больше упоминать отца. Он сделал маму несчастной, так что Джейн возненавидела его и целиком и полностью вычеркнула из своих мыслей. Было несколько вещей, невыносимых для того, чтобы о них думать, и отец – одна из них. Но хуже всего, что теперь появилось то, о чем нельзя поговорить с мамой. Джейн чувствовала, как это выросло между ними незримой преградой. Прежняя доверительность исчезла. Теперь существовала тема, которую нельзя обсуждать, и тем самым отравила все.

Она возненавидела Агнес Рипли и ее культ «секретов» и радовалась, когда Агнес перевелась в другую школу – великий Томас решил, что это недостаточно современное заведение для его дочери. Агнес хотела танцевать степ.

Глава 6

Вот уже год, как Джейн выяснила, что у нее есть отец… год, когда она едва наскребла на достаточные оценки (Филлис получила награду за общую успеваемость в своем классе, и Джейн слышала об этом без конца!), ее продолжали возить в школу Святой Агаты, она изо всех сил пыталась полюбить Филлис и нисколько не преуспела, встречалась с Джоди в сумерках на заднем дворе и играла гаммы так рьяно, будто ей это нравилось.

– Жаль, что ты не любишь музыку, – сказала бабушка. – Но, конечно, тебе-то отчего ее любить?

Дело было не столько в том, что говорила бабушка, сколько в том, как она это говорила. Она оставляла саднящие и гноящиеся раны. А ведь Джейн любила музыку – любила ее слушать. Когда мистер Ренсом, постоялец-музыкант в пятьдесят восьмом доме, играл на скрипке в своей комнате, он и представить себе не мог, что у него есть две восхищенные слушательницы возле вишневого дерева на заднем дворе. Джейн и Джоди сидели, сомкнув руки, с сердцами, полными необъяснимого восторга. Когда наступила зима и окно закрылось, Джейн ощутила потерю сполна. Луна осталась ее последним убежищем: она ускользала туда чаще обыкновенного, погружаясь в долгое молчание, которое бабушка называла «приступами плохого настроения».

– У нее угрюмый характер, – заявила бабушка.

– Мне так не кажется, – возразила мама. Она решалась возражать бабушке, только защищая Джейн. – Она просто… чувствительная.

– Чувствительная! – рассмеялась бабушка. Бабушка смеялась нечасто, что вполне устраивало Джейн. Что же касается тети Гертруды, если она когда-нибудь смеялась или шутила, то так давно, что никто уже об этом не помнил. Мама смеялась, когда вокруг были люди… коротким звенящим смехом, в искренность которого Джейн никогда не верила. Нет, в доме шестьдесят искренний смех звучал редко, хотя Джейн, с ее скрытым даром во всем находить забавную сторону, могла бы наполнить смехом даже такой огромный дом. Но Джейн давно поняла, что бабушка неодобрительно относится к смеху. Даже Мэри и Фрэнку приходилось осторожно хихикать на кухне.

В тот год Джейн сильно вытянулась. Она стала еще более неловкой и угловатой. Подбородок у нее был квадратный, с ямочкой.

– Она все больше похожа на него, – однажды услышала она слова бабушки, обращенные к тете Гертруде. Исходя из открывшейся ей горькой мудрости Джейн подозревала, что бабушка говорит об отце. Почему у нее не могло быть такого же хорошенького округлого подбородка, как у мамы?

Год выдался небогатым на события. Джейн могла бы назвать его монотонным, если бы знала это слово. Произошло всего три события, произведших на нее большое впечатление: инцидент с котенком, таинственный случай с портретом Кеннета Говарда и неудачная декламация.

Джейн подобрала на улице котенка. Как-то вечером Фрэнк сильно торопился, чтобы вовремя приехать за бабушкой и мамой, поэтому высадил Джейн в начале Джой-стрит, когда забирал из школы. Джейн переполняла радость, пока она шла, наслаждаясь редкой минутой свободы. Ей нечасто позволяли куда-то ходить одной – или вообще куда-либо ходить. А Джейн это нравилось. Она бы с радостью сама ходила в школу Святой Агаты или, поскольку дорога и впрямь была дальняя, ездила на трамвае. Джейн обожала трамваи. Так интересно наблюдать за людьми и строить догадки на их счет. Кто эта дама с чудесными блестящими волосами? О чем бормочет себе под нос недовольная старушка? Нравится ли тому мальчику, что мать прилюдно вытирает ему лицо своим платком? Есть ли у этой веселой девочки проблемы с отметками? Мучает ли мужчину зубная боль и выглядит ли он благодушно, когда ее нет? Ей хотелось знать о них все и радоваться или сочувствовать им, в зависимости от случая. Но обитателям дома шестьдесят не часто доводилось ездить на трамвае. У них всегда были Фрэнк и лимузин.

Джейн шла медленно, растягивая удовольствие. Стояла поздняя осень, и день выдался холодный. Тускло светило солнце, посматривая сквозь тучи, – а теперь темнело и сыпал мелкий снег. Зажигались огни: расцвели даже угрюмые окна викторианской Джой-стрит. Джейн не волновал пронизывающий ветер, зато беспокоило кое-что еще. Джейн услышала несчастный, отчаянный вопль и, посмотрев вниз, увидела котенка, вжавшегося в металлическую ограду. Она наклонилась и подняла его к лицу. Крошечное существо – ничего, кроме костей под взъерошенной белой шерстью, – лизнуло ее в щеку энергичным язычком. Замерзшее, голодное, брошенное. Джейн поняла, что он не с Джой-стрит. Она не могла оставить его на растерзание грядущей ночной непогоде.

– Батюшки, мисс Виктория, где вы его достали? – воскликнула Мэри, когда Джейн вошла в кухню. – Вам не стоило приносить его в дом. Вы же знаете, ваша бабушка не переносит кошек. Однажды ваша тетя завела котенка, но он ободрал все кисточки с мебели, и его пришлось отдать. Лучше сразу выставить его, мисс Виктория.

Джейн ненавидела, когда ее называли «мисс Виктория», но бабушка настаивала, чтобы слуги обращались к ней именно так.

– Я не могу выставить его в такой холод, Мэри. Дай мне накормить его, и пусть он побудет здесь до обеда. Я попрошу бабушку разрешить мне его оставить. Может, она не станет возражать, если я пообещаю держать его здесь и во дворе. Ты не будешь против, правда, Мэри?

– Да я только рада, – ответила Мэри. – Всегда считала, что кошка – хорошая компания… или собака. У вашей матери была собака, но она отравилась, и больше миссис Стюарт никого не заводила.

Мэри не стала говорить Джейн о своей уверенности в том, что собаку отравила миссис Кеннеди. Зачем рассказывать нечто подобное ребенку, и к тому же она не могла в этом поклясться. Она была уверена лишь в том, что миссис Кеннеди не на шутку ревновала из-за любви дочери к этому животному.

– Как она cмотрела на собаку, когда не знала, что я вижу, – вспоминала Мэри.

Бабушка, тетя Гертруда и мама сегодня наносили сразу несколько визитов, так что Джейн могла рассчитывать по крайней мере еще на час. Что это был за час! Котенок играл и резвился, выпив столько молока, что его худенькие бочка раздулись почти до предела. В кухне было тепло и уютно. Мэри позволила Джейн измельчить орешки для пирога и нарезать груши тонкими дольками для салата.

– Ах, Мэри, черничный пирог! Почему мы так редко его едим? Он так замечательно у тебя выходит.

– Некоторым пироги удаются, другим – нет, – самодовольно проговорила Мэри. – А что касается того, чтобы есть его чаще, вы же знаете, ваша бабушка не одобряет любые пироги. Говорит, они вредят пищеварению… мой отец дожил до девяноста и ел пироги каждое утро! Я изредка пеку их для вашей матери.

– Я спрошу у бабушки про котенка после обеда, – сказала Джейн.

– Придется же тебе хлебнуть горя за свои труды, несчастное дитя, – покачала головой Мэри, когда за Джейн закрылась дверь. – Мисс Робин стоило бы вставать на ее защиту почаще, чем сейчас… с другой стороны, она всегда была во власти матери. Что ж, надеюсь, обед пройдет хорошо и хозяйка останется в хорошем настроении. Не стоило все-таки готовить черничный пирог. Хорошо еще, она не знает, что мисс Виктория помогала с салатом… блаженны неведающие.

Обед шел скверно. В воздухе висело напряжение. Бабушка молчала – очевидно, днем ее что-то расстроило. Тетя Гертруда молчала по обыкновению. Мама выглядела встревоженной и ни разу не послала Джейн один из их маленьких сигналов – прикосновение к губам, приподнятая бровь, согнутый палец – все, что означало «милая моя девочка», или «я тебя люблю», или «передаю тебе поцелуй».

Джейн, отягощенная секретом, была еще более неуклюжей, чем обычно, и за черничным пирогом уронила вилку на стол.

– Это простительно для пятилетнего ребенка, – заметила бабушка. – И совершенно неприемлемо для девочки твоего возраста. Черничные пятна практически невозможно вывести, а ты испачкала одну из моих лучших скатертей. Но это, разумеется, мелочи.

Джейн в смятении посмотрела на стол. Она не могла понять, как такой крошечный кусочек пирога умудрился так разлететься по скатерти. И, разумеется, именно в этот злополучный момент мурчащее пушистое создание ускользнуло от догонявшей его Мэри, пробежало через столовую и запрыгнуло Джейн на колени. У Джейн упало сердце.

– Откуда взялся этот кот? – требовательно спросила бабушка.

«Я не должна быть трусихой», – в отчаянии подумала Джейн.

– Я нашла его на улице и принесла сюда, – храбро («вызывающе» – решила бабушка) начала она, – он был таким замерзшим и голодным… только посмотри, какой он худой, бабушка. Можно я его оставлю? Он такой милый. Я не дам ему тебе досаждать, я…

– Дорогая Виктория, не смеши меня. Я думала, ты знаешь, что мы не держим кошек. Будь добра, избавься от него сейчас же.

– О, только не на улицу, бабушка, прошу. Там снег с дождем вперемешку… он умрет.

– Я жду безоговорочного послушания, Виктория. Сейчас же избавься от него.

Джейн отнесла котенка на кухню.

– Не переживайте, мисс Виктория. Я попрошу Фрэнка устроить его в гараже на коврике. А завтра отдам его в хороший дом, моей сестре. Она обожает кошек.

Джейн никогда не плакала, поэтому не проронила ни слезинки, когда мама тайком проскользнула в ее комнату, чтобы поцеловать на ночь. Она только сжалась от внутреннего протеста.

– Мамочка, я так хотела бы сбежать отсюда… только ты и я. Я ненавижу это место, мама, я его ненавижу.

Мама отозвалась странно, но горько:

– Теперь нам обеим отсюда не выбраться.

Глава 7

Джейн так и не поняла, что это за история с портретом. Когда злость и боль прошли, осталось только безнадежное непонимание. Почему… почему… портрет совершенно незнакомого человека имел отношение к кому-то в доме шестьдесят – и тем более к маме?

Он попался ей однажды во время визита к Филлис. Время от времени Джейн приходилось проводить вечер с ней. И тот не стал успешнее предыдущих. Филлис была добросовестной хозяйкой. Она показала Джейн всех своих новых кукол, новые платья, новые домашние туфли, новое жемчужное ожерелье и новую фарфоровую свинку. Филлис коллекционировала фарфоровых свинок и, очевидно, считала всех, кто в них не заинтересован, глуповатыми. Она была еще более снисходительной и великодушной, чем обычно. В результате Джейн вела себя еще скованнее, чем обычно, и обе изнывали от скуки. Для всех сопричастных стало огромным облегчением, когда Джейн взяла «Субботний вечер» и углубилась в него, хотя ее нисколько не интересовала светская хроника: фотографии невест и дебютанток, цены на бирже и даже статья «Мирное урегулирование международных конфликтов» авторства Кеннета Говарда, удостоившаяся места на первой полосе. Джейн смутно чувствовала, что ей не стоит читать «Субботний вечер». По какой-то неведомой причине бабушка не одобряла этой газеты и никогда ее не выписывала.

Но Джейн понравилась фотография Кеннета Говарда. Она очаровала ее с первого взгляда. Никогда прежде она не видела Кеннета Говарда – не знала, кто он, где живет, – но ей казалось, будто они давным-давно знакомы. В его портрете ей нравилось все: странные острые брови, то, как густые непослушные волосы спадают со лба, то, как поднимаются вверх уголки решительных губ, строгое выражение глаз, тем не менее окруженных смешливыми морщинками, и квадратный подбородок с ямочкой, который мучительно напоминал ей что-то – она только не могла вспомнить что. Этот подбородок казался старым другом. Джейн еще раз посмотрела на это лицо и глубоко вздохнула. И решила: если бы она любила отца, а не ненавидела, ей бы хотелось, чтобы он выглядел как Кеннет Говард.

Джейн так долго смотрела на фотографию, что Филлис полюбопытствовала:

– Что ты разглядываешь, Джейн?

Джейн вернулась с небес на землю.

– Можно я заберу этот портрет, Филлис? Пожалуйста.

– Чей портрет? Что – этот? Ты его знаешь?

– Нет, никогда не слышала. Но мне нравится фотография.

– А мне нет, – презрительно оглядела ее Филлис. – Он же… старый. И совсем некрасивый. Там есть замечательная фотография Нормана Тейта на следующей странице, Джейн… дай, я покажу.

Джейн не интересовал Норман Тейт, как и остальные кинозвезды. Бабушка была против того, чтобы дети ходили в кино.

– Я бы забрала эту фотографию, если ты не против, – твердо сказала она.

– Почему бы и нет, – снисходительно отозвалась Филлис. Джейн показалась ей глупее, чем когда-либо. Как ей было жаль эту глупышку! – Думаю, эта фотография никому не нужна. Мне она совершенно не нравится. Он выглядит так, будто мысленно смеется над всеми.

Здесь Филлис проявила неожиданную наблюдательность. Именно так Кеннет Говард и выглядел. Только смеялся он по-доброму. Джейн почувствовала, что не возражала бы, если бы над ней так посмеялись. Она аккуратно вырезала портрет, отнесла его домой и спрятала под стопкой носовых платков, лежащих в комоде. Она не сумела бы объяснить, почему решила скрыть его от окружающих. Возможно, из опасений, что над ним посмеются так же, как это сделала Филлис. Возможно, потому, что между ними существовала странная связь… что-то слишком чудесное, чтобы обсудить это с кем-то, даже с мамой. Хотя с мамой теперь и о другом не удавалось поговорить. Никогда прежде она не выглядела так великолепно и весело, не одевалась так роскошно и не ходила так часто на вечера, чаепития и партии в бридж. Даже поцелуй на ночь стал редкостью – по крайней мере, Джейн так казалось. Она не знала, что, поздно возвращаясь домой, мама прокрадывалась в комнату Джейн и целовала ее в рыжевато-коричневую макушку… легонько, чтобы не разбудить. Иногда, оказываясь в своей комнате, она плакала, но не слишком часто, чтобы за завтраком никто не заметил: миссис Роберт Кеннеди не одобряла, когда люди ночами плакали в ее доме.

Три недели Джейн и фотография жили душа в душу. Она доставала и рассматривала ее при любой удобной возможности – рассказывала ей о Джоди, о злополучных домашних заданиях и о маме. И даже рассказала ей о лунном секрете. Когда перед сном ей становилось одиноко, портрет составлял ей компанию. Она целовала его на ночь и утром первым делом смотрела на него.

А потом его нашла тетя Гертруда.

Едва вернувшись из школы Святой Агаты, Джейн почувствовала неладное. И без того всегда следящий за ней дом теперь всматривался пристальнее обычного, с насмешливой, торжествующей злобой. Прадедушка Кеннеди еще мрачнее хмурился со стены гостиной. А бабушка сидела неестественно выпрямившись, в окружении мамы и тети Гертруды. Мама рвала на кусочки чудесную алую розу своими маленькими белыми ручками, а тетя Гертруда неотрывно смотрела на фотографию, которую держала бабушка.

– Моя фотография! – воскликнула Джейн.

Бабушка посмотрела на Джейн. Впервые ее ледяные голубые глаза горели.

– Где ты ее взяла?

– Она моя, – крикнула Джейн. – Кто достал ее из моего комода? Вы не имели права.

– Мне не нравится твой тон, Виктория. И мы сейчас говорим не об этике. Я задала тебе вопрос.

Джейн смотрела в пол. Она никак не могла взять в толк, почему так преступно хранить фотографию Кеннета Говарда, но уже поняла, что больше ей этого не позволят. Ей казалось, она этого не вынесет.

– Виктория, ты могла бы смотреть на меня, пожалуйста? И отвечай на вопрос. Ты же не проглотила язык, в самом деле.

Джейн подняла на нее яростный, непокорный взгляд.

– Я вырезала ее из газеты… Из «Субботнего вечера».

– Эта газетенка! – Бабушкин тон поверг «Субботний вечер» в непостижимые глубины презрения. – Где ты ее нашла?

– У тети Сильвии, – отозвалась Джейн, собравшись с духом.

– Почему ты вырезала это?

– Потому что она мне понравилась.

– Ты знаешь, кто такой Кеннет Говард?

– Нет.

– «Нет, бабушка», я бы попросила. Что ж, я не вижу смысла хранить фотографию незнакомого мужчины в комоде. Давай обойдемся без подобного абсурда.

Бабушка обеими руками подняла фотографию. Джейн подскочила к ней и схватила за руку.

– Бабушка, прошу, не рви ее. Я запрещаю. Она мне ужасно нужна.

И в ту же секунду осознала ошибку. Шанс вернуть фотографию и так был невелик, а теперь пропал вовсе.

– Ты окончательно сошла с ума, Виктория? – спросила бабушка, никогда в жизни не слышавшая в свой адрес «запрещаю». – Убери, пожалуйста, руку. А что насчет этого… – Бабушка решительно разорвала фотографию на четыре части и швырнула в камин. Джейн чувствовала, будто вместе с фотографией разрывается и ее сердце, и была в шаге от мятежной вспышки гнева, когда случайно посмотрела на мать. Бледная как мел, с разлетевшимися у ног оборванными лепестками роз. В ее глазах плескалась такая боль, что Джейн вздрогнула. Спустя секунду взгляд переменился, но Джейн не смогла его забыть. Она знала, что не может попросить маму объяснить загадку портрета. По непонятной для нее причине Кеннет Говард заставлял маму страдать. И почему-то этот факт запятнал и испортил все чудесные воспоминания о портрете.

– Только не дуйся. Иди в свою комнату и жди, пока тебя не позовут, – велела бабушка, недовольная выражением лица Джейн. – И имей в виду: люди, имеющие отношение к этому дому, не читают «Субботний вечер».

Джейн не могла смолчать. Оно само рвалось наружу.

– Я не имею отношения к этому дому, – сказала она и ушла в комнату, вновь ставшую огромной и одинокой, поскольку Кеннет Говард не улыбался там из-под носовых платков.

Вот и еще одна тема, которую нельзя обсудить с мамой. Стоя перед окном, Джейн чувствовала, будто состоит из одной боли… Мир жесток… каждая звезда смеется над ней… издевательски подмигивает.

– Интересно, – медленно проговорила Джейн, – был ли хоть кто-то счастлив в этом доме?

Потом она увидела луну: молодой месяц, совсем не похожий на тонкий серебристый серп, обычный для новолуния. В эту минуту он тонул в темном облаке на горизонте и казался большим, тускло-красным. Если когда-нибудь луна и нуждалась в полировке, то это сейчас. Через секунду Джейн унеслась прочь от своих горестей – на тридцать тысяч миль. К счастью, бабушка не могла ничего поделать с луной.

Глава 8

А потом случилась история с декламацией.

В школе Святой Агаты готовили небольшой концерт для семей учениц. В программе ожидался небольшой спектакль, музыкальные номера и выступления пары чтецов. Джейн втайне мечтала сыграть в пьесе, пусть даже в роли одного из множества ангелов, которые появлялись и исчезали, одетые в струящиеся белые одежды, с крыльями за спиной и самодельными нимбами. Но удача обошла ее стороной. Джейн подозревала, что она слишком костлявая и неуклюжая для ангела.

И тогда мисс Семпл предложила ей декламировать.

Джейн ухватилась за эту идею. Она знала, что читает вполне прилично. Вот он, шанс подарить маме возможность гордиться ею и показать бабушке, что все те деньги, которые она тратит на обучение, не потрачены впустую.

Джейн выбрала давно любимый стих, несмотря – а может, благодаря – его здешнему⁷ языку: «Сын Матье»⁸, и вдохновенно принялась его учить. Она репетировала в своей комнате, бормотала строчки из него повсюду, пока бабушка резким тоном не спросила, что она там шепчет. Тогда Джейн замолчала, точно воды в рот набрала. Никто не должен догадаться… ей хотелось устроить им сюрприз. Приятный и гордый сюрприз для мамы. Может, даже бабушка будет довольна, если она хорошо справится. Джейн знала, что в случае неудачи милости ей ждать не придется.

Бабушка повела Джейн в ателье в большом универмаге Мальборо – в комнату с обшитыми панелями стенами, с бархатными коврами и приглушенными голосами, – почему-то эта комната Джейн не нравилась. Там она всегда чувствовала себя так, будто ей не хватает воздуха. Бабушка купила ей новое платье. Очень красивое платье – нельзя было отрицать, что бабушка обладала отличным вкусом в том, что касалось платьев. Темно-зеленый шелк подчеркивал медный оттенок волос Джейн и ее золотисто-карие глаза. Джейн нравилась себе в этом платье и все отчаяннее хотела порадовать бабушку своей декламацией.

Вечером перед концертом Джейн места себе не находила от волнения. Ее беспокоил осипший голос. А если станет хуже? Однако хуже не стало – к утру все прошло. Но когда Джейн оказалась на сцене, впервые стоя лицом к зрителям, по ее спине пробежал противный холодок. Она и подумать не могла, что придет столько людей. На одну страшную секунду она подумала, что не сможет произнести ни слова. Но потом ей привиделись смеющиеся глаза Кеннета Говарда: «Забудь о них. Читай мне», – казалось, говорил он. Джейн смогла разлепить губы.

Удивлению обитателей школы Святой Агаты не было предела. Кто мог подумать, что эта стеснительная, неловкая Виктория Стюарт так хорошо декламирует, да еще и местный стих? Джейн испытывала восхитительное чувство единения со слушателями… осознание, что она покорила их… вызвала восхищение… вплоть до последней строфы. Прямо напротив она увидела маму и бабушку. Мама, в ее новых мехах из голубого песца и маленькой, сдвинутой набок винного цвета шляпке на голове, шляпке, которую Джейн так любила, выглядела больше испуганной, чем гордой, а бабушка… Джейн слишком часто видела это выражение лица, чтобы с чем-то его спутать. Бабушка была в ярости.

Последняя строфа, кульминация всего стихотворения, прозвучала плосковато. Джейн чувствовала, как огонь в ней гаснет, несмотря на долгие, сердечные аплодисменты и на то, что мисс Семпл прошептала ей за сценой: «Превосходно, Виктория, просто превосходно».

Но по дороге домой похвалы не звучали. Что было даже хуже, ей не сказали ни слова. Мама казалась слишком испуганной, чтобы говорить, а бабушка хранила холодное безмолвие. Уже дома она осведомилась:

– Кто тебя на это надоумил, Виктория?

– На что надоумил? – в искренней растерянности переспросила Джейн.

– Прекрати повторять мои вопросы, Виктория. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

– Мою декламацию? Никто. Мисс Семпл попросила меня декламировать, и я выбрала стихотворение, которое мне нравилось, – отозвалась Джейн. Можно даже сказать, отрезала. Ей было больно, она злилась и все еще пребывала в оживлении после недавнего успеха. – Я думала порадовать тебя. Но ты никогда не радуешься тому, что я делаю.

– Оставь этот дешевый театр, будь так добра, – сказала бабушка. – И если в будущем тебе придется декламировать… – таким же тоном она могла произнести: «если тебе придется заболеть оспой», – пожалуйста, выбирай стихи на приличном английском. Мне неприятен жаргон.

Джейн не знала, что такое «жаргон», но стало очевидно, что она сегодня чем-то провинилась.

– Мама, почему бабушка так разозлилась? – жалобно спросила она, когда мама пришла поцеловать ее на ночь, – прохладная, тонкая и душистая, в платье из розового крепа с небольшими кружевными оборками на плечах. Мамины голубые глаза, казалось, подернулись дымкой.

– Кто-то, кто… ей не нравился… очень… очень хорошо читал местную поэзию. Не обращай внимания, душа моя. Ты замечательно выступила. Я очень тобой гордилась.

Она наклонилась и обхватила лицо Джейн своими ладонями. Этот жест выходил у мамы совершенно очаровательным.

Поэтому, несмотря ни на что, Джейн радостно вошла сквозь врата сновидений. В конце концов, требуется не так уж и много, чтобы сделать ребенка счастливым.

Глава 9

Письмо оказалось громом среди ясного неба. Оно пришло одним серым апрельским утром – какой же это был горький, насупленный и неприятный апрель, больше похожий на март. Была суббота, так что Джейн, проснувшейся в большой кровати из черного орехового дерева, не нужно было идти в школу, и она раздумывала, чем занять день, ведь мама уходила играть в бридж, а Джоди простудилась.

Она немного полежала, глядя в окно, за которым виднелись только унылое серое небо и макушки старых деревьев, сражающихся с ветром. Она знала, что под окном во дворе до сих пор лежит загостившийся грязно-серый сугроб. Джейн казалось, что нет ничего тоскливее грязного снега. Она ненавидела потертый финал зимы. И ненавидела спальню, где ей приходилось ночевать одной. Ей хотелось спать с мамой. Они могли бы так чудесно проводить время, разговаривая друг с другом без посторонних ушей, лежа в кровати вечером или рано поутру. И как здорово было бы просыпаться ночью, слышать рядом тихое мамино дыхание и придвигаться к ней чуточку ближе: осторожно, чтобы не разбудить.

Но бабушка запретила им ночевать вместе.

– Двоим людям вредно спать в одной кровати, – сказала она со своей ледяной, непохожей на улыбку улыбкой. – В доме такого размера каждый может иметь собственную комнату. Многие были бы благодарны за такую привилегию.

Джейн думала, что комната нравилась бы ей сильнее, будь она поменьше. Она всегда ощущала себя в ней потерянной. Все предметы казались чужими. А пространство – враждебным, зорким и мстительным. Но при этом Джейн чувствовала, что если бы ей только позволили заботиться о нем – подметать, протирать пыль, ставить цветы, – она полюбила бы его. Но все здесь было таким огромным: огромный, похожий на тюремную камеру шкаф из черного ореха, огромный комод, огромная кровать, огромное зеркало над массивной каминной полкой из черного мрамора, и только в нише у камина стояла маленькая колыбель – в ней укачивали бабушку. Вообразить только бабушку младенцем! У Джейн не получалось.

Джейн выбралась из постели, оделась под взглядами нескольких усопших родственников, висящих на стенах. Внизу на лужайке прыгали малиновки. Они всегда смешили Джейн: такие бойкие, холеные, важные, они самодовольно расхаживали по участку шестидесятого дома, как по самому обычному двору. Их нисколько не волновали какие-то там бабушки!

Джейн выскользнула в коридор, надеясь дойти до маминой комнаты на другом его конце. В доме шестьдесят было принято не беспокоить маму по утрам, но та, на удивление, осталась дома прошлым вечером, так что Джейн знала, что она не будет спать. Мама не только проснулась: Мэри уже несла ей поднос с завтраком. Джейн с радостью сама приносила бы его маме, но ей никогда не разрешали.

Мама сидела в кровати, облаченная в изящную утреннюю рубашку из розового крепдешина с каймой из паутинчатого бежевого кружева, с щеками под цвет рубашки и ясными, блестящими глазами. Джейн гордо подумала, что утром мама выглядит так же хорошо, как и вечером.

Вместо хлопьев мама положила в апельсиновый сок дынные шарики и поделилась ими с Джейн. Она предложила ей и половинку тоста, но Джейн знала, что мама, должно быть, голодна, и отказалась. Они замечательно провели время, смеясь и говоря о восхитительной чепухе, очень тихо, чтобы никто не подслушал. Никто из них не произносил этого вслух, но обе знали.

«Как бы я хотела, чтобы каждое утро начиналось так», – подумала Джейн. Но ничего не сказала. Она давно заметила, что в подобных случаях мамины глаза темнеют от боли, а она ни за что не хотела бы ее ранить. Джейн не могла забыть, как однажды ночью услышала ее рыдания.

Она проснулась от зубной боли и пошла к маме за лекарством. И когда она очень осторожно приоткрыла дверь, то услышала, как мама плачет, пытаясь заглушить рвущиеся наружу рыдания. И вдруг в коридоре появилась бабушка со свечой в руках.

– Виктория, что ты здесь делаешь?

– У меня болит зуб, – ответила Джейн.

– Пойдем, я дам тебе капли, – холодно велела бабушка.

Джейн пошла… но ее больше не волновала зубная боль. Почему мама плакала? Разве она могла быть несчастна – ее прелестная, смешливая мама? На следующее утро за завтраком мама выглядела так, словно за всю жизнь не проронила ни слезинки. Иногда Джейн спрашивала себя, не приснилось ли ей это.

Джейн положила в мамину ванну соль с ароматом лимонной вербены и достала из ее комода новые чулки, тонкие, как росистая паутинка. Ей нравилось делать эти мелочи для мамы, пусть их и было так немного.

Они завтракали вдвоем с бабушкой, тетя Гертруда уже тоже поела. Неприятно завтракать с человеком, который тебе не нравится. И Мэри забыла посолить овсянку.

– Виктория, завяжи шнурки.

Вот единственное, что сказала бабушка за весь прием пищи. В доме было темно. День стоял мрачный, хотя небо время от времени светлело, чтобы затем потемнеть еще сильнее. В десять принесли почту. Джейн не интересовалась почтой. Она никогда не получала писем. Ей казалось, что было бы так здорово и увлекательно однажды получить письмо. Маме письма приходили без конца… приглашения и рекламы. Сегодня Джейн принесла письма в библиотеку, где собрались бабушка, тетя Гертруда и мама. Среди маминых писем Джейн заметила одно, подписанное черным, угловатым почерком, – прежде она такого не видела. Она и не подозревала, что это письмо изменит всю ее жизнь.

Бабушка взяла письма и, по обыкновению, просмотрела их.

– Ты закрыла дверь в вестибюль, Виктория?

– Да.

– Что «да»?

– Да, бабушка.

– Вчера ты оставила ее открытой. Робин, здесь письмо от миссис Кирби… наверное, по поводу благотворительной ярмарки. Но я не хочу, чтобы ты с этим связывалась. Мне не нравится Сара Кирби. Гертруда, тебе письмо от кузины Мэри из Виннипега. Если она пишет насчет серебряного сервиза, который, как она утверждает, ей оставила моя мать, ответь, что я считаю вопрос решенным. Робин, здесь…

Бабушка резко остановилась. Она подняла подписанное черными чернилами письмо и смотрела на него так, будто держала в руке змею. Затем она перевела взгляд на дочь.

– Это от… него, – сказала она.

Мама выронила письмо миссис Кирби и побледнела так, что Джейн бессознательно бросилась к ней, но бабушка остановила ее, выбросив руку.

– Мне прочитать его вслух, Робин?

Мама дрожала так, что на нее было жаль взглянуть, но ответила:

– Нет… нет… дай мне…

Бабушка с обиженным видом передала ей письмо, и мама открыла его трясущимися руками. Казалось, невозможно побледнеть еще сильнее, но мама, читая его, побледнела.

– Ну? – поинтересовалась бабушка.

– Он просит, – мама глубоко вздохнула, – чтобы я отправила к нему Викторию на лето… что у него тоже есть на это право…

– Кто говорит? – воскликнула Джейн.

– Не перебивай, Виктория, – отрезала бабушка. – Дай мне это письмо, Робин.

Они подождали, пока бабушка прочитает письмо. Тетя Гертруда не мигая смотрела перед собой ледяными серыми глазами на длинном бледном лице. Мама сидела, уронив голову на руки. Прошло всего три минуты с тех пор, как Джейн принесла письма, и за это время мир успел перевернуться с ног на голову. Джейн чувствовала, будто между ней и человечеством образовалась пропасть.

– Итак! – сказала бабушка. Она свернула письмо, убрала его в конверт, который затем положила на стол, и тщательно вытерла руки тонким кружевным платком.

– Разумеется, ты не позволишь ей поехать, Робин.

Впервые в жизни Джейн была на стороне бабушки. Она умоляюще посмотрела на маму со странным ощущением, точно видит ее впервые – не как любящую мать или нежную дочь, но как женщину, женщину в тисках немыслимых переживаний. У Джейн разрывалось сердце при виде ее страданий.

– Если я не позволю, – ответила она, – он все равно может ее забрать. Он способен на это, ты же знаешь. Он пишет…

– Я читала, – оборвала ее бабушка, – и все равно советую тебе проигнорировать это письмо. Он просто пытается тебя разозлить. Она ему не нужна – ему ничего не нужно, кроме своих бессмысленных каракулей.

– Я боюсь… – снова начала мама.

– Нам лучше посоветоваться с Уильямом, – внезапно вмешалась тетя Гертруда. – Здесь нужен совет мужчины.

– Мужчины! – раздраженно отозвалась бабушка. Затем она, по-видимому, взяла себя в руки. – Возможно, ты права, Гертруда. Я расскажу Уильяму завтра, когда он придет на обед. А до тех пор никаких обсуждений. Мы не позволим этому письму нас растревожить.

Весь оставшийся день Джейн провела точно в кошмарном сне. Что это, если не сон… отец не мог написать маме, чтобы она провела с ним лето за тысячу миль, на ужасном Острове Принца Эдуарда, который на карте выглядел как пустынный клочок в пасти Гаспе и Кейп-Бретона⁹… с отцом, который не любил ее и которого она не любила.

Ей не удалось поговорить с мамой – бабушка об этом позаботилась. Они отправились обедать к тете Сильвии, хотя мама не производила впечатление человека, который хочет куда-то идти, и Джейн обедала в одиночестве. Она не могла проглотить ни кусочка.

– У вас болит голова, мисс Виктория? – сочувственно спросила Мэри.

Что-то ужасно болело, но не голова. Болело весь день, и весь вечер, и до глубокой ночи. Болело, даже когда Джейн проснулась на следующее утро с тошнотворным приливом воспоминаний. Джейн чувствовала, что ей станет легче, если она поговорит с мамой, но когда она попыталась войти, дверь оказалась заперта. Джейн поняла, что мама не хочет говорить с ней об этом, и это ранило сильнее всего.

Они отправились в церковь: старое, большое, мрачное здание в центре города, куда всегда ходили Кеннеди. Джейн любила церковь по не совсем похвальной причине – там ей было спокойно. Она могла молчать, и никто не спрашивал, о чем она думает. В церкви бабушке приходилось оставлять ее в покое. И если уж вас не любят, то быть оставленным в покое – почти так же хорошо.

В остальном Джейн не интересовала церковь Святого Варнавы. Проповедь была выше ее понимания. Ей нравилась музыка и некоторые гимны. Иногда попадались строчки, от которых мурашки шли по коже. Было что-то завораживающее в коралловых нитях и ледяных горах¹⁰, в дремлющих приливах¹¹, в островах, вздымающих густые пальмовые кроны¹², в жнецах, несущих домой сокровища урожая¹³, и годах, лежащих без движения, подобно теням на солнечных холмах¹⁴.

Но сегодня ничего не приносило Джейн удовольствия. Она ненавидела тусклый солнечный свет, просачивающийся сквозь холодные, угрюмые облака. Зачем солнце вообще пыталось светить, если ее судьба висела на волоске? Проповедь казалась бесконечной, молитвы – унылыми, и не пели ни один из ее любимых гимнов. Но Джейн воззвала к Господу от собственного имени.

– Пожалуйста, дорогой Бог, – прошептала она, – пусть дядя Уильям скажет, что меня не нужно отправлять к нему.

Чтобы узнать, что скажет дядя Уильям, Джейн пришлось пребывать в немыслимом напряжении до конца воскресного обеда. Она почти не ела. Только со страхом в глазах смотрела на дядю Уильяма, гадая, сможет ли Бог значительно повлиять на него. Собралась вся семья: дядя Уильям, тетя Минни, дядя Дэвид, тетя Сильвия и Филлис, и после обеда все переместились в библиотеку, сев тесным кругом, пока дядя Уильям читал письмо. Джейн казалось, что каждый слышит биение ее сердца.

Дядя Уильям прочитал письмо… затем перелистнул обратно… перечитал что-то дважды… поджал губы… сложил письмо… вернул его в конверт… снял очки… положил в футляр и опустил уже его… прочистил горло и задумался. Джейн готова была закричать.

– Мне кажется, – заговорил, наконец, дядя, – вам лучше ее отпустить.

Потом еще много говорили, хотя сама Джейн не произнесла ни слова. Бабушка негодовала.

Но дядя Уильям настаивал:

– Эндрю Стюарт заберет ее в любом случае, если ему это взбредет в голову. И, зная его, я думаю, что так он и поступит, стоит нам его разозлить. Я согласен с тобой, мама, что он просто пытается нам досадить, но, когда он увидит, что не досадил нам и мы принимаем его выходку со спокойствием, думаю, больше он нас не побеспокоит.

Джейн поднялась к себе в комнату и осталась совсем одна. Полными безнадежности глазами она оглядела великолепную, огромную, недружелюбную спальню. Она посмотрела в зеркало и в отражении увидела себя стоящей в другой тусклой, недружелюбной комнате.

– Бог, – отчетливо и выразительно проговорила Джейн, – бесполезный.

Глава 10

– Думаю, у твоих родителей все могло бы получиться, если бы не ты, – заметила Филлис.

Джейн вздрогнула. Она не знала, что Филлис осведомлена об ее отце. Но, очевидно, все были об этом осведомлены лучше ее. Она не хотела разговаривать о нем, но Филлис настаивала.

– Я не понимаю, – отозвалась несчастная Джейн, – чем я так могла повлиять.

– Мама говорит, твой отец ревновал, потому что тетя Робин слишком тебя любила.

Это, подумала Джейн, уже совсем другая история, чем та, что рассказывала Агнес Рипли. Агнес говорила, что мать не хотела ее. И кому же доверять? Может, они обе не знают. Как бы то ни было, версия Филлис понравилась Джейн больше. Слишком ужасно было думать, что ты никогда не должна была рождаться… что твоя мать не радовалась твоему рождению.

– Мама говорит, – продолжила Филлис, видя, что Джейн нечего сказать, – что, если бы вы жили в Штатах, тетя Робин легко получила бы развод, но в Канаде с этим сложнее.

– А что такое развод? – спросила Джейн, вспомнив, что Агнес Рипли упоминала это слово.

Филлис снисходительно рассмеялась.

– Виктория, ты совсем ничего не знаешь? Развод – это когда люди перестают быть мужем и женой.

– Люди могут перестать быть мужем и женой?

– Конечно, глупышка. Мама считает, твоей матери стоит съездить в Штаты и развестись, но папа говорит, что в Канаде развод признают недействительным, да и Кеннеди не верят в разводы. Папа говорит, что бабушка тоже будет против из страха, что тетя Робин выйдет замуж за кого-нибудь еще.

– Если… если мама разведется с ним, тогда он перестанет быть моим папой? – с надеждой спросила Джейн.

Филлис заколебалась.

– Думаю, не будет никакой разницы. Но если она выйдет замуж за кого-то еще, он станет твоим отчимом.

Джейн не хотелось иметь отчима ровно так же, как и отца. Но она снова промолчала, и Филлис осталась недовольна.

– Как тебе перспектива ехать на Остров Принца Эдуарда, Виктория?

Джейн не собиралась раскрывать душу перед снисходительной Филлис.

– Я ничего о нем не знаю, – коротко ответила она.

– Зато я знаю, – важно отозвалась Филлис. – Мы были там летом два года назад. И жили в большом отеле на северном побережье. Довольно милое местечко. Думаю, тебе понравится – для разнообразия.

Джейн знала, что возненавидит его. Она попыталась перевести разговор, но Филлис вознамерилась выжать из этой темы все, что можно.

– Думаешь, поладишь с отцом?

– Я не знаю.

– Он любит умных людей, а ты ведь не очень умная, да?

Джейн не нравилось, когда ее заставляли чувствовать себя ничтожеством. А Филлис всегда заставляла ее чувствовать себя так… когда не заставляла чувствовать себя тенью. Злиться на нее было бессмысленно. Филлис никогда не злилась. Филлис, говорили все вокруг, – такой милый ребенок… с чудесным характером. Она просто оставалась снисходительной. Джейн иногда казалось, что, поссорься они хоть раз как следует, Филлис понравилась бы ей куда больше. Джейн знала, как переживает мама из-за того, что у нее почти нет подруг-ровесниц.

– Между прочим, – продолжила Филлис, – это была одна из причин… тетя Робин думала, что недостаточно умна для него.

Червячок зашевелился.

– Я не собираюсь больше говорить о матери… или о нем, – отчетливо проговорила Джейн.

Филлис слегка насупилась, и вечер провалился. Джейн радовалась больше, чем когда-либо, когда Фрэнк приехал забрать ее домой.

В шестидесятом доме об отъезде Джейн почти не говорили. Как быстро летели дни! Джейн хотелось их удержать. Однажды, еще в далеком детстве, она спросила у матери: «Мама, мы можем как-нибудь остановить время?»

Джейн вспомнила, что мама тогда вздохнула и ответила: «Мы никогда не можем его остановить, милая».

И теперь время безжалостно мчалось вперед… тик-так, тик-так… восход, закат, все ближе и ближе к тому дню, когда ее оторвут от мамы. Это произойдет в начале июня – школа Святой Агаты отпускала учениц на каникулы раньше прочих школ. В конце мая бабушка поехала с Джейн в Мальборо и купила ей красивую одежду – гораздо лучше той, что была у нее прежде. В другой ситуации Джейн бы понравилось новое голубое пальто и изящная шляпка того же цвета с небольшим алым бантом… и прекрасное белое платье с расшитыми красным петлями и элегантным поясом в тон. Даже у Филлис такого не было. Но теперь это ее не волновало.

– Не думаю, что там ей пригодится парадная одежда, – заметила мама.

– Она должна быть одета надлежащим образом, – не согласилась бабушка. – Я не допущу, чтобы ему пришлось покупать ей одежду. И Ирен Фрейзер не сможет ни в чем нас обвинить. Полагаю, у него имеется какая-то лачуга, раз он послал за ней. Виктория, тебе кто-нибудь говорил, что невежливо целиком намазывать маслом весь кусок хлеба зараз? И как считаешь, тебе удастся хоть раз поесть так, чтобы у тебя с колен не сползала салфетка?

Теперь Джейн боялась приемов пищи сильнее, чем прежде. Озабоченность предстоящим путешествием делала ее неловкой, и бабушка отчитывала ее за все подряд. Ей хотелось, чтобы можно было вовсе не подходить к столу, но, увы, нельзя прожить совсем без еды. А Джейн жила почти без еды. У нее пропал аппетит, и она заметно похудела. Училась она без какой-либо страсти, и ее едва перевели в третий класс, тогда как Филлис закончила учебный год с отличием.

– Как и ожидалось, – сказала бабушка.

Джоди попыталась ее поддержать.

– Это же ненадолго. Всего на три месяца, Джейн.

Три месяца вдали от любимой мамы и в присутствии ненавистного отца казались Джейн вечностью.

– Ты же будешь мне писать, Джейн? И я тоже буду, если смогу достать марки. У меня есть десять центов, которые мне дал мистер Рэнсом. На три марки точно хватит.

– Я буду часто тебе писать, Джоди. А маме мне можно писать только раз в месяц. И никогда не упоминать его.

– Твоя мама так сказала?

– Нет, конечно, нет! Бабушка. Как будто мне захочется его упоминать.

– Я нашла Остров Принца Эдуарда на карте, – сказала Джоди, глядя на нее сочувствующими бархатно-карими глазами. – Вокруг него столько воды. Ты не боишься упасть с края обрыва?

– Случись так, я не была бы против, – удрученно отозвалась Джейн.

Глава 11

На Остров Джейн должна была отправиться в сопровождении мистера и миссис Стенли, наносивших визит замужней дочери. Джейн кое-как пережила последние дни. Она твердо решила не разводить суматоху, зная, как тяжело придется маме. Их вечерние доверительные разговоры и ласки сошли на нет – больше никаких нежных слов в особенные мгновения. Но Джейн догадывалась о причинах. Во-первых, мама не могла вынести этих встреч, во-вторых – бабушка вознамерилась их не допустить. Но в последний вечер в шестидесятом доме мама проскользнула к ней в комнату, когда бабушка была занята гостями внизу.

– Мама… мама!

– Будь смелой, милая. В конце концов, это всего три месяца, а Остров – прекрасное место. Ты могла бы… если бы я знала… однажды я… ах, неважно. Больше ничего не имеет значения. Дорогая, пообещай мне одну вещь. Ты никогда не заговоришь с отцом обо мне.

– Хорошо, – сдавленно отозвалась Джейн. Просьба не стоила ей труда. Как будто она захочет говорить с ним о маме.

– Ты понравишься ему больше, если… если… он решит, что ты не слишком меня любишь, – прошептала мама. Бледные веки опустились на ее голубые глаза. Но Джейн успела заметить их выражение. Она чувствовала, как будто сердце сейчас разорвется.

Красное рассветное небо вскоре потемнело до мрачно-серого. В полдень зарядил мелкий дождь.

– Погода грустит, что ты уезжаешь, – заметила Джоди. – Джейн, я буду ужасно скучать. И… я не знаю, буду ли здесь, когда ты вернешься. Мисс Уэст грозится отдать меня в приют, а мне так не хочется, Джейн. Держи, эту ракушку мне привезла мисс Эймес из западной Индии. У меня нет ничего красивее. Мне хочется отдать ее тебе, потому что в приюте у меня, наверное, все равно ее отберут.

Поезд отправлялся в Монреаль в одиннадцать вечера, и Фрэнк повез Джейн с мамой на вокзал. Она вынужденно поцеловала на прощание бабушку и тетю Гертруду.

– Если встретишь свою тетю Ирен Фрейзер там, на Острове, передавай ей наилучшие пожелания, пусть не забывает обо мне, – сказала бабушка. В ее голосе звучала странная торжествующая нотка. Джейн почувствовала, что когда-то бабушка заткнула за пояс тетю Ирен и теперь хочет напомнить ей об этом. Как будто она говорила:»Она не забудет меня». И кто такая тетя Ирен?

Дом шестьдесят сердито смотрел на нее, пока они отъезжали. Они никогда не нравились друг другу, но, когда захлопнулась входная дверь, Джейн с тоской ощутила, что какие-то жизненные врата закрываются перед ней. Проезжая по сказочному подземному городу, который показывается на асфальте дождливыми ночами, они с мамой молчали. Джейн твердо решила не плакать и не плакала. Когда она прощалась с мамой, ее голос остался тихим и спокойным, несмотря на широко распахнутые от ужаса глаза. Последнее, что увидела миссис Стюарт, – исполненную отваги и стойкости фигурку, машущую ей рукой, пока миссис Стэнли загоняла ее в вагон.

Утром они добрались до Монреаля, а к полудню пересели в «Морской экспресс»¹⁵. Само название «Морского экспресса» должно было привести Джейн в восторг, но теперь оно означало лишь изгнание. Дождь лил не переставая. Миссис Стенли указала ей на горы, но в это мгновение Джейн ничего не хотела слышать о горах. Миссис Стенли решила, что она чопорная и безразличная, и оставила ее в покое… за что Джейн бы «постясь, хвалила небо»¹⁶, если бы знала эту фразу. Горы! Когда каждый поворот колес уносил ее все дальше от мамы!

На следующий день они проехали через Нью-Брансуик, распластавшийся в серости безрадостного дождя. Дождь продолжался, когда они добрались до Саквилла¹⁷ и пересели на небольшую железную дорогу, ведущую в Кейп-Торметин¹⁸.

– До Острова доберемся на пароме, – пояснила миссис Стенли. Миссис Стенли оставила попытки поговорить с Джейн. Она решила, что не встречала более бестолкового ребенка. Ей и в голову не приходило, что молчание Джейн – ее последняя защита от бурных слез протеста. А Джейн не собиралась плакать.

В Кейпе дождь прекратился. Когда они поднимались на паром, над их головами висело плоское красное солнце в просвете облаков на западном небосклоне. Но вскоре снова потемнело. Под серым небом, с грязными обрывками облаков по краям, простирался серый, изрезанный волнами пролив. Во время пересадки на поезд дождь лил пуще прежнего. Джейн, страдавшая от морской болезни, теперь чувствовала себя смертельно усталой. Так вот он какой, Остров Принца Эдуарда, – пропитанная дождями земля, где деревья гнутся от ветра, а тяжелые тучи почти касаются полей. Она не замечала ни цветущего сада, ни зеленого луга, ни холмов с покатыми склонами, укутанных шарфами темных елей. По словам миссис Стенли, через час они должны были оказаться в Шарлоттауне, где Джейн встретит отец. Отец, который не любил ее, как говорила мама, и который жил в лачуге, как говорила бабушка. Больше она ничего о нем не знала. Как он выглядит? У него такие же мешки под глазами, как у дяди Дэвида? Тонкие, плотно сомкнутые губы, как у дяди Уильяма? Подмигивает ли он в конце каждого предложения, как старый мистер Доран во время визитов к бабушке?

Она находилась за тысячу миль от мамы, а казалось, что за миллион. Внутри ее бушевали немыслимые волны одиночества. Поезд подъехал к станции.

– Вот мы и на месте, Виктория, – с облегчением воскликнула миссис Стенли.