Kitobni o'qish: «Судья»
Предисловие
Знакомьтесь – Фемида, богиня правосудия.
Её символы красноречиво говорят о главной миссии: весы – мера справедливости для взвешивания добра и зла, вины и невинности; меч – символ духовной силы, воздаяния и возмездия. Острие непременно должно быть вверх – указывает на волю небес и высшую справедливость. Обязательно острый – не просто карает, но закон предупреждает. Завязанные глаза – беспристрастность. Для закона нет значения принадлежности человека к обществу, классу. Все равны. Только факты. Воздаётся лишь по праву….
Судья… – это исключительно и именно высшая власть, которая понимает всю ответственность за решения о судьбе другого человека.
Отцу посвящается.
ОТ АВТОРА
«Взмывая, выше ели,
Не ведая преград,
Крылатые качели
Летят – летят – летят…»
***
«Крылатые качели» композитор Евгений Крылатов, слова Юрия Энтина из советского фильма
«Приключения Электроника». 1979 года
Ласточкины гнёзда
– Каникулы! Ур-р-а-а-а!!! – Вбежав в квартиру с разрывающим воплем тишину, Тамара бросила на пол пустой школьный портфель. Разувшись на бегу, она неуклюже разбросала туфли в разные стороны и, в приподнятом настроении, принялась напевать гимн: «Вставай, страна огромная…»
Уютная прибранная двухкомнатная квартира, казалось, была пустой. Очень захотелось вскипятить чаю, сделать бутерброд с маслом и маминым яблочным вареньем, которое она варила из уральских некрупных ранеток. «Так и сделаю, прямо сейчас!» – подумала Тома. – «А потом, с девчонками сходим в пекарню, купим пирожных – отметим конец учёбы. Где-то было у меня несколько копеек, должно хватить. Кстати, о сладостях…»
– Пирожные! Кому пирожные?! – Прокричала она во весь голос. А в ответ? Тишина! Только двуцветный кот Барсик мурлыча, потерся о её ноги.
Тамара погладила кота, плеснула в стеклянное блюдце коровьего молочка, которое родители привезли вчера вечером от бабушки, включила чайник на плите, вернувшись в коридор, собрала разбросанные ботинки и поставила их на полку для обуви. Надев домашние вязаные тапочки, она направилась в детскую, тихо раскрыла дверь и вновь заголосила:
– Вставай, страна огромная!!
– Чего кричишь? Тооомаааа!… – Вылезая из-под одеяла, простонала сонная Лиля и, тут же спряталась под подушку: – Дай поспать…
– Что даже сладенького не хочешь, главная сладкоежка? «Вставай» пришёл! Меня зовут: Вставай!…
– Не хочу, Вставай. Хочу спать… – Отозвалась вторая младшая сестрёнка, потягиваясь в своей постели.
– Эх! Лентяйки, это вы тут спите, в сад не ходите, а я вот уже ещё один год школы закончила… – Буркнула Тома и прямиком бросилась к Алле: – «Вставай, страна огромная! Вставай, на летний бой!!»
– Какой бой? Я вообще-то тоже уже во второй класс перешла. Это вы там долго учитесь…
– Да шучу я! Летний вышибальный бой мячом во дворе… Или в городки? Пошли играть с ребятами! А, не пойдёте – пирожные сама съем. Дрыхните! В большой семье ушами не хлопай! Всю жизнь так проспите.
– Я с тобой! – Курносая Аля, выпрыгнув из постели, наскоро надела ситцевый цветочный халатик и, босая, побежала за старшей сестрой на кухню, пока Лиля так и осталась в кровати, но под подушку больше не пряталась, напротив – замерла в задумчивости, наблюдая за раскидистыми кронами высоких тополей, что подглядывали в их окна. Форточка в детскую была приоткрыта, потому слышалось, как шумит листва, окутанная майским тёплым ветром. Сочный окрас зелёных листьев, родившихся новому лету, играл переливами то на солнце, то в тени, раскрываясь всей палитрой, отзывчиво перекликаясь с ярко-голубым небом и лёгкими белыми облаками…
Лето! Ах, лето! Ты так близко! И уже зовешь пьянящими ароматами цветущих трав да лесов. Хочется окунуться в лучи тёплого солнца, чтобы позволить разукрасить ему детские курносые носики веснушками.
– «Вставай» пришёл! – Вновь послышались настойчивые голоса старших сестёр.
– Иду! – Отозвалась Лиля, но тут же, завидев в окне птичку с белой грудкой, черными крыльями и остроконечным, разделенным надвое хвостом, завопила, захлебываясь счастливым восторгом: – Ласточки прилетели! Я их так ждала! Снова! Прилетели!! Глядите, девчонки!!!
В комнату вбежали рыжеволосые сёстры и всей гурьбой, они завалились на широкий подоконник, задрав любопытные носы в небо.
– И правда!…
Тома была старше двух меньших на пять и шесть лет, – обаятельная, золотоволосая, рослая зеленоглазая девочка, обладающая раскосым разрезом глаз с длиннющими ресницами, имеющими красивый нежный изгиб. Её правильные черты лица, точно вода, отражали прямой нос мамы и контурные губы папы, а яркие веснушки придавали невероятный шарм и изюминку. Про таких говорили: если б жила в средневековье, точно сожгли бы на костре за красоту неземную! Создал же Бог! Не тощая – в соку! Уже сейчас дух захватывало, а чего же дальше – то ждать?! Она слыла второй мамой для маленьких сестрёнок и была очень хозяйственной.
Средняя Алла с такими же огненными волосами и каре-зелёными глазами была самой непоседливой, озорной и невероятно красивой девчушкой. Аки Златовласка с пухлыми, словно бутон розы, губами, тонкой шеей и очень длинными, густыми волосами. В восемь лет она умудрилась влюбить в себя одноклассника стершей Томы и сама втрескаться по уши. Оглядываясь ему вслед, Алла вздыхала: «Бахарика люблю…»! На что старшенькая сестра гоготала во всю лучезарную белозубую улыбку.
Самая младшая черноволосая синеглазая Лиля, – считалась капризней остальных, наверное, потому что была меньшой, а потому воспитывать её приходилось всему семейству: «Скажи букву: р-р-р-р!» – не отставала Тома, когда та пошла в ясли. В ответ, распахнув и без того огромные синие глаза Лиля старательно повторяла: «тл—л-л-л…». «Да не «тл-л-л», а «р-р-р-р-р-р!» – говори же уже, когда ты начнешь рыкать!?»
Люди в округе судачили – она не из вашего семейства – две старшие рыжие и конопатые, какие-то космические девочки, словно из сказки сошедшие, а эта – тоже очень красивая, но выделяется. «Почему она темноволосая? Ну и глазища! Ну и огромные, ну и синющие, словно их художник нарисовал! Мама согрешила?» На что отец закатывался шутливым смехом и говорил, зная всё точно о своей семье: «Борода рыжая! Все мои!»
И действительно – стоило только завидеть Александра в кругу семейных вечеров средь двоюродных рыжих братьев, вопросы сразу отпадали – слишком сильный корень!
Позавтракав, девочки помыли за собой посуду и, переодевшись, ринулись на улицу к ребятне. Но прежде заскочили в пекарню, что находилась в соседнем двухэтажном красном кирпичном доме – прямо на углу.
Зовущий аромат хлеба и сладостей разносился от неё во все стороны посёлка, в котором жили в основном семьи служивых офицеров, трудящихся в лечебной трудовой колонии.
– Ты что будешь, Лиль? – поинтересовалась старшая сестра.
– Картошку – Пироженку.
– Свежие, девочки, только что из кухни…
– А ты, Аль?
– Я эклер с масляным кремом и шоколадом…
М-мм! Как звучит вкусно это меню советских десертов. Крема для сладких розочек и цветочков изготавливались исключительно из сока свеклы или моркови, а для лепестков добавляли немного зелёнки. И все были счастливы отведать этот невероятно вкусный Ленинградский тортик или корзинку из песочного теста, или безе, которое богато украшали аппетитными маслеными ягодами.
Усладив беспечное жаркое утро свежей выпечкой, насидевшись под кроной тенистых тополей на лавочке, девочки разделились по своим интересам. Те, что постарше играли в городки, в догонялки, разбежавшись по всей округе. Лиле было скучно за ними поспевать – куда угнаться за рослой ребятней? «Я так не играю…» – думала она и уходила заниматься любимым делом – кувырканием на турнике и лазаньем по отопительным трубам, что опоясывали весь поселок. А птиц сколько в небе-то! Да как щебечут! Как поют! Висит порой Лиля на турнике вверх ногами да небо разглядывает, наблюдая, как ласточки летая то туда, то сюда, носят что-то в клювиках прямо в свои полукруглые серые домики, точно приклеенные к самому основанию крыши их дома.
– Ты что тут одна? Где девчонки? – раздался мамин голос прямо за спиной у Лили.
– Мамочка! – ловко спрыгнув с детского турника, крепко обняла девочка женщину. – Не знаю, они где-то бегают…
– Опять тебя бросили?! Ну, попадёт им!
– Не-е-е! Я сама ушла. А что они делают? – Указывая пальцем в небо, спросила Лиля.
– Ласточки? Они гнёзда вьют, а потом в них вскармливают птенцов, когда те появляются на свет.
– Да? А как они появляются?
– Из яиц.
– А какие они – птенчики?
– Такие же красивые и маленькие, как ты. Ласточки их будут кормить до тех пор, пока те не сумеют летать. Пошли домой? Голодная, наверное?
– Не хочу, мы только встали и покушали уже. Мам, а как они летают?
– Так же, как ты научилась ходить или говорить. Или читать… Читала сегодня?
– Нет. Не люблю читать – это трудно.
– Ну, милая моя, и летать первый раз страшно трудно, но видишь – они же рождены для этого! И для семьи. А папа твой, сколько книжек прочитал?! Ух!! Вон как много учится. Я кстати с ним сегодня по телефону разговаривала на работе.
– А скоро он приедет?
– Он очень скучает и скоро вернётся домой. У него сегодня экзамен в академии. Прямо сейчас сдаёт.
* * *
Юридическая академия города Екатеринбурга слыла лучшим образовательным учреждение в области юриспруденции в Уральском регионе. Конкурс при поступлении был весьма высок, но для Саши Попова экзамены дались легко – он с энтузиазмом преодолевал вступительные испытания, поскольку любимым предметом в школе и в училище для него была история. Русский язык абитуриент знал на отлично, а тяга к правосудию началась еще при оперативной службе в исправительной лечебной части. Этот вихрастый парень среднего роста служил там старшим опер уполномоченным. Репутация за ним закрепилась безукоризненная не просто от того, что он был честен да справедлив, нет. Самой главной отличительной чертой, выделяющей его среди прочих сослуживцев, являлась сдержанность в любой ситуации. Даже самой критической. «Интеллигент» – такую кличку дали ему заключенные. Мог поддержать по-человечески, совет добрый дать, соблюдая некий баланс, позволяющий человеку, оступившемуся в жизни, и скатившемуся на самое дно, крепко задуматься над собой без порицаний и осуждений, оскорблений или негодований, но объективно. Хоть и спуску виновным не давал. Заключённые понимали – с ним не забалуешь, коль дело важное. Не каждый справлялся с грузом осмыслений, ибо слаба человеческая натура. И самый страшный враг каждого из нас – это заносчивое «я», то, что внутри себя. И собственный порок.
Незаметно пролетело пять лет заочного обучения, которые он виртуозно совмещал с суточными дежурствами и воспитанием троих дочерей. Работа – дом – хозяйство и снова работа. Всегда при деле. Всегда с семьей. На летние выходные они привычно ездили помогать свекрови – на покосы да на огороды, так как хозяюшка держала земельное хозяйство и нескольких коров, дабы прокормить внуков, которых у неё было больше десятка. Да и своего такого добра у Поповых было вдоволь: кролики, бык, куры, сад под овощи с теплицами и поле для посадки картофеля.
Гулять? Выпивать? Было некогда!
Если и отдыхал он, то только вместе с женой Леной. Друзья офицеры часто подтрунивали: «Опять самовар с собой везёшь?» На что он спокойно отвечал: «Только вместе с женой, а без неё – мне не надо. Без неё не отдыхается…»
Выпускная сессия на сей раз выжала из него все соки. Но сдал! На отлично всю сессию!
Выйдя из академии, он глубоко вдохнул свежий весенне-летний воздух, наполненный ароматами цветущей сирени и, точно сбрасывая напряжение с шеи, помотал головой. Спина ныла так, что колени подкашивались, а боль от грудины выстреливала куда-то в затылок. Фокус в глазах плыл неясными очертаниями городской архитектуры, перемешанной с зеленью.
– Всё! – выдохнул он, позволяя самому себе расслабиться и сказать это вслух! – Всё! Надо позвонить семье!
Саша направился к пешеходному переходу. Остановившись возле расчерченной известью дорожки на асфальте и дожидаясь зелёного сигнала светофора, он поднял свой взор на мигающие огоньки. Как вдруг картинка пред глазами его перевернулась: небо оказалось под ногами, а городская черта уплыла куда-то наверх. Он пошатнулся, едва не рухнув вперед на проезжую часть.
– Что с вами? Вам нехорошо? – спросил кто-то сзади, с силой задерживая и одновременно утягивая его за локоть обратно.
– Ч-ч-ч-ч! – шепнул он, сощурив глаза и тряся головой так, как если бы мокрый пес сбрасывал с себя капли воды. – Ща… Ща пройдет…
– Вам плохо?
– Эээ… Да. Нет. Не знаю.
С опаской он открыл сначала правый глаз, левый – картина всё та же – мир вверх дном!
– Вон лавочка, давайте поможем ему… защебетали люди вокруг.
– Не стоит беспокоиться… Спасибо. Вы идите… – застенчиво парировал Александр, не в силах справиться с волнением, пока прохожие помогали ему усаживаться, чтобы перевести дух.
Мужчинам слишком болезненно даётся осознание беспомощности в подобных ситуациях. Потому он проявил изрядный артистизм, одарив людей широкой улыбкой, чтобы избавить их от беспокойства. Но сам так и остался сидеть на скамье возле городского парка до той поры, пока зрительное восприятие окружающего мира не восстановилось.
«Что со мной? Неужто перегруз?» – подумал он.
Немудрено – бессонные ночи, проведённые в подготовке к экзаменам, суточное дежурство, поимка беглого преступника из колонии накануне сессии – всё сказывалось. Но сейчас нужно просто отдохнуть и выспаться.
Проведя в раздумьях некоторое время, Саша переключил внимание на красивый город. Он наблюдал за спешащими куда-то людьми, за проезжающими мимо старенькими трамвайчиками, за молодыми мамами с детишками, которые с неподдельным удовольствием уплетали мороженое.
«Надо позвонить Лене – пусть приедет на выпускной, а девчонкам купить гостинцы. Они любят земляничные жвачки… Что там ещё привезти?!» – с такими мыслями он поднялся и направился в телеграф, а поле – в общежитие.
***
– Девочки, мои хорошие, подъём! Едем к бабушке!
– Ура!!! – промурлыкала Тамара, нежно потягиваясь в постели…
– Оставлю вас в деревне на все выходные. Папа звонил – еду к нему, вернёмся к понедельнику вместе.
– А можно с тобой? – спросила Лиля.
– Мам, и я хочу с тобой! – Отозвалась Алла.
– Там ничего интересного – одни взрослые дяди, тёти, пыль и газ от автомобилей, шум города. А вы будете у бабушки качаться на гамаке и пить парное молоко, пока мы занимаемся взрослыми делами.
– И есть оладушки с клубникой и домашними сливками… – с удовольствием протянула Тома.
– А можно просто клубнику и землянику? Или варенье…
– Уй, сладкоежка наша! Смородину лучше ешь, что растет за домом у бабушки, черную крупную – она такая вкусная и очень полезная!
– Тома, я не хочу смородину. Беее…
– Смородина ещё не созрела, – прервала спор мама, – но клубника и земляника – уже да – есть! Давайте, одевайтесь, у нас электричка скоро нельзя опаздывать.
Девчушки соскочили с кровати, как по команде и в доме закрутилась веселая суета сборов.
– Тома, что будешь читать?
– «Тимур и его команда»!
– Хорошо. Для девочек ещё сказки возьмём… Лия, читать – обязательно!
– Угу… – угрюмо кивнула та в ответ, нарочито подчёркивая тем своё нежелание это делать.
Семья собралась достаточно быстро и после завтрака всей гурьбой направились на вокзал. Пешим ходом путь составлял чуть более двух километров. Погода на улице стояла жаркая! Потому непременно были нужны панамки, что прячут детские головы от испепеляющего солнца.
– Мам, давай пешком, а не на автобусе, пожалуйста! – стонали дети. – Пошли лучше песни петь по дороге!…
– Не устанете?
– А мы и к бабушке можем пешком через железнодорожные линии пойти так же, как вы с папой нас возите на велосипедах…
– Нет, на этот раз на электричке. Слишком жарко и папы нет – куда я вас одна поведу? Это опасно! До вокзала дойдем, а там поедем.
Через час девичье семейство вошло во двор большого одноэтажного дома, с огромными витражными окнами, который стоял на высоком холмистом берегу широкой реки. Дом был обшит деревянными досками, окрашенными в густой голубой цвет, и окружён садом, что раскинулся на несколько десятков соток. Цветы… Их здесь было столько вокруг! От весны до глубокой осени двор буквально утопал в садовых клумбах из ромашек, космей, астр, анютиных глазок, гладиолусов, георгинов, бархатцев, благоухая невероятными ароматами. Всю эту благодать, витающую в воздухе, гармонично дополняло буйство красок распустившихся бутонов. Напротив центральных окон дома раскинули свои ветви две многолетние черёмухи, между которыми дедушка Миша натянул для внуков гамак из хлопковой сетки. А напротив поставил бильярдный стол, но уже не для детей, а для взрослых, чтоб можно было отдохнуть в вечернее время, после ударного трудового дня на лесопилке, в огороде или в стайке для скота.
Тротуар из свежевыстроганных досок вел к невысокому крыльцу и зимней крытой веранде, служащей дополнительной комнатой в летнее время. Там стоял мягкий диван средней величины, кресло и столик. Окна веранды были украшены белоснежным кружевным тюлем и вазами с сухими и свежими лекарственными растениями.
– Мама, здравствуйте!
– Бабушка! Бабушка! – Закричали дети, увидев хозяйку дома, что вышла их встречать на веранду.
– Внученьки мои родные! – хлопнула в ладоши длинноволосая седовласая женщина. Она была аккуратно причесана и волосы её были убраны в тугой пучок, который покрывал ситцевый платок в мелкий цветочный узор. Настоящая русская красавица, а не женщина – добротная и душой и внешним видом! Даже в свой преклонный возраст выглядела невероятно статно.
– Как я рада вас видеть! Как хорошо, что приехали! Леночка, здравствуй, родная. Проходите… Проходите скорее! Кушать будете? Голодные?
– Неее, бабушка, а можно я на гамаке покачаюсь?
– Поешь сначала – вон какая тонкая: кожа да кости, Лия! Что вообще ничего дома не кушаешь?
– Да, трудно заставить… – отозвалась мать Лилии.
– Молочка парного хоть иди попей, только что корову подоила…
– Уай! Я хочу, бабушка, где оно! – обрадовалась Тамара.
– И я! Бабулечка моя любимая! – Прижалась к ней маленькая Алла.
– Да ты моя хорошая!
– И я хочу обнять! – Спохватились Лиля с Томой, прощебетав это почти в унисон. Внучки подлетели к бабушке, окружили со всех сторон, бережно обнимая её маленькими детскими ручками.
Что уж говорить! Бабушка была настоящая хозяюшка русского дома, которая даже пахла по-особенному тепло: блинами, молоком и чистым бельём. От неё всегда исходили мягкость и неподдельная доброта. Дети любили её так, словно это были соты для пчёл, всегда кружили вокруг, то и дело, норовив попасть в её объятья.
– Там молоко – на столе стоит… Ну пойдёмте! Пойдёмте в дом. Лиля, на печи блинчики, как вы любите – упрели – на масле сливочном…
– Ой, ура! С корочкой нежной… – люблю! На печи?
– Ну конечно, где ж ещё-то им быть? Варенье – тоже свежее, вчера сварила, сметанка там домашняя в холодильнике стоит.
– А пенка от варенья осталась? – Спросила Тома, с надеждой разыскивая на столе блюдце со сладостным нектаром.
– Да где ж, Томочка, они уж остыли и вкус потеряли, сегодня буду снова варить…
– Все равно вкусно…
– Ну конечно, родные! Идите скорее, кушайте. К вечеру Сава прибежит, а завтра Дима с Макаром приедут.
Девчонки заверещали, захлёбываясь восторгом. А всё от того, что вскоре вновь соберется толпа братьев да сестер и начнутся «Казаки – разбойники» с утра до ночи.
– Леночка, во сколько выезжаешь?
– Вечером, мама.
– Ну, ничего. Сашенька молодец – наконец-то отучился. Сейчас всем полегче будет.
– Ой, не говорите, мам, собирается уходить с оперативной службы.
– И, слава Богу – слава Богу! С другой стороны – суд, прокуратура, адвокатура – тоже рисковая профессия.
– Мам, он офицер, и другой жизни для себя не видит.
– Как знать… Ну ладно, дай Бог, чтобы всё было хорошо. Возьми хоть с собой в дорогу что поесть, ему привези.
– Ну что вы, оставьте… Ночь будет – усну в дороге. Да и там только на день. Быстро вернемся. А где папа?
– Миша коров на пастбище увел. Сегодня на лесозавод не идёт – выходной.
Так скоро время пролетело, что не заметили девочки, разбежавшись из-за стола, кто куда, как мать их уехала в Екатеринбург. Пока три сестрицы то клубнику с гряды снимали, да с молоком и сахаром её взбивали, то ногти из лепестков цветов себе клеили, устраивая показ мод на строганном деревянном тротуаре, то, завалившись валетом в гамак, песни из любимых детских фильмов горланили: «Крылатые качели», «Прекрасное далёко», «Дикие лебеди»…Да так, что соседские мальчишки под забором начинали лазать, подглядывать и зазывать голосистых девочек играть на улице.
К вечеру братья двоюродные собрались, тут начиналась деревенская по-детски непринуждённая, счастливая жизнь!
Бывало, к вечеру ребятня так выматывалась, что сил не было дойти до бани, омыть испачканные грядами и зеленой травой ноги. Бабушка слыла хоть и доброй, но строгость проявить могла и в постель чумазых внуков не пускала. От того с песнями да шутками дети всей гурьбой плескались в тазиках, помогая друг другу, поливая водой из ковша. А коль истоплена банька, то следовало всем мыться по очереди: девочки первые, поскольку дамам место нужно уступать – так воспитывали будущих мужчин. Во всём этом было особенное удовольствие. Потому что после купаний дети падали не в кровать, а на перины, которые весь день сушились на заборе во дворе под солнцем палящим. Раскинут их к вечеру баб да деда на полу, чтоб вся внучатая братия штабелями укладываясь, начинала сладко сопеть, погружаясь в глубокий здоровый сон.
Те перины бабушка шила да набивала пухом, перьями сама – собственными руками. Служили они в доме очень много лет. Потому что знала хозяюшка, как ухаживать за домашним текстилем безо всякой химчистки. Каждое летнее утро их выбивали от пыли и оставляли на безветренной южной стороне, где солнышко гуляло от рассвета до заката. Внуки с удовольствием в этом помогали да не по наставлению и «заставлению», а всё делалось как-то играючи и с любовью – от души, с доброго сердца. Хлопушки для матрацев изготовлялись детям в помощь и были выстроганы, отшлифованы гладко дедом вручную из свежесрубленных поленьев. То «казаки», то «разбойники» колотили ими по подушкам да перинам, так, что и пылинки больше в высь не взмывалось. После такой обработки постель пуховая наполнялась невероятным свежим воздухом и ароматом лета. Нырнуть в это? Высшее блаженство! Будто в облако!
Внуки помогали деду коров встречать с пастбища. Вот гонит он их вечером к дому, прихрамывает. От ран и осколка в бедре после войны шибко трудно ходить ему было. Потому и взгляд его казался суровым, но вместе с тем добрым, словно вымученным. Как видел он сорванцов своих, что оравой бежали ему навстречу, так вроде, и боль проходить начинала. Только и горазд был подбадривать: «Не тронь за ноги только сзади – то! Лягнёт ещё! На вицу: если видишь, что не туда побрела, шлёпни бочок легонько, она и повернёт, куда тебе надо. Да не бей со всего маху-то! Коровы ласку любят. Погладь её меж глазёнок, она тебя оближет…»
После вёл дед тех коров, да быков поить, кормить, а бабушка шла – доить, да детей парным молоком перед сном поить.
Чуть свет, встанут оба дед да баба, и всё по новой: на пастбище вывести стадо рогатое, яйца в курятнике собрать, завтрак во втором банном доме сготовить, детей поднять, напотчевать их, задания по дому дать да гулять пустить. Закружит жизнь деревенская в работе по хозяйству и уюту домашнему.
Хорошо!!
Добро в деревне живет, но в тех домах, где хозяева свет души не потушили, невзирая на житейские трудности.
Душевно тут! Как-то по-настоящему всё!
Так и минуло пару дней, что счастливый миг! И не заметил никто этого из дома райского, словно место то и есть родовое гнездо, какое ласточки в поднебесной вьют.
Приехали родители за детьми. Накрыли стол огромный во дворе, чтоб уместиться всем здесь можно было: шесть внуков, шесть родителей и баба с дедом во главе стола – старейшины. Ух и уважали их все. Да было за что. Никто в доме ругань не позволял – не уживалась такая грязь в доме этом. Никто зла не помнил. Но стержень семейный такой воспитывался, что ничем не сломить – ни войной, ни распрями, ни распутством. Дух русский! Настоящий, сильный, чистый, лишённый порока.
Бывало, за такими семейными посиделками растянут гармонь, а хор семейный так и льётся песней: «Ой ты степь широкая!.... Ой, ты степь раздольная…» и тоже река, да не Волга, но Тура, по которой на покосы на лодках ездят мужики рода – стар и мал, выискивали самые добротные места.
А пейзажи вокруг, Богом отмеченные! Святым Симеоном Верхотурским Чудотворцем облюбованные. Величает тайга уральская ягодами, грибами, шишками кедровыми. А водица в реке чистая – чистая! Глубока река та, что до платины. Судоходной в исторические времена была. Так и грезится: плывет навстречу атаман Ермак со своим казачьи войском, врата в Сибирь отворять. Да. Так всё было.
Вот и поют, затягивая песни за семейным столом душевные, раздольные, как сама Россия – Матушка. Начнёт запевать бабушка голосищем своим сильным, добротным, русским – народным, да все подхватывают, а потом в разноголосье разбиваются по нотам, тут же сливаясь в песнь красивую так, что парит она, словно птица, по всей округе – до соседних берегов разносится!
Хорошо! Так и жить бы – не тужить, остаться.
Но выросли давным – давно детки и разлетелись кто куда. Свили свои гнёзда, лишь проведают, помогают и гостят у старших.
Вот и Саню Попова долг офицерский зовёт. Пора собираться с семьёй домой – завтра на дежурство заступать чуть свет – заря.
***
– Здравья желаю, товарищ подполковник! – Щелкнув сапогами и отдав честь, приветствовал Александр. – Попов на службу прибыл! Вызывали?
– Капитан? Здравствуй! – Уставившись на служивого, подполковник Ковязин и начальник трудовой лечебной части как-то неохотно приподнялся со стула. Он начал свои медленные шаги вокруг стола слишком настороженно. Отвернулся, избегая прямого взгляда прибывшего офицера. – Ты уж прости, что по тревоге ночью поднял. Из отпуска выдернул приказом…
– Так точно, товарищ подполковник!
– Ситуация такая… Тебя требуют! И с чем это связано?
– Ни как не знаю! Кто требует?
– Отставить разговор не по уставу!
– Есть отставить разговор не по уставу! Не могу знать, товарищ подполковник кто требует!
– К службе приступить, не медля! Подавить бунт! Разобраться!
– Есть приступить к службе! Подавить бунт! Разобраться!
В ту ночь, как Александр вернулся с учёбы и привёз семейство своё из деревни, случился мятеж заключенных. «Попова! Попова!! Попова!!!» – скандировали осужденные, отметая все варианты переговоров. Сначала заключённые просто массово отказались есть, а ночью подняли шум, стуча по стенам и дверям во всех казармах и в изоляторах. «Попова! Попова! Интеллигента!»
Тяжелой поступью, сдерживая внутреннюю тревогу, вышел Александр из стен лечебницы навстречу отряда служащих, выстроившихся для оцепления территории к разъяренным алкоголикам и наркоманам. На сей раз подъём на прогулку был скомандован раньше: «Вымотать! Чтоб с ног валились! К следующей ночи, чтоб ни одна душа не пикнула!» – Вопил подполковник Ковязин. – «Весь состав поднять по тревоге!»
«Это что ж получается, меня месяц здесь нет, я ни сном, ни духом, но орут так, будто сам причастен? Что за чертовщина?! Я ещё четыре часа, как в учебном отпуске. Нет! Вызывает… Держись, Сашка, держись! Служба у тебя такая – начальник оперативного штаба – едрить колотить! Вот и должен разрулить. Кто, если не я. Так?!»
Находясь на дистанции около четырех – пяти метров, он остерегался сделать шаг ближе, сохраняя максимально безопасное расстояние для маневра в случае нападения. При виде Попова, толпа загудела, словно превратилась в живую массу, зашевелилась на прогулочной площадке, укутанной серым июньским туманом. Светает… А служить здесь – хочется ли? Справедливости! Вот всегда чего хочется Попову. Так и живёт.
Только сейчас, глядит он, как люди реагируют на него буйно, но тут же притихают, остановившись, не знает – радоваться тому, аль нет?
– Чего бунтуете, мужики?!
Безликая масса расступилась. Где-то в середине показалась стайка блатных рецидивистов. Вышел Пахан. Взъерошенный, он глядел исподлобья, словно прицеливался – в холостую выстрелит словом? Или все-таки повлияет «базар» на начальника?
– Сан Иваныч, слово имеем сказать! Мы не скоты!! Пойло своё, для свиней – пусть сами жрут! – Хрипло прошипел он. – Хавать невозможно – все кишки наизнанку третьи сутки!
– Сидят на госхарчах, ещё скалятся, кто б меня кормил. Сам семью кормлю… – Буркнул за спиной Попова не менее озлобленный офицер.
Реакция не заставила себя ждать:
– «Хайло» завали, провокатор!
Иваныч покосился с предостереженьем. «Молчи, мол, идиот, если хочешь здоровым уйти домой сегодня, иль в живых остаться – упаси Бог от резни!» – подумал он, но в ответ вступил в диалог с заключённым сдержанно и спокойно. Заговорил так тихо, словно в кабинете один на один беседу вёл. Но слышно было всем и всё. И чем тише говорил Попов, тем внимательнее слушали все вокруг.
– Я не повар, а старший оперуполномоченный службы. Но…
– Ты вопросы решаешь! А этот изоляторы вешает!
– И жрать не даёт!
– На вольном баб тоже не даёт!
Гогот прокатился волной по ораве осужденных, как кто-то шибко громогласный завопил:
– Начальника колонии меняй! Ты наш начальник!
– Не хотим эту гниду! – прохрипел второй заключённый, глядя из-за плеча Пахана. – Интеллигента давай!
– Интеллигент! Интеллигент! Интеллигент! – заревела разъярённая толпа.
Ну и дела…. Вот оно что!? Шок, смешанный с удручённым осознанием случившегося тенью мелькнул на лице Попова. Эк вы хапнули, братва! Ясный пень! Ковязин теперь зуб на меня будет точить! Ну, спасибо! Ну, удружили! Ну, облегчили службу, так сказать! Напряжённо, капитан Попов нахмурил лоб, отпуская мысли, но переходя к действию.
– Тихо! – Поднял он руку усмиряющим жестом. – У меня нет цели становиться начальником ЛТП! И руководство назначается не так. Есть закон. Есть Устав. Служба, офицерский долг, в конце концов. Иерархия! Так было и так будет. Вывести заключенного Ермолова за мной! Пошли, потолкуем…
Ермолова привели на допрос сразу, следом за капитаном, окружив конвоем.
– У этих нутро прогнило, на каждого маляву черкану хоть ща! – Шипел он, наклонившись вперёд. – А ты чист, как белый лист. И толковать умеешь. Разжевать могёшь.
Не было у Сашки к этому заключенному ни ненависти, ни злости. Разобраться силился, конечно, что греха таить – во всех судьбах стремился разобраться так, чтоб по-честному. Чтоб если человек не прав, то понял это и встал на путь исправления. Была присуща некая наивность нашему капитану – верил в чудо победы благостного над бедовым в человеке. И в каждом старался видеть хорошее. От того, видать, и тянулись к нему люди.
Вот и теперь, смотрит он на рецидивиста этого. Ясно понимает – озлоблен Пахан. Но Иваныч упрям и твёрд в своей манере – не чернить никого. В каждом есть то качество, за которое можно вытянуть человека, что за уши… – из всякого срама.
Но и разговор надо вести так, чтоб не дать управлять собой: свора блатных – та ещё компания манипуляторов. Чуть расслабишь узду – уведут туда, куда им выгодно. И потом прыгай, как ёж по раскалённым углям.
– Стало быть: я лист, а вы на нём малевать вздумали?! – Без тени иронии заметил Иваныч.
Смотрит Пахан всё так же пристально и молчит, просчитать его пытается. Взгляд жёсткий. Ненависти нет, но и особенного обожания тоже. С чего ему обожать того, кто властвует сейчас над ним и ясно понимает манёвр бунта.
– Э, нет. Не получится. По-человечески, я всё понимаю. Но с точки зрения закона – никак. Ты, Пахан. А значит – законы знаешь. Так уважай их!
– Не шевели святое!
– В колонию строго режима упекут ведь. Хочешь туда снова?
– Не пугай, начальник! Пуганные.
– О! Разговор получается. Так не ответил на вопрос: третью ходку хочешь? Статьи назвать и меру пресечения, аль сам знаешь?
– А чё ж нет? Давай домой! Валяй!
Стало больно Пахану, одновременно тоскливо о жизни своей гончей. Не тюрьмы он боялся. Как зверь загнан был: позволить опустить себя нельзя. Но и в тюрьме сдохнуть, без неба ясного над головой – не предел мечтаний. Мать – единственный человек, перед кем стыдно ему – лбу здоровому, но для неё по-прежнему родному и любимому. Вот и рвётся душа – то. Мечется. Показать это ментам тоже нет никакого нужды. Лучше повадку звериную оголить, чтоб боялись и не приближались.
– Побег с вооружённым нападением могут тебе дать. Да ещё на фоне организации бунта. Это пять лет минимум. Здесь ты на вольном поселении и уже сейчас можешь готовить фундамент на благополучную жизнь. Есть все шансы встретиться с матерью, любить женщину, обзавестись семьёй. Или хочешь оставшуюся жизнь провести… – так? – Попов указал на руки, окольцованные наручниками.
Напряжение в комнате допросов держалось.
«Думать…» – мыслил в сию секунду Попов, – «Надо заставить думать его головой, а не эмоциями и блатными догматами, которые сломали не одного здорового мужика. Система у вас, система у нас. Но жизнь вне системы – есть. И она может быть счастливой…»
Он продолжил:
– Сюда не по тяжкой попал. И не по убийству с грабежом, как в первую ходку по малолетке. Голова у тебя светлая! Работает! Даже в угаре – сдерживаешься. Знаешь, какой это показатель?
Пахан по-прежнему молчал. Капитан продолжил.
– Это говорит о том, что ты дорожишь свободой. А вот пить… Не бросил. Жаль. Пойло зелёное не одну жизнь сломало – кто-то по пьяни в драку ввязался, кто-то с ревностью не справился. И ты вот – по глупости здесь. Жалеть себя прекращай. Это ещё хуже пьянки.
Заключённый молчал. Чесал только постоянно кисти рук в наручниках, так, словно его щекотал кто. Оно и ясно, наркозависимые и алкоголики не в состоянии контролировать нервное напряжение: то пальцами щёлкают, то зубами скрипят, в людях – чётки теребят, то чешутся, то взглядом шарят – всегда есть особые приметы, которые опытный оперативник считывает на: раз-два. Такие редко умеют себя контролировать. От того и ходки первые бывают – не по большому уму и самоконтролю. Матёрыми и злыми они становятся чуть позже, если выживают в колонии и если есть характер. Но коль попал в круги уголовные – оттуда нет пути назад. Не отпустят. И повадка волчья останется.
Не был Пахан идиотом. И ясно понимал, что путь его определён.
Только вот Александр Попов никак не мог взять в толк, наивно полагая, что никогда не поздно бросить жизнь такую. Каждый раз при встрече диву давался – насколько ж руки золотые у этого мужика: нарды резал, да в удовольствие! Шкатулки, мебель – всё с молотка на рынок уходило.
«Нарды резал… Этот? Может!»
Внезапно мелькнула мысль у Иваныча, а наручники ли он теребит? Что в руке у него?
– Лейтенант Скрябин, освободить от наручников осужденного. Не в тюрьме.
– Не боишься, начальник? – оскалился Ермолов.
– Вопрос – зачем?
– Ни зачем, а чем. – Заключенный выхватил из-за грудков перо точённое.
Смотрит на него капитан Попов, понимает, что тут предел не его измеряется, а Пахана – насколько готов он жизнь свою перечеркнуть этим вот ножом самодельным прямо сейчас.
– Давай!
Завопил Попов… Одновременно конвой опрометью подлетел, заламывая руки заключённого за спину, который, казалось, и не планировал нападать. Но смеялся так, словно псих на привези:
– Сыкло!… – только и сумел он проронить в ответ сквозь истерику. Ломало его. Ох, как ломало!
– Отставить! Отпустить! – Скомандовал капитан Попов. – Ты этим меня в подполковники и начальники не вознесёшь. Себя? Угробишь! Стоит твоя судьба жизни ещё одного мента. Так?!
Пахан только головой помотал, скалясь странно, сменяя презрение уважением, а капитан продолжал:
– Батя мой тоже сидел! Три войны прошёл, а потом его посадили. И я не из другого теста! Но именно он мне в голову – то мою и вложил: никакие понятия и догмы не стоят того, чтоб бездумно нестись под откос собственной жизни. Здесь не я, а ты решаешь свою судьбу! Зарезать? Это всегда можно, особенно когда вкус крови знаешь! По-вашему? Понимаю! Но кому и что этим докажешь?! Решай сам, в чьих руках твоя судьба – во мнении братков, в статье семь – один УК РСФСР? Или в твоих!
– Что предлагаешь?
– Искать мудрые решения. Они есть! Всегда! Уважать себя заставить!
– Бунт поэтому. Мы не скоты. Братва и без меня глотки рвать начнёт скоро!
– Но меня не надо в начальники назначать. Ищите подход к тому, кто у власти. Дело заводить на тебя не буду. В остальном – сам проконтролирую.
– Добро! – Машинально ответил заключённый.
– Отвести!
Пахан:
– Если бы я хотел зарезать…
– Знаю!
То не было бы сейчас в здравии нашего «Интеллигента».
И пока мест работают такие Иванычи, людское побеждает. А значит и без проверки быть харчам послаще! Все знают – в таких местах санпин буйствовать особо не будет. Не принято.
***
Как пахнет скошенная трава в июле!
До сих пор припоминается: вот скосил дед заросли вокруг дома, потомилась трава на солнышке, и разнесся аромат по всей округе! Здорово! А ещё бывало – собирается покос. Всё семейство: и бабушка, и дедушка, и братья, и сестры, и внуки – все прибывают ранним утром на рассвете к моторным лодкам на берег реки Туры: мужчины – сено косить, женщины его переворачивать и мужей кормить, дети по ягоды ходить да в речке купаться.
Ладно работа идёт. Ровным строем друг за другом мужики следуют, в рельефные полосы поля украшая. Смотреть на них и любоваться можно долго, точно так же, как на пылающий костёр. Но ты попробуй сам-то косу в руки взять и провести этак часов пять за трудом таким. Сумеешь?
Однажды так в отдыхе обеденном рыбу удили, щуку поймали, кишки ей вспороли и выпотрошили. Пошли мужики её мыть в реке, а она взяла и уплыла без внутренностей. Во визгу то было! Бульк за ней нырять – нигде нет ни на дне, ни за несколько метров от того места. Исчезла, испарилась, уплыла! Обидно, но не очень – полно другой рыбы: караси, окуни и все крупные, как на подбор. Из них на костре уху русскую и варили. Она, знаете какая из речной свежей рыбки – то?? О! Это чудо, а не блюдо! Обязательно ушицу нужно сдобрить водочкой (столовой ложки хватит) и уголёк бросить из костра, пока кипит, перед подачей к столу. Пару листиков лаврушки и горошки перца, добавить туда свежерубленной зелени из лука и укропа. Не забыть взять квас на покос. Чтоб он оставался холодным, его надо в бидоне закрытом в воду под лопухи поставить. Не хуже холодильника будет держать прохладу в тридцатиградусную жару.
Сиеста как у итальянцев? Обязательна! Нельзя на дневном солнцепёке работать. Потому затягивался обед на несколько часов для отдыха под тенистой кроной деревьев.
Вот счастье-то где в покосах!
Вечером огромная семья возвращается домой. Носы и щеки у всех красные – обгорели на солнце, руки чёрные, привыкшие к загару, а вот тела белые, потому что всё время ситцевыми и хлопковыми светлыми одеждами прикрывались.
Во дворе перед верандой большой семейный стол накрывался. Тут и картошка, запечённая на углях, и яйца домашние варёные, и обязательно русская окрошка на квасу да на густой сметане с мясом, что упрело на печи в бане до той степи, аки тает во рту! Молоко парное, лук с грядки снятый, омытый и так на столе пучками и оставленный с другой зеленью: петрушкой, укропом, щавелем. Ягоды лесные в лукошке, первые поспевшие огурчики свежие парниковые да малосольные, сыр домашний. И всё своё – с огорода, в земле выращенное, руками возделанное.
Какой магазин? Он нужен? Разве что за сладостями и за хлебушком свежим в пекарню…
Мужчинам, кто желает расслабиться – бражка. Дед каждый год перед покосом, по обыкновению своему, с тех самых пор, как с Великой Отечественной Войны вернулся, сам готовил. Пока одни кушают – другие в баньке парятся берёзовыми, сосновыми веничками, тоже свежими – только что с леса привезёнными. Дети, наевшись, на гамаке качаются и песни орут на всю ивановскую. Взрослые усталость снимают: кто в бильярд играет, кто в картишки, кто гармонь раскинул и песни поёт. Всем хорошо. Потом ко сну готовятся. И никто не едет по домам, здесь ночевать остаются – в бабушкином с дедом доме. Расстелют на полу перины, улягутся в каждой комнате по несколько человек, – спят, сил набираются. Потому что завтра новый день. И снова на моторке волны речные рассекать. Сначала старое место проведать – сено переворачивать, чтоб на солнце не сгорело, а потом на новые поля идти и снова косить. Как только сено подсохло, в стоги и копна его складывать. А потом, на перекидных досках, соединяющих между собой две лодки, домой везти.
Так незаметно пролетали летние выходные. Июль плавно переходил в август и начиналась пора сборки урожая да заготовок.
Лето – лето – лето… Каждый месяц песня жатвы начинается с весны! Май – посевная пора. Июнь – прополка, поливка. Июль – покосы. Август – сборка урожая, заготовки. Сентябрь – подготовка к зиме, уборка картофеля и других корнеплодов.
Осень.
Она ведь тоже по-особенному пахнет! Кто копал картофель, собирая граблями ботву в кучки, чтобы после огородно-уборочной жатвы сжечь её на костре, приправив огонь старыми сухими поленьями, опавшей листвой, да отмершей травой? Тот знает этот аромат! Закинуть после в угли кострища только что выкопанную картошечку и съесть прямо здесь, на рыхлой грядке. А воздух какой лёгкий и разряженный! Такой чистый – дышишь, но надышаться не можешь! Потому как у осени особенный аромат остывающей земли, печённых овощей и банного березового веника.
Эх! Хороша банька после работы на огороде! Сто потов соберёт! Но усталость? Как рукой снимет! Чем не спа средь тайги? Нет. Не спа. Круче! Вы не пробовали? Обязательно отведайте на вкус такую осень первозданную, как замыслил Создатель.
Вот жизнь в деревне! Гармония… Здесь она с самой природой! С трудом и отдыхом, что дарит успокоение, но одновременно яркие впечатления. Лучше любого отеля класса де-люкс.
Обязательно попробуйте! Ведь всё познаётся в сравнении…
Но Попова зовут в город – карьеру строить. Слишком уж хорошо учился. Армейская служба на высоком уровне. Офицер. Уж больно голова светлая.
Но нет. Упёрлась жена и ни в какую желанием не блещет уезжать в мегаполис:
– Чего мне там делать? Я тут хозяйка! Вышла утром на крыльцо, вдохнула полной грудью и начала жить настоящей жизнью! А в городе что? Вышла на балкон – выхлопные газы. На лестничную площадку? Уперлась в заднее причинное место прокуренного соседа. Здрасссьте, на работу поехали. Болтаться в этих клетках – квартирах между этажей, как меж небом и землей? Не хочу, Саша. Ты уж меня прости.
Александр пригорюнился немного. Он любил город. Обожал. Ещё со времен армейской Чехословакии. Уж слишком ему нравился ритм жизни городской. Но особенно – интеллект и менталитет – любил начитанных людей, поскольку сам много читал. Жизнь в городе – она ведь там тоже по-своему прекрасна.
– Прости меня. – Никак не мгла успокоиться жена от новости. – Куда мы? У нас трое детей – в коммуналку на десять метров? А тут у нас большая квартира… Дом, хозяйство, родители.
– Мне хорошую должность предлагают и зарплату высокую. Коммуналка – это временно. Будет и своё жильё.
– Не знаю…
– А здесь что? Служба в ЛТП? С начальником сейчас отношения непростые.
– Но ты же не собираешься им быть.
– Нет. Но тот обозлился. Да чушь всё это! Решение принимать надо не про службу – там всё нормально. Служу Советскому Союзу! А как дальше семью кормить – нам не хватает на жизнь, Лена. Если бы не хозяйство…
– А ты уверен, что там будет легче прокормиться? В том и дело – здесь у нас два участка земли. Там что будет?
– Да, думаю, ты права. Если б не трое детей, чуть пораньше – то можно. Но сейчас – слишком высоки риски. Лучше всё взвесить…
Он замолчал ненадолго.
– Есть ещё один вариант: я один пока поеду, всё подготовлю к вашему приезду и на счёт жилья похлопочу.
– И что я тут одна с тремя детьми? Ну, справлюсь, конечно. Но сама мысль: жить в комнате впятером, готовить на общей кухне… Ты представляешь, что нас ждёт там? Девочки привыкли к своей комнате. Ради денег семье страдать?
– Может и правда в суд идти прямо сейчас. Не ждать… Не стремиться к новому званию…
– А почему и нет?! Ты для чего учился на юриста?
– Звонил мне председатель суда. Зарплата там порядком выше. Даже непривычно звучит. Говорит – не хватает квалифицированных кадров.
– Хорошо.
– Завтра с ним поговорю.
– Поговори… Конечно!
На том и порешили.
К чему конфликты на работе и претензия к смене власти? Для чего нужна всякая вражда? Не было у Попова желания подсиживать или смещать начальство. Казус, случившийся недавно, лишь подтолкнул к решению, которое Александр вынашивал очень давно – перейти в юриспруденцию. Дослужить до звёздочек полковника? Это хорошо конечно, но карьера не самоцель. Чувство долга в Попове всегда было слишком развито. До той степени, что некоторые офицерские законы ему чужды были и конфликтовали в нём самом, как несопоставимые вещи для семьи. К примеру, обмывание нового звания. Он навсегда запомнил свою первую офицерскую звезду, когда после выпитого гранённого стакана водки вырубился тут же и его домой принесли: принимай, хозяйка, слишком крепко ему оказалось, прости – мы не виноваты! Обычай такой… Елена лишь головой покачала, да поулыбавшись, принялась откачивать мужа.
Непереносимость в нём была какая-то редкая к спиртному. Наверное, потому и не гулял по бабам, как большинство мужчин. Смотрел на это зрелище не свысока. Часто исповедовались ему друзья, аки священнику – много секретов знал. Но понимал, одновременно: а зачем я буду гулять? Жену люблю. Лену свою. Да и она повода не давала, чтоб на какую-то юбку её менять. Гармонию с ней терять ради этого? Для чего? И красива, и верна, и лишена заносчивости – всё, как в русских сказках про Елену Прекрасную. Повезло с женой. Что уж говорить? Об этом все твердили. Друзья офицеры – завидовали. И знали – даже пытаться не стоит – не увести. Такая женщина не одарит взглядом, а пригвоздит им так, что в глотке перехватит. Испытывали! Но сказать нечего. Уходили ни с чем, поджав хвосты. А мужик-то не больно поражения в этом деле жалует.
Много от женщины зависит в мужчине. Много!
Лена и Саша, словно нашли друг друга.
Мужчина должен оставаться мужчиной. Настоящим главой и проявлять твёрдость. Женщина – должна оставаться целомудренной, но проявлять мягкость. А потому правильнее и ближе к сердцу и душе для Александра была честь не на словах, а на деле. Другого склада человек. Порядочность важнее. Гигиена личная. Интимная составляющая, как нечто братско-сестринское для чистоты души. Офицерская честь? Туда же! Как можно предать такую женщину?
Никак!
Бессонной ночь выдалась. Не мог уснуть, размышлял о решении, которое должен принять. Ответственность судьбы всех семи я – это и есть семья. Знал он, как он рассудит – так жена за ним и пойдёт – верною бок о бок с ним была бы даже в ненавистном городе, поскольку склад ума у неё такой. Но мысль о том, какие испытания переживёт каждая его девочка – три дочки и супруга – не позволяли успокоиться и принять то, что соблазняет. Город – он манит и перспективами, и огнями, и уровнем общения. Да – городские люди отличаются в первую очередь тем, что могут отлично беседу поддерживать. Уровнем образования. В деревне много мужиков, что матюгаются, махорку крутят, пьют, опускаются. Не видит этого жена в той дозе, в какой довелось Попову. Оберегает он её от этого. И детей своих. Но сам думает, наблюдает: вот стоит два мужика. Оба офицеры. Один отслужил своё, домой пришёл, расслабился, пивко взял, шашлычок пожарил и всё вроде бы хорошо у него, стабильно. Но какой-то холодок в семье того офицера: муж и жена думают о себе, живут под одной крышей вместе, но вроде как порознь. Другой офицер домой пришёл – жене помог по хозяйству, родителям на покосе, второе образование успел получить и детей вниманием побаловать. А есть ещё третий мужик, с детства свою жизнь по глупости сгубивший и попавший в колонию. Стоит теперь по другую сторону лагеря в форме арестанта и принимает наказание исправительными работами да лечением для избавления от алкогольной зависимости. Надолго ли хватит того «исцеления»? Слишком озлоблен он. И не может найти в себе силы справиться с этой злобой. Есть ещё четвертый мужик. Простой такой. Добрый. Блокаду Ленинграда когда-то отстоял, домой вернулся, женился, дом построил, хозяйство завёл, детишек пятерых с женою нарожали. Скотины полный двор и некогда в устройстве райского места хандрить. Только разве что в день Великой Победы бражки напиться и поплакать молча о пережитом. А на следующий день всё равно райскую жизнь выстраивать и внукам из дерева игрушки строгать. Кончилась война-то. Пора жить!
Отчего всё так?
Выбор… – личное дело каждого.
Можно, конечно женщин винить в бедах. Они во всём виноваты: никак не даются: то пилят, то бросают, то к мужчинам в костюмчике уходят. Можно родителей винить – детства не дали. Можно соседа осудить – провокатор. Или кого-то друг споил. Но как часто хочется заглянуть в себя? С этого начать?
Любовь то проявляется лишь тогда, когда сам начнёшь беречь себя ради дорогих сердцу людей. И им от того легче становится. А как на душе – то после светло!
Часто преступники после дел, что наворотили, потом матерям в глаза смотреть спокойно могут? Или женщинам, от которых разум теряют, но знают – не его она, хоть и хочется – нет мочи как! И потому ещё больше спиваются, руки опустив? Эээ, нет, братцы, так дело никогда в гору не пойдёт. Потому что единицы находят в себе силы начать с самого главного – с прощения! Оно ведь нужно в первую очередь самому обидчику. Потому что после, как гора с плеч. Это, как полная ремиссия тяжёлой болезни.
Вот и алкоголизм и наркомания – болезнь. Не вылечишься – под откос пустишь не только свою жизнь, но близких загубишь. Детям? Детство угробишь беззаботное. Жене? Бабского счастья лишишь. Себя? В могиле от цирроза печени раньше времени сгноишь.
Мечется душа. Не все выдерживают. Мук этих. Грех во как держит! Крепко! Потому и хоронят свою жизнь на нарах, что не в силах справиться с искушением. И не получится. Невозможно справиться с тем, что от Дьявола без Бога.
Бога нужно искать.
А любовь? И есть Бог. Потому – от любви к ближнему и нужно начинать. С проявления заботы. Без неё не сможешь ни себя спасти, уж тем более родного человека уберечь. Пьющий и гулящий мужик, он ведь не только себя губит.
Поднялся Попов с постели. Темно вокруг. Спят все… Сопят. А он ходит, любуется ими в ночи. Дочери носы курносые спрятали под одеялами, жена раскинулась на подушках, эк вырубило её, что рот немного приоткрыла. Упласталась, бедная за день: работа, вечером – дети, кухня, щи да борщи, огород. Спит. Крепко спит. Будить не хочется. Жалко её. И на душе тепло от того, что есть она у него такая. Верная и любимая помощница во всём.
Дочери… Маханькие две – рыжая и чернявая. Задириха да неспутиха – так их мать называет, когда ссорились. Но любили друг друга. Старшенькая. Первенец любимый! Все ждали пацана, но родилась Тома. Умница какая растёт. Сколько матери помогает! А учится как в школе хорошо и рукодельница какая!
Нет. Нет смысла опрометью бросаться в город. Можно и здесь жить. Работать. Детей поднимать. Можно!
Детство. Оно либо есть, либо его нет. Отнимают взрослые, утонувшие в собственных обидах у ребятни золотую пору. Тянут ко дну не только свою судьбу, но и мирок вокруг себя, в котором живут: родители, сестры, братья, жены, дети. Что такое маленький человек, родившийся в разрозненной семье? Уже отягощен камнем, что тащит на дно с рождения, грузом, порочащим дар самой жизни и выбору в нём. Пока ребёнок мал, даже не ведает, что у его родителя пьющего или принимающего наркотики есть выбор жить другой жизнью.
Но выбор есть всегда!
«Вот и у меня есть выбор» – шепнул Саня. – «Остаться здесь. И вить наше гнёздышко…»
– Что, родной?! – очнулась ото сна жена, судорожно повернувшись к нему.
– Ничего, спи! Спи, давай.
Лёг он рядом, обнял её и забылся в радости тепла семейного.
Ночной приговор
Ночь. В доме тепло и темно. Девочка, лет одиннадцати, проснулась от странного возгласа. Она развернулась в кровати, отодвинувшись от стены теплой печи, приходя в себя от сладкого крепкого сна. Резкий поворот заставил её глаза раскрыться, и она тут же защурилась, избегая яркого света зажжённого ночника, зияющего в ночи тёмной залы, где она спала на расправленном диване.
– Папа, ты ещё не спишь?! – прошептала томным сонным голоском темноволосая синеглазая девочка-подросток, разрушая давящую, сосредоточенную тишину. – Почему? Так поздно…
– Спи!… Я ещё немного поработаю.. – спи! – Ответил отец, вновь уткнувшись в кипу документов, загромоздивших стол.
Его лицо было напряжено. Морщинки между бровями выдавали сложные решения, а взгляд был наполнен открывшимися истинами проступков чужих людей, дальнейшая жизнь которых оказалось сегодня в его руках. Лишь от оклика дочери он точно просиял, улыбнувшись удивлением. Поспешно, Александр Иванович успокоил девочку обещанием, что через пять минут погасит свет и пойдёт отдыхать.
Девочка тут же вспомнила, как выполняя уроки до позднего вечернего часа, обессилев, и, от того, перестав ясно мыслить, она прилегала, чтобы чуть-чуть расслабиться. Но задремала и не поняла, как очнулась от заботливых рук матери, бережно укрывающих маленькое хрупкое родное создание в только что расстеленное свежее постельное бельё прямо на тахте в гостиной.
– Спи – спи… – Эхом отозвались и слова матери свежими воспоминаниями о том, как она очутилась здесь – в гостиной. Девочке припомнилось, как мама уложила её, бережно и аккуратно сложив учебники с тетрадками в стопку на край стола. Казалось, она улеглась в постель только что, но стрелки часов показывали без четверти второго ночи и все вокруг спали, кроме отца, который до сих пор работал за письменным столом и свет, исходивший от лампы, на самом деле был приглушённым, даже тусклым. Это была старенькая раритетная лампочка Ильича, удивительным образом сохранившаяся до нынешних дней.
Девочка вновь взглянула на фигуру отца, уже показавшуюся тенью в ночи, склонившуюся над грудой папок. Она вновь отвернулась к тёплой стене побеленной русской печи, сохранившей тепло вечернего огня, уткнувшись носом в подушку, вмиг погрузилась в крепкий, сладкий сон. Детский сап растворился во тьме среди шелеста листовок документов, отпечатанных и рукописных бумаг, фотографий, вещь док улик, сшитых в дело. Лишь уверенное поскрипывание писанины, разносившееся от твёрдых росчерков шариковой ручкой, нарушали умиротворяющую тишину этой ночи.
Но иногда, сам того не замечая, Александр Иванович громким шёпотом выдыхал задумчиво и опечаленно, стянув губы в трубочку. Точно бы так он пытался облегчить задачу, представшую в запутанном деле.
Как хотелось спать телу, но голова, переполненная информацией и, фотографическими эпизодами жуткого убийства, отказывалась ото сна, уводя мысль за ходом расследования и представленных доказательств.
Чего же не хватало?! Выстраивая в логическую цепочку теорию следователя, размышляя, Александр Иванович вырисовывал достоверные факты, собирая их в последовательно выстроенные мотивы преступления. Но что-то шло не так… Выписывая сомнения на отдельном листке бумаги, навеянные интуицией и опытом оперативной работы прошлых лет, судья колебался в слишком идеальной картине и чересчур простом чистосердечном признании подсудимого юноши призывного возраста. Следствие доказывало, что тот учинил расправу над собственным отцом, который слыл алкоголиком и семейным тираном, держащим дом в страхе долгие годы. Снимки дела, отражали всю хладнокровность деяния: его закололи, словно скот на бойне…. – на чёрно-белой фотографии, лежащей на краю стола, было запечатлено тело, из груди которого торчали вилы, а труп был распластан среди сена старого гнилого сарая.
Не хватало улик… Не доставало посекундной хронологии событий того злополучного вечера.
Вынести приговор сейчас – не беспокоясь об огрехах и пропусках следствия, опираясь на обвинительные натянутые, лениво, но тщательно подобранные и сшитые в дело гипотезы – означало упечь в тюрьму молодого парня, против которого ничего нет, кроме чистосердечного признания.
В раздумьях, судья не спешил с вердиктом.
Так минуло некоторое время. Когда стрелка часов указала на без четверти четыре утра, в комнату вошла женщина и застала своего мужа то ли задумчивого, то ли вздремнувшего над работой. Кулаком, он подпирал себе лоб, сгорбившись поверх бумаг. Он словно подглядывал, не отпуская взором текст решения дела.
– Саша! – Шепнула она, едва дотронувшись до плеча супруга.
Который тут же вздрогнул, отойдя от неспокойного полусна, до невыносимого наполненного замысловато-тяжёлой головоломкой уголовного дела. В недоумении, он переспросил:
– А! – Что?!
– Ты уснул? Иди спать! Пятый час уж скоро! Через два часа вставать … Иди давай!
– Да-да…. Я не сплю! Не спать… – Точно отдал себе приказ измотанный мучительными терзаниями судья. – Приговор не закончил… Дело запутанное… На мой взгляд, не хватает доказательств…
Чувство вины и самоотверженного долга не давали покоя. Улечься в постель сейчас – означало для него: поставить под откос чью-то жизнь….
В этот самый момент, где-то на другой стороне города, возможно совсем не спал подсудимый. С содроганием, ожидая наступающего дня и неизбежного приговора: «Виновен!»
– Всё равно два часа погоды не сделают…
– Да. Но… – На секунду, он призадумался и ответил. – Пятнадцать минут и иду…
Мужчина продолжил расписывать на бумаге скопившиеся вопросы к следствию, к прокурору и к адвокату. Пока жена, отправившись на кухню за водой, ожидала корпящего над ночным приговором мужа.
Она поступала так всегда: на рассвете – провожала, поздно ночью – дожидалась, когда нужно поднималась, провожая в дальнюю дорогу на советы и заседания в областные командировки…
Елена являлась воплощением мягкого, но такого необходимого для любого могущественного мужчины тыла и семейного тепла.
-/-
Наутро дом проснулся. Вновь заработал телевизор, вещая новости первого канала. Проснулись дети, собираясь в школу. Все вокруг о чём-то болтали, иногда посмеиваясь. Лишь младшая дочь была грустной.
– Ты чего!? Не выспалась? – слегка подтолкнула старшая девочка меньшую плечом.
– Нет.
– Не хочешь в школу?
Ничего не ответив, девочка надула губы. Буркнув что-то нескладное в ответ, она подумала: « …Мало того уснула и не доделала уроки, так ещё и вчера трояк схватила по литре…»
– Я давно не был на родительском собрании. Как успехи в учёбе? – Точно читая мысли, поинтересовался проницательный отец.
– Нормально, папа! – Сказала старшая рыжеволосая сестричка, радостно улыбаясь пухлыми розовыми губами его любознательности.
– Молодец! Вечером дневники на стол. Проверю всех.
Девочки переглянулись. Только самая маленькая темноволосая дочь, искоса уставившись на старшую сестру то ли завистливо, то ли печально, но ни чуть не злобно, она без аппетита откусила кусок бутерброда и запила его чаем с молоком. Когда отец ушёл из кухни, раздался шёпот:
–Ты чего?!
– Ничего.
– Два получила что – ли?
– Нет. Но троек полно. Да и вообще ненавижу школу! Не хочу туда идти!
– Почему!?
– Не знаю… – Не нравится. Плохо.
– Где плохо? – Подошла к обеденному столу мать, вопросительно взглянув на девочек?
– Лиля в школу не хочет…
– Ну! Милая моя! Мало-ли что ты не хочешь!
– Кто не хочет? – Переспросил отец, услышав разговор. Он тут же заглянул в кухню, на ходу затягивая на шее галстук.
– Я. – Честно призналась младшая дочка. Ответ прозвучал так робко, что его было едва слышно среди шума холодильника и вновь закипевшего чайника.
– В чём дело? – Строго спросил отец.
– Ни в чём. Трудно. – Быстро ответила девочка.
– Хм. Учиться всегда трудно! Но надо! Или хочешь полы мыть всю жизнь и убирать туалеты за чужими людьми?
– Нет, не хочу…. – Надула та губы.
На этом разговор был закрыт. Мама посмотрела в окно, и, поторапливая главу семейства, промолвила:
– Машина пришла, Саша. Давайте, всё! А то на уроки опоздаете, девочки!
Александр Иванович, подчиняясь призыву супруги, развернулся в сторону выхода, на последок добавив:
– Вечером готовьте дневники. – И, посмотрев на младшую дочь, добавил: – Ждёт разговор.
***
Александр Иванович пользовался большим холодновато-уважительным почётом среди сотрудников правоохранительных органов, адвокатуры и прокуратуры. Никогда не крикливый, всегда внимательный и справедливый, он представлял собой обличие истинной буквы закона – в этом городе. Без пристрастия относящийся к деньгам и подаркам, он приучил коллег не принимать на его имя никаких презентов, даже самых маленьких, казалось бы, безобидных шоколадок. Для него были ведомы подоплёки подобных благодарностей, – пусть искренних и доброжелательных! Справедливость, в подобных случаях, всегда спорит с симпатией к хорошему человеку, который уже завтра может выбрать неверный путь, сломаться или вовсе возомнить себя безнаказанным, по разным разумениям, но одним из которых непременно станет: «Давненько схвачено – «оплачено» … Дружу с судьёй! Или прикармливаю…».
– Александр Иванович! Тут вам коробочку конфет вчера вечером передали…
– Какую? Кто?
– Так кто ж – Ширяевы! В благодарность за объективный исход судебного заседания. Думали ….
– Лиза! Лизонька! Сколько буду говорить – не брать! – Спокойно отреагировал мужчина, невозмутимый и твёрдый вид которого мгновенно навёл трепет на хлопотливого секретаря. От прямого и ясного взгляда начальства у той, казалось, задрожали коленки. Уж очень он умел доходчиво разъясняться одним лишь строгим взором из-под очков.
– Но я подумала… Вроде бы всё позади… Так может..
– Верните! Обязательно.
С этими безапелляционными, но тихими и беспристрастными словами, мужчина удалился в свой рабочий кабинет. Невозмутимый, он неуклонно следовал своим принципам в жизни.
Многие хотели бы взять с него пример, но не у всех получалось. Жить честно – означает, порой поступаться собственными желаниями.
Ещё в юности, вихрастый и симпатичный Сашка с жёсткими короткими волосами, большими открытыми глазами и белозубой улыбкой, познал значение слов: долг и честь, впитав в себя, словно губка, наставление отца – деда Ивана, который прошёл три войны – Советско-Финскую, Великую Отечественную и Русско-Японскую одна тысяча девятьсот сорок пятого года. Он учил: «… лучше служить Родине, надевай погоны, сын! Это всегда свой угол, стабильность, безопасность, защита, но самое главное – дисциплина и самодисциплина…».
Отслужив в армии, несколькими годами позже, Саша связал свою судьбу с военным долгом, дослужился до офицерского звания первого, второго, третьего…
Скептики и сплетники подметят: «Какой офицер на гражданке!? Он боевого пороха не нюхал! Войну не видел… – «офицер!»…». Иного сарказм задел бы, но не Александра Ивановича. Так уж вышло – армия приучила помалкивать.
Точно один год пролетели пятнадцать лет со дня его дембеля, но от него так и не были услышаны истории о армейской жизни ни в семье, ни в кругу друзей, ни на работе. Именно этот срок ограничивал молчанием о службе в секретных войсках. Там – то он и попал под покровительство настоящих боевых офицеров – патриотов своей Родины. Единственный из призыва, он был сослан за пределы Советского Союза и направлен на службу в Чехословакию, благодаря хорошему знанию английского языка. Вспоминая это всю последующую жизнь, Александр Иванович будет молча нести уроки и выводы, приобретённые за годы службы на чужбине, но так и не обмолвится о задачах, поставленных перед закрытой дивизией, в миссию которой входила транспортировка советских ядерных боеголовок за пределами СССР. Некогда богатый густыми и непослушными чёрными волосами, сегодня, в свои сорок с небольшим лет, он наполовину облысел.
«Типичный сыч – судья» – могут сказать особенно озлобленные житейскими проблемами люди: – «Много думает, врёт, взятки берёт, поэтому быстро лысеет!… Судить вредно!». Но истинная причина потери волос крылась в армейской срочной работе с опасными для жизни ядерными веществами.
Что такое честь офицера?… Об этом спето много песен, снято фильмов и написано книг, но стать таковым самому – участь не каждого. Словно помазанные, офицеры выделяются из толпы солдат внутренним стержнем и явным достоинством, которое красноречиво подчёркивает мундир. Это звание, не имеющие срока давности и времени. Став офицером однажды, уже не опустится в унынии подбородок и не станет лукавым взор. Всегда собранные и готовые отдать служебный долг Родине, офицеры остаются таковыми на всю жизнь. Но есть и те, которые рождены для погон. Достоинство в таких в крови с самого рождения. Таким являлся Александр Иванович. С юных лет он относился к любому занятию со всей ответственностью и самоотдачей – от учёбы в школе, училище, академии и, – до зрелой жизни. Получив высшее юридическое образование, он сделал выбор в сторону правосудия – путь меры. Взвешенные решения – вот чем отличалась данная служба. Высшая власть в суде его перелистала и заставила стать мудрее. Всё меньше он стал идеализировать самого человека, всё реже почитать материальные богатства и зажиточных людей, совершающих дешёвые поступки, и всё больше уважать малообеспеченных, способных к высокой идеологии, правильному выбору и скромному образу жизни. Богатства для него не соизмерялись в материи, гораздо важнее дух людской и воля.
Начитанный и недурно знающий историю, он много мыслил и старался вкладывать открывающиеся познания в сознания своим детям: «Хочешь узнать человека? Дай ему власть и деньги…» – вторил он взрослеющим дочерям. Немудрено! Ещё Наполеон Бонапарт говорил о подобном так же: «…дай человеку власть и ты узнаешь, кто он…». Но немаловажную роль в современном мире играли и деньги. В особенности сегодня, когда на дворе полным ходом шагали девяностые годы двадцатого века.
Люди часами прозябали в нескончаемых очередях за хлебом по талонам. Парни мечтали о «варёнках», крутых магнитофонах и о модных сигаретах Marlboro, а девчонки о пестрящих сочными красками ласинах и разноцветных капорах. Дети узнавали вкус жевательных резинок «love is…», шоколадных батончиков «Mars» и «Snikers», грезили о настоящей кукле «Barbi». Всё вокруг имело страшный дефицит, и, казалось, этому не настанет предел! Люди стали привыкать к такому укладу жизни и уже без показательных истерик отстаивали часы в очередях, а порой с энтузиазмом искали импорт по блату или на чёрном рынке, выращивали овощи на садовых грядках. В маленьких городах, сёлах и деревнях обзаводились животиной: курами, поросятами, рогатым скотом. Ни для кого не казалось удивительным увидеть стадо коров посредине городской площади какого-нибудь маленького городишки, как этот – маленький городок на Севере Урала, плотностью в тридцать тысяч населения.
Но была у всей присущей романтики девяностых годов и другая сторона. В разваливающейся на глазах стране начала процветать наркомания. Александр Ивановича с содроганием думал о том, в какое время растут его дети. Однажды проснувшись утром, он обнаружил свой огород вытоптанным. Месяцем ранее, пропалывая грядки, жена не стала избавляться от мака, искренне надеясь сохранить алые цветы, как украшение для сада, а когда растение набрало цвет, в земельные владения судьи и соседей кто-то совершил набег. Аккуратные грядки были спущены в глубокие борозды, местами плодоносные и набирающие силу овощи – поломаны, а мак – срезан подчистую.
Наказать?!
Пойди! Поймай! – Не пойман – не вор!…
Система правопорядка и суда не была идеальной в это сложное время пост развала Советского Союза и становления демократического российского государства. Нарсуд девяностых терпел шквальный поток дел разного уровня сложностей, наблюдалась настоящая сумятица и неразбериха среди простых и сложных дел на долю одного судьи, которому на дню приходилось рассматривать достаточно много исков: с утра административные наказания, штрафы и взыскания, позже слушание дела об умышленном убийстве, после обеда – развод, где в пух и прах рассорившиеся супруги устраивали раздел совместно нажитого имущества, учиняя моральный террор друг другу не на жизнь, а на смерть.
Однажды родные дочери поинтересовались у Александра Ивановича:
– Папа, а какие дела самые сложные? Наверное, уголовные? Там где убийство?
На что он удивил откликом:
– Нет. Самые сложные дела – бракоразводные… Когда раскрывается скрытая сущность в человеке и начинается делёжка не только недвижимости…. А готовы друг друга «съесть»! Делят вилки и ложки, пуговицы! Когда один готов оставить другого без штанов, на улице… Да ещё и с собственными детьми.
– Женщины чаще страдают?
– Некоторые женщины детей с мужчинами оставляют без угрызений совести. И обанкротить мужчину, которого ещё годом ранее называла любимым, ненаглядным, – считают правильным…
Поистине… – разводить меркантильных супругов, всё равно, что участвовать в житейских скандальных баталиях, доведённых до своего апогея со всеми вытекающими последствиями. Сохранять при этом нейтралитет, холодный рассудок, принимая верные решения о чужих людях, которые не в состоянии отделить собственные оскорбления и кровную месть от единственно правильного решения. В пользу для всех членов семьи. При скандальном разводе любая корыстолюбивая мелочь раздувается до огромного слона, сфабрикованного в кучу доказательств из чеков, выписок и прочей счётной волокиты. Если посмотреть на бракоразводный процесс со стороны, то неволей вспоминается сказка о Кощее бессмертном, чахнущем над тлеющими костями разрушенной жизни. Он упорно собирает свое «злато» в кучку, холит и лелеет собственные обиды, взращивает злобу, и причитает: «Лучше помру, чем отдам!»… Отдавать случалось ему или ей, – неважно, кто из них становился «кощеем» – жена или муж. В этом суду и приходилось разбираться на месте.
Но не сегодня. Не в этот день. В утренний час, Александру Ивановичу предстоял совершенно иной процесс.
Дело об убийстве отца сыном – это тяжёлое уголовное разбирательство, над которым председатель суда был намерен досконально поразмыслить, поскольку в виновности подсудимого всё так же сомневался. А к следствию у него возникли вопросы. Предстоял важный и сложный день, изнуряющий умственной атакой, с поправкой на объективную справедливость в кубе с доказательствами или напротив – их отсутствием.
– Прошу всех встать! Суд идёт! – Раздался громогласный призыв секретаря суда. Началось заседание. Александр Иванович, облачённый в мантию, вышел в отворившиеся двери и проследовал на центральное высокое кресло в просторном зале. По сторонам, слева и справа от него, расположились члены судейской коллегии. В зале стоял тяжелый и влажный воздух, который ещё сильнее удручал обстановку и без того напряженного события.
Подсудимый – молодой парень в возрасте восемнадцати лет – казалось, не дышал! Точно скала, он погрузился в немой и холодный стопор. Опустивший голову, молчаливый и, словно – безжизненный…Лицо его напоминало восковой монумент – бледное подобие человеческое. Находясь под следствием, молодой человек несколько суток не спал только лишь от того, что испытывал невероятно тяжкие потрясения. Мать его всё время была рядом. Её измотанный вид резко отличался от обычного облика людей, находящихся в данный момент в зале заседания, но более всего – кричали её глаза. Они молили о пощаде!
Сын особо не хотел с ней говорить ни в ходе расследования, ни в каком другом ключе, а обменивался лишь вынужденными репликами по назиданию следствия и суда. Как, впрочем, и с любым, кто пытался дознаться хоть немного истины о том страшном вечере.
Александр Иванович внимательно вслушивался в показания свидетелей.
Интуиция в правосудии – дело неблагодарное, если она не подкреплена доказательствами, но всё же важное и необходимое! Именно на шестое чувство опирался сегодня председатель, глядя из-под очков то на мать, то на сына, порой теряя из поля зрения докладчиков судебного процесса. Решение в исходе данного дела зародилось в голове Александра Ивановича задолго до начала слушания. Бессонной ночью, он очертил перспективы сегодняшнего разбирательства, просчитав все возможные варианты показаний свидетелей, ответы следствия, доказательную базу защиты и обвинения. Он решил назначить дополнительное судебное следствие по невыясненным обстоятельствам и недостаточности количества улик до вынесения приговора. Подобных действий местная судебная практика не припоминала – как правило, судьбы преступников решались в зале суда, в некоторых случаях – апелляционным процессом, но чтоб назначать дополнительное судебное расследование!…
Судьба человека важнее. Он не противоречил законодательству и так поступал в этот день, отталкиваясь от законов гораздо более высоких, чем Уголовный Кодекс Российской Федерации – законов Мироздания, законов Божьих. И чувствовал облегчение. Возможно, совершенно непоследовательный, неожиданный и нестандартный исход, подрывал доскональность работы, проделанной следственной и оперативными группами. Но так честнее! Именно так должен работать судья – беспристрастно относясь к стороне коллег, к стороне следственных органов, к стороне защиты или обвинения. Правопорядок во всём, но выше истина. Именно истины от каждого сложного или простого дела пытался добиться Александр Иванович.
-\-
Вечер в домашней обстановке готовил Александру Ивановичу беседу с дочерьми, которые почему-то никак не могли раскрыться перед ним и услышать призывы в полной мере. А ведь всё чего он желал своим девочкам – это счастья и самореализации в будущем. Самая большая проблема в жизни каждого человека – это отсутствие ума… Внешность и физические данные могут быть у всех, да и компенсировать можно современной медициной! Но вот отсутствие ума… – беда!
«Учиться, учиться, и ещё рез учиться!»… – как завещал великий Ленин!» – вторил он детям и усиленно занимался их воспитанием.
– Лиля! – Пригласил к ответу младшую дочь уставший, но держащий лицо главы семейства отец.
Девочка вошла в большую комнату неуверенной походкой, соединив кисти рук ниже пояса в крепкое сплетение пальцев, поджав губы. Молчаливым жестом головы, она подтвердила свою готовность.
– Дневник приготовила к проверке?
– Сейчас принесу. – Покорно промолвила та и удалилась в детскую комнату.
Каждый раз, держа ответ за школьные отметки, сердечко девочки замирало, сжимаясь в огромный нервный ком, пускающий лихорадочные импульсы в тоненькие руки и ноги. Едва заметными казались содрогания, коленки её подкашивались, душа убегала в пятки, но стоять перед родителем с ответом надо было.
Отчего столько волнения?
Успеваемость Лили с каждым месяцем становилась всё хуже и хуже. Она боялась сурового отцовского взора и твёрдой басистой интонации, за которой непременно следовало наказание: «Пока не исправишь оценки, никаких песен и выступлений на сцене…». Он никогда не бил детей, но было достаточно взгляда, чтобы дать понять, что расплата за лень не минуема.
Да – вялое рассредоточенное состояние, свойственно всем людям, в особенности детям, если мысли их не в учебниках, а где-то на улицах с друзьями. Бывало, случалось трудно собраться и посмотреть в книгу, не увидев там – фигу! А она так часто появлялась – незамысловатая фигура из пяти пальцев, превращающая голову любого разумного человека в сущий дуб.
Но если бы то была только лень и невнимательность!… Все три девочки добросовестно учили уроки каждый день, но от чего-то учёба в новой школе не заладилась у двух последних, в особенности у самой младшей.
Лиля проследовала к столу, сняла сумку со спинки стула и, вынув дневник, принесла отцу:
– Папа, там у нас запись – родительское собрание скоро…
– Понял. Посмотрю.
Девочка хотела идти, но отец остановил. Раскрыв первую же страницу, увидел неуд по русскому языку. Указывая длинным указательным пальцем на красную оценку Лидии Владимировны, лаконично промолвил:
– Почему?! И сегодня!
– К доске вызывали.
– И что? Уроки не выучила?
– Учила.
– В чём дело тогда? – Выдохнул он, поднимая широко распахнутые глаза на дочь.
– Выполняли упражнения. Вызывали из журнала любого – кого угодно. И меня вызвали. Писала под диктовку и делала разбор предложений.
– Что подлежащие и сказуемые отличить не можешь?
– Могу….
– Главные и второстепенные члены предложения? …
Перебив отца девочка продолжила:
– Это подлежащее и сказуемое – главные. Дополнение, определение, обстоятельство – второстепенные… И деепричастный оборот выделила. Весь разбор сделала нормально.
– Ну и в чём же дело тогда?
– Орфографических ошибок много. Шесть ошибок в 1 предложении.
– Что!?
– В одном слове три ошибки… В другом две и ещё в двух по одной….
– Браво! Лия!
– Пап… – Насупила девочка распухший красный нос. Глаза давно налились слезами, горло перехватало и пересохло, она не знала, что ему сказать и как оправдать себя.
– Что пап?!
– Я исправлю.
– Книжки читать надо! А не музыку слушать! Если нет чутья языка – зубри правила! И начитывай обычные книги! А лучше правила не зубрить, а понимать!
– Как понять правильное написание слов? Их невозможно все запомнить…
– Проверяемые непроверяемые слова! Словообразование! Голову включай!....
– Угу… Не могу вспомнить, когда к доске вызывают…. Не могу собраться и ответить. Боюсь…
Александр Иванович не нашёлся, что посоветовать сразу, когда вмешалась мама:
– У меня так же в детстве было, когда вызывали к доске, словно паралич сковывал, руки немели и тряслись, голова не соображала вообще!…
Молча, но придирчиво, отец уставился на мать, подчёркивая недовольство к реплике. Разве это могло помочь сейчас?! Он искренне считал, что со страхами необходимо совладать. Надо быть сильными духом людьми. Он продолжил:
– Выход один – читай! Зрительную память развивай! Нет чутья русского языка от природы – значит нарабатывай! Читать! Читать!! Читать!!!
– Не люблю читать по программе… – буркнула под нос дочь.
– Читай то, что любишь!
Лиля задумалась. А и вправду! Что она любит читать?!
– Если не знаешь что читать – у отца спроси. Вновь вмешалась мама.
– У нас такая шикарная библиотека! А ты ни одной книги за каникулы летние не прочла!
– Прочла по программе, что задавали. Правда, не всё и не до конца…
– Не нравится программа – но её всё равно надо читать!
– Знаю.
– Знает она!
В самом деле. Отец был прав – его целью стало развитие любви к познанию, которое можно было получить исключительно из чтения. Читать жизненно необходимо в современности! Пусть не всегда и именно то, что задают в школе… Но всё же – надо! Он решил привить любовь к литературе в младшей дочке-подростке через её интересы. Несколькими годами позже Лиля всерьёз заявит, что её любимая книга «Фаворит» Валентина Пикуля, и начнёт зачитываться биографиями сильных, влиятельных и знаменитых женщин. А пока – девочка вела отчаянные поиски любви к литературному чтению, и никак не могла найти, с трудом вынося школьную программу. Её тошнило от шаблонов…. Ненавидела она и заранее заготовленные фразы-ответы одноклассников, притворно восхваляющих то или иное произведение на уроке, но тут же на перемене, оскверняющих высокую русскую литературу такими же русскими матерными словами…. Не принимала стихи всех, кроме Александра Сергеевича Пушкина. Лилия обожала его поэзию, сказки, повести и рассказы. В особенности, ей полюбился «Дубровский»…
Спустя час отцовских наставлений, разговор с дочерью был закончен. Десять часов вечера сообщали об одном – пора завершать уроки и ложиться спать – завтра снова в школу. Девочку отправили в детскую с положительным зарядом на завтрашний день – Лилия была готова на исправление оценки, как всем показалось, на все сто процентов. А сам отец остался дорабатывать следующий ночной приговор. Мать привычно ушла в спальную, через два часа вернулась за мужем, не в состоянии уснуть спокойно, когда тот уже которую ночь практически не отдыхал.
Так происходило изо дня в день, из ночи в ночь. Александр Иванович продолжал работать по двадцать пять часов в сутки, а его супруга Елена Васильевна охранять покой и здоровье мужа, детей, семьи.
Верная и надёжная, мягкая, но одновременно устойчивая духом, точно определившая ценности своей жизни ещё в юном возрасте, супруга Александра Ивановича шла бок о бок с любимым человеком долгие двадцать лет. Из года в год она поддерживала мужа, выполняя обязательства супружества и материнства, обеспечивая настоящий тыл – дом, в котором всегда ждут, где всегда рады. Не допускающая даже мысли о том, что может быть иначе! Редкий случай: от рядового – до офицерских погон, но вместе.
Уже в семнадцать лет Елена Васильевна совершенно точно определила – какой мужчина ей нужен, но мимо которого она прошла бы стороной, гордой девичьей поступью. Точно равноапостольная, справедливая, но не озлобленная, с врожденным чувством такта достоинства, она никого не унижала, но уверенно держала добродетель, дистанцируясь от тех кавалеров и мужчин, которые отталкивали вызывающим поведением, самоуверенностью и самовлюбленностью. Она словно видела каждого насквозь. И немудрено! Родившаяся в многодетной семье, Елена была четвёртым ребёнком, где росло трое старших братьев и ещё одна младшая сестрёнка. Так повелось, когда мать уходила на работу в детский сад, маленькую Лену поднимали с постели, и она принималась к трудам на кухне у огромной русской печи, завершая приготовление еды для большого семейства, затеянного матерью ранним утром. После – бралась наглаживать старшим братьям и отцу рубашки, брюки, отправляя кого в школу, а кого на заводскую службу. Лишь после утренних дел собиралась сама и уходила на уроки.
С детства Елена Васильевна, как губка, впитывала знания о мужчинах: их психологию, мышление, мужскую манерность. Родные братья в этом помогали. Если она шла на танцы и ей вдруг интересовался какой-нибудь парень из соседней деревни, его пыл охлаждало одно лишь остерегающее словосочетание, нашептанное приятелем: «… сестра Михайловых!» – какими ревностными, правильными, бойкими и даже грозными слыли её братья. Но таковыми были для чужих, а родных младших сестрёнок они окружали заботой, поддержкой, никогда не отказывали в совете или нужном слове.
В отчем доме Елены Васильевны был идеальный порядок. Мать усердно поддерживала уют, иногда поругивая отца за выпитую бражку, поскольку у них было не принято распивать спиртные напитки, но он периодически давал слабину. Вернувшийся с фронта, прошедший военную Блокаду Ленинграда, переживший контузии, папа Елены Васильевны не имел привычки громко кричать в доме, устанавливать жёсткие мужские правила и тем более распускать руки. Он был очень добрым человеком и молчаливым. О ужасах Великой Отечественной войны не рассказывал. Лишь временами, в майские праздники Победы, позволял себе уйти в запой… Всегда сдержанно и немногословно…. Унимая мужскую слезу, упрямо скатывающуюся при виде поздравительных открыток детей, каждая деталь которых была старательно выполнена их ребятишками. Мать Елены Васильвны начинала привычно шипеть на мужа, чтоб тот не срамил дом пьяным духом, и отправляла отсыпаться в баню, которую он отстроил собственными руками, превратив её во второй дом.
Лена очень любила отца – ласкового и доброго. Обожала своих братьев, которые всегда с ней считались, ценили, а порой откровенничали.
В их семье укоренились высокие манеры и подчёркнуто уважительное обращение к старшим родственникам. На «Вы» – так! И только так называли дети своих родителей! В доме поддерживалась безукоризненная чистота. В основном воспитанием Елены и её остальных детей занималась их мать – Лилия Кирилловна – женщина, имеющая гены потомственного дворянского рода, остро запомнившая период революции, раскулачивания и принудительно-добровольной ссылки на Урал, когда была совсем ребёнком.
Не распутная, приученная к морали, Лена стала последователем семейных устоев. Все мы родом из детства!…. Чувствуя меру мужских противоречий, смекнувшая суть ценностей – Елена Васильевна выбрала для себя путь целомудрия, наблюдательности и трудолюбия. За кого выйти замуж, – она решила для себя сама – и пусть застенчиво, но уверенно. Среди бравых парней, рвущих на себе рубахи и зовущих в пляс на танцах шестидесятых – семидесятых годов, она предпочла скромно прислонившегося брюнета к круглой железной печи старого деревянного клуба. У него были большие синие глаза и белозубая улыбка, держался он особняком, стараясь не привлекать к себе внимания, заняв наблюдательную позицию. Через пару месяцев после знакомства, она сказала своему другу: «Давай поженимся?»… На что тот шокировано, но воодушевлённо ответил: «Давай…. – Попробуем…» И она попробовали! Вот уже двадцатый год как….
С невероятным усердием и теплом она вила семейное гнёздышко. Без тени сомнения – очень любила собственного мужа, хранила ему верность и по сей день. Слишком правильный и упёртый, он не отпускал не завершённых дел, порой в ущерб для собственного здоровья… Елена искренне сопереживала, когда тот не уделял должного внимания себе, старалась мягко направить, уберечь, но продолжала быть ненавязчивым спутником во всём, что он делал.
Так день изо дня, от ночи к ночи – Александр Иванович разбирал очередные запутанные дела, не позволяя себе отправиться в постель до тех пор, пока не завершит написание приговора, несмотря на поздний час. Понимая всю ответственность, жена не прекословила, а терпеливо дожидалась, когда тот завершит весомую работу, необходимую, как воздух – во имя решения сложной ситуации в судьбе чужого человека. Честь по чести, но с точки зрения буквы закона.
До устали она не смыкала глаз или, задремав, просыпалась, проверяя который час, вновь направлялась за корпящим супругом….
***
Весна. Суровая уральская зима отступила сильными морозами, оголив опушки лесов и улицы от снега. Распустились первые подснежники, и на пятки стужам наступал первомай. Огородная пора ожидала жителей маленького городка, предвкушая ароматом шашлыков со всей округи и дружной посевной жатвой.
– Саша! – Окликнула Елена Васильевна уходящего на работу мужа, остановив его во дворе возле массивных ворот их частного деревянного дома. – Зонтик забыл!
– На кой он мне!?…. В машине! – Насупился супруг в ответ чрезмерной заботе жены.
Но она не обиделась, а молча кинула зонт в свою сумку – так на всякий случай, если вдруг до дома придётся прогуливаться пешком.
– Сегодня вечером родительское собрание у девчонок, не забыл?
– Конечно помню! Ну всё, опаздываю же, Лена! – И с этими словами Александр Иванович чмокнул супругу в щечку и уселся в служебный отечественный автомобиль, а Елена Васильевна проследовала обратно в дом.
Уазик судьи подъехал к главным дверям городского суда ровно в восемь пятнадцать, когда народ уже собрался к слушанию, тихомолком судача о не стандартном подходе к данному делу нового, достаточно молодого судьи, возможно потому – честного.
Надежда – вот что чувствовали жаждущие справедливости.
С приездом председателя, людей впустили в зал заседаний, который с утра уже наполнился духотой, пропитанной специфическим запахом плесени и сшитых в папки бумаг… Александр Иванович проследовал в свой кабинет, облачился в мантию, приготовился к очередному слушанию.
– Прошу всех встать! Суд идёт! – Прозвучала привычная команда, когда двери перед ним раскрылись и он вошёл в зал.
Стандартная процедура слушания началась с оглашения дела. Судья проверил явку сторон, документы, прояснил полномочия и процесс начался…
Нервная бледность матери подсудимого сына уже не вызывала жалостливого трепета в присутствующих. Начали ходить слухи, что в гибели мужа и отца виновата она сама…
Начался её допрос.
– Ирина Константиновна, в ходе дополнительного судебного расследования были выяснены обстоятельства интимной связи у вас с неким гражданином – Андреем Дербенёвым. Вы подтверждаете это?
Женщина сконфуженно кивнула и еле слышно согласилась, ответив несмелым: «Да…». Её распухший, но одновременно растрескавшийся от слёз и весенних холодов рот был искусан и покрыт прозрачным, шершавым налётом. Мучащие бессонницы за последний месяц добавили тёмных кругов под её глазами, лицо осунулось, оставив отпечаток горьких раскаяний и мучений от всплывающей истины.
– Встречи происходили регулярно или это была разовая связь?
– Регулярно.
– Вас связывали общие дела, кроме любовной связи?
– Нет. – Женщина умолкла на время, сощурившись от острой нехватки воздуха, она выдавила из себя: – Любовник.
– Вы подтверждаете, что регулярные встречи с гражданином Дербенёвым носили сугубо интимный характер и он является вашим любовником?
– Да.
– В день убийства гражданин Дербенёв навещал вас?
– Да.
– В котором часу произошла встреча?
– Не помню точно. Вечером. Часов в пять… В шесть…
– Как долго у вас находился гражданин Дербенёв?
– Недолго. Я выпроводила его сразу. Дома был сын и муж.
– Где в это время находился ваш супруг?
– Он был пьяный. Спал.
По залу пробежался осуждающий приглушённый ропот…
– Тишина в зале! – Молвил судья и допрос был продолжен.
– Вы убеждены в том, что он был пьян?
– Да.
– Вы видели собственными глазами, что ваш муж спал?
– Нет. Да… – Замешкалась с ответом женщина. Рассеяно водя глазами, потерявшись в воспоминаниях, она вдруг застыла в неопределенности: – Нет, не могу точно сказать. Вспомнить… Я после … Как выгнала его, взяла сумку и пошла в магазин.
– Где лежала ваша сумка?
– На кухне.
– Где спал ваш муж?
– В комнате. В большой… На диване.
– Вы заходили в комнату, где спал ваш покойный муж?
– Нет.
– Значит вы не уверены в том, что он спал в это время?
Понуро, женщина кивнула отрицанием.
– Ответьте суду: вы уверены, что ваш муж спал, когда приходил гражданин Дербенёв?
– Нет, не уверена. Не видела.
– Где в это время находился ваш сын – подсудимый Иван Кудрин?
– Он ушёл в гараж. Чинил мотоцикл.
Ход судебного расследования неукоснительно и безжалостно выводил скрытую цепочку событий того дня. Было установлено и доказано, что любовник матери имел судимость и был досрочно освобождён некоторое время назад. Не имея собственного жилья, Дербенёв намеревался исправить этот момент недобросовестным путём. Мысль отнять дом с земельным участком у своей любовницы возникла у него сразу же, как тот узнал о склоках внутри семьи. Убийство было спланировано заранее, с холодным расчётом, мельчайшими деталями, заведомо продуманными для доказательной базы. Злоумышленник сфабриковал улики, оставив на орудие убийства отпечатки пальцев сына любовницы. Чем намеревался устранить сразу двух мужчин и создать зону комфорта для дальнейших действий. После взять женщину в законные жены и… – избавиться от неё чуть позже другим способом и остаться единственным законным хозяином всего имущества. Сомнений в благоприятном исходе задуманного у него не возникало, поскольку убитый муж тиранил всю семью, избивал женщину, травил и спаивал сына. Семья считалась неблагополучной и стояла на учёте в социальных службах до совершеннолетия ребёнка.
Женщина так же выпивала, что являлось настоящей находкой для разного рода злоумышленников, каким и оказался её любовник. Расправиться с женщиной он решил банальным и испятнанным способом – намеревался её отравить.
Когда доказательная база была приведена в порядок, огрехи во временных пробелах следственной группы милиции исправлены дополнительным судебным расследованием, доказательная база дополнена, невиновного освободили из-под стражи прямо в зале суда после вынесения оправдательного приговора.
При ином раскладе, мать можно было бы посчитать пособником к убийству, но не в данном деле. Эта женщина была, точно ослеплена и оглушена. Погружённая в личные обиды от неблагополучной семейной жизни, выискивающая любовь на стороне, пусть даже посредством плотских утех… – она ещё больше окуналась в проблемы, скатываясь на самое дно, утопая в собственной горечи. Совершенно забросила сына… Приглушая угрызения совести периодическими запоями, она не вспоминала о том, как бы следовало проявлять заботу о ребёнке. Жалость к себе – страшнее врага, она способная сгноить человека изнутри, разрушить его жизнь, проникнуть так глубоко, когда очнувшись, видно в отражении зеркала кого-то другого, не роскошную женщину, но на бомжа….
Себя не спасла, сына едва не сгубила…
По решению суда, истинного преступника – гражданина Дербенёва объявили в федеральный розыск. Тот кинулся в бега, но позже был пойман в попытке пересечения границы.
Жестокие дети
Девчонка подросток стояла в нерешительности рядом с шустрой подружкой, пока та уговаривала пойти с ней дальше:
– Всё равно в школе никого нет уже! Пошли зайдём – по-маленькому хочу! Покарауль! Не надо в наш «тубзик» наверх подниматься!
– К… Куда!?…
Ленка шмыгнула в мужской туалет, расположенный на первом этаже городской гимназии, и скрылась за захлопнутой дверью. Миг спустя, выглянув в щель, она настойчиво и любопытно смотрела на одноклассницу, которая замерла на месте, точно вкопанная.
– Ну!? – Упрямо спросила та.
Испытывая глубокое чувство неловкости, девочка робела и краснела, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.
– Так я к… караулю! Тут. Я тут покараулю.
Ленка выскочила из-за дверей, резким движением затащила девчонку внутрь.
В нос сразу же ударил резкий, застоялый запах мочи. Школьница огляделась вокруг: старая напольная плитка светло-коричневого цвета потемнела от времени, местами покрылась толстым сальным слоем грязи. Стены, до середины окрашенные в тёмную зелёную краску, были испачканы так, словно их вообще никогда не мыли.
– А что это за запятые наверху?!
– Где?
– А вон! – Девочка показала пальцем на жирные размазанные червяки, точно углём нарисованные посреди стен.
– А это?.… Косяк!
– Что?
– Косяк так забивают. Накуриваются травой пацаны и забивают косяк… – Тушат скрутку.
– В смысле? Что наркотики что ли?
– Угу….
Восьмиклассница отшатнулась назад, поморщилась и замолчала, глядя на Ленку, которая тут же спросила:
– Ты пробовала когда-нибудь накуриваться?
– Нет конечно! Для меня это страшно. Меня это пугает. Не интересно…
– И я тоже. Пошли отсюда.
Шокированная, девочка ворчала, шагая в след за раскрепощённой приятельницей в класс:
– Ужас! Это в школе творится? …
– Это ещё что! Знаешь Ольгу Белозёрцеву из восьмого «в»?
– Знаю. Она живёт на нашей улице в посёлке – в детстве даже играли вместе.
– Её поймали в женском туалете с каким-то старшеклассником. Они делали это прямо на подоконнике.
–Что?!
– Это!…
– Что это!? Курили?
– Нет! Он её того…. Ну чпокал!
– Чп..!? – Лия остановилась на месте с широко распахнутыми наивными глазами и раскрытым ртом. – Да ну!?
Ничего не ответив, Ленка вбежала в класс, тут же переключившись на уборку:
– Делим дежурство! Чур я мою доску и подметаю, а ты моешь полы.
Лилия посмотрела на неё с осторожностью, но перечить не стала. Ей всегда было проще не доводить до конфликта ситуацию. Предпочитая спокойствие, она молча взяла ведро и пошла за водой, но на этот раз в женский туалет, который находился на втором этаже и когда та вернулась в класс, одноклассницы завязали беседу о дружбе.
– С кем бы ты хотела дружить из нашего класса? – Блистала любопытством невысокая, худощавая, русоволосая голубоглазая Ленка. Вопрос не понравился Лилии. Как на него можно ответить так, чтоб не оскорбить ни чьих интересов?
– Даже не знаю.
– Как тебе наша Ната?! С ней все ищут дружбу. Ты уже третий год с нами учишься…
– Ты же видишь, что я особо не общаюсь. Ну Ната и Ната…
– Во характерец! Да?
– Она всегда была такой?
– Какой?
– Почему она постоянно матерится и ногами дёргает?
– Да она всегда была такой. Ты бы хотела с ней дружить?
– Даже не знаю… – Лилия задумалась. Она отчётливо понимала, что скорее нет, чем да, но обижать никого не хотелось. Потому предпочла ответить уклончиво. – Я когда только в класс перешла, мы даже общались. Она тогда пригласила меня к себе в гости. Мы готовились к осеннему балу, вместе пекли вафли. Дома она мне показалась совсем другой, спокойной, интересной и хорошей. Не то, что в школе. Ведёт себя иногда, как дурочка дёрганная!
– Точно! Ага! – Засмеялась в ответ Ленка и принялась отчаянно мести пол, подымая осевшую пыль.
Девчонки более почти не разговаривали. Быстро выполнив свою работу, одна из них бросила веник и спешно распрощавшись, убежала домой. Лия в одиночестве осталась домывать полы даже не предполагая, какими последствиями обернётся эта непринуждённая внеурочная болтовня. Несмотря на то, что она была достаточно настороженной девочкой в общении с одноклассницами, всё же проблем избежать не удавалось. На протяжении длительного времени ей приходилось держаться особняком в классе. Маленькая ростом, темноволосая, щупленькая, молчаливая и наблюдательная, она обладала широкой улыбкой и большими глазами. Вела себя слишком скромно, что порой это мешало в учёбе. Мальчиков сторонилась. Но они проявляли к ней любезность, в особенности старшеклассники – друзья родной сестры. Видно, тем и навлекла на себя очевидную нелюбовь среди сверстниц.
Лилия любила петь! После каждого выхода на школьную сцену она получала новую порцию зависти вперемешку с насмешками. За очередной спокойный ответ в противовес издёвкам – одноклассницы встречали её в раздевалке, устраивая нервную встряску в начале нового учебного дня, обзывая, а порой и пиная её вещи. Но когда девчонки прознали о приятельстве Лилии с девятым «в», в котором, кроме родной сестры синеглазки Лии, учились парни – красавчики, так вовсе воспламенили дикой ревностью. Началась настоящая травля, из-за которой девочка не могла нормально учиться. Отвечая у доски, она подмечала кривые и недоброжелательные оскалы одноклассниц. Страхи перед учителем и саркастическим судом сверстников брали верх и, растерявшись, она заваливала ответы или вовсе получала неуд за молчание.
Особенно не разбираясь в чём здесь дело, учителя налепили на девчонку клеймо, закрепив за ней звание слабой ученицы.
Окончив дежурство, она с нетерпением ринулась домой – туда, где можно было снять накопившееся напряжение после школы и вновь стать собой среди родных и близких людей.
Время неумолимо тикало, приближая вечер. Ожидаемое родительское собрание на тему успеваемости не давало покоя девочкам. Ох! Какой страх испытывали они от одной только мысли, что ждёт их вечером дома, когда отец увидит классный журнал с отметками…
– Перед смертью не надышишься… Чего уже?! Что будет – то будет… Ну накажут… Ну и что? – вопросительно смотрела Алла на младшую, пока та дрожала, словно осиновый лист на ветру… – Исправлять будем…
– Да. Надо бы… Только, мне кажется, я не исправлю.
– Почему?
– Не знаю. Мне иногда кажется, что оценки занижают…
– Мне тоже иногда так кажется. Но я не сильно переживаю об этом…
– Ага! Папа сейчас зайдёт и запереживаешь…
– Хи-и!
Сдерживая утвердительное смущение, выдавила старшая сестра. Щёки её тут же налились румянцем…
В подъезде послышались тяжёлые шаги.
– Слышишь?!
– Идут похоже!
Девочки шмыгнули по своим кроватям, схватив в руки первые попавшиеся учебники и с усердием принялись создавать видимость домашней зубрёжки.
Дверь квартиры тихо распахнулась. Едва дыша, сёстры глядели в открытые книги, но видели там обеспеченный «втык», поскольку знали удовлетворительные оценки родителей вряд ли устроят. Поджилки с каждой новой секундой тряслись сильнее.
«Даже не поздоровался» – Подумала младшая Лия. – «Дело плохо…»
Она опустила свои огромные синие глаза в пол и, точно зная, как сейчас влетит за учёбу, обречённо захлопнула учебник.
В дверях детской застыли мать и отец. Они молча наблюдали за дочками. Их лица отражали неприятную молчаливую злость, перемешанную с непониманием – от чего их дочки так плохо учатся?
– Ну что голубушки! – Молвила мать, тут же подчёркнуто раздражительно развернувшись, направилась в кухню с пакетом продуктов, проворчав под нос: – Бесстыжие! Ужас какой! На весь город семью позорят!
Лиля взглянула в глаза отца. Он всё так же молча смотрел на дочерей, его веки казались настолько тяжёлыми, а взгляд серьёзным, сосредоточенным, но обречённым, что младшей стало неловко и она тут же понуро ссутулилась.
«Лучше бы он что-нибудь сказал, чем молчал!» – подумала Лиля. Девочки не любили, когда отец молчит. Эти паузы усугубляли и без того шаткое, надрывное настроение. Они больше всего боялись его правды, которая всегда била по самым больным местам, заставляя думать над собой. Иногда они так стыдились себя самих, что это влияло на их самооценку. Подростковая спесь и максимализм притуплялись до покорности отцовской воли. Они и без того знали о своих оценках и испытывали дикое чувство срама! Но положение в школе было действительно трудно изменить.
Наконец тихо и твердо, Александр Иванович процедил:
– В большую комнату. Обе!
Точно по команде, бесшумной поступью, девочки проследовали за родителем.
– У меня к вам единственный вопрос: что вам не хватает?!
Это отеческое вопрошание всегда ставило их в тупик. А действительно?! Чего?!
– Мать и отец не пьют, не курят, пальцем вас не трогают, матов в доме нет, у вас есть всё! Чего вам не хватает?! От чего у вас плохие оценки?!
Отец замолчал, пристально разглядывая своих детей. Помедлив ещё какое-то время, добавил.
– Мне было так стыдно! Я готов был под парту залезть! Дочери судьи!
Вошедшая мать процедила:
– Позорище! Завтра весь город будет смеяться …
– Вы обе уже взрослыми становитесь. Как жить собираетесь? Говна за другими убирать в туалетах будете?
Это звучало оскорбительно для девочек и точно приговор. Мгновеньем бесчестья, те в унисон неуверенно протестовали:
– Нет!…
– А что вам останется?! Кем вы станете, когда вырастете с такими отметками? О чём вы вообще думаете?
– Мы исправим… – Робко призналась старшая сестра, пока младшая сопела, угрюмо уставившись в пол. Глаза её были полны слёз. Но она не проронила ни капельки.
– Срок – неделю. Исправить все двойки! Подходите к учителям, просите дополнительные задания и – делайте! И после каждой исправленной отметки дневник мне на стол. Шутки и разговоры закончились. Сколько можно с вами говорить!?
– Хорошо. – Согласились девочки.
– Наказаны на месяц! Никаких выступлений, репетиций, танцулек. Никаких друзей в доме!
Дочери знали, если отец так говорит – ответственности не миновать. Надо слушать. По-другому и быть не могло. Перечить нельзя.
Для них лишение любимого занятия было сродни заточению. Как это вообще возможно: не петь и не участвовать в активной и творческой жизни школы?!
Но делать нечего. Разговор окончен – отделались малой кровью без ругани до потолка. Но от чего-то осадок в душе у девочек был не хорош. Настолько подавленным после родительского собрания они увидели отца впервые, потому – без лишних вопросов – удалились в собственную комнату и молча принялись за уроки, пока родители никак не могли прийти в себя, муссируя эту тему весь вечер за ужином между собой и в постели перед сном.
Что не так?! Всё детям дано: и внимание, и забота, и ласка материнская, и мужское тепло, и поддержка в любую минуту. От чего так явно девчонки отстают в учёбе?
– Может мы неправильно живём, Лена? Может надо пить, таскаться, как все мужики… Детей лупить ремнём, как… – сидоровых коз? Посмотреть на семьи, где не идеальная обстановка – так всё в порядке в учёбе… У меня в школе были хорошие отметки, а дома обстановка разительно отличалась от той, что сегодня у нас – было совсем неспокойно. Но я всегда учился на отлично! Не боялся спрашивать, если что-то не понимал…
– А я дико робела отвечать перед классом. Когда меня вызывали к доске – у меня тряслись поджилки, в горле пересыхало. Я и трёх слов связать не могла. Учитель спрашивал, а я мычала, даже если знала ответ.
– Возможно… – Александр Иванович задумался: – Не любишь публики? Не понимаю – чего бояться?
– Не люблю.
Вот уже действительно – насколько разными бывают люди! Со школьной скамьи Елена Васильевна интуитивно чуяла, что она выйдет за хорошего мужа, за которым, точно за каменной стеной, можно будет обустраивать семейное гнездо без лишнего самовыражения пред людьми. От того не видела ни в учёбе, ни в общественных выступлениях особенного смысла, кроме необходимости. Она с юности угадала собственное предназначение и безошибочно выбрала спутника жизни. Округ диву давались: а почему так? Раннее замужество – в восемнадцать лет и не прогадать! Скромность – это то, что она действительно ценила в будущем супруге. Наблюдая за ним на танцах, она отмечала для себя всё то, что отличало его от остальных: он не проявлял наглость. Поскольку ругательные слова на неё действовали словно отворот, то она сразу делала поворот на утёк от невежественных кавалеров прямиком ко вниманию и романтическому настрою будущего мужа.
Вспоминая это, она погрузилась в чуткий сон, пока супруг её Александр, не смог расслабиться и уснуть. Лежа в постели, он предался размышлениям, обвиняя себя в сложившейся ситуации: «Упустил девчонок с этой работой! Слишком много ответственности не там, где моё – родное. И слишком мало времени отдаю семье… Господи? За что? Или для чего? Почему!? И выхода нет. Должен кормить и содержать семью. Что мне делать? Почему они не учатся? Должен же быть выход?!»
***
Утро следующего дня ничем не отличалось от предыдущих.
Лилия с нежеланием отправилась в школу. В глубине души она боролась с давним страхом – столкнуться в раздевалке с буйными активистками её восьмого «А». Поэтому она предпочитала приходить за пять минут до звонка, но не раньше.
Войдя в класс, девочка тут же получила очередную порцию глупых шуток:
– О! Наша святоша пришла! Тише девочки, вдруг Бог разгневается!
Никак не отреагировав, она села на своё место, достав учебники и тетрадки вместе со звонком на урок. Вошёл учитель и класс молча встав, поприветствовал его.
– Прошу, садитесь!
В самостоятельной работе пара уроков алгебры пролетела быстро. После – началась длинная перемена – время, когда в школе ураганом проносятся голодные дети и неуправляемой толпой мчатся в столовую.
Лилия поднялась с места, сложила учебники и неспеша направилась к выходу из класса. Спускаясь по лестнице, она заметила Ленку в холле первого этажа – её окружили другие девчонки. Они кучковались, о чём-то сплетничая с кривыми ухмылками. Но более всех вниманием прониклась Ната. Она была одета в голубую водолазку и черные джинсы. Её лицо всегда выглядело мило: большие карие глаза, длинные тёмные волосы, пухлые губы. Чёрт возьми! Она даже нравилась Лиле! Но как только эта девочка выдавала пару тройку ругательств с ярко выраженной агрессией, так всё желание общаться с ней пропадало сразу – на корню.
«Воистину – внешность обманчива!» – Тревожное предчувствие кольнуло в подсознании и вновь подумалось: «Не обо мне ли говорят?!».
Не желая поймать очередную порцию грубости по отношению к себе, девочка решила держаться подальше от собственного класса и на обеде подсела к сестре и старшеклассникам.
– У тебя сколько уроков сегодня?
– Шесть.
– У меня пять. Я тогда домой раньше пойду. Тебя ждать не буду. – Ответила сестрёнка Алла.
Девочки спокойно беседовали между собой, шутили, улыбались. К ним подсаживались пацаны, угощая пирогами и киселём.
– Вот сколько смотрю – у вас класс такой дружный. Так здорово! Почему у нас всё не так просто?! – Задавалась вопросом Лилия с грустью в глазах.
– О-о-о! В вашем классе полно оторв! Это вся школа знает! – Заметили одноклассники Аллы.
– Но их любят учителя – учатся-то они хорошо!
– Да есть такое, – непревзойдённые «ашки»! – Засмеялись ребята.
– Не понимаю, для чего так жёстко делят классы…
– И не говори, будто бы мы второй сорт!
– А я не парюсь! – Ответила Оксанка, белокожая девочка с чёрными, словно смоль волосами, аки Белоснежка!
– Вот именно! Жизнь длинная – ещё покажет кто есть кто. – Откликнулась Алла подруге.
Лия не прекращала грустить. Чем старше она становилась, тем меньше находила в себе согласие мириться с тем, что видит вкруг – для чего со школьной скамьи разделять детей?! Несмотря на то, что она училась в сельхоз-классе, где было принято считать, что дети, обучающиеся там, отличаются аналитическим складом ума и больше склонны к точным наукам. Но тогда почему она более всего любила литературу, музыку и мировую художественную культуру?! Кто вообще за неё что-то может решить?! Только родители. Но до той поры – пока ей не исполнилось восемнадцать. Кому вообще дозволено так разделять людей!? Прекратив обсуждение на эту тему за обедом, она вновь умолкла, просто наблюдая, и не заметила, как вновь нужно было разделиться по своим классам.
Заставляя себя, она направилась на следующий урок русского языка.
Лия вошла в кабинет литературы, когда в нём было пусто, только отличницы повторяли стихи, подавая хороший пример, которому девочка тут же последовала. Было бы неплохо повторить Пушкина. Она раскрыла том Онегина и совершенно не заметила, как к ней подлетела разъярённая Ната, выкрикивая на ходу:
– Ты чё!? Меня дурой назвала?!
Она тут же толкнула Лилю вместе со стулом на пол.
Пытаясь удержаться, девочка схватилась за парту и утащила собственным весом её на себя. Внезапный удар кулаком в голову заставил сконфузиться. Но успев опомниться, она подскочила, окончательно обронив позади себя стул.
– Ты?! Совсем?! – Только и успела выкрикнуть Лилия, когда Ната тут же схватила её за волосы. Лия вцепилась обеими руками за собственные косы и пальцы зверствующей одноклассницы, пытаясь высвободиться. – Ах ты!....
Пронёсся разъярённый вопль:
– Ты дурой меня назвала!
– Когда?!
Звонок на урок заглушил визги дерущихся девочек.
Не реагируя на него, Наташа дёрнула волосы соперницы вниз, заставив девочку согнуться и начала мотать её по кругу. Не видя ничего кроме собственных ног и ног, столпившихся вокруг одноклассников, Лия пыталась высвободиться. Она никогда прежде ни с кем не дралась. Ярость охватила всё её сознание! Мысли менялись в голове со скоростью света: «Это наезд. На ровном месте! Лживый! Она никого не обзывала! Как такое вообще могло произойти?!»
– Мне «Смайл» рассказала!! – Вспыльчиво вопила Ната, будто отвечая на сомнения Лии.
«Ленка! Это сделала – Ленка! Обвинила её, вывернув разговор вчерашнего дежурства?!» – осознала девочка, но не стала унижаться разъяснениями. Ответить?! Для чего?! Бессмысленно! Это был повод!
Понимая сноровку своего врага, учитывая её силы и более высокий рост, Лилия начала думать головой. Мгновеньем она решила делать то же самое, что творит Наташка. Схватив её за волосы, смышлёная маленькая девчонка дернула их изо всех сил, оторвав клок. Та взвизгнула, явно не ожидав подобного отпора от вечно спокойной Лилии и начала пинать её в живот.
Слёзы накатились на глаза Лии. Дикая боль пронзила всё её тело. Она вдруг услышала из толпы:
– Бей в живот!
– Давай Ната! – Заорали некоторые девчонки, пока другие притихли, наблюдая с опаской, не вмешиваясь.
– Пацаны! Кошачья драка! Иди смотри!
Лия, превозмогая унижение, предательство, продолжала давать отпор. Живот ныл тупой тягучей болью. Сформированная в девушку, незадолго до злополучного дня, она мучилась мигренями и рвотой. Об этом знала Ленка, так подло подначивая!
Жалость к себе сменилась агрессией. И она, неведомо откуда взяв силы, нанесла ответный, но очень сильный удар в живот своему врагу. Наташка тут же разразилась рёвом и матами. Но изловчившись, вывернула Лилю за затылок и толкнула её в спину, направив на батареи, где торчал железный штырь.
Моментально, кто-то из одноклассников, крикнул:
– А-а! Ната?! Остановись!
– Девочки перестаньте!
Реакция была молниеносной. Лилия поставила блок руками, когда острый, железный, торчащий болт оказался в сантиметре от её переносицы. Она распахнула глаза, полные страха и понимания – если бы не реакция – смерть! Мгновенная!
Тут же развернувшись, девочка набросилась на Нату.
Но у школьной двери закричал караул:
– Лидия Владимировна идёт!
Девчонок разняли, рассадив по местам за парты.
Лилия не слышала учителя и не видела урока. Всё, о чем она могла думать – это об отце и о том, как могло это произойти?! Как она будет оправдываться дома?! Её душили обида, слёзы, унижение, страх, боль.
***
Наступивший четверг был обозначен для Александра Ивановича началом процесса над уголовным делом, отмеченным особой тяжестью. Потому, присущая ему пунктуальность сегодня была весьма необходима. Как всегда, он был собран и на работу явился как обычно, несмотря на сложный вечер и бессонную ночь, полную раздумий о собственных детях. Он перешагнул порог собственного кабинета за десять минут до начала официального трудового дня.
«Человек – часы!» – Подумала секретарь, провожая взглядом всегда опрятного, приветливого, улыбчивого, но справедливого босса. Внимание женщины отвлёк входящий звонок. Она тут же ответила, не позволяя аппарату долго шуметь:
– Районный суд, здравствуйте! Одну минуту пожалуйста! Александр Иванович, верховный областной суд – Лаврентьев!
– Соединяйте.
Что могло обеспокоить вышестоящего представителя верховной власти в столь ранний час?! Проверок не планировалось. Процессов, переданных в областной суд, так же не было. Разве что жалобы в надзорные инстанции? Не возникло и скандальных дел на памяти нашего честного судьи, репутация которого в городе была безупречной. Люди называли его – справедливым.
«Разве что… – кроме вопросов о дополнительном судебном расследовании предыдущего дела, которые так не чествуют в кругах министерства внутренних дел?» – предположил про себя Александр Иванович, когда в телефонной трубке уже звучал голос старшего по чину:
– Приветствую! Лаврентьев на линии. Мы планируем поездку к вам к концу ноября. Не могли бы вы помочь в одном деле? Хотелось бы орешков кедровых. Да к тому же у вас там хорошая банька русская. Пар лёгкий организовать надо бы? .…
– Что простите?! Не понял!
– Я говорю – орехи кедровые суточники припасли! И в баню хотим сходить. Ваш предшественник в курсе. Осведомитесь!
Шок! Не найдясь с ответом сразу, судья переспросил:
– Суточники?
– Закрытые на принудительные работы. Пусть приготовят!
– Э-э.. – Александр Иванович слегка поперхнулся…. Едва кашлянул. Он выдохнул и, с присущей волей к честной отчуждённости от панибратства в банном угаре под коньячок, ответил. – Будем рады принять у нас! Но…. Не забудьте пожалуйста прихватить с собой тёплые вещи – зимой в лесу холодно и можно срубить разве что новогоднюю ёлку!… Вы позвонили в суд. Я не лесник, не банщик. Здесь вряд ли смогу помочь. Имею честь!
Задыхаясь от гнева, вышестоящий представитель верховного суда онемел. Едва контролируя эмоции, он процедил:
– Я не забуду это!
Телефонная связь оборвалась короткими гудками. Стало ясно, что Лаврентьев бросил трубку.
Александр Иванович, будучи человеком принципиальным и правильным, пресекал любые проявления коррупции, чем вызывал и негодование, и недоумение. Когда предшествующий председатель суда не отказывал делегации с области и старался выполнять любые их пожелания. Часто пользуясь положением и властью, он отправлял отбывающих суточные наказания осужденных в лес или на болото за клюквой и брусникой, пока представители судебной власти парились в бане, пили водку и ели шашлыки из свежей дичи. Иначе чем можно скрасить унылые провинциальные пейзажи уральской тайги? Охотой, баней и дарами леса.
«Ради Бога! Сколько угодно! Но не в урон другим людям, не превышая полномочий властью! Пусть даже если это преступники…» – думал Александр Иванович. Его желваки вновь заходили, лицо стало жёстким, и без того отвратительно настроение в разы ухудшилось.
«Не пьющий, не курящий, не гулящий!» – таковой была личная репутация честного представителя судебных органов власти маленького уральского городишки. Некоторых людей это пугало, а недоброжелателей сбивало с толку. Честность обезоруживала их любые корыстные интересы: как на такого человека найти компромат?! Никак!
Особенно не чистые на руку люди воспринимали эту кристальность, подобно зудящему бельму на глазу, заражённого перестройкой и кооперативами общества.
«Откуда он вылез такой – чирей болезненной справедливости?! Кому он нужен?! Лучше б как все! Так ведь нет! Беспорочный! Блевать хочется!» – Однажды взорвался офицер и сослуживец Александра, отважившийся вступить в сделку с совестью и нарушить законы. Ярость накатывала с новой силой, когда не пылающий добрыми пожеланиями офицер чувствовал себя рядом с подобной правильностью сущим ничтожеством.
Да, Александр Иванович не принимал ложь в любом её проявлении и это подмечал окружающий его народ. Отнюдь не все думали плохо об этом. Часто простые и беспорочные люди не скрывали своего неподдельного восхищения и благодарности этому человеку. А при виде судьи улыбаясь и здороваясь за версту, выкрикивая его имя.
Но от того Александру Ивановичу не становилось легче.
Время клонилось ближе к обеду, когда неприятный тяжелый осадок телефонного разговора утратил свою силу, но взамен навалилось бремя мыслей о нашумевшем деле об изнасиловании несовершеннолетней девочки в глухой деревне.
Увесистая серая папка с крупной надписью «Дело» под номером шестьсот шестьдесят два, грузом лежала посреди рабочего стола Александра Ивановича. Он молча смотрел на неё, улавливая внутри себя враждебность. Не хотелось даже вникать в суть, но долг обязывал не просто изучить, а детально поработать.
Скрупулёзность в запутанных преступлениях – это отличительная черта Александра Ивановича. Пусть факт виновности подсудимого в жестоком надругательстве очевиден – всё равно необходимо отбросить внутреннее нежелание, а подключить необходимую усидчивость и терпеливый нрав в разбирательстве даже самого мерзкого дела.
Судья уже был осведомлён – преступник пойман с поличным.
Он бегло рассмотрел фотографии обвиняемого, вчитываясь в строки:
«Иванцов Федор Николаевич, сорока семи лет, законный супруг гражданки Белопашенцевой Анастасии Григорьевны сорока двух лет, обвиняется в особо тяжком составе преступления – принуждении к половому сношению несовершеннолетней девочки Белопашенцевой Варвары Дмитриевны в возрасте четырнадцати лет, которая является подсудимому падчерицей. Акты насилия совершались регулярно на протяжении четырёх лет…»
Подробности дела, точно въедались в подкорку сознания Александра Ивановича, наполняя неистовством всю его беспристрастную юридически правильную сущность. Невозмутимость сменилась багровыми пятнами на щеках, и взгляд стал холодным и прозрачным, словно глыба чистого льда.
Из дела судья узнал – отчим измывался над девочкой, угрожая ножом и испражняясь похотливой нуждой в извращённой форме. Маленькая запуганная Варя молчала, боясь очередного ночного наказания отчима, пока все в доме спали. Редкие попытки беседы с матерью приводили к ссорам и непониманию, где родная мама объясняла поведение дочери переходным возрастом и подростковой ненавистью к отчиму, вызванной желанием девочки выжить немилого чужака из семьи. Слепая любовь к мужу разрушилась, когда Анастасия Григорьевна неожиданно вернулась с работы домой слишком рано и застала насильника врасплох средь бела дня, когда он поймал девочку после школы. Обезумевшая от горя, она бросилась в защиту дочери. Подсудимый, желая избежать наказания, среагировал молниеносно, оглушив женщину стулом. После заткнул кляпом рот, стянул жгутом руки и ноги, привязав её к батареи. Когда та пришла в чувства, преступник устроил пьяные оргии на глазах у связанной женщины, после – угрожал групповым убийством.
Пострадавших спасло сильное алкогольное опьянение насильника, из-за которого он уснул, а Варя сумела отвязать мать. Женщина и девочка бесшумно выбрались из дома, заперев ставни, двери, укрывшись у соседей, которые сиюминутно вызвали милицию.
Участковый среагировал на вызов немедленно и вскоре дом Белопашенцевых был взят штурмом, а преступник арестован.
В изучении гнусного дела Александр Иванович пропустил обед. Его рассудок отказывался понимать такое – гадкий осадок оставался внутри, не отпуская ни на секунду. Долгое время он пытался прийти в себя. Дело было слишком прозрачным, проявляющим животную сущность настоящего изверга, который часто измывался над подростком на трезвую голову. Характеристика психолога показывала – подсудимый абсолютно вменяем. За всю судебную практику Александр ещё не чувствовал такого: он рассматривал всевозможные дела, через его осознание прошли преступления разной степени тяжести, в том числе и убийства, и изнасилования. Но чаще всего они совершались не на трезвую голову, или в состоянии аффекта, или на почве психической неустойчивости и болезней – когда человек становится маньяком. Что же касается дела, которое сегодня оказалось на рассмотрении, то здесь он разглядел факт наслаждения. Преступник получал истинное удовольствие от того, что насилует ребёнка десяти лет, периодически режет её тело и превращает это в стабильное наслаждение для себя. Девочка, не окрепшая ни психически, ни физически, испытывала кромешный ужас. Она пыталась бежать из дома и покончить жизнь самоубийством. Мастерски воздействуя на психику ребёнка, преступник удерживал её в страхе несколько лет, доминируя в доме, в этой семье, над матерью – полностью подчинив своей воле и оболгав её дочь.
Впервые Александр Иванович ощутил острое чувство сожаления о законодательной отмене смертной казни. Его не отпускала мысль о том, что в его доме живут две ещё до конца не оформившиеся девочки того же возраста что и Варя.
Холодок пробежал по его спине.
«Наивысшая мера пресечения» – молвил он шёпотом в опустошенном кабинете, точно заговаривая сам с собой.
***
Полдень. Лия возвращалась со школы, быстро минуя окна городского суда она поглядела на них в последний раз, подумав:
«Интересно, где сейчас папа – в зале заседаний или в кабинете? Был он сегодня на обеде?! Только бы сейчас родителей не было дома…»
Девочка укутала своё лицо тёплым шарфом, оставив торчащий, натёртый, распухший кончик носа. Глаза её сверкали, словно зеркала. Веки были красные не от мороза, но от того, что она тёрла их без конца, пытаясь сдержать льющиеся слёзы, которые всё равно катились, застывая на морозе.
Она увидела подъехавший к остановке автобус и быстро настигла его, успев заскочить в последнюю дверь. Встав возле стекла заднего вида, она спрятала своё лицо, с трудом пытаясь подавить эмоции. Контроль над собой давался нелегко. Мысли её путались, переплетаясь вспышками воспоминаний и неловкого ощущения собственного ничтожного вида, напоминая о тяготеющих событиях дня. Находясь в общественном месте, девочка избегала знакомых лиц, не желая ни с кем говорить.
Через полчаса Лия уже поднималась по ступенькам крыльца собственного дома. Со стороны она казалась обыкновенной спокойной школьницей. Но внутри этой маленькой девочки происходила неподдельная война. С виду спокойная, Лия никак не могла утихомирить сознание, вновь и вновь мысленно прокручивая драку, батарею, железный штырь, травлю – она пыталась понять: что дальше!? Как быть?!….
Ступив на порог, Лилия раскрыла входную дверь и вошла в узкую тёмную прихожую. Едва очутившись в родных стенах, она мгновенно прониклась привычным уютом и теплом, какими всегда был наполнен их дом и немного обмякла телом. Выдохнула. Увидев старшую сестрёнку, девочка уже не сдерживалась, дав себе слабину, зарыдала и обессиленно рухнула на длинную обувную полку, прислонившись к стене позади себя, совершенно не замечая, как на неё сверху свисает верхняя одежда, застыла сиплым удушливым молчанием от слёз. Наткнувшись на шокированный и вопросительный взор Аллы, сидящей за письменным столом в детской комнате и выполняющей домашние уроки, она вдруг захотела прокричать призывом о помощи, поддаться искушению более не держать всё в себе, но не могла выдавить и слова.
Алла глядела на неё, недоумевая.
– Ты чего?!
Громким шёпотом, Лия ответила:
– Аль! Я не могу больше!
– Что случилось? Живот опять болит?!
– Нет….
– Иди покушай – пройдёт…
Но в ответ, глядя стеклянным опустошённым взором, младшая Лиля угрюмо расплакалась. Подавляемая эмоциями, не в силах говорить внятно, темноволосая худощавая девочка вдруг громко всхлипнула:
– Я ненавижу школу! Ненавижу свой класс….
– Лиль!
Зная, что сестра всегда поймёт и поддержит, она всё же старалась меньше жаловаться на проблемы в классе, потому молчала до сей поры о том, как тяжело ей начинать каждый новый день в школе. Чувство отчаяния охватило девочкой и мгновением, она прекратила молчание:
– Краснова – шестёрка! Подставила!
– В чём?!
– Я сегодня разодралась с Симоновой.
– Что-о-о?!
Впервые за долгое время Лилия рассказала старшей сестре о мучащих её проблемах. Она поведала о драке и о том, как после одноклассники не могли угомониться и, отыскав её на перемене совершенно измотанную, продолжили травлю и оскорбления.
– Они называют меня или «святошей», или «целкой», или папенькиной дочкой, или дурой не целованной, говоря о нашей семье как о «ментах». Следующие два урока биологии они закидывали меня записками с угрозами и в коридорах школы вывешивали карикатуры.
Старшая сестра не находилась с ответами, но лишь наполнялась сочувствием и восклицаниями.
– Почему ты ничего не говорила?
– Так что я скажу? Что не могу найти общий язык с классом? Да и они говорили: иди пожалуйся папочке, «папенькина доча»!
– Может что-то учителя скажу?
– Не скажут. Им всё равно. Они все видели моё состояние. Никто из них ни разу не поинтересовался – что случилось.
– Да ладно!
– Вот так…
– Ну а вдруг?
– Посмотрим. Но мне кажется, что нет. Учителя поставили на мне крест. Они иногда шлёпают мне тройки и двойки занижено. У них мнение сложилось….
Позже, Лилия прилегла на живот и уснула. К вечеру её разбудила Аля. Трудности уходящего дня осели внутри, спрятавшись куда-то глубоко. Она поужинала за телевизором и забылась настолько, что всё происходящее показалось дурным сновиденьем, который хотелось поскорее забыть. Привычный домашний уют успокоил нервную дрожь, когда она принялась выполнять уроки. Мысли в голове путались с теоремами и параграфами. Как ни силилась Лия, но так и не смогла сосредоточиться на учёбе. В памяти то и дело возникали воспоминания драки, но более всего она запомнила торчащий штырь в батареи, который чудом не пронзил ей голову. Словно некто дернул руки Лии, мгновеньем защитив от удара, резко и метко поставив блок. Осознание реальности приводило в ужас.
Как бы ей хотелось, чтоб всё это было не по-настоящему…. Как бы ей хотелось обрести покой и радость общения со сверстниками, найти настоящую дружбу в стенах школы. Но реалии оказались куда сложнее: положение отца в обществе, строгое воспитание в семье, яркие выступления на сцене, общение с мальчиками старшеклассниками, вызывали бурю негодований среди вспыльчивых одноклассниц. Вместо того, чтобы вникать в учебники, девочка – подросток не мгла отделаться от навязчивых страхов нового учебного дня в школе и с нежеланием переходила годовалый учебный рубеж. Она знала, что при возвращении в класс её ждут новые издёвки:
«О! Святоша пришла! Наша святоша!…. А нет! Вы что забыли?! Это же папина дочка! Мусорская дочка! Как тебя лучше называть – святоша или папина дочка?! Побежишь жаловаться папочке?! Мы тебе жизни не дадим ни здесь, ни в другой школе, ни в городе! Покинь город, а лучше – планету!…»
Синюю тряпичную сумку, переполненную глумливыми записками и карикатурами, вовсе хотелось выкинуть в помойное ведро… На ней до сих пор оставались следы подошв детей. С остервенением они истоптали её вещи: кофту, верхнюю одежду, мешок со сменной обувью.
Всё ей напоминало о ненавистном «А» классе самой пафосной школы в городе – Гимназии, где более всего ценился статус, и учеников сортировали с первого класса оставляя в «А» сливки городского общества, а в «б» и «в» отсеивали тех, кто попроще.
«Для чего?! Для чего вся эта делёжка?! Какая разница – дочка судьи я…. Или обычного механика…. Люди?! Вы люди?! Учителя? Вы учителя или слепые глупцы, которые ставят оценки по цепной реакции? Вы ведь даже не вникаете в суть конфликта, когда вызываете к доске – не обращаете никакого внимания на реплики и «смешинки»! Думаете – я не выучила урок?! Ага! Сейчас же!
Гестапо. Не класс. Не школа…»
На следующий день, Лилия прогуляла школу. Девочка понимала, что ей всё же придётся вернуться в класс, где она вновь столкнётся с насмешками и гоньбой. Но не так скоро…. У неё есть три дня, чтобы всё обдумать: пятница и предстоящие выходные.
Дома, она достала с полки свою обожаемую жёлтую кассету, негромко включила магнитофон, и, завалившись на кровать, принялась тихонько напевать в унисон с солистом группы На-На любимый медляк, который включала всякий раз, когда хотела успокоиться и на мгновенье оторваться от гнетущей реальности. От чего-то ей становилось легче при мысли, что когда-нибудь у неё непременно появится такой же сильный, смелый друг, который придёт за ней, спасёт от бесконечных издёвок враждебных подростков. И она докажет всем: не слабачка робкая!
Так незаметно минул день, приблизился тихий семейный вечер и настало утро субботы, которое показалось совершенным и размеренно спокойным.
Не желая подниматься рано, девочка томно тянулась в постели, предаваясь мечтам. Так сладко подумать о том, что она непременно станет настоящей любовью сильного мужчины, обязательно уважаемого и даже известного. Лия явно осознавала, что ей нужен тот, кто поймёт. Она видела совместную жизнь, скреплённую общим делом, в любви и заботе друг о друге, вместе всегда и во всём. Ей хотелось быть для единственного мужчины и музой, и женой, и матерью его детей, и идеальной любовницей, и хозяйкой их общего дома. В ярких красках Лиля рисовала новогоднюю ночь в богато убранном доме с большой ёлкой под потолок, которая во что бы то ни стало, царственно возвышалась возле камина. Юная девушка представляла, как она перенесёт традиции, которые вложили в её сознание родные, в собственную семью.
Лия обожала проводить время с отцом в лесу, болтать с ним о жизненно разном, учиться у него мудрости, неустанно восхищаясь умом.
В её голове мечты медленно переплелись со светлым прошлым. Она припоминала пейзажи сказочного зимнего бора, где огромные снежные сугробы, местами высотою в полтора метра, опоясали просторы уральской тайги. Лишь в местах, густо заросших елями, снег, лежащий рыхлой студёной белой пылью, едва достигал колен взрослого мужчины.
– Шагай за мной след в след! – вспоминала она громкие указания Александра Ивановича, который взял с собой маленькую Лили – на тот момент ученицу первого класса в поход за новогодней ёлкой.
– Ну, вот они – красавицы! – Восторженно молвил отец, заглядываясь на хвойные заросли, укрытые пушистыми снежными шапками. – Будем рубить ту, что растёт в семейке. Ищи однобокую! Срубим одну, чтоб не мешала лучше расти другой!
– Пап, давай до потолка, как обычно!
– Хорошо, давай!
И девочка выбирала пушистую хвойную королеву. Подёрнув за шершавый ствол дерево, она сбрасывала мягкий сверкающий на солнце белый снег, оголяя зелёные ветки, царственно раскинувшиеся перед ней.
– Темнеть скоро начнёт, да мать, наверное, уже с пирогами на кухне ждёт – идём!
Дом… Милый дом! Подарки под ёлкой, выпечка, диафильмы по вечерам с сёстрами. Красота, уют – далёкая безмятежность!
Порой казалось – это было совсем недавно – пора спокойствия, в которой школа виделась счастливым этапом в начале ответственной жизни.
Но совершенно не так обстояла реальность.
Сиюминутное ощущение настоящего заставило девочку съёжиться под одеялом в маленький тесный клубок и спрятать голову под подушку. Желая спешно забыться, она напомнила себе, что находится в кругу самых близких людей, в своей комнате, где окружена надёжной заботой, точно неприступной крепостью.
Она боялась гнева отца, но не от того не рассказывала о школьном конфликте. Больше всего её заботила осознанность, когда не хотелось быть слабой и уж тем более – стукачкой. Поэтому Лия терпеливо хранила молчание, пытаясь справиться с проблемой самостоятельно. Младшая в семье – она всегда была такой. Сложилось, что везде и всюду её считали маленькой. Часто от неё убегали сёстры и друзья постарше. Оставшись с мыслями наедине, она крутилась на турниках или бегала по водопроводным трубам во дворе. Когда ребята возвращались и принимали в игру, она молча присоединялась, не желая держать обид и уж тем более спорить или обзываться.
Потому девочка привыкла не сплетничать, не ругаться. Жутко не любила пересуды – это и стало одной из причин отчуждённости среди одноклассниц.
Рисуя призрачное волшебное будущее, она совершенно размякла в тёплом одеяле и не хотела вставать. Да и родители что-то притихли – обычно из кухни в этот ранний час уже доносился аромат завтрака, брякала посуда, а в большой комнате работал телевизор, передавая спортивные новости, под которые отец делал зарядку.
Но не сегодня.
«Так спокойно? Почему?! Неужели все ещё спят?!» – подумалось вдруг.
Лия приподняла одеяло и выглянула из-под подушки. Кровать Аллы была пуста и сестры в комнате уже не было.
Любопытство взяло верх. Лили тихонечко присела в постели, после легонько скользнула к шкафу, накинув поверх плеч халат, пошла разведать обстановку. Пройдя в коридор, она нашла залу и кухню в опустошении. Дверь в спальную родителей была слегка прикрыта, за ней слышались тихие голоса. Но когда она подошла ближе – все стихли. Девочка раскрыла двери и увидела старшую сестрёнку, она лежала среди родителей, глядя тёплым любящим взглядом, спокойно улыбаясь. Продолжительная тишина смущала, но не пугала.
Все: и отец, и мать и Алла продолжали наблюдать за ней молча.
– Вы чего?!
Мягко, осторожно, но вместе с тем со всем отеческим теплом, какое только может дать настоящий папа, Александр Иванович спросил:
– Лия, когда у тебя в школе была драка?
– Ой…. На этой неделе. В четверг.
От неожиданности девочка начала путаться и говорить медленнее, но тут же догадалась: Алла! Она рассказала! Вопрошающе, Лия взглянула на неё, та понимающе ответила:
– Я рассказала родителям всё. Не ты, а я. Ната со своей свитой не смогут обвинить тебя в этом.
Со стороны отца не возникло замечаний, суровых или резких наставлений. Спокойствие и теплота исходила ото всех в семье. Взгляды их были полны любви, сострадания и понимания.
– Есть у тебя ещё записки? – Спросил отец, сжав в кулаке горстку карикатур, которые отдала ему Алла.
– Есть…
– Дай их мне.
Надежда, облегчение и лёгкое приятное удивление поселились в душе девочки.
Без колебаний она рассказала отцу всё, не скрывая истоков конфликта. Агонии ревности, сплетен, пересудов и насмешек заключалась в десятикласснике, который заигрывал со многими девчонками в классе Лии и вызывал у неё симпатию, но почему-то от неё держался подальше, порой лишь молча и пристально разглядывая.
***
Выходные минули незаметно.
В начале новой трудовой недели Александр Иванович развенчал традиции: говорить на работе о служебных делах. Он отодвинул заседания, совещания и процессы, взявшись пригласить родителей Натальи – девочки, спровоцировавшей драку с Лилией.
Сам факт звонка председателя городского суда застал Симоновых врасплох. Ничего не подозревающие, ошеломлённые, но вместе с тем перепуганные, они опрометью бросились на вызов и уже через пять минут постучали в кабинет представителя верховной исполнительной власти.
Глядя из-под очков на вошедших людей, судья тихо начал разговор с вопроса:
– Подскажите пожалуйста, с вашей дочерью всё в порядке? Нет у неё прецедентов на разбой, хулиганство, драки?
Ошарашенные Симоновы, никак не ожидающие подобного приёма, в оцепенении переминались на месте. Какой родитель будет рад такому интересу судьи? Колкое волнительное предчувствие проявилось в тоне, каким отреагировал отец Натальи. Его голос прозвучал приглушённо сдавленно.
– О! Она у нас, конечно, бойкая…. Но нет. Ничего подобного!
– На учёте в детской комнате не стоит?
– Нет.
– Это хорошо!
– А что?! Почему вы спрашиваете о нашей дочери? Что-то случилось?
– А как в школе учится?
– Без троек.
– Это тоже хорошо.
С облегчением, Александр Иванович вздохнул, подумав: «Значит надежда есть – поймёт с первого раза и возможно не придётся ломать судьбу». В сею секунду, он твёрдо решил, что не станет заводить дело, а предоставит шанс. Немного подумав, он продолжил:
– К сожалению я не могу так порадоваться за свою дочь. Она плохо учится. Долго не мог понять почему. Она неглупая девочка. Наталья её хорошо знает – они одноклассницы.
В кабинете повисла тишина.
Александр Иванович вынул из рабочего стола ворох школьных записок и карикатур.
– Это сделала Наташа и ещё десяток её подруг. Именно ваша дочь является зачинщиком травли против Лилии. Я бы, конечно, мог вызвать сюда родителей всех детей, участвующих в этом, но не вижу смысла. Успокоится одна – угомонятся и остальные. Она у вас явный лидер – возрастная психология.
– О чём вы говорите?!
Судья, указав ладонью на бумажные разноцветные обрывки, скомканные в ворох, предложил:
– Прошу ознакомьтесь!
Он протянул им карикатуры, которые в этом кабинете в одночасье превратились в улики:
– Только в этих записках три статьи Уголовного кодекса Российской Федерации статья тридцать три – подстрекательство. Статья сто пятьдесят один – моральный ущерб. Статья сто тридцать – оскорбление личности. К тому же обзывали не единственную Лилию – дело дошло до нашей семьи. На прошлой неделе в школе была драка. А это уже уголовное дело. Ответственность наступает по нескольким статьям: от ста одиннадцатой Уголовного кодекса Российской Федерации до сто восемнадцатой. Я бы не хотел портить жизнь вашему ребёнку. Поэтому – примите меры. Иначе – я буду вынужден разговаривать по-другому. Как минимум – вашу девочку поставят на учёт. Кому это нужно? Мне – точно нет. И уж тем более не вам. Вся жизнь впереди!
– Поставят на учёт?! Когда?
– Надеюсь никогда – поговорите с дочерью!
Со смешанным чувством благодарности и глубокой горечи, родители Натальи Симоновой покинули здание городского суда.
В этот же час они явились в школу и, найдя Наталью на перемене, отозвали её в уголок, проведя изолированную, но жёсткую беседу прямо на глазах у всех одноклассников и Лилии.
Впервые за несколько лет дети увидели, как Ната плачет.
В этот момент дочь судьи испытала сострадание, от чего невероятно удивилась! Почему она это чувствует к человеку, который её едва не убил?!
Ей всегда была неприятна сама мысль – когда кому-то больно. Лучше бы люди жили мирно и не имелось весомых оснований для милиции, суда и тем более – тюрьмы.
***
– Прошу всех встать! Суд идёт!
В зал заседаний вошёл судья. Поправив свою мантию, с явно выраженным твёрдым, словно камень лицом, он зачитал приговор:
– Подсудимому Иванцову наряду и в совокупности преступлений корыстно-насильственного характера было предъявлено обвинение в совершении изнасилования малолетнего лица и причинении тяжкого вреда здоровью. Судом было установлено и доказано о том, что Иванцов в период с одиннадцатого сентября одна тысяча девятьсот девяносто пятого года вплоть до пятого октября одна тысяча девятьсот девяносто девятого года, используя беспомощное состояние потерпевшей, совершал изнасилование – действие сексуального характера в отношении малолетней Варвары. Суд определил высшую меру пресечения по статьям сто тридцать один, сто шестнадцать, двести шесть Уголовного кодекса Российской Федерации, назначив общий тюремный срок – тридцать лет.
Огласив приговор, судья спешно удалился в свой кабинет. Он более не мог находиться в здании суда.
Раньше обычного, Александр Иванович ушёл с работы. Неспешно бродя по улицам родного городка, он с грустью думал о жизни. Внутреннее состояние не вело домой, но душа просилась в церковь.
Переступив порог Храма, он застал время начала вечерней службы.
Стоя у икон и осмысливая тяжёлые события последних дней, он чуял нестерпимый пуд тяжести на плечах. В его голове спорили мысли о родной дочери и её проблемах в общении со сверстниками, об уголовном деле, где на протяжении четырёх лет девочку того же возраста, что и Лия, насиловал взрослый мужик. Он думал о других подростках, стремящихся так рано повзрослеть, пробуя на вкус секс. Глядя на росписи образов старинного храма, судья терялся, пытаясь открыть для себя промысел божий – от чего три человечка примерно одного возраста, но уже имеют настолько разные судьбы, а главное взгляды на мужчин, любовь, отношения и на саму жизнь? От чего дети не могут быть просто детьми? Отчего именно ребёнок более жесток, чем любой взрослый, коль его разозлить?! От того, что искренен и не умеет лгать, пока взрослые в бесконечной игре и сделках с собственной совестью губят судьбы свои и близких, взращивают лицемерное потомство.
Разница в том, что изнасилованная девочка не станет искать раннего секса, подобно некоторым одноклассницам Лилии. Она уже лишена чувства лёгкого головокружения первого поцелуя даже с тем мальчиком, который будет вызывать у неё трепет. Ещё долгое время у неё никто не вызовет этого ощущения. А возможно – никогда. Она будет смотреть на мужчин через призму страдания, боли, презрения, унижения и ненависти. И дай Бог появится мужчина, который сумеет разрушить воздвигнутые над ней стены горечи и несчастья. Сделает так, что она почувствует и поймёт, что значат: внимание любимых мужских глаз, тепло его ладоней и подлинное спокойствие, уверенность и счастье, которые могут подарить его объятия.
Разница в том, что Лилия сама не пойдёт за приключениями с одноклассниками и ребятами чуть постарше ради того, чтоб в лёгкой игре услышать: «А! Так ты еще не целованная! Так давай поцелуемся!». Конфликт у дочери Александра Ивановича с Симоновой сложился лишь от того, что им обеим сильно нравился мальчик. Но ещё будучи подростком Лиля поняла – не нужно волочиться за тем, кто видит других, но не тебя. Гуляет с другими, но не с тобой. Даже если ей захочется плакать – будет плакать, но втихомолку – ночью. Даже если ей захочется признаться в чувствах – она признается. Но отступит там, где блещет неуважением, заигрывая с другой девочкой на её глазах, зная об этих чувствах. Когда начнёт подшучивать над нею с подружками или обсуждать с друзьями.
Она, сцепив маленькую неокрепшую волю в кулачок, тихо уйдёт, оставив без мести и выяснений. И навсегда повзрослеет, узрев истинную сущность большинства людей, способных гнобить, унижать, ломать, добиваться и тут же бросать. Почувствует, насколько это губительно – когда люди попросту съедают друг друга!
Но слишком мечтательная Лия – дочь судьи, на подсознательном уровне знала, что на горизонте большая жизнь, где она встретит мужчину мечты! Сейчас нарисует его, а в будущем – встретит.
Прошло несколько месяцев, как в восьмом «А» склоки и ненависть улеглись. Ребята начали сторониться Лию, а кто-то, напротив, заискивал в дружбе.
Не желая травить себя унижением ради хороших отметок перед учителями, которые навесили на Лию ярлык, она перестала прикладывать усилия в учёбе, отчётливо усвоив одну истину: главное не оценки, а знания, внутренний стержень и нравственность.
Спустя полтора года Лилия перевелась в другую школу, и аттестат, состоящий из троек и двух четвёрок, полностью исправила за один год.
Александр Иванович был и счастлив, и шокирован волей собственной дочери.
Обложка: сгенерирована нейросетью https://myneuralnetworks.ru
Приложение
