Kitobni o'qish: «Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма»

Lawrence E. HARRISON

JEWS, CONFUCIANS, AND PROTESTANTS

Cultural Capital and the End of Multiculturalism

© Мысль, 2014

© 2013 by Lawrence E. Harrison

Введение

Я убежден, что самое удачное географическое положение и самые хорошие законы не могут обеспечить существование конституции вопреки господствующим нравам, в то время как благодаря нравам можно извлечь пользу даже из самых неблагоприятных географических условий и самых скверных законов. Нравы имеют особое значение – вот тот неизменный вывод, к которому постоянно приводят исследования и опыт. Этот вывод представляется мне наиболее важным результатом моих наблюдений, все мои размышления приводят к нему.

Алексис де Токвиль «Демократия в Америке»¹

То, что некоторые культуры лучше, намного лучше, чем другие, способны реализовать потенциал тех, кто к ним принадлежит, – не просто вывод, к которому приводит «Главная истина либерализма»², это ее определяющая исходная посылка. Белые англосаксы-протестанты – главные бенефициары этой самоочевидной истины, но кроме них таковыми являются еще и евреи, а также те, кому посчастливилось родиться в конфуцианском обществе.

Джон Бирмингем

(John Birmingham in «The Australian», April 4, 2007)

Культура имеет значение. Если миру нужно было еще раз напомнить эту истину, то, надо полагать, авантюра Джорджа Буша в Ираке решила эту задачу. Каковы были шансы на то, что удастся создать прочную демократию – подразумевающую не только выборы, но и полный набор политических прав и гражданских свобод – в Ираке, арабской стране, не имеющей никакого опыта демократии, жители которой принадлежат к двум склонным к взаимным конфликтам исламским сектам, суннизму и шиизму, а также к отдельной этнолингвистической группе курдов, стремящейся к автономии, – и все это в пределах арабского мира, в котором до сих пор ни одна страна не достигла демократической стабильности, несмотря на «арабскую весну»?

Иракская авантюра и столь же обескураживающий опыт в Афганистане поднимают вопрос, который не может не приводить в замешательство живущих в разных частях мира многочисленных сторонников мультикультурализма – идеи, что все культуры хотя и различны, но в сущности равны. Если культурные ценности, испытывающие мощное влияние ислама и различных его течений, служат препятствием на пути Ирака и Афганистана к демократической стабильности, социальной справедливости и процветанию, т. е. к достижению целей, провозглашенных Всеобщей декларацией прав человека ООН, – то не означает ли это банкротства идеи мультикультурализма?

Более того, ценности, верования и установки некоторых других культур, как мы увидим дальше, способствуют достижению этих целей, и в этом отношении особенно выдающиеся результаты демонстрируют еврейская (иудейская), конфуцианская и протестантская культуры. (Я перечисляю их в этом порядке из соображений хронологии: еврейская культура – с соответствующими ценностями, верованиями и установками – существует примерно 4000³, конфуцианская – 2500, а протестантская – 500 лет.) Эти, а также некоторые другие религиозные или этнические группы, такие как мусульмане-исмаилиты, католики баски, сикхи и мормоны, пользуются плодами того набора ценностей, который может быть назван «универсальной культурой прогресса» (Universal Progress Culture). Сюда входят, например, сосредоточенность на будущем, образование, успех, достоинство, бережливость и этичное поведение. В столь несхожих географических условиях, как Швеция, Гонконг и США, этот набор ценностей создает наиболее успешные общества – общества, получающие наибольший выигрыш от культурного капитала.

Культурный капитал добавляет новое измерение к более ранним понятиям капитала, к числу которых относятся:

• финансовый/ресурсный капитал или капитал как собственность (Адам Смит и Карл Маркс);

• человеческий капитал – качество рабочей силы (Гэри Беккер);

• социальный капитал – свойственная обществу тенденция поощрять объединение своих членов (Гленн Лоури, Джейм Коулмен, Роберт Патнэм и Френсис Фукуяма).

Культурный капитал, который рассматривается в первой главе этой книги, тесно связан с человеческим и социальным капиталом; он может рассматриваться как ключевое условие, способствующее росту последних. В обществах, где ценится успех и образование, больше человеческого капитала; в обществах, делающих упор на этичное поведение и доверие, больше социального капитала.

Конец мультикультурализма

С конца 60-х годов XX в. доминирующей характеристикой политического и интеллектуального ландшафта Запада все больше становился мультикультурализм – особенно в США и Канаде, где иммиграция существенно меняет этнический и религиозный состав обоих обществ. Примечателен связанный с этим факт, что в последние десятилетия в этих двух странах резко снизился уровень доверия, измеряемый в рамках проекта World Values Survey⁴. Недавно Роберт Патнэм в качестве главного фактора, внесшего вклад в это уменьшение, указал на иммиграцию: «В краткосрочной перспективе присутствие вокруг нас людей, от нас отличающихся, увеличивает неопределенность – мы замираем, втягиваем голову в плечи и меньше доверяем кому бы то ни было. Подобно черепахе при появлении некоей пугающей угрозы, мы прячемся в панцирь»⁵.

Мультикультурализм стал также доминирующей темой в дискуссиях по поводу международного развития, например во Всемирном банке, где, в частности, заявление экономического историка Дэвида Ландеса на конференции Всемирного банка в 2000 г. о том, что некоторые культуры являются «ядом» для экономического развития, вызвало шок у значительной части слушателей⁶. И мультикультурализм был одной из ключевых неявных посылок доктрины администрации Буша: «Эти ценности свободы правильны и истинны для каждого человека и в любом обществе»⁷.

Однако мультикультурализм базируется на хрупком основании – культурном релятивизме, т. е. на представлении, что ни одна культура не лучше и не хуже, чем любая другая, она просто иная. Антрополог Рут Бенедикт, автор классического исследования японской культуры «Хризантема и меч»⁸, писала, что все культуры представляют собой «сосуществующие и в равной степени правомерные жизненные модели, которые человечество создало для себя из исходного материала существования». С ее точки зрения, «каждая культура самодостаточна, автономна, отдельна от других, но в то же время равна всем другим. Все имеет смысл в своем контексте, и все, что нам нужно, – это знать контекст, чтобы понимать, что люди делают и почему они делают это»⁹.

Несомненно, адресованный антропологам культуры совет заниматься полевыми этнографическими исследованиями – это правильный совет. Если целью является полное понимание системы ценностей, сильно отличающейся от собственной, этноцентризм может сильно исказить процесс поиска и конечные выводы. Но что если задача состоит в том, чтобы оценить степень, в которой та или иная культура способствует продвижению к демократической системе правления, социальной справедливости и ликвидации бедности, т. е. к целям, содержащимся во Всеобщей декларации прав человека ООН? В этом случае культурный релятивизм становится гигантским препятствием, поскольку требуемая оценка предполагает, что одни культуры в большей степени питают прогресс, чем другие, и оспаривает саму суть культурного релятивизма.

Религиозный релятивизм

Религия есть главный источник ценностей, верований и установок – аспектов культуры, в наибольшей степени влияющих на те виды поведения, которые оказывают мощное воздействие на ход общественной эволюции. Сегодня в полном согласии с культурным релятивизмом широко разделяется презумпция, что все религии должны считаться равноценными и ни при каких условиях не должны быть предметом сравнительных ценностных суждений. Эта презумпция – назовем ее религиозным релятивизмом – является доминирующей на Западе. Однако, когда дело доходит до взаимоотношений между религией и человеческим прогрессом, я нахожу убедительными доказательства того, что некоторые религии больше, чем другие, способствуют продвижению к таким целям, как демократическая политическая система, социальная справедливость и процветание.

Хорошим примером может служить вуду, господствующая религия на Гаити. Это самая бедная, самая неграмотная и хуже всего управляемая страна в западном полушарии. Вуду – это магическая религия, в которой судьбу человека контролируют сотни духов, очень капризных и похожих на людей. Единственный способ оказать влияние на то, что происходит в собственной жизни, – умилостивить духов посредством вмешательства жрецов и жриц вуду. Эта религия лишена этического содержания и как следствие является главным фактором той высокой степени недоверия, паранойи, чувства беспомощности и отчаяния, которая отмечается в антропологической литературе, посвященной Гаити. Наблюдение, сделанное в 1959 г. Пласидом Давидом, гаитянским эмигрантом, звучит особенно горько: «Наши души подобны мертвым листьям. Мы живем в атмосфере безразличия и молчаливого недовольства… самые вопиющие нарушения наших прав и самые возмутительные злоупотребления властью вызывают в нас лишь чувство покорности»¹⁰.

Корни вуду восходят к региону Дагомея в Западной Африке – сегодня это страна Бенин. Показатели доходов, уровня детского недоедания, детской смертности, ожидаемой продолжительности жизни и грамотности для Гаити и Бенина практически идентичны.

Бóльшая часть жителей Барбадоса также ведет свое происхождение из Дагомеи. Однако в отличие от Гаити, которая завоевала свою независимость от Франции в 1804 г. в результате восстания рабов, Барбадос получил независимость от Великобритании в 1966 г., когда потомки рабов, впервые привезенных на остров в первой половине XVII в., уже доминировали в политике и большей части экономики. За три столетия они настолько усвоили британские ценности и институты, что их иногда называют афросаксами (Afro-Saxons) или чернокожими англичанами (Black Englishmen). Господствующая религия в этой стране – англиканство.

Сегодня Барбадос – процветающая демократия, занявшая в 2010 г. 42-е место по Индексу развития человеческого потенциала ООН (UN Human Development Index), что как раз означает переход его в категорию стран с «очень высоким индексом развития человеческого потенциала». Гаити занимает 145-е место (из 169 стран). Культура имеет значение. А раса не имеет.

«Релятивизм» экономистов

Культурный и религиозный релятивизм составляет основной интеллектуальный фундамент мультикультурализма. Но экономическая наука предоставляет ему дополнительную подпорку. Многие экономисты предпочли бы игнорировать культуру. Как написал бывший экономист Всемирного банка Уильям Истерли, автор книги «Бремя белого человека», рецензируя мою книгу «Кто процветает?»: «Вероятно, можно привести много аргументов в пользу старомодного представления экономистов, что все люди одинаковы, где бы они ни находились, и будут одинаково реагировать на правильные экономические стимулы и возможности»¹¹.

Это было в 1994 г. Сегодня Истерли смотрит на мир совсем по-другому: «Я намного больше готов признать важность социальных норм, индивидуальных ценностей… короче говоря, культуры»¹². Он, как и я, отмечает, что в мультикультурных странах, где экономические возможности и стимулы открыты для всех, некоторые этнические и религиозные меньшинства нередко достигают гораздо лучших результатов, чем большинство населения, как это имеет место в случае китайских иммигрантов в Индонезии, Малайзии, Коста-Рике и США, а также в других местах.

Почему рецепты свободной рыночной экономики, предусмотренные «Вашингтонским консенсусом» (такие как дисциплина в бюджетной политике; упор на образование, здравоохранение и инфраструктуру; налоговая реформа; либерализация внешней торговли; открытость для иностранных инвестиций; приватизация), хорошо сработали в Индии и плохо в Латинской Америке, где социализм – или даже, как в случае Венесуэлы при Уго Чавесе, авторитарный социализм – по-видимому, жив и отлично себя чувствует и где лишь Чили оказалась способной достичь темпов экономического роста, трансформирующих общество? Культурные факторы объясняют не всё, но они, несомненно, имеют отношение к делу. (Ключевой фактор чилийской исключительности – непропорционально большая доля населения баскского происхождения.)

Алан Гринспен точно уловил суть дела, когда в 1997 г. сказал: «Многое из того, что мы в нашей свободной рыночной системе принимали как данность и полагали свойственным человеческой природе, было вовсе не природой, а культурой»¹³.

Следствия для внешней политики

Если культура имеет значение, влияя на степень восприимчивости общества к демократическим институтам и на степень, в которой это общество выдвигает из своей среды и поддерживает предпринимателей, то каковы вытекающие из этого следствия для внешней политики, в фундамент которой заложена доктрина «Эти ценности свободы правильны и истинны для каждого человека и в любом обществе» – доктрина, которая проникнута мультикультурализмом и корни которой восходят по меньшей мере к Вудро Вильсону? Администрация Буша сделала ставку на применимость доктрины в Ираке, и эта ставка включает в себя огромные человеческие, финансовые, дипломатические и репутационные ресурсы. Сегодня уже ясно, что она не имеет под собой оснований.

Кроме того, становится все более очевидным: иракский опыт релевантен и для случая Афганистана – традиционного общества, в котором, согласно данным Международного чрезвычайного детского фонда ООН (ЮНИСЕФ), в период 2000–2004 гг. грамотными были 43 % мужского и 13 % женского населения¹⁴.

Френсис Фукуяма доказывает, что в долгосрочной перспективе все человеческие общества будут сближаться и сойдутся на демократической капиталистической модели, так как она проявила себя в качестве самого успешного способа поставить человеческую природу на службу прогрессу¹⁵. Я согласен с этим, даже несмотря на серию тяжелых ударов, которые капитализм получил в ходе нынешнего экономического кризиса. Но как насчет краткосрочной перспективы? Каковы шансы на то, что будет установлена демократия в Ираке и Афганистане – не только выборы, которые можно организовать практически в любой стране, хоть в той же Гаити, но и полный набор политических прав и гражданских свобод?

Чтобы оценить возможности успешного продвижения демократии в Ираке, мы можем начать с характеристики общей ситуации с демократией в арабских странах. Согласно рейтингу Freedom House за 2006 г., измеряемому по шкале, где показатель 2 наилучший, а 14 – наихудший, средняя величина для 15 арабских стран составила 11. В противоположность этому большинство стран «первого мира» получили оценку 2. По данным, представленным в «Докладе ООН о развитии человеческого потенциала» за 2004 г. (Human Development Report), в тех же самых 15 странах средний показатель грамотности составил 77 % для мужчин и 57 % для женщин. В Ираке, Египте и Марокко более половины женщин были неграмотны. В Йемене грамотными были 70 % мужчин и 29 % женщин.

Хотя, как показывает пример Индии, где женская грамотность составляет около 50 %, стабильная демократия может и не зависеть от высокого уровня этого показателя, грамотные женщины, несомненно, укрепляют ее, в частности потому, что женщины вообще играют ключевую роль в воспитании детей. Данные о грамотности в гендерном разрезе ясно свидетельствуют о подчиненной роли женщин по отношению к мужчинам в современном исламе.

Иракская авантюра свидетельствует по меньшей мере об огромных рисках, сопряженных с внешней политикой, основанной на мультикультурном мировоззрении. Но она также указывает на необходимость понимания той роли, которую играет культура во всех аспектах внешней политики, а также на необходимость компетентности в сфере культуры всех агентств, занимающихся внешней политикой, включая министерство обороны.

Мультикультурализм и помощь развитию

Институты содействия развитию, как многосторонние, так и двусторонние, до настоящего времени так и не смогли заняться вопросами изменения культуры. Главная причина этого в том, что при выработке политики доминируют экономисты, не обращающие внимание на культуру, а также приверженные культурному релятивизму антропологи и специалисты по другим общественным наукам. Идея, что некоторые культуры больше тяготеют к прогрессу, чем другие, несмотря на все фактические доказательства, с трудом завоевывает признание в кругу людей, занимающихся развитием. Эту трудность еще больше усиливает политика международных институтов, где правом голоса обладают и доноры, и реципиенты и где намного более комфортно с точки зрения межличностных отношений (и менее опасно для чувства самоуважения) придерживаться точки зрения, что отстающие страны либо являются жертвами более успешных стран, либо пока что не смогли найти подходящее содержание и сочетание политических мер, стимулов и институтов.

Хорошей иллюстрацией этой интеллектуально-эмоциональной трудности служит неприятие, с которым были восприняты в некоторых арабских кругах четыре нелицеприятных Доклада о развитии человеческого потенциала в арабских странах (2002–2005) (Arab Human Development Reports), представленные в рамках Программы развития ООН при поддержке Программы по Персидскому заливу под эгидой организаций ООН по развитию (Arab Gulf Programme for United Nations Development Organizations) и написанные арабскими экспертами. Во всех четырех докладах главное внимание уделяется необходимости культурных изменений; в частности, доклад 2005 г. поддержал гендерное равенство.

Симптоматичной для мультикультуралистской среды Всемирного банка была стычка, которая у меня случилась несколько лет назад после того, как я сделал презентацию на конференции Всемирного банка по сокращению бедности. (Полагаю, что я получил приглашение выступить из-за популярности книги «Культура имеет значение» в книжном магазине Всемирного банка. У меня и прежде было несколько контактов с банком, благодаря которым я имел представление об институциональной враждебности ко всему, что бросает вызов культурному релятивизму.) В ходе вопросов и ответов одна сотрудница африканского происхождения с некоторой горячностью заявила: «Я полагала, что мы уже давно оставили в прошлом все объяснения в духе “жертва сама виновата”».

Я могу лишь надеяться на то, что неизменное и широко разделяемое неудовлетворение и разочарование по поводу вялых темпов прогресса в беднейших странах побудит институты помощи развитию задуматься над основным посылом книг «Культура имеет значение», «Главная истина либерализма» и этой книги. Немалый интеллект, творческие способности и самоотдача, проявленные профессионалами в сфере экономического развития на протяжении последней полусотни лет, не привели к успеху в том, что касается трансформации подавляющего большинства бедных и авторитарных обществ. Там, где трансформация имела место, она обычно либо питалась культурами, тяготеющими к прогрессу (например, в конфуцианских обществах Восточной Азии), либо происходила в случаях, когда культурные изменения играли центральную роль в преобразованиях (например, в Испании, Ирландии и Квебеке).

Мультикультурализм, раса и иммиграция

В основе мультикультурализма лежит идея, что все культуры в сущности равны. Но что если это не так? Что если именно афроамериканская субкультура, а не расизм и дискриминация сегодня является главным препятствием, мешающим прогрессу чернокожих американцев? И что если именно иберо-католическая культура, а не империализм, колониализм и зависимость является основной причиной того, что латиноамериканские страны бедны, несправедливы и авторитарны по сравнению с англо-протестантскими Канадой и США (а также Барбадосом)? Что если культура есть ключевой фактор в объяснении того, почему чернокожие американцы и испаноамериканцы в США достигают сравнительно худших результатов, – и что если некоторые люди, уверенные в правильности такого объяснения, сами являются латиноамериканцами, испаноамериканцами, африканцами и афроамериканцами?

Два выдающихся латиноамериканца – аргентинский интеллектуал Мариано Грондона и кубинский эмигрант, журналист-обозреватель Альберто Монтанер – считают, что стремлению Латинской Америки к демократии и процветанию мешают иберийские культурные традиции, такие как фатализм, авторитарность, узкий радиус доверия и идентификации, презрение к экономической активности. Так же думают писатели, нобелевские лауреаты по литературе Марио Варгас Льоса и Октавио Пас; лауреат Нобелевской премии мира, бывший президент Коста-Рики Оскар Ариас¹⁶ и бывший президент Эквадора Освальдо Уртадо.

Американец мексиканского происхождения Лайонел Соса в своей книге «Мечта об Америке»¹⁷ доказывает, что та же самая система ценностей служит препятствием для вертикальной мобильности латиноамериканских иммигрантов в США. То же самое говорит бывший американский конгрессмен Эрман Бадильо, пуэрториканец, чья книга «Одна страна, один стандарт»¹⁸ есть одновременно и обвинительный акт против принижения латиноамериканцами ценности образования, и призыв к изменению культуры. И о том же пишет американец мексиканского происхождения Эрнесто Каравантес в своих трех книгах «От плавильного тигля к ведьминому котлу: как мультикультурализм подкосил Америку»¹⁹; «Подрезая собственные крылья: несовместимость латиноамериканской культуры и американского образования»²⁰ и «Мексикано-американское сознание»²¹.

В своей статье «Познай самого себя: Латинская Америка в зеркале культуры»²² президент Уртадо приходит к следующему выводу:

«Взаимосвязь между неудачами Латинской Америки и ее культурой – трудный предмет для обсуждения. Этот вопрос неполиткорректен и вызывает чувство неловкости, особенно если он поднимается чужаками. Большинство латиноамериканцев в частном разговоре полностью подтвердит бóльшую часть приведенных здесь наблюдений, но те же самые люди будут совершенно не склонны произнести это публично, особенно в смешанной компании, состоящей из людей, принадлежащих к разным культурам. Более того, поскольку для ученых практически невозможно описать культуру в количественных терминах, сегодня они с легкостью могут ее игнорировать. Но самое главное – анализ культуры обнаруживает такие вызовы, на которые не существует готового ответа.

И все же мы должны говорить правду о Латинской Америке, и не только в доверительном личном общении – в противном случае мы будем создавать препятствия для собственных усилий, направленных на улучшение ситуации. Конечно, изменение любой культуры – дело нелегкое. Оно требует времени. Но до тех пор, пока лучшие латиноамериканские мыслители и лидеры общественного мнения не преодолеют свои предрассудки и не признают проблемы, связанные с культурой, Латинская Америка не изменится. Но она должна измениться, и она может измениться. Культурные ценности не являются неизменными или неотъемлемо присущими той или иной расе, религиозной группе или общественному классу. Они могут быть трансформированы при помощи политических и правовых мер, экономических и социальных реформ, посредством усилий просвещенных политических лидеров и с помощью силы образования и воспитания через школы, церкви и средства массовой информации. И благотворное внешнее влияние, вероятно, тоже может помочь – даже то, которое идет из Испании и США».

Сэмюэл Хантингтон в своей последней книге «Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности» подчеркивал центральную роль англо-протестантской культуры в успехе Америки. К составляющим этой культуры относятся верховенство права; честная игра; индивидуальные права; ограничение государственной власти; сочетание индивидуализма с чувством общности; свобода, включая религиозную свободу; этический кодекс, воспитывающий доверие; трудовая этика; приверженность человеческому прогрессу, особенно тому, который достигается через образование. Эти ценности в основе своей разделяются большинством развитых стран мира, например странами Северной Европы. Однако обычно они не обнаруживаются в странах исламского мира, Африки и Латинской Америки.

Испаноамериканцы – более бедные и хуже образованные, чем афроамериканцы, – сегодня являются самым многочисленным меньшинством в США и, согласно прогнозам Бюро переписей, к 2050 г. будут составлять почти треть населения страны²³. Опыт их жизни в США воспроизводит в сокращенном виде латиноамериканскую отсталость, формируемую культурой. Например, доля латиноамериканцев, выбывающих из старших классов школы до завершения образования, достигает тревожно высоких значений – 25 % и более (см. главу 9); в Латинской Америке, где образование имеет гораздо меньший приоритет, чем в США и Канаде, эта доля намного выше. Кроме того, вялый экономический рост в странах этого региона отчасти есть отражение дефицита предпринимательства, на который влияют культурные факторы, высвеченные Лайонелом Сосой и другими авторами.

Таким образом, прогресс испаноязычных иммигрантов, не говоря уж о гармонии в обществе в целом, зависит от привития им ценностей этого общества. Попытки законсервировать латиноамериканские ценности в рамках мультикультурного винегрета – например, длительное образование на двух языках – препятствуют усвоению культуры большинства и социальному продвижению; их результатом скорее всего будет сохранение низкого образовательного уровня, бедности, рес-сентимента и конфликтов. То же самое можно сказать о вынужденном появлении билингвизма в США – прежде ни один язык в нашей истории не конкурировал с английским до такой степени, что можно чуть ли не ежедневно услышать, как автоответчик коммерческого предприятия говорит: «Если вы хотите говорить по-английски, нажмите 1; Si quiere hablar an español, oprima el botón número dos».

Вполне уместно высказывание Сэмюэла Хантингтона из книги «Кто мы?»: «Была бы Америка Америкой, если бы в XVIIXVIII вв. ее заселили не английские протестанты, а французские, испанские или португальские католики? Ответ простой – нет. Это была бы не Америка, это был бы Квебек, Мексика или Бразилия»²⁴.

Структура книги

В главе 1 задается концептуальная рамка для всего последующего изложения. Глава посвящена разработке идеи культурного капитала с использованием типологии ценностей – верований – установок. Согласно этой типологии имеется 25 факторов, отношение к которым различно в культурах, тяготеющих к прогрессу и сопротивляющихся ему.

В главе 2 представлен анализ результатов, достигнутых 117 странами, сгруппированными на основе господствующей религии; эти результаты оцениваются на основании десяти показателей, характеризующих политические, социальные и экономические достижения. Эта типология и анализ 117 стран в совокупности обосновывают идею «универсальной культуры прогресса», которую разделяют евреи, конфуцианцы и протестанты, а также некоторые другие религиозные и этнические группы.

Глава 3 содержит обзор истории еврейских достижений и прослеживает их связь с истоками еврейских ценностей, начиная с Десяти заповедей.

В главе 4 рассматривается конфуцианство и другие источники восточноазиатских ценностей, верований и установок – а также способов поведения, – такие как даосизм, буддизм и поклонение предкам²⁵. Затем в ней дается обзор восточноазиатских экономических «чудес», а также достижений китайских, японских, корейских и вьетнамских иммигрантов в разнообразных географических условиях.

Глава 5 начинается с рассмотрения значимости Реформации – я считаю ее самым важным событием в истории из числа тех, которые поспособствовали прогрессу. Затем она переносит фокус на поразительное различие путей, которыми пошли после Реформации Шотландия и Ирландия – обе первоначально кельтские, – и на лютеранство как общий знаменатель «чемпионов прогресса» – скандинавских стран (Nordic countries), т. е. Дании, Финляндии, Исландии, Норвегии и Швеции.

В главе 6 обсуждаются две группы, обладающие большим культурным капиталом, но при этом составляющие меньшинство населения соответствующей страны или стран: баски, исповедующие католичество, и индийские сикхи.

Глава 7 посвящена обсуждению двух других меньшинств с большим культурным капиталом – мормонов и исмаилитов; последние являются мусульманами. Главу завершает раздел, в котором рассматривается вопрос о реформировании ислама на основе опыта исмаилитов.

В главе 8 анализируются недостатки католических стран, особенно стран Латинской Америки, по сравнению с протестантскими США и Канадой. Ее завершают некоторые комментарии по поводу реформы католической церкви.

Глава 9 содержит обзор условий жизни латиноамериканских иммигрантов в США и достигнутых ими результатов. Фактические данные, свидетельствующие о медленном усвоении культурных ценностей и социальном продвижении иммигрантов, – высокие показатели отсева из образовательных учреждений, низкий уровень самозанятости – вызывают большую тревогу, особенно в свете прогнозов Бюро переписей на 2050 г.

Глава 10 посвящена анализу двух главных объяснений низкого уровня достижений афроамериканцев: расизм/дискриминация и культурные препятствия; кроме того, в ней обсуждаются последствия избрания Барака Обамы президентом страны.

Глава 11 завершает книгу (1) настоятельной рекомендацией отстающим странам стремиться к культурным изменениям, которые приблизят их к универсальной культуре прогресса, посредством следующих действий:

• усовершенствование методов воспитания детей;

• религиозная реформа / религиозное обращение;

• реформа образования;

• повышение ответственности со стороны средств массовой информации;

• внесение изменений в экономическую политику:

• программы развития, учитывающие культуру;

• повышение восприимчивости к культурным факторам в частном секторе;

• руководство, приверженное культурным изменениям.

и (2) обзором опыта Института культурных изменений в течение первых четырех лет его работы.

Глава 1
Определение культурного капитала

Культурный капитал есть совокупность ценностей, верований и установок, ведущих общество к достижению целей Всеобщей декларации прав человека ООН, а именно:

• к демократической форме правления, включающей верховенство права;

• к социальной справедливости, включающей образование, здравоохранение и благоприятные возможности для всех,

и

• к ликвидации бедности.

В «Типологии культур, тяготеющих к прогрессу и противящихся прогрессу»²⁶ эти ценности, верования и установки были дезагрегированы. По мере рассмотрения этой типологии в данной главе будет становиться все более и более очевидным, насколько сильно культурный капитал влияет на человеческий капитал и социальный капитал.

В книге «Последствия культуры», написанной Гертом Хофстеде и его коллегами, я обнаружил полезную схему, которая изображает три фундаментальные силы, мотивирующие человеческое поведение, в виде треугольника, разделенного на три горизонтальных слоя: в основании лежит человеческая природа, ближайший к вершине слой соответствует индивидуальной личности, а между ними лежит культура (рис. 1.1)²⁷.

Три уровня уникальности в психическом программировании

Рис. 1.1. Три фундаментальных фактора, влияющие на человеческое поведение

Пьер Бурдье и культурный капитал

В качестве автора, впервые применившего понятие культурного капитала, часто называют, выдающегося французского философа общественных наук Пьера Бурдье, который использовал его в совместной с Жан-Клодом Пассероном статье «Культурное воспроизводство и социальное воспроизводство»²⁸. Однако в фокусе его внимания находился индивид, а не общество в целом. «Культурный капитал [состоит из] форм знания, навыков, образования и преимуществ, которыми обладает личность и которые дают [ему или ей] более высокий статус в обществе. Передавая своим детям установки и знание, необходимые для успеха в существующей в данный момент времени образовательной системе, родители наделяют их культурным капиталом»²⁹.

В статье «Формы капитала»³⁰ Бурдье выделяет три подтипа культурного капитала: инкорпорированный (embodied), объективированный (objectified) и институционализированный (institutionalized).

 Инкорпорированный культурный капитал составляют как сознательно приобретенные, так и пассивно «унаследованные» свойства человеческого «я» (где «наследование» понимается не в генетическом смысле, а как приобретение в течение длительного времени и, как правило, от семьи через социализацию, традицию и культурные влияния). Лингвистический капитал – владение языком – есть форма инкорпорированного культурного капитала.

 Объективированный культурный капитал состоит из физических объектов, находящихся в собственности, таких как научные приборы и произведения искусства. Эти культурные блага могут передаваться и ради получения экономической прибыли, и с целью «символического» выражения культурного капитала, приобретению которого они способствуют.

 Институционализированный культурный капитал заключается в институциональном признании культурного капитала, которым владеет индивид, чаще всего в форме дипломов и аттестатов о получении образования.

Хотя все эти идеи весьма ценны, Бурдье не выявил структур, которые дали бы возможность сравнительной оценки различных культур, – по крайней мере мне не удалось их у него найти. К счастью, это сделали другие.

Дезагрегирование «культуры»

В 1999 г. аргентинский ученый и журналист Мариано Грондона опубликовал книгу под названием «Культурные условия экономического развития»³¹. Грондона – обозреватель La Nación, ведущей газеты Буэнос-Айреса, профессор государственного управления в Национальном университете Буэнос-Айреса и ведущий популярной еженедельной телепрограммы, посвященной общественным вопросам. Кроме того, он преподает в Гарвардском университете.

На протяжении многих лет исследований и наблюдений Грондона разработал теорию экономического развития, имеющую форму типологии культурных характеристик, которые позволяют противопоставить культуры, благоприятствующие экономическому развитию (высокий уровень культурного капитала), и культуры, противящиеся ему (низкий уровень культурного капитала). Иными словами, если процитировать главу из книги «Культура имеет значение», написанную Грондоной на основе его книги:

«Ценности могут быть сгруппированы в непротиворечивый паттерн, который мы можем назвать “системой ценностей”. Реальные системы ценностей являются смешанными; чистые системы ценностей существуют только в уме, как идеальные типы. Можно сконструировать две идеальные системы ценностей: одна будет включать только те ценности, которые способствуют экономическому развитию, а другая – только те, которые противятся ему. Страна является современной в той мере, в какой она приближается к первой системе; она остается традиционной в той мере, в какой приближается ко второй. Ни та, ни другая система ценностей не существует в реальности, и ни одна страна не укладывается полностью в какую-либо одну из этих двух систем. Однако некоторые страны близко подходят к крайней точке, максимально благоприятствующей экономическому развитию, в то время как другие близко подходят к противоположной крайней точке.

Реальные системы ценностей являются не только смешанными, но и меняющимися. Если они двигаются в направлении благоприятного полюса шкалы систем ценностей, то это приводит к повышению шансов на то, что страна будет развиваться. Если они движутся в противоположном направлении, то они тем самым снижают шансы страны на экономическое развитие»³².

Четверо коллег Грондоны – Ираклий Чкония, Рональд Инглхарт, Маттео Марини и я – приняли участие в работе по расширению его типологии с тем, чтобы она охватывала не только экономическое, но также социальное и политическое развитие.

Я хотел бы еще раз подчеркнуть данную Грондоной характеристику этой типологии как «идеализированной». Кроме того, она обладает высокой степенью обобщения. Монолитных культур не существует; во всех культурах существуют течения, идущие вразрез с основным фарватером, – и это в равной мере справедливо как в отношении аргентинской/латиноамериканской культуры, которая послужила моделью для столбца типологии, соответствующего культурам, противящимся прогрессу, так и для культуры США, которая послужила в качестве модельной культуры, тяготеющей к прогрессу. Это очень важный момент. Как напоминает нам Роберт Хефнер, антрополог из Бостонского университета, «тема [неоднородности культур] позволяет нам осознать, что даже в культурах, сравнительно враждебных прогрессу, существуют альтернативные течения, и некоторые из них могут содержать элементы прогрессивных ценностей»³³.

Рональд Инглхарт, президент проекта World Value Survey, провел проверку 25 компонентов этой типологии на основе данных, собранных в рамках этого проекта; по ходу обзора типологии я буду ссылаться на его результаты. В целом «эти эмпирические результаты свидетельствуют в поддержку “типологии прогресса”, и порой очень убедительно»³⁴. Из 25 факторов 11 нашли «строгое подтверждение» в данных World Values Survey, 3 – «умеренно строгое подтверждение», 2 – не получили «значимого подтверждения», а для 9 остальных соответствующих данных не нашлось. Как подчеркивает Инглхарт, «[проект] World Value Survey не был предназначен для проверки “типологии прогресса”. Но он задумывался как инструмент всестороннего исследования всех основных человеческих ценностей, а потому и охватывает бóльшую часть… категорий, включенных в “типологию прогресса”»³⁵.

В последующих разделах описываются категории, указанные в документе «Типология обществ с высоким и с низким уровнем культурного капитала», основанном на первоначальной структуре, разработанной Мариано Грондоной, доработанной при участии Ираклия Чконии, Лоуренса Харрисона, Рональда Инглхарта и Маттео Марини, – она показана в табл. 1.1.

Таблица 1.1

Типология обществ с высоким уровнем культурного капитала и с низким уровнем культурного капитала

(Основана на первоначальной структуре Мариано Грондоны, доработанной при участии Ираклия Чконии, Лоуренса Харрисона, Рональда Инглхарта и Маттео Марини)

МИРОВОЗЗРЕНИЕ

1. Религия. Религия может быть влиятельной – а в некоторых случаях и главной – силой прогресса в той мере, в какой она воспитывает рациональность и объективность, стимулирует накопление богатства и побуждает к этичному поведению. Эта характеристика ухватывает самую суть протестантской этики, которой Макс Вебер приписывал заслугу быть причиной зарождения капитализма. Она находит отражение во многих последующих факторах данной типологии, таких как судьба, этический кодекс, образование, труд, бережливость, предприимчивость и отношение к инновациям.

Религия – или, когда мы говорим о конфуцианских странах, этический кодекс – является важным источником ценностей, которые могут долгое время сохраняться и после того, как религиозные практики начнут приходить в упадок, что можно наблюдать на примере лютеранских стран Скандинавии. Эти ценности могут содействовать или препятствовать демократии, экономическому развитию и социальной справедливости. В работе «Демократия в Америке» Алексис де Токвиль замечает: «[Британские поселенцы] принесли в Новый Свет христианство, которое точнее всего можно определить как демократическое и республиканское. С самого начала и до нынешнего времени политика и религия жили в согласии»³⁶.

Если же религия воспитывает в людях иррациональность, не дает стремиться к материальным целям и основное внимание уделяет потустороннему миру, ее последователи скорее всего будут безразличны к экономическому развитию. При этом они также будут склонны к пассивности и покорности, которые являются благоприятной почвой для авторитаризма и несправедливости.

Бассам Тиби пишет, имея в виду величие ислама в первые столетия его существования: «Читая Коран и изучая его заповеди… я… нахожу в исламе глубокую приверженность рационализму и стремлению к успеху, а также обращенность к делам этого мира… но я не встречаю этого духа у современных мусульман»³⁷.

Подобно тому как Гаити является прототипом общества, противящегося прогрессу, вуду служит прототипом религии, воспитывающей иррациональность.

Рональд Инглхарт, анализируя взаимосвязь приведенной типологии с данными, полученными в рамках его проекта World Values Survey, сделал интересное наблюдение: «Сильный акцент на религии отрицательно коррелирует с прогрессом [несмотря на исключительность Америки в этом отношении]. Общества, в которых религия сочетается с рационализмом, преследованием материальных целей и сосредоточенностью на посюстороннем мире, обычно придают гораздо меньшее значение религии»³⁸. В этом высказывании Инглхарта громким эхом отдаются прозвучавшие более двухсот лет назад слова основателя методизма Джона Уэсли: «Я опасаюсь того, что там, где растет богатство, в той же мере уменьшается религиозное рвение. Поэтому… я не вижу возможности, чтобы возрождение подлинного благочестия… могло быть продолжительным. Ибо религия неминуемо должна порождать как трудолюбие, так и бережливость, а эти свойства, в свою очередь, обязательно ведут к богатству. Там же, где увеличивается богатство, создается благодатная почва для гордыни, страстей и привязанности к мирским радостям жизни во всех их разновидностях»³⁹.

2. Судьба. И опять-таки Тиби находит в Коране слова, которые могут быть истолкованы как прогрессивный взгляд на судьбу: «Всякое выпадающее тебе благо… от Аллаха, а все зло – от тебя самого»⁴⁰.

Но я нахожу эти слова двусмысленными: если считать, что благо приходит только от Аллаха, то подрывается сама идея ответственности человека за свою судьбу, хотя Коран и возлагает на людей обязанность избегать зла. В любом случае, заключает Тиби, «воздействие фаталистического мировоззрения можно наблюдать в реальности, хотя оно и опровергается… исламским откровением».

3. Ориентация во времени. «Пунктуальность не относится к числу сравнительных преимуществ Латинской Америки», – писал журнал The Economist в статье, посвященной национальной кампании за пунктуальность, провозглашенной президентом Эквадора Лусио Гутьерресом, который появился на церемонии ее начала «в самую последнюю минуту»⁴¹. По оценке общественной организации Prticipación Ciudadana («Гражданское участие»), инициировавшей эту кампанию, опоздания обходятся Эквадору более чем в 700 млн долл. в год – больше 4 % ВВП.

Эквадорская кампания за пунктуальность впоследствии стала темой статьи в журнале New Yorker, автор которой, Джеймс Шуровьески, писал: «Установки по отношению ко времени имеют тенденцию пронизывать собой практически все аспекты культуры. В суперпунктуальных странах вроде Японии пешеходы ходят быстро, коммерческие сделки происходят быстро, а часы в банке всегда показывают точное время… Иными словами, эквадорцы пытаются произвести революцию в том, как они живут и работают»⁴².

В связи с этим Тиби упоминает египетскую расшифровку аббревиатуры IBM: Inshallah (если на то будет воля Аллаха); Bukra (завтра); Ma’lish (не имеет значения).

4. Богатство. Мировоззрение, представляющее мир как игру с нулевой суммой, подавляет инициативу, потому что любой выигрыш одного неизбежно оказывается проигрышем кого-то другого. Во многих традиционных обществах действует психология «раков в корзинке»: если кому-то удается «выбраться наверх», к нему начинают применяться всевозможные санкции, тянущие его назад, включая перераспределение его богатства между остальными членами общества. Человек чувствует себя оскорбленным, если кто-то другой более успешен; эта темная сторона человеческой природы, вероятно, служит источником чувства злорадства, удовлетворения от зрелища чужих неприятностей – удовлетворения, которое становится еще сильнее, если человек, испытывающий трудности, – какая-нибудь знаменитость (например, Марта Стюарт⁴³).

Согласно антропологу Джорджу Фостеру, для крестьянских обществ во всем мире характерно восприятие мира как игры с нулевой суммой. В этой «универсальной крестьянской культуре» господствует «представление об ограниченности блага», которое Фостер определяет следующим образом: «Говоря о “представлении об ограниченности блага”, я имею в виду, что поведение крестьян в самых разных сферах жизни структурировано так, что это позволяет предположить: весь окружающий мир – природу, общество и экономику – они воспринимают таким образом, как если бы все нужное для жизни – земля, богатство, здоровье, дружба и любовь, мужество и честь, уважение и статус, власть и влияние, защищенность и безопасность – имелось в нем всегда в ограниченном количестве и всегда – в недостаточном… Все это и многое другое из “хороших вещей” не только существует в ограниченном и недостаточном количестве, но и найти способ сделать так, чтобы всего этого стало больше, крестьяне совершенно не в силах»⁴⁴.

5. Знание. Очевидно, что если общество не относится уважительно к фактам, то это крайне неблагоприятно для него не только в плане производительности, конкурентоспособности и экономического развития, но и с точки зрения возможности создать демократические и справедливые институты. Это в особенности относится к фактам (и их интерпретациям), которые ставят под вопрос самоуважение и идентичность, – это наблюдение приводит на ум слова Бернарда Льюиса: «Когда люди видят, что дела идут из рук вон плохо, они склонны задавать себе один из двух вопросов. “Что мы сделали не так?” – таков первый вопрос. “Кто виноват в наших несчастьях?” – таков второй. Из второго родятся теории заговора и паранойя. Первый же ведет к совершенно иной модели мышления: “Каким образом мы можем исправить ситуацию?”»⁴⁵ Дэвид Ландес отмечает: «Латинская Америка во второй половине XX века выбрала доктрину “зависимости” и паранойю. Япония же столетием раньше задалась вопросом:

“Каким образом можно исправить ситуацию?”»⁴⁶ В рукописных заметках на черновике нашей типологии Майкл Новак добавил к словам «Практическое, верифицируемое; значение имеют факты», помещенным в колонку, характеризующую тяготеющие к прогрессу культуры, фразу: «Эволюционная космология, в соответствии с которой должны процветать прогресс и свобода».

ЦЕННОСТИ/ДОБРОДЕТЕЛИ

6. Этический кодекс. Жесткость этического кодекса оказывает глубокое воздействие на ряд других факторов, в том числе на такие, как верховенство закона / коррупция, радиус идентификации и доверия, общественные связи. Три этих фактора попадают в рубрику «социальное поведение», но этический кодекс сильно связан и с экономическим поведением. Он порождает поведение, формирующее доверие, а доверие имеет центральное значение для экономической эффективности, как подчеркивает Вебер, говоря об этических проповедях Бенджамина Франклина⁴⁷. То, что скандинавские страны занимают очень высокие места в экономических индексах, почти наверняка связано с тем фактом, что они занимают сравнительно высокие места по шкале доверия World Value Survey (табл. 1.2).

И наоборот, Уганда находится в самом низу и по индексу конкурентоспособности, и по индексу доверия. Она, как и Гаити, относится к числу стран, где сохраняются традиционные религии, включающие в себя колдовство, нередко существуя в тандеме с христианством или, как в Уганде, с исламом.

Демократия первоначально возникла и прижилась в тех странах, где укоренена ценность честной игры по правилам, имеющая центральное значение для англо-протестантской традиции. В этом состоит ключевой элемент в подмеченном Токвилем сродстве между американской культурой и демократией. Что касается католических стран, в которых установление демократии происходило с большим запозданием, я хочу привести наблюдение Вебера: «Кальвинистский Бог требовал от своих избранных не отдельных “добрых дел”, а святости, возведенной в систему. Здесь не могло быть и речи… о характерном для католицизма, столь свойственном природе человека чередовании греха, раскаяния, покаяния, отпущения одних грехов и совершения новых»⁴⁸.

7. Житейские добродетели. Хорошо сделанная работа, опрятность, учтивость, пунктуальность – это «смазка», необходимая для функционирования экономических и социально-политических систем. Как демонстрируют более 700 млрд долл., теряемые Эквадором из-за опозданий, житейские добродетели могут выражаться во вполне конкретных экономических показателях. Пунктуальность характерна для всех 15 стран, занявших высшие места в последнем Индексе конкурентоспособности Мирового экономического форума, из которых 8 – протестантские, а 2 – конфуцианские (Сингапур и Япония).

Таблица 1.2

Достижения скандинавских стран и уровень доверия в них

8. Образование. Ценность, придаваемая образованию как мужчин, так и женщин, тесно связана с модернизацией. Она испытывает сильное влияние религии или этического кодекса: протестантизм и иудаизм, в отличие от католицизма, поощряли образование, потому что иначе верующие не смогли бы читать Библию; в конфуцианстве ученость занимает высшее место на шкале авторитета; это подтверждается высоким положением ученых чиновников в императорском Китае. Стоит упомянуть, что в 1905 году более 90 % японских мальчиков и девочек начального школьного возраста посещали школу – больше, чем в любой другой стране того времени⁴⁹.

Мы считаем, что именно образование является эффективным связующим звеном между человеческим и культурным капиталом. Нобелевский лауреат по экономике Гэри Беккер определяет человеческий капитал следующим образом: «Школьное обучение, компьютерные курсы, затраты на медицинское обслуживание и лекции о пользе пунктуальности и честности – тоже капитал. Это объясняется тем, что они приводят к росту заработков, улучшению здоровья, а также развивают полезные привычки и навыки человека на протяжении большей части его жизни. Поэтому экономисты рассматривают расходы на образование, подготовку, медицинское обслуживание и т. п. как инвестиции в человеческий капитал. Все это называется человеческим капиталом, так как люди не могут быть отделены от их знаний, умений, здоровья и ценностей таким же образом, каким они могут быть отделены от своих финансовых или физических активов»⁵⁰.

ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ

9. Труд/достижения. Труд как средство достижения благополучия и хорошей жизни – это еще одна ценность, общая для протестантизма и иудаизма. В католической доктрине, унаследовавшей многие черты древнегреческой и древнеримской философии, хорошая жизнь отождествлялась с духовными предметами, созерцанием и художественными достижениями. Труд, особенно физический, ниже достоинства людей, принадлежащих к элите, это удел низших классов. Экономическая деятельность непрестижна. А если вспомнить о преимуществе, которое католическая доктрина отдает бедности («Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти в Царствие небесное» (Мф 19, 24)), легко понять, почему и сегодня в католицизме сохраняется двойственность в отношении к капитализму.

Католические ценностные приоритеты по сути дела разделялись конфуцианскими странами – в случае Японии до второй половины XIX в., а в случае Южной Кореи, Китая и родственных ему Тайваня, Гонконга и Сингапура – до второй половины XX в. Однако из соображений национальной безопасности и авторитета экономическая активность, которая в конфуцианской традиции считается менее престижной, чем занятия ученого, солдата и крестьянина, была выдвинута на передний план. Результатом стало раскрепощение всех ценностей, которые объединяют конфуцианство с протестантизмом: образования, роли личных достоинств, бережливости, стремления к достижениям, житейских добродетелей.

Сходную трансформацию ценностей, имеющих отношение к экономической деятельности, претерпели и католические – теперь именуемые порой «посткатолическими» – общества Ирландии, Италии, Квебека и Испании, хотя неполнота этой трансформации очевидным образом проявилась во время нынешнего кризиса евро.

Данные World Value Survey подтверждают значимость того, как люди относятся к труду. Инглхарт приходит к выводу: «Внутренняя мотивация к труду положительно коррелирует с прогрессом. Общества, в которых труд воспринимается только как источник средств к существованию, демонстрируют низкий уровень прогресса»⁵¹.

10. Бережливость. Экономические «чудеса», явленные миру Японией, Южной Кореей, Тайванем, Гонконгом, Сингапуром, а сегодня также Китаем и Вьетнамом, во многом стали возможны благодаря очень высокому уровню сбережений. В 2001 г. в Сингапуре сбережения составляли 44,8 % ВНП, а в Китае – 40,1 %⁵². Высокий уровень сбережений в сочетании с такими конфуцианскими ценностями, как образование, почитание личных достоинств и стремление к достижениям, а также с экспортно-ориентированной экономической политикой в значительной мере объясняет эти чудеса.

Но бережливость не всегда является экономической ценностью – затянувшаяся экономическая стагнация последних лет в Японии частично может быть вызвана низким уровнем внутреннего потребления. Кроме того, бережливость не есть вечная ценность, о чем свидетельствует низкий уровень сбережений в США, плохо согласующийся с основами протестантской этики.

11. Предпринимательство. Йозеф Шумпетер, американский экономист австрийского происхождения, видел в предпринимательской функции основной двигатель экономики. Он доказывал, что одних сбережений и инвестирования недостаточно. Формула должна быть дополнена творческим духом человека: «Функция предпринимателей заключается в том, чтобы реформировать или революционизировать производство, используя изобретения или, в более общем смысле, используя новые технологические решения для выпуска новых товаров или производства старых товаров новым способом, открывая новые источники сырья и материалов или новые рынки, реорганизуя отрасль и т. д.»⁵³.

Шумпетер считал, что предпринимательство требует «совершенно особых способностей, которые присущи лишь небольшой части населения»⁵⁴. Думаю, в данном случае он был не прав в двух отношениях: (1) доля предпринимателей в обществе зависит от культуры: в Швеции культура, тяготеющая к прогрессу, порождает в относительном выражении намного больше предпринимателей, чем противящаяся прогрессу культура Аргентины, не говоря уж об исламском мире и Гаити; и (2) в культурах, тяготеющих к прогрессу, предпринимательство – гораздо менее элитистская функция, чем полагал Шумпетер: взрывная индустриализация и бурный рост торговли в США и Японии были осуществлены усилиями буквально миллионов предпринимателей, из которых кое-кто создал крупные предприятия, но гораздо большее число создало мелкие. Более того, предпринимательство не ограничено лишь частным сектором – государственные администраторы, внедряющие инновации, могут сыграть важнейшую роль в прогрессе общества, творчески разрабатывая и осуществляя политические меры.

Тот факт, что доля предпринимателей среди жителей Гаити мала, ставит под сомнение действенность магического рецепта решения проблемы неразвитости, предлагаемого перуанским автором Эрнандо де Сото в книге «Загадка капитала»⁵⁵. Он, безусловно, прав, указывая на то, что, если собственность бедняков официально зарегистрировать, это может принести огромную выгоду, поскольку они получат возможность использовать ее в качестве обеспечения кредитов. Но проблема в том, чтó именно такой человек сделает с заемными деньгами, если культура не сформировала в нем стремление к предпринимательству (не говоря уж об отсутствии благоприятного инвестиционного климата в таких странах, как Гаити – одна из тех, о которых пишет де Сото). Вероятно, реакция моего зятя-гаитянина на этот вопрос очень точно характеризует ситуацию: «Многие потратят деньги на то, чтобы уехать в США».

Контраст между англо-протестантским и иберо-католическим отношением к предпринимательству и глубина разделяющих их культурных различий тонко подмечены в дневнике американского ученого и дипломата Джона Л. Стивенса, который в 1839–1840 гг. путешествовал по Центральной Америке и после осмотра вулкана Масайя в Никарагуа записал следующее: «Я не мог не задуматься о том, как расточительно обходятся со щедрыми дарами Провидения в этой благодатной по климату, но бедствующей стране! В моей стране этот вулкан стал бы настоящим сокровищем, с хорошей гостиницей на вершине, с ограждением вокруг кратера, чтобы дети не могли свалиться, с лестницами, зигзагами спускающимися в кратер, и стаканом ледяного лимонада на дне»⁵⁶.

12. Готовность к риску. Готовность к риску неразрывно связана с предпринимательством. И то и другое – производные от мировоззрения, в частности от представлений о знании и о способности человека влиять на собственную судьбу. В фаталистических культурах риск скорее всего будет считаться не поддающимся расчету, так как он является следствием действия мистических сил. Невозможность просчитать риск может также поощрять авантюристическое поведение. В культурах, тяготеющих к прогрессу, ощущение контроля над своей судьбой в сочетании с готовностью учитывать реальные факты воспитывает способность оценивать вероятности и рассчитывать степень риска.

13. Конкуренция. Здесь будет уместно привести высказывание Грондоны: «Необходимость конкурировать ради достижения богатства и первенства есть характеристика обществ, благоприятных для развития. Конкуренция – это центральный элемент в успехе предпринимателя, политика, интеллектуала, профессионала. В сопротивляющихся развитию обществах… предполагается, что заменой ей будут солидарность, лояльность и сотрудничество… В сопротивляющихся развитию обществах отрицательное отношение к конкуренции отражает узаконенную зависть и утопию равенства. Хотя такие общества порицают соперничество и превозносят сотрудничество, последнее в них встречается намного реже, чем в «конкурентных» обществах. Фактически можно доказать, что конкуренция – это форма сотрудничества, при которой оба соперника выигрывают от необходимости выложиться до конца, как в спорте. Конкуренция питает демократию, капитализм и многообразие мнений»⁵⁷.

14. Инновации. Понятие инноваций концептуально близко к предпринимательству и готовности к риску. На инновации точно так же оказывает мощное влияние мировоззрение, в особенности степень уверенности людей в том, что они в состоянии контролировать свою судьбу.

Открытость к инновациям – это ключевой фактор во многих историях успеха, речь о которых пойдет ниже. Она, например, сыграла главную роль в успехах ислама в первые века его существования, когда он возродил мудрость, знания и умения античной Греции, и в преобразованиях в Японии во время реставрации Мэйдзи, когда лидеры страны напрямую заимствовали или адаптировали к местным условиям разнообразные достижения Запада в образовании, технике, организации и администрировании, военной науке и во множестве других областей.

Что касается ислама, главным препятствием на пути прогресса в исламских странах вообще и в арабских в особенности Тиби считает нежелание учиться у других.

15. Продвижение в должности. Общество, предоставляющее посты в государственном или частном секторе самым способным и квалифицированным, может рассчитывать на достижение самых лучших результатов и на самый быстрый прогресс. Разумеется, в любом обществе при принятии решений о продвижении действуют субъективные факторы. Все дело в степени субъективности. В обществах, противящихся прогрессу, где степень доверия и идентификации с другими обычно низка, в решениях такого рода обычно превалируют субъективные факторы, в особенности семейные связи: кумовство в них – обычное дело, а личными достоинствами нередко пренебрегают. В обществах, тяготеющих к прогрессу, главным основанием для продвижения на высшие посты являются личные достоинства. Последние занимают центральное место в конфуцианстве и достаточно видное – в протестантизме и иудаизме.

СОЦИАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ

16. Верховенство права / коррупция. Степень уважения к верховенству права непосредственно связана со строгостью этического кодекса. Помня о сопоставлении двух религий у Вебера, можно предположить, что протестантские страны будут менее коррумпированы, чем католические, – и это подтверждается Индексом восприятия коррупции Transparency International. Согласно рейтингу за 2010 г., из десяти наименее коррумпированных стран девять – преимущественно протестантские: четыре из пяти скандинавских (Исландия находится на 11-м месте), Новая Зеландия, Нидерланды, Австралия, Швейцария и Канада⁵⁸; а одна – конфуцианская: Сингапур. В рейтинге 179 стран католическая Испания занимает 30-е место, Италия – 67-е, а Аргентина – 105-е. США делит 22-е место с Бельгией; Чили занимает 2-е место. Любопытно, что протестантский Барбадос делит 17-е место с Японией.

Инглхарт в своем анализе описываемой здесь типологии на основе данных World Values Survey приходит к заключению: «Показатель коррупции, исчисляемый Transparency International… показывает поразительно сильную… корреляцию с человеческим прогрессом (прогресс тем более выражен, чем ниже уровень коррупции)»⁵⁹. Он отмечает также, что в случае коррупции причинно-следственные связи действуют в обоих направлениях: «Можно утверждать, что правительственная коррупция подобна раковой опухоли, которая душит экономическое развитие, эффективное управление в сфере образования и гуманитарных услуг – буквально все составляющие здорового общества. Но одновременно можно утверждать, что в процветающем и эффективно управляемом обществе соблазн коррупции не столь силен. Хотя я думаю, что в первую очередь действует все-таки первая зависимость, однако готов признать и известную правоту второго утверждения»⁶⁰.

Таблица 1.3

* Некоторые страны делят места в рейтинге.

Состав десятки наименее коррумпированных стран поразительно близок к перечню первых десяти стран по Индексу конкурентоспособности и по еще одному существенному индексу. В 1998 г. группа экономистов подготовила для Национального бюро экономических исследований доклад о качестве государственного управления в мире, в центре внимания которого находились эффективность, личная свобода и степень вмешательства государства в дела частного сектора⁶¹. В первую десятку вошла уже знакомая нам группа – в данном случае эти страны были протестантскими, за исключением Японии (табл. 1.3). Следует отметить, что ни по одному из трех рейтингов ни одной преимущественно католической страны не попало первую десятку.

17. Радиус идентификации и доверия. Со строгостью этического кодекса связано и то, в какой степени люди способны доверять и идентифицировать себя с другими людьми, не входящими в круг семьи и друзей. Я уже отмечал роль доверия как «смазки», обеспечивающей эффективность экономики. Это также довольно значимый фактор эффективности демократии. Если царит общее недоверие, как это имеет место во многих исламских и латиноамериканских обществах, люди не склонны отказываться от политической власти, так как преемник может обрушить на предшественника репрессии или полностью лишить доступа к политической власти в будущем.

Если человек идентифицирует себя с другими членами общества, то он с большей вероятностью будет добровольно платить налоги, участвовать в благотворительной и филантропической деятельности, сотрудничать с другими для достижения общих целей политического, экономического или социального характера. Мне вспоминается замечание историка Дэвида Хекта Фишера о пуританстве в Новой Англии, сделанное в его прекрасной книге «Семя Альбиона» и касающееся возникновения городских собраний, ставших выражением «низовой» демократии в этом регионе: «Пуритане верили, что связаны друг с другом узами благочестия. Один из их лидеров говорил им, что они должны “видеть себя связанными в единый узел любви и считать себя обязанными служить друг другу благодаря этим очень тесным и сильным узам”. <…> И даже спустя долгое время после того, как пуритане превратились в янки, а янки-тринитарии превратились в унитариев Новой Англии (которых Уайтхед определил как “верующих не более чем в одного Бога”), длинная тень пуританской веры все еще осеняла нравы и обычаи американского региона»⁶².

18. Семья. В обществе, тяготеющем к прогрессу, идея «семьи» – радиуса идентификации и доверия – распространяется и на чужаков, живущих в рамках общества, примерно так, как это описано в только что процитированном отрывке из книги «Семя Альбиона». В обществах, противящихся прогрессу, радиус идентификации и доверия ограничен семьей, которая превращается в крепость, противостоящую всему обществу. Такому взгляду на семью дается очень яркая характеристика в классической работе Эдварда Бэнфилда «Моральный фундамент отсталого общества». В ней анализируется деревня на юге Италии, в которой идентификация и доверие ограничены нуклеарной семьей – феномен, который автор считает главным фактором относительной бедности и институциональной слабости этого региона⁶³.

Чрезвычайно важны в этой связи наблюдения бразильского антрополога Роберто Да Матты, который отмечает в работе «Дома и на улице»: «Покупая или продавая что-то родственнику, я не забочусь о деньгах и не стремлюсь к прибыли… Но если я имею дело с чужаком, то здесь нет никаких правил, кроме одного: нужно выжать из него все что можно»⁶⁴.

Отметим, что Бразилия – мировой чемпион по недоверию. Согласно опросу World Value Survey в 2000 г., она занимала последнее место среди 81 страны – на вопрос: «Можно ли доверять большинству людей?» ответ «да» дали 3 % бразильцев. В Дании, которая стала мировым чемпионом доверия, на этот вопрос положительный ответ дали 67 % респондентов.

19. Общественные связи (социальный капитал). Благодаря подчеркиванию роли «социального капитала» Робертом Патнэмом в работах «Чтобы демократия сработала»⁶⁵ и «Боулинг в одиночку»⁶⁶, а также Фрэнсисом Фукуямой в книге «Доверие», это понятие прочно вошло в лексикон общественных наук и сообщества специалистов по развитию. Джеймс Коулман, придумавший этот термин, определял его как «способность людей ради реализации общей цели работать вместе в одном коллективе»⁶⁷. Социальный капитал тесно связан с «гражданским сообществом» Патнэма и с «гражданским обществом», о котором часто приходится слышать в таких институтах развития, как Всемирный банк, – как будто гражданское общество является некой данностью, которую нужно лишь разыскать и взлелеять.

Но социальный капитал неравномерно распределен между обществами и культурами, так что некоторые общества в большей степени пользуются преимуществами гражданской общности, нежели другие. Люди порой забывают, что ранняя работа Патнэма главным образом посвящена основанному на культурных факторах объяснению разительного контраста между севером и югом Италии в том, что касается развития вообще и гражданской активности в частности. Пытаясь выяснить, почему в Южной Италии люди настолько лишены доверия друг к другу, этого «важнейшего компонента социального капитала»⁶⁸, Патнэм опирается на работу Бэнфилда «Моральный фундамент отсталого общества». Он прослеживает исторические причины этого положения дел вплоть до норманнского правления на юге Италии в XII–XIII вв. Аналогично Фукуяма в книге «Доверие» доказывает, что некоторые общества порождают «спонтанную способность создавать ассоциации» – как в Японии, США и Германии, – а другие лишены этого качества.

Ключевая идея состоит в том, что социальный капитал – это, по сути дела, явление культуры. Чтобы взрастить его в культурной среде, для которой характерен низкий уровень доверия, следует усилить культурные факторы, укрепляющие доверие, такие как строгий этический кодекс, житейские добродетели, радиус идентификации.

На социальный капитал мощное воздействие оказывает культурный капитал – можно даже сказать, что первый «формируется» вторым.

20. Индивид/группа. Это довольно запутанный вопрос: индивидуализм – отличительная особенность прогрессивного Запада, а общинность, коммунитаризм – прогрессивной конфуцианской Азии. Дело дополнительно усложняется крайним индивидуализмом Латинской Америки, который мешал этому региону (а также Испании вплоть до второй половины ХХ в.) создать прочную демократию и достичь справедливо распределенного благосостояния. Как заметил об испанцах Хосе Ортега-и-Гассет: «Истинному испанцу ничего не нужно. Более того, ему и никто не нужен. Вот почему наши люди – такие ненавистники новизны и новшеств. Принять что-либо новое со стороны было бы унизительным для нас. <…> Для настоящего испанца любое новшество – это прямое личное оскорбление»⁶⁹.

Кроме того, многие коммунитаристские общества также противятся прогрессу. Примером здесь служит Африка, где (по крайней мере, по мнению Даниэля Этунга-Мангуэля⁷⁰) упор на групповое начало душит инициативу и чувство личной ответственности, что отнюдь не способствует становлению демократической политической системы.

Более того, как отмечает Фукуяма в книге «Доверие», иногда прочные поведенческие модели создания объединений обнаруживаются в индивидуалистических обществах, таких как США и Германия. Он доказывает, что протестантские/индивидуалистические культуры двух этих стран породили существенно больший социальный капитал, чем конфуцианские/общинные культуры Китая и Тайваня. Однако в качестве третьего примера общества с высоким уровнем социального капитала он приводит конфуцианскую Японию.

Дело еще больше запутывается очевидной тягой к личным достижениям, творчеству и предпринимательству, которые мы встречаем в конфуцианских странах, – во многом именно этим качествам они обязаны своим экономическим успехом.

Различие между индивидуализмом и коммунитаризмом в плане их влияния на прогресс очевидно двойственно и требует тщательного эмпирического исследования отдельных случаев. Совершенно ясно, что и другие культурные факторы, такие как труд / достижения, бережливость, предпринимательство и отношение к личным достоинствам, способны усиливать как достоинства, так и недостатки, присущие и индивидуализму, и коллективизму. Ду Вэймин⁷¹ призывает к синтезу различных аспектов обоих мировоззрений: «Несомненно, такие ценности [Запада], как инструментальная рациональность, права и свободы человека, верховенство закона, неприкосновенность частной жизни и индивидуализм, в наше время приобрели универсальное значение. Но, как показывает пример Восточной Азии, конфуцианские ценности типа сострадания, уравнительной справедливости, чувства долга, приверженности ритуалам, ориентации на группу сегодня также стали общепризнанными»⁷².

Можно убедительно показать, что такого рода синтез в значительной мере реализован, например, в скандинавских странах и в Японии.

21. Власть. Представления общества о власти имеют фундаментальное значение при объяснении культурных различий. Они коренятся в религии (этическом кодексе) и глубоко воздействуют на то, как общества организуют свою политическую жизнь. Я уже цитировал наблюдение Токвиля, отметившего отчетливую эгалитаристскую связь между протестантизмом и демократией в Америке. То, что католические общества в целом медленнее приходили к демократии, чем протестантские, возможно, отражает более авторитарную, иерархическую природу католицизма. Административное устройство ислама ближе к протестантской децентрализации, чем к католической централизации, но его доктрина порождает фатализм, абсолютизм и нетерпимость, которые в свою очередь питают авторитаризм. Конфуцианская доктрина ставит на первое место почтение к родителям, и это отношение распространяется на правителя, что существенно соотносится со сравнительно медленным эволюционным зарождением демократической политической системы в конфуцианских обществах.

22. Роль элит. Главное, о чем здесь идет речь, – это степень, в которой элиты берут на себя ответственность за благополучие всех остальных; выражение noblesse oblige отражает эту идею – и это очевидным образом соотносится с характерным для общества радиусом идентификации. В этом отношении скандинавские и латиноамериканские страны образуют любопытный контраст, которому было посвящено исследование, проведенное при поддержке Межамериканского банка развития⁷³. Даг Бланк и Торлейф Петтерссон в статье, подготовленной в рамках Исследовательского проекта «Культура имеет значение» (Culture Matters Research Project, CMRP), пишут следующее: «В середине XVII в. по всей центральной Швеции возводились чугунолитейные заводы… Чугун производился в небольших поселениях, именовавшихся bruk, где развились особые социальные и культурные связи, характеризовавшиеся патерналистским отношением владельцев заводов к рабочим, которое, однако, сопровождалось чувством социальной и экономической ответственности со стороны собственников»⁷⁴.

Нетрудно себе представить, каким образом из этого патернализма и чувства ответственности, порожденного отчасти лютеранской доктриной, в Швеции могло вырасти современное развитое социальное государство. Сравните это с порабощением индейцев и чернокожих в Латинской Америке в тот же самый период и с самодовольным и эгоистичным поведением многих латиноамериканских элит в последующие века.

23. Отношения между государством и церковью. Ни в одной из развитых демократий религия не играет существенной роли в сфере гражданских отношений. Это верно в первую очередь для Западной Европы, где во многих странах связи между церковью и государством были разорваны давным-давно, а религиозность населения значительно ослабла. Но это верно и для намного более религиозных США. Конечно, религия может оказывать немалое влияние на общество через основанные на ней ценности и взгляды политиков и журналистов, как мы наблюдаем это, например, в случае Джорджа Буша, твердо выступающего против абортов и исследований с использованием стволовых клеток, извлекаемых из абортированных человеческих зародышей. Но вот религиозные институты отделены от политического процесса строгой непроницаемой стеной.

Ранее я упомянул, что выдающийся католический мыслитель-мирянин Майкл Новак высказал свои комментарии к предложенной типологии, и я хотел бы зафиксировать его замечания по поводу взаимоотношений церкви и государства. В столбце, соответствующем культуре, тяготеющей к прогрессу, вместо «Светское государство: церковь полностью отделена от государства» он написал бы «Разделение полномочий между церковью и государством; защита свободы совести индивида». А в столбце, соответствующем культуре, противящейся прогрессу, – «Религиозные лидеры исполняют политические функции, а государство предписывает выполнение религиозных обязанностей».

Роберт Хефнер добавляет: «Именно разделение властей – а не “секуляристская” ликвидация или даже приватизация религии – является ключом к социальному прогрессу. Как показывает опыт США и как может продемонстрировать идущая в Латинской Америке протестантская реформация, определенный тип религиозного этоса может очень сильно поспособствовать социальному прогрессу»⁷⁵.

Альфред Степан предложил полезную формулировку «двойной терпимости» в отношениях между церковью и государством в демократическом обществе: «Свобода для демократически избранных правительств и свобода для религиозных организаций в гражданском и политическом обществе… отдельные люди и религиозные общины… должны иметь полную свободу проводить богослужение частным образом. Более того, в качестве отдельных лиц и групп они должны иметь возможность публично продвигать свои ценности в гражданском обществе и поддерживать организации и движения в рамках политического общества до тех пор, пока дальнейшее публичное распространение их верований не начнет негативно сказываться на свободах других граждан или не обернется нарушением закона и норм демократии путем насилия»⁷⁶.

В этом контексте существенно, что экономические «чудеса» в Ирландии, Италии, Квебеке и Испании сопровождались значительным снижением роли и влияния католической церкви. Не менее уместен здесь пример Турции, во многих отношениях самой модернизированной исламской страны в мире и при этом сохраняющей светский характер даже при нынешнем исламистском правительстве Реджепа Тайипа Эрдогана. Как пишет Йылмаз Эсмер, автор статьи о Турции, подготовленной в рамках CMRP, Эрдоган и люди из его окружения «подчеркивают тот факт, что они не являются “политическими исламистами” и что не находятся в конфликте со светским характером государства и другими основополагающими принципами республики»⁷⁷. В свете позднейших событий оптимистическая интерпретация Эсмера стала выглядеть более спорной – например, в связи с охлаждением отношений между правительством Эрдогана и Израилем.

Наконец, события в Иране, начиная с революции 1979 г., служат нам напоминанием о том, что теократия несовместима с демократией.

24. Взаимоотношения полов. Специалисты по развитию уже несколько десятилетий назад осознали важность той многогранной роли, которую играют женщины в процессе развития общества: люди свободных профессий, наемные работники, учителя, политики, деловые люди – но и матери, несущие ответственность за воспитание детей. Последнее есть ключевой инструмент передачи культуры между поколениями, и образованная мать способна сделать эту работу лучше, чем не имеющая образования. В 1905 г. более 90 % японских девочек учились в школе; в Чили нетипично большое (для Латинской Америки) число женщин были грамотны уже во второй половине XIX в.

Напротив, в некоторых исламских странах и сегодня уровень грамотности женщин поразительно низок: в 2001 г. в Пакистане умели читать и писать 29 % женщин, в Марокко – 37 %, в Египте – 45 %⁷⁸.

Алисия Хаммонд, ямайская студентка Флетчеровской школы, написала незаурядную курсовую работу⁷⁹ для моего исследовательского проекта «Культура имеет значение», посвященную гомофобии – автор предпочитает термин «гетеросексизм», – в ее родной стране. Она приводит убедительные аргументы в пользу содействия распространению терпимости к сексуальным предпочтениям.

25. Рождаемость. Дети в крестьянских обществах – это одновременно и рабочая сила, и социальное обеспечение на старости лет; эти два практических соображения в сочетании с библейским предписанием «плодиться и размножаться», не говоря уж об универсальном сексуальном влечении, обычно обеспечивали высокий уровень рождаемости в бедных странах.

Но большие бедные семьи – это рецепт консервации бедности и социальных патологий, включая высокий уровень преступности, обычный для Латинской Америки и Африки. Тощего семейного бюджета хватает лишь на то, чтобы как-то прокормить детей, а ведь их нужно еще одевать, поить чистой водой и учить. Измученные родители, зачастую одинокие матери, просто не имеют времени для надлежащего ухода и воспитания.

Сегодня во многих частях мира рост населения сократился благодаря использованию противозачаточных средств. Но рождаемость падает и в самых процветающих странах мира, в особенности в Западной Европе и Японии. Майкл Новак в своих замечаниях к предложенной типологии указывает, что, к 2050 г. население Европы неизбежно сократится, и продолжает: «Низкая рождаемость – тоже проблема». В связи с этим я могу отметить, что, согласно прогнозу Бюро переписей, население США к 2050 г. увеличится до 439 млн человек, т. е. на 50 % по сравнению с уровнем 2000 г., составлявшим 281 млн. Такой рост населения обеспечивается по большей части иммиграцией (в США ежегодно прибывают до одного миллиона легальных и около полумиллиона нелегальных иммигрантов) и более высоким уровнем рождаемости у значительной части иммигрантов.

В связи с последним пунктом возникают четыре фундаментальных вопроса, которые я привожу здесь без дальнейших комментариев, так как эта тема явно выходит за рамки данной книги.

1. Является ли непрерывный рост населения желательным? Существует ли верхний предел, обусловленный максимальной допустимой нагрузкой на окружающую среду?

2. Возможно ли поддерживать стабильный уровень благосостояния, не говоря уж о его увеличении, в условиях стабильной или уменьшающейся численности населения?

3. Могут ли поддерживать свое благосостояние на прежнем уровне или повышать его «стареющие» общества, в которых доля населения в возрасте 65 и более лет намного выше, а доля молодых людей намного ниже, чем сегодня?

4. Какова взаимосвязь между могуществом страны и численностью населения?

Суть типологии

В основе данной типологии лежат два фундаментальных вопроса: (1) поощряет ли культура веру в то, что люди могут влиять на свою судьбу и (2) поддерживает ли культура «золотое правило»? Если люди убеждены, что могут повлиять на свою судьбу, то они скорее всего будут сосредоточивать внимание на будущем, видеть мир как игру с положительной суммой, наделять высоким приоритетом образование, верить в трудовую этику, делать сбережения, проявлять предприимчивость и т. д. Если для них имеет значение «золотое правило», то они, по всей вероятности, будут жить в соответствии с достаточно строгим этическим кодексом, почитать житейские добродетели, подчиняться законам, идентифицировать себя с обществом в целом, формировать социальный капитал и т. д.

Универсальная культура прогресса и социальный капитал

Культуры, тяготеющие к прогрессу, включают в себя набор ценностей, в основном разделяемых самыми успешными обществами – Западом и Восточной Азией – и, я бы добавил, чрезвычайно успешными этническими и религиозными меньшинствами, такими как джайны и сикхи в Индии, баски, мормоны, а также евреи всюду, куда их забрасывает судьба. Я говорю об «универсальной культуре прогресса», которая противостоит «универсальной крестьянской культуре», описанной Джорджем Фостером и другими. Несомненно, совпадение Востока и Запада более всего заметно в области экономического и социального развития (например, в том, что касается высокого уровня доходов, образования и здравоохранения, а также сравнительно справедливого распределения доходов). Существует явное расхождение в отношении демократии: в Китае, Сингапуре и Вьетнаме упорно удерживается авторитаризм в конфуцианском стиле. Но демократическое развитие Японии, Южной Кореи и Тайваня, а также тот факт, что стабильно высокие темпы экономического роста содействуют демократизации, позволяют предположить, что в Восточной Азии вполне может быть реализован тот синтез ценностей Востока и Запада, к которому призывает Ду Вэймин. Он уже в значительной мере реализован на Западе, прежде всего в странах Скандинавии.

Если правы Токвиль, Вебер и многие другие авторы, полагавшие, что культура имеет значение, то продвижение ценностей универсальной культуры прогресса будет наращивать культурный капитал общества, а также, как неизбежное следствие, его человеческий и социальный капитал. Увеличение культурного капитала преобразуется в более быстрый прогресс, целями которого являются демократическое правление, социальная справедливость и процветание.

Глава 2
Почему именно евреи, конфуцианцы и протестанты?

Сегодня действует широко распространенная презумпция, что все религии должны рассматриваться как равноценные и в любом случае не должны быть предметом сравнительных ценностных суждений. Можно показать, что эта презумпция – будем называть ее религиозным релятивизмом – господствует на Западе и она определенно является доминирующей в наших университетах. Однако, когда дело доходит до взаимосвязи между религией и человеческим прогрессом, я нахожу убедительными свидетельства того, что некоторые религии в большей степени, чем другие, способствуют продвижению к демократической политической системе, социальной справедливости и процветанию.

В качестве примера религии, сильно противящейся прогрессу, рассмотрим опять вуду, господствующую религию Гаити, которая выступает суррогатом многочисленных анимистических религий Африки, где и зародилась вуду. Эта религия не только подпитывает иррациональность, она также дестимулирует занятие предпринимательством. Она сосредоточена на настоящем, а не на будущем. Кроме того, вуду по существу лишена этического содержания. Я убежден, что эта религия внесла решающий вклад в ту социально-политическую патологию, которой поражена история Гаити и аспектами которой являются бедность и крайне низкий уровень доверия. Я также уверен, что анимистические религии аналогичным образом затормозили прогресс во многих африканских странах, как это доказывает Даниель Этунга-Мангуель в соответствующей главе книги «Культура имеет значение»⁸⁰.

Я хочу подчеркнуть, что религия не является единственным фактором, влияющим на результаты, достигнутые той или иной страной, и на ее культуру. Очевидно, что география, включая климат, топографию и наличие природных ресурсов, тоже играет ключевую роль, и то же самое можно сказать о превратностях истории, к которым относятся, например, войны, колониальный опыт, влияние геополитических сил, а также выбранные или навязанные экономические модели. Уровень благосостояния тоже сильно влияет на результаты. И лидеры имеют значение: то, что Сингапур входит в число наиболее богатых и наименее коррумпированных стран мира, разумеется, отражает концептуальное видение и влияние Ли Куан Ю.

Таким образом, культурный детерминизм – идея, что неизменная во времени культура пересиливает все прочие факторы и диктует траекторию, по которой общество или страна с неизбежность будут следовать, – нежизнеспособен ни как теория, ни как практика. Как теория – потому что очевидно, что ценности, верования и установки меняются во времени; как практика – потому что, как показывают факты, культура не всегда является решающим фактором. Кто поверил бы в 1958 г., что через пятьдесят лет президентом США будет избран афроамериканец? И если бы все определялось культурой, то как можно было бы объяснить гигантский разрыв между Северной и Южной Кореей?

Это приводит мне на ум недавнюю книгу Дарона Асемоглу и Джеймса А. Робинсона «Почему страны терпят неудачу?»⁸¹. В главе «Теории, которые не работают» они рассматривают и «гипотезу культуры»: «Может ли гипотеза культуры быть полезной для понимания неравенства в масштабах всего мира? И да и нет. Да в том смысле, что социальные нормы, которые связаны с культурой, имеют значение, их бывает трудно изменить и они иногда способствуют институциональным различиям, т. е. тому, что, согласно этой книге, объясняет неравенство в глобальном масштабе. Но по большей части нет, потому что те аспекты культуры, которые часто подчеркиваются, – религия, национальная этика, африканские или латиноамериканские ценности – просто-напросто не имеют существенного значения для понимания того, как мы оказались в том положении, в котором пребываем, и почему неравенство в масштабе всего мира продолжает существовать. Другие аспекты, например степень, в которой люди доверяют друг другу или способны к сотрудничеству, играют важную роль, но они по большей части являются результатом институтов, а не независимой причиной»⁸².

Асемоглу и Робинсон начинают следующую главу «Создание процветания и бедности» с раздела «Экономика 38-й параллели», в которой исследуется поразительный контраст между Северной и Южной Кореей. Они приходят к следующему выводу: «Ни культура, ни география, ни незнание не могут объяснить разошедшиеся пути Северной и Южной Кореи. Чтобы найти ответ, нам следует посмотреть на институты»⁸³.

Очевидно, что я не согласен с Асемоглу, с которым не знаком, и с Робинсоном, которого знаю – в конце 2006 г. мы дискутировали о роли культуры на площадке веб-сайта CATO Unbound, а затем я пригласил его выступить на моем семинаре в Флетчеровской школе. По конкретному вопросу разошедшихся путей Северной и Южной Кореи я не согласен с тем, что провал Севера в основе своей есть провал институтов. Я скорее усматриваю в нем очередной провал марксистской идеологии в сочетании с конфуцианской склонностью к авторитаризму.

Что касается моих фундаментальных расхождений с Асемоглу и Робинсоном, то, просмотрев указатель к книге «Почему страны терпят неудачу», я обнаружил отсутствие каких-либо ссылок, за исключением нескольких библиографических, на Эдварда Бэнфилда, Дэвида Ландеса, Роберта Патнэма, Лусиана Пая и, главное, на Алексиса де Токвиля – все эти авторы считали. что культура имеет значение, причем зачастую решающее. И хотя там есть четыре библиографические ссылки на Дугласа Норта, получившего Нобелевскую премию по экономике за свои работы, посвященные институтам, в указателе книги нет упоминаний о Норте.

Мы, «культуралисты», подчеркиваем роль институтов как проявлений культуры. И то же самое делает Дуглас Норт: «Во всех обществах… люди накладывают на себя [формальные и неформальные] ограничения, которые позволяют структурировать отношения с окружающими… То, что неформальные ограничения важны сами по себе (а не просто как дополнение к формальным правилам), очевидно из того, что одни и те же формальные правила и/или конституции в разных обществах имеют разные проявления. <…> Откуда берутся неформальные ограничения? Они возникают из информации, передаваемой посредством социальных механизмов, и являются частью того наследия, которое мы называем культурой»⁸⁴.

Культура и поведение

У некоторых читателей могут возникнуть трудности с восприятием взаимосвязи между культурой и поведением. В колонке, опубликованной в «Нью-Йорк Таймс» 13 августа 2006 г. под заголовком «Культура народов», Дэвид Брукс, чтобы продемонстрировать реальность этой взаимосвязи, использовал данные о нарушениях правил парковки в Нью-Йорке дипломатами из разных стран:

«С 1997 по 2002 г. миссия Кувейта в ООН заработала 246 уведомлений о нарушении правил парковки в расчете на одного дипломата. Большое число нарушений совершили также дипломаты из Египта, Чада, Судана, Мозамбика, Пакистана, Эфиопии и Сирии. За тот же период не зафиксировано ни одного нарушения правил парковки шведским дипломатом. То же самое относится к представителям Дании, Японии, Израиля, Норвегии и Канады.

Причина таких больших расхождений в количестве штрафных талонов, состоит в том, что люди не являются простыми продуктами экономики. Дипломаты, благодаря своей неприкосновенности, ничего не платят за незаконную парковку. Однако люди формируются еще и культурными и моральными нормами. Если вы швед и у вас есть возможность запарковать машину у пожарного гидранта, вы тем не менее этого не сделаете. Вы швед и ведете себя как швед».

Религии и прогресс

Культура имеет значение, и на нее оказывает глубокое влияние религия или этический кодекс, такой как конфуцианство, хотя это и не единственное влияние.

Я описал положение каждой из 117 стран с помощью десяти индикаторов или индексов, а затем сгруппировал эти данные по признаку господствующей религии. Использовались следующие десять показателей.

1. Индекс развития человеческого потенциала ООН на основании соответствующего доклада (UN Human Development Report) за 2007 г., отражающий данные о здравоохранении, образовании и доходах.

2. Данные о грамотности из Доклада о развитии человеческого потенциала за 2007 г.

3. Данные о женской грамотности из Доклада о развитии человеческого потенциала за 2007 г.

4. Данные о рождаемости из Доклада о развитии человеческого потенциала за 2007 г.

5. Рейтинг Freedom House за 2007 г., в котором страны оценивались с точки зрения политических прав и гражданских свобод (диапазон каждой из этих двух шкал – от 1 для самых свободных до 7 для самых несвободных стран; самая высокая суммарная оценка – 2, самая низкая – 14).

6. Дата установления демократического правления, которое после этого не прерывалось (моя оценка).

7. Душевой валовой внутренний продукт (ВВП), по данным публикуемого Всемирным банком Доклада о мировом развитии (World Development Report) за 2007 г.

8. Уровень неравенства в распределении доходов (коэффициент Джини) из Доклада о мировом развитии за 2007 г. (более низкое значение соответствует более высокой степени равенства).

9. Степень доверия, по данным World Values Survey за 2000 г. (процентная доля респондентов, считающих, что людям в целом можно доверять).

10. Рассчитываемый Transparency International Индекс восприятия коррупции за 2007.

Данные сведены в табл. 2.1.

Таблица 2.1

Результаты, достигнутые основными мировыми религиями

Результаты ведущих стран мира по Индексу человеческого развития (Доклад ООН о человеческом развитии за 2007 г., позиции 1–30)

* 76 % евреев, 19 % арабов.

** Более низкое значение соответствует большей степени равенства.

*** Без взвешивания по численности населения.

**** Процентная доля респондентов, считающих, что большинству людей можно доверять.

Я признаю, что с научной точки зрения такой анализ имеет серьезные ограничения. Данные взяты из респектабельных источников, но некоторые искажения все же неизбежны. Например, хотя я в целом исходил из рабочего допущения, что большинство жителей страны придерживается религии, к которой отнесена данная страна, очевидно, что существуют большие колебания в распределении населения многих стран по религиозной принадлежности. Хотя Индия является преимущественно индуистской страной, численность мусульманского населения в ней – одна из самых больших в мире. Напротив, в Индонезии подавляющее большинство населения – мусульмане, но ее небольшое китайское меньшинство преимущественно христианского вероисповедания внесло непропорционально большой вклад в экономическое развитие страны. Хотя Южная Корея считается конфуцианской страной, многие корейцы практикуют другие религии, в первую очередь христианство. Да и сам ярлык «конфуцианский» является чрезмерно упрощенным: более точным было бы говорить о китайской культуре, которая включает в себя, помимо прочих источников, определенные аспекты буддизма, даосизма и культа предков.

Наконец, я отнес Германию, Нидерланды и Швейцарию к числу протестантских стран, хотя в каждой из них сегодня, возможно, больше практикующих католиков, чем протестантов. Я сделал это по тем же основаниям, по каким это сделано в World Values Survey, поскольку, как говорит Рональд Инглхарт, «исторически их формировал именно протестантизм»⁸⁵.

Хочу повторить важную мысль, о которой уже говорил раньше: в рамках одной и той же религии существуют разделения, встречные течения и национальные варианты, не отраженные в табл. 2.1. Например, целый ряд обобщений, которые в дальнейшем будут сделаны по поводу католицизма, неприменимы к баскам, которые имеют многовековую традицию предпринимательства, творчества и сотрудничества, но при этом являются католиками (Общество Иисуса – орден иезуитов – было основано баском Игнатием Лойолой; см. главу 6). Ислам очень разный в Индонезии и в Саудовской Аравии. И, кроме того, в нашем анализе не проведено дезагрегирование суннитов, шиитов и мусульман-курдов, не говоря уж о тяготеющих к прогрессу исмаилитах (см. главу 7).

Я также вынужден был сделать некоторые оценки на основе личных суждений. Например, я должен был ответить на вопрос: «С какого момента в Великобритании существует не прерывавшееся демократическое правление?» Кто-нибудь мог бы привести аргументы, что подходящая дата – 1215 г. Исходя отчасти из признания математических искажений, которые возникли бы, если бы я принял в качестве значения этого показателя год подписания Великой хартии вольностей, я выбрал вместо этого 1832 г. – год всеобъемлющей политической реформы.

Хочу еще раз подчеркнуть, что не только религия воздействует на результаты, достигнутые страной по этим показателям, и на ее культуру. Но культура имеет значение, и на культуру оказывает глубокое влияние религия или этический кодекс, такой как конфуцианство, хотя это и не единственное влияние. Хотя я не могу сколько-нибудь точно выразить количественно смысл слова «глубокое», закономерности, которые мы обнаружим в ходе исследования этих данных, как правило, будут подтверждать вывод, что некоторые религии больше способствуют человеческому развитию, чем другие. Однако эти закономерности должны рассматриваться как приблизительные. Небольшие различия очень легко могут быть объяснены дефектами данных и вмешательством не относящихся к культуре факторов. Поэтому нам следует искать закономерности, проявляющиеся в значительных различиях.

Исходя из приведенных данных, можно сформулировать следующие общие выводы, которые будут обсуждаться в последующих разделах.

1. Протестантизм в гораздо большей степени способствует модернизации, чем католицизм, и в первую очередь в западном полушарии.

Преимущественно протестантские страны достигают существенно лучших результатов по Индексу развития человеческого потенциала ООН, чем преимущественно католические. Этот показатель, включающий в себя ожидаемую продолжительность жизни, грамотность, количество учеников в школах и душевой ВВП, – самый всесторонний из десяти приведенных. На шкале, где 1 соответствует наилучшему показателю, а 177 – наихудшему, средневзвешенный (по численности населения) показатель для протестантских стран составляет 14, а для католических – 66. Разумеется, большинство протестантских стран находятся в «первом мире», в то время как большинство католических – нет. Однако, даже если сравнить страны «первого мира» между собой, можно обнаружить небольшую разницу: средневзвешенное значение для протестантских стран составляет 13, а для католических – 16.

Различия в уровне грамотности между этими двумя группами искажены из-за разного состава групп по признаку принадлежности к «первому миру» и «третьему миру», а потому не заслуживают дальнейшего обсуждения. Походя отмечу, что в Латинской Америке все еще существует существенная неграмотность среди взрослых – в девяти странах она составляет 10 % и более.

Рейтинги демократии Freedom House демонстрируют существенную разницу: по шкале, где 1 соответствует наилучшему случаю, а 7 – наихудшему, средневзвешенное значение составляет 1 для протестантских стран и 2,4 для католических. Эта разница по большей части отражает хрупкость и неустойчивость демократии в католической Латинской Америке.

Поскольку как в Латинской Америке, так и в некоторых африканских и ранее входивших в советский блок католических странах демократия непрерывно существует сравнительно недолго (и это в лучшем случае), то для проверки утверждения Токвиля о том, что протестантизм имеет большее сродство с демократией, чем католицизм, наиболее осмысленной представляется рассмотрение группы стран «первого мира». Именно по показателю продолжительности существования демократии, а не по рейтингу Freedom House, наблюдается наибольший контраст. Средняя дата начала не прерывавшегося существования демократии для протестантских стран «первого мира» – 1852 г., а для католических – 1934 г. Если приписать странам весовые коэффициенты пропорционально численности населения, то это расхождение станет еще больше: 1826 против 1927, т. е. целое столетие.

Протестантские страны обладают трехкратным преимуществом по душевому ВВП, что отражает разный состав этих двух групп по признаку принадлежности к «первому» и «третьему миру». Эта разница существенно сокращается, если ограничиться рассмотрением только стран «первого мира», но остается весьма значительной – 9000 долл. США по средневзвешенному показателю. Могу добавить, что данные Энгаса Мэдисона за 1900 г. демонстрируют существенное превосходство протестантских стран над католическими внутри той группы, которая сегодня составляет «первый мир»⁸⁶. Разумеется, данные о ВВП в целом подтверждают тезис Макса Вебера об экономической созидательной способности протестантизма.

Из всех регионов мира для Латинской Америки, по-видимому, характерно самое неравное распределение доходов, и этот факт существенно смещает показатель распределения доходов в пользу протестантских стран. Однако если сосредоточиться на «первом мире», то католические страны показывают лучшие результаты, чем протестантские, – в значительной степени потому, что распределение доходов в многолюдных и преимущественно протестантских Соединенных Штатах Америки является самым неравным среди всех развитых демократий⁸⁷.

Доверие, измеряемое долей положительных ответов на вопрос «Можно ли в целом доверять людям?», если учитывать весь мир, в протестантских странах намного выше (38 %), чем в католических (16 %), и хотя, если ограничиться только странами «первого мира», этот разрыв сокращается, тем не менее он остается существенным: взвешенное среднее показателей доверия к другим людям составляет 38 % для протестантских и 29 % для католических стран «первого мира». Это может быть связано с наличием довольно значительного разрыва в уровне коррупции. На шкале, где наименьший уровень коррупции соответствует показателю 10, а наибольший – 1, взвешенное среднее для протестантских стран оказывается равным 7,7, а для католических – 4. Если ограничиться странами «первого мира», соответствующее среднее значение для протестантских стран составит 7,8, а для католических – 6,5.

Из десяти наименее коррумпированных стран согласно Индексу восприятия коррупции за 2010 г. девять – протестантские, а одна, Сингапур, – конфуцианская. Данные о доверии и коррупции снова приводят на ум противопоставление Вебером относительной строгости протестантской «святости, возведенной в систему», и католической этики, в которой столь важную роль играет чередование циклов греха, исповеди, отпущения и нового греха.

В статье, опубликованной в журнале The Economist, особо выделяется непропорционально большой вклад, который внесли французские протестанты в прогресс страны, в которой доминировал католицизм: «Французы склонны думать, что протестантское происхождение означает честность, уважение к собственному слову, упорный труд, чувство ответственности, скромный образ жизни, терпимость, свободу совести – и мрачную непреклонность. Протестанты были в авангарде самых великих освободительных идей и реформ во французской истории – Декларации прав человека и гражданина, отмены рабства, рыночной экономики, децентрализации власти, распространения государственного образования, отделения церкви от государства, защиты контрацепции и разводов»⁸⁸.

Разумеется, эти две религии оказывали гораздо большее влияние на культуру до начала XX в., чем после. В большинстве стран «первого мира» произошла существенная гомогенизация, в результате которой доминирующий этический кодекс был в целом принят людьми, исповедующими все религии, – а также агностиками и атеистами. В этом смысле, как утверждал Сэмюэл Хантингтон в книге «Кто мы?», все мы, ассимилированные американцы – протестанты, католики, иудеи, мусульмане и неверующие, – являемся англо-протестантами.

2. Скандинавские страны – чемпионы прогресса.

Скандинавские страны – Дания, Финляндия, Исландия, Норвегия и Швеция – на протяжении всей своей эволюции испытывавшие глубокое влияние лютеранства и являющиеся относительно однородными, получают высокие оценки по всем показателям. Все они получили высший балл 1 в рейтингах политических прав и гражданских свобод Freedom House. По Индексу развития человеческого потенциала ООН Исландия заняла 1-е место, Норвегия – 2-е, Швеция – 6-е, Финляндия – 11-е, а Дания – 14-е место. Все пять стран входят в число первой десятки с наиболее равным распределением доходов. Дания, Швеция и Норвегия занимают верхние позиции на шкале доверия. Все пять стран входят в число одиннадцати наименее коррумпированных стран мира.

Аналогичный паттерн скандинавских достижений проявляется и в четырех других рейтингах.

• Согласно исследованию качества государственного управления в странах мира, проведенному Национальным бюро экономических исследований, Норвегия заняла 3-е место (Новая Зеландия заняла 1-е, а Швейцария – 2-е), Исландия – 6-е, Финляндия – 8-е, Швеция – 9-е. Все страны первой десятки – преимущественно протестантские⁸⁹.

• В рейтинге Всемирного экономического форума за 2008 г., в котором страны располагаются в соответствии с конкурентоспособностью, Дания находится на 3-м месте, Швеция – на 4-м, Финляндия – на 6-м (США заняли 1-е место, Швейцария – 2-е). Девять из десяти стран, занявших самые высокие места, являются протестантскими; Япония получила рейтинг 9⁹⁰.

• В рейтинге стран по количеству научных публикаций в расчете на миллион граждан Швеция занимает 2-е, Дания – 3-е, а Исландия – 5-е место. (Швейцария получила рейтинг 1, а Израиль – 4.)⁹¹

• В составленный в 2004 г. список богатых стран, расположенных в порядке убывания величины их вклада в прогресс бедных стран, Дания вошла под номером 2 (Нидерланды оказались на 1-м месте), Швеция – под номером 3, а Норвегия – под номером 9. Девять из первых десяти стран – протестантские, Франция вошла в список под номером 10⁹².

Любопытно, что проведенное недавно исследование социального капитала в США (в котором социальный капитал определяется как «высокий уровень доверия и терпимости, дух равенства, волонтерская деятельность, заинтересованность в собственной информированности и участие в общественных делах») выявило, что американцы скандинавского и британского происхождения находятся в самой верхней части шкалы⁹³.

3. Конфуцианство гораздо больше способствует модернизации, чем ислам, буддизм и индуизм.

Разумеется, на данные по конфуцианским странам доминирующее влияние оказывает Китай, который тянет все индикаторы вниз, особенно если мы взвешиваем их пропорционально численности населения. Средние показатели для конфуцианских обществ «первого мира» – Японии, Южной Кореи, Тайваня, Гонконга и Сингапура – аналогичны средним показателям католических стран «первого мира» по следующим шкалам: (1) Индекс развития человеческого потенциала ООН; (2) грамотность, включая грамотность среди женщин; (3) душевой ВВП; (4) распределение доходов. В католических странах «первого мира» устойчивая демократия возникла на полвека раньше, чем в конфуцианских странах «первого мира», что отчасти отражает авторитарную тенденцию в конфуцианстве; а по индексу Freedom House католические страны «первого мира» показывают несколько лучшие результаты, чем их конфуцианские визави. Доверие в конфуцианских странах существенно выше, чем в католических, в то время как коррупция находится примерно на том же уровне, с единственным примечательным исключением: в рейтинге Transparency International Сингапур делит первое место с Данией и Новой Зеландией.

4. Самая передовая православная страна – Греция – до приема новых членов в Европейский союз в 2004 г. была и самым бедным его членом. Существуют определенные параллели между православными и католическими странами. Однако в православных странах очевидным образом присутствуют остаточные явления, восходящие к опыту коммунистического правления.

Православные и католические страны занимают одинаковое положение на шкале Индекса развития человеческого потенциала ООН со средневзвешенными значениями 67 и 66 соответственно, и они довольно близки друг к другу по душевому ВВП и уровню доверия. Единственные православные страны «первого мира» – это Греция и Кипр, но они же находятся среди наименее богатых. Православные страны в целом пользуются преимуществами уровня грамотности, характерными для стран «первого мира», что отражает приоритетное значение, придававшееся коммунистами образованию. А тот факт, что Индекс восприятия коррупции показывает для них худшие значения, чем для католических стран, может быть отчасти объяснен как результат широко распространенной коррупции, которую взращивала коммунистическая система.

Экономический крах Греции в 2011 г., сопровождавшийся аналогичными проблемами в католических Италии, Испании, Португалии и Ирландии, в целом подтверждает сказанное. Результаты, демонстрируемые Россией с момента падения коммунизма, также поднимают вопрос о влиянии православия.

Эксперт по Восточной Европе Николай Гвоздев рассказывает о церкви, основная доктрина которой не поддерживает ни демократические институты, ни рыночную экономику⁹⁴. Православная церковь сегодня занимает примерно те же позиции, что и католическая до того, как во второй половине ХХ в. она встала на путь полной поддержки демократии.

В своей статье о Грузии, подготовленной в рамках исследовательского проекта «Культура имеет значение», бывший чиновник грузинского правительства Ираклий Чкония перечисляет основные особенности православия, невольно приводящие на ум столбец нашей типологии, соответствующий низкому уровню культурного капитала: «Эти [культурные] модели, часто противопоставляемые западному христианству, в особенности протестантизму, включают подчинение авторитету, противодействие инакомыслию, инициативе, нововведениям и социальным изменениям, смиренный коллективизм вместо индивидуализма, акцент на этнической сплоченности, а не на наднациональных связях, изоляционизм, партикуляризм, духовный детерминизм и фатализм. Кроме того, в этот культурный паттерн входит неприятие православием инославного христианского Запада и мусульманского мира – политических соперников православия в прошлом и настоящем»⁹⁵.

Что касается возможностей изменения, то, по оценке Гвоздева, «многое зависит… от двух самостоятельных, но взаимосвязанных процессов. Первый вопрос состоит в том, смогут ли и захотят ли охранители православной традиции – не только священнослужители, но также интеллектуалы и активисты – “переосмыслить” ее таким образом, чтобы новое понимание оказалось более сочетающимся с поддержкой демократии и институтов свободного рынка. Второй вопрос заключается в том, сможет ли основная часть православного населения – особенно “невоцерковленного” – принять это новое осмысление в качестве легитимного выражения их традиционной культуры. Опять-таки ответ неясен»⁹⁶.

Здесь я повторяю с некоторыми изменениями свои заключительные замечания из главы 8, посвященной католической Латинской Америке. Разумеется, влиятельность православной церкви сейчас не такова, какой она некогда была. Однако церковь сохраняет существенное влияние, и она посредством реформирования своих политических и экономических доктрин, а также более принципиальной позиции в вопросах морали и этики может внести существенный вклад в изменение традиционных ценностей, что необходимо для повышения шансов на дальнейший прогресс православных стран. Реформа способна также остановить и, возможно, обратить вспять происходящий отход людей от православия.

5. Ислам практически во всех отношениях далеко отстал от западных религий и от конфуцианства. Между арабскими и неарабскими исламскими странами существует ряд существенных различий.

Данные по мусульманским странам демонстрируют сильное сопротивление модернизации, что поразительно контрастирует с авангардной ролью ислама в первые несколько столетий его существования. Страны ислама находятся далеко позади конфуцианских и еще больше отстают от христианских стран «первого мира» по Индексу развития человеческого потенциала ООН; по уровню грамотности, особенно среди женщин; по душевому ВВП; по уровню доверия в соответствии с данными World Values Survey (если не считать католические страны); и по Индексу восприятия коррупции.

Особенно стоит отметить низкий уровень женской грамотности – в частности, в Египте, Марокко, Пакистане и Бангладеш он составляет менее 50 %, – что отражает подчиненное положение женщин в мусульманской религии.

Примечательны также данные о рождаемости. По оценкам ООН за 1995–2000 гг., исламские страны имеют самые высокие значения коэффициента рождаемости в мире. Но хотя, по оценкам ООН на 2000–2005 гг., они продолжают демонстрировать самый высокий уровень рождаемости среди различных религиозных групп⁹⁷, в последнее время, как показано в табл. 2.2., происходит общее его снижение.

Согласно рейтингу Freedom House, исламские страны – менее свободные, чем любая другая группа стран, за исключением конфуцианских, где на числовые данные решающим образом влияет китайский авторитаризм. Только одна преимущественно мусульманская страна, Мали, оценивалась Freedom House как свободная – до тех пор, пока военные не свергли избранное правительство в марте 2012 г. Доверие в странах ислама низко⁹⁸, а коррупция высока.

Таблица 2.2

Суммарный коэффициент рождаемости (количество рождений на одну женщину)

Источник: данные ООН.

Я провел дезагрегирование исламских стран на арабские и неарабские, чтобы посмотреть, существуют ли между ними существенные расхождения. Арабские страны показывают существенно лучшие результаты по душевому ВВП, что отражает богатство, связанное с нефтью, и по показателю коррупции. Но при этом они показывают гораздо худшие результаты, чем неарабские страны, по шкале политических прав и гражданских свобод Freedom House.

6. Демократические институты в индуистской Индии достаточно стабильны, и в последние два десятилетия страна переживает быстрый экономический рост. Но она очень сильно отстает в сфере образования, особенно для женщин, и показывает плохие результаты по Индексу восприятия коррупции.

Индуистская Индия по рейтингу Freedom House обошла все прочие группы стран, выделенные по религиозному признаку, кроме протестантских стран. Британские политические институты пустили здесь глубокие корни.

По данным Всемирного банка, в 80-х годах XX в. экономика Индии росла в среднем на 5,3 % в год, а в 90-х – на 6 % в год, в последнем случае это имело место после открытия экономики страны. Продолжающийся экономический подъем в Индии относится к числу самых отрадных экономических явлений начала XXI в., хотя ее экономика сбавила обороты в 2011 г., параллельно аналогичному феномену в Китае.

Однако уровень грамотности в Индии остается поразительно низким – более половины индианок неграмотны, что указывает на столь же подчиненное положение женщин в индуизме, как и в исламе. Кроме того, у Индии в 2010 г. зафиксирован весьма низкий Индекс восприятия коррупции Transparency International – она делит 87-е место из 178 стран⁹⁹ и отстает по этому показателю от Мексики, Малави и Перу.

7. Делать обобщения о буддизме трудно, но данные свидетельствуют, что он не является мощной силой модернизации.

Буддизм доминирует в семи странах: Таиланд, Мьянма, Шри-Ланка, Камбоджа, Лаос, Монголия и Бутан. Монголия – одна из самых свободных стран «третьего мира», а Мьянма – одна из наименее свободных. Значения коэффициента Джини для Монголии, Камбоджи и Таиланда типичны для стран «третьего мира», а для Шри-Ланки они намного лучше, фактически даже лучше, чем в Великобритании и США, где, повторим еще раз, распределение доходов самое неравномерное среди развитых демократических стран. Таиланд – единственная буддистская страна, в которой наблюдаются стабильно высокие темпы экономического развития, но – как и в Индонезии, Малайзии и на Филиппинах – непропорционально большой вклад в этот рост вносит китайское меньшинство.

Проблема построения обобщений еще более затрудняется из-за разноликости буддизма с его крупными разделениями, множеством сект и разнообразными изменениями, которые переживают его секты во времени.

Несомненен, однако, тот факт, что вплоть до настоящего времени ни одна буддистская страна не вошла еще в «первый мир», который включает только протестантские, католические, конфуцианские страны и иудейский Израиль.

Почему евреи?

Данные по Израилю, содержащиеся в Докладе Программы развития ООН о развитии человеческого потенциала за 2010 г., сильно выделяются на фоне остального Ближнего Востока: среди стран «первого мира» (что соответствует группе стран с «очень высоким уровнем развития человеческого потенциала» по классификации ПРООН) он занимает 15-е место и идет впереди Финляндии, Исландии и Дании. Однако там проживает лишь около трети евреев мира¹⁰⁰ – по-видимому, в США их живет больше, чем в Израиле. Но как бы то ни было, причина, по которой они заслужили первое место в заглавии этой книги (не считая хронологии), – это колоссальный вклад евреев в прогресс человечества, который мы и исследуем в следующей главе.

Глава 3
Евреи

Можно, конечно, приводить доводы в пользу того, что феноменальные масштабы достигнутых евреями успехов объясняются генами, статусом иммигрантов во втором поколении и всевозможными другими факторами, однако в конечном счете такие аргументы хотя и интересны, но неубедительны. Именно культура, порожденная религией и обстоятельствами, послужила стимулом, обусловившим исключительно высокий уровень еврейских достижений.

Это хорошие новости, и в этом состоит главная причина появления этой книги. Ее посыл не в том, что все мы должны стать евреями. Я не еврей по своим корням, а мое воспитание – пресвитерианское. Я горжусь своим происхождением, и, хотя меня редко можно увидеть в церкви воскресным утром, я не готов низвести Христа до роли всего лишь одного из небезынтересных пророков.

Суть дела заключается в том, что культура имеет значение и что не все культуры равны друг другу, как бы нам ни хотелось, чтобы было наоборот. Лучшее понимание культурных ценностей, побуждающих к позитивному поведению, выдающимся достижениям и несомненному вкладу, приносящему выгоду всем нам, будет означать, что успехи евреев не обязательно останутся уникальными. Нам не нужно иметь еврейские гены и обращаться в иудаизм, чтобы по достоинству оценить результаты, достигнутые евреями, и учиться у них.

Стивен Пиз, из введения к книге «Золотой век еврейских достижений»¹⁰¹

На воскресенье назначена свадьба Уэнди Картер Смит и Александры Салливан Эпстейн, которая будет проходить в месте для проведения мероприятий Харрингтон Фарм в Принстоне, штат Массачусетс. Церемонию возглавит ребе Дон Роуз…

Мисс Смит, которая берет имя мисс Эпстейн…

New York Times, May 16, 2010, p. ST12

Замечание личного характера: в интересах полного раскрытия информации сообщаю, что я еврей. Мои дедушки и бабушки, происходившие из мест, которые сегодня находятся в составе Литвы, Беларуси и Украины – все эти территории в последние десятилетия XIX в. входили в состав России, – бежали от погромов и поселились в Бостоне в 90-х годах позапрошлого столетия. Каким образом я получил фамилию Харрисон, характерную для белых англосаксов-протестантов? Мой дед по отцу, носивший имя Альберт, а фамилию Хиршон или Хиршхорн, рассказывал нам, что он торговал вразнос без лицензии на улицах Бостона и его арестовал бостонский полицейский ирландского происхождения. Во время разбирательства председательствующий судья спросил у этого офицера имя обвиняемого. И фамилия «Хиршон» или «Хиршхорн», произнесенная с сильным ирландским акцентом, превратилась в «Харрисон».

Никто из проживавших в Бостоне людей поколения моих дедушек и бабушек не был «портным, шляпным мастером, меховщиком или кожевником», как охарактеризовал еврейских иммигрантов в Нью-Йорке Малколм Гладуэлл в своем бестселлере «Гении и аутсайдеры»¹⁰². Однако большинство их детей учились в университетах – один из братьев моей матери закончил Гарвард, – и все их внуки и внучки имели как минимум университетское образование.

Все мои дедушки и бабушки говорили на идиш и по-русски. Как это часто бывало со многими иммигрантами, по крайней мере с теми, кто прибыл в страну до принятия в 1924 г. законодательства, ограничивающего иммиграцию, мои родившиеся здесь родители – т. е. второе поколение – свободно говорили на языке своих родителей-иммигрантов, т. е. в конкретном случае моих родителей – на идиш. (Разумеется, они были носителями американского варианта английского языка.) Как это бывает со многими американцами во втором поколении, они разговаривали на языке своих родителей в тех случаях, когда не хотели, чтобы их дети, принадлежащие уже к третьему поколению, понимали, о чем они говорят. Так что, к сожалению, я знаю лишь несколько слов и выражений на идиш. Но именно так и работает плавильный тигель – для всех, кроме латиноамериканских иммигрантов, к чему мы еще вернемся в главе 9.

Достижения евреев

В начале 2009 г. я получил электронное письмо от своего друга Лоуренса Ледермана, отставного чиновника канадской дипломатической службы, некогда работавшего руководителем службы протокола и канадским послом в Чили и являющегося одним из многих выдающихся канадских евреев¹⁰³. Письмо Ларри содержало ссылку на следующую статью, написанную пакистанским обозревателем Фаррухом Салимом, много лет прожившим в Канаде.

Почему евреи столь сильны?

В мире живет лишь 14 млн евреев; из них 7 млн – в Северной и Южной Америке, 5 млн – в Азии, 2 млн – в Европе и 100 тыс. – в Африке. На каждого еврея в мире приходится 100 мусульман. Однако евреи более чем в сотню раз могущественнее всех мусульман вместе взятых.

Когда-нибудь задумывались почему? Иисус из Назарета был евреем. Альберт Эйнштейн, самый влиятельный ученый всех времен, получивший от журнала «Тайм» титул «Человек столетия», был евреем. Отец психоанализа Зигмунд Фрейд – помните: «оно», «эго», «суперэго»? – был евреем. Пол Самуэльсон и Милтон Фридман – тоже.

Вот несколько других евреев, чьи интеллектуальные достижения обогатили все человечество.

Бенджамин Рубин изобрел иглу для вакцинации.

Джонас Солк разработал первую вакцину от полиомиелита.

Альберт Сэйбин создал улучшенную вакцину от полиомиелита, содержащую живой ослабленный вирус.

Гертруда Элайон дала нам лекарство для борьбы с лейкемией.

Барух Блумберг разработал вакцину против гепатита B.

Пауль Эрлих открыл способ лечения сифилиса.

Илья Мечников получил Нобелевскую премию за исследования, посвященные инфекционным заболеваниям.

Бернард Кац получил Нобелевскую премию за работы, посвященные изучению передачи возбуждения с нервных клеток на мышечные волокна.

Эндрю Шелли получил Нобелевскую премию за исследования по эндокринологии.

Аарон Бек основал когнитивную терапию (метод психотерапии, предназначенный для лечения психических расстройств, депрессии и фобий).

Грегори Пинкус разработал первый пероральный контрацептив.

Джордж Уолд получил Нобелевскую премию за то, что продвинул вперед наше понимание того, как работает человеческий глаз.

Стэнли Коэн получил Нобелевскую премию за исследования по эмбриологии.

Виллем Колфф придумал аппарат гемодиализа.

За последние 105 лет 14 млн евреев заработали 180 Нобелевских премий, в то время как 1,4 млрд мусульман – всего лишь 3 (не считая Нобелевских премий мира).

Стэнли Мезор изобрел первый микропроцессорный чип. Лео Сцилард разработал первый ядерный реактор; Петер Шульц – оптоволоконный кабель; Чарльз Адлер придумал светофоры; Бенно Штраус – нержавеющую сталь; Исидор Киси – звуковое кино; Эмиль Берлинер – граммофон; Чарльз Гинзбург – видеомагнитофон.

В число известных людей в мире бизнеса к иудейской вере принадлежат Ральф Лорен (Polo), Ливай Стросс (Levi’s Jeans), Говард Шульц (Starbuck’s), Сергей Брин (Google), Майкл Делл (Dell Computers), Ларри Эллисон (Oracle), Донна Каран (DKNY), Ирв Роббинс (Baskins & Robbins) и Билл Розенберг (Dunkin Donuts).

Ричард Левин, президент Йельского университета, – еврей. Евреями являются (или были) такие знаменитые государственные деятели, как Генри Киссинджер (госсекретарь США), Алан Гринспен (председатель Федерального резерва), Джозеф Либерман (сенатор), Мадлен Олбрайт (госсекретарь), Каспар Уайнбергер (министр обороны США), Максим Литвинов (министр иностранных дел СССР), Дэвид Маршал (первый министр Сингапура), Айзек Айзекс (генерал-губернатор Австралии), Бенджамин Дизраэли (британский государственный деятель и писатель), Евгений Примаков (премьер-министр России), Барри Голдуотер (сенатор, кандидат в президенты США), Жоржи Сампайо (президент Португалии), Джон Дейч (директор ЦРУ), Херб Грей (заместитель премьер-министра Канады), Пьер Мендес-Франс (премьер-министр Франции), Майкл Говард (министр внутренних дел Великобритании) и Роберт Рубин (министр финансов США).

В сфере средств массовой информации к числу известных евреев относятся Вольф Блитцер (CNN), Барбара Уолтерс (ABC News), Юджин Мейер (Washington Post), Генри Грюнвальд (главный редактор Time), Кэтрин Грэхем (издатель Washington Post), Джозеф Леливельд (ответственный редактор New York Times) и Макс Франкель (New York Times).

На Олимпийских играх Марк Спитц установил рекорд, завоевав семь золотых медалей. Ленни Крайзельбург – троекратный олимпийский золотой медалист. Спитц, Крайзелбург и Борис Беккер – все они евреи.

Знаете ли вы, что Харрисон Форд, Джордж Бернс, Тони Кертис, Чарльз Бронсон, Сандра Баллок, Билли Кристал, Вуди Аллен, Пол Ньюман, Питер Селлерс, Дастин Хоффман, Майкл Дуглас, Бен Кингсли, Кирк Дуглас, Кэри Грант, Уильям Шатнер, Джерри Льюис и Питер Фальк – евреи. Голливуд как таковой был, по существу, основан евреями. Среди режиссеров и продюсеров Стивен Спилберг, Мел Брукс, Оливер Стоун, Аарон Спеллинг («Беверли-Хиллз 90210»), Нил Саймон («Странная парочка»), Эндрю Вайна («Рэмбо 1/2/3»), Майкл Манн («Старски и Хатч»), Милош Форман («Пролетая над гнездом кукушки»), Дуглас Фэрбенкс («Багдадский вор») и Айвен Райтман («Охотники за привидениями») – евреи.

Конечно, самой влиятельной столицей мира является Вашингтон, а наиболее влиятельное лобби в Вашингтоне – Американо-израильский комитет по общественным связям (АИКОС). Вашингтон знает, что если премьер-министр Израиля Эхуд Ольмерт сделает открытие, что Земля плоская, то АИКОС сделает так, что 109-й Конгресс США примет резолюцию, содержащую поздравление Ольмерта с его открытием.

Уильям Джеймс Сайдис (William James Sidis) с показателем IQ, равным 250–300, несомненно, является самым умным человеком, когда-либо существовавшим на земле. Угадайте, к какой религии он принадлежит?

Итак, почему евреи столь сильны? Ответ: образование¹⁰⁴.

Возможно, доктор Салим несколько преувеличивает. По поводу еврейского происхождения некоторых из упоминаемых им людей (например, Кэри Гранта и Бориса Беккера) существуют серьезные сомнения; у некоторых лишь один из родителей еврей, и они не обязательно идентифицируют себя в качестве евреев (например, Барри Голдуотер, Харрисон Форд и Пол Ньюман); а звуковое кино вообще изобрел не Исидор Киси, а Ли де Форест, который не был евреем.

С другой стороны, доктор Салим не упомянул целый ряд других выдающихся евреев:

• судей Верховного суда США Луиса Брандейса, Бенджамина Кардозо, Феликса Франкфуртера, Артура Гольдберга, Абе Фортаса, Рут Бейдар Гинсбург, Стивена Брайера и Елену Кейган;

• финансистов Джорджа Сороса, Майкла Блумберга и Уолтера Анненберга;

• композиторов Феликса Мендельсона, Густава Малера, Арнольда Шёнберга, Джорджа Гершвина, Аарона Копланда и Леонарда Бернстайна; а также дирижеров Сергея Кусевицкого, Бруно Вальтера, Отто Клемперера, Пьера Монтё, Юджина Орманди и Джеймса Ливайна.

Наконец, в 2000 г. из 40 самых богатых американцев из списка журнала «Форбс» 13 были евреями¹⁰⁵.

Евреи и «пособие для идеального латиноамериканского идиота»

Проживающий в Мадриде кубинский эмигрант Карлос Альберто Монтанер – один из авторов книги «Пособие для идеального латиноамериканского идиота»¹⁰⁶, оригинальное испанское издание которой стало бестселлером в Латинской Америке. Его соавторами были Альваро Варгас Льоса, сын нобелевского лауреата по литературе Марио Варгаса Льосы, и колумбийский журналист Плинио Апулейо Мендоса. В 2007 г. в результате сотрудничества этих трех авторов появилась еще одна книга – «El Regreso del Idiota» («Возвращение идиота»)¹⁰⁷, – толчком к созданию которой послужил в первую очередь образ венесуэльского каудильо Уго Чавеса.

В «Возвращении идиота» приводится список из десяти книг, которые могут помочь исцелить Латинскую Америку от ее «идиотизма». Восемь из десяти написаны евреями или авторами еврейского происхождения. Вот эти авторы: Людвиг фон Мизес, Артур Кёстлер, Карл Поппер, Кеннет Эрроу, Гэри Беккер, Сеймур Мартин Липсет, Милтон и Роуз Фридманы, Айн Рэнд.

В 2008 г. я обратил внимание Монтанера на этот факт и получил следующий ответ: «Разумеется, Ларри, еврейская культура дала нам лучшие умы Запада. Именно поэтому преступление Гитлера еще более отвратительно: он не только убил 6 млн евреев, он повинен в ужасном преступлении против всего человечества, и последствия этого невосполнимы»¹⁰⁸.

Иудейская этика и дух капитализма

Макс Вебер в «Протестантской этике и духе капитализма» объясняет, что к решению написать эту книгу его отчасти подтолкнули обнаруженные им данные о Баденском регионе Германии. Цифры, которые приводятся в таблице, содержащейся в примечании, касаются сумм налогооблагаемого капитала протестантов (954 тыс. марок на 1000 человек) и католиков (589 тыс. марок на 1000 человек). Вебер добавляет: «Евреи (на тысячу человек – 4 млн марок), правда, значительно опередили тех и других»¹⁰⁹.

Далее в примечаниях Вебер приводит некоторые данные об образовательных достижениях этих трех религиозных групп, измеренных с помощью доли представителей этих групп среди учащихся средних учебных заведений повышенного типа, обучение в которых не было обязательным: католики, доля которых в суммарной численности населении Бадена была равна 61,3 %, составляли лишь 42 % учащихся; протестанты составляли 37 % в общей численности населения и 48 % учащихся; иудеи соответственно 1,5 % и 10 %. Отношение этих долей для католиков составляло 0,69, для протестантов 1,3 и для евреев 6,7.

Эти данные о богатстве и образовании настойчиво напоминают о такой мрачной стороне человеческой природы, как зависть и рессентимент, которые привели к Холокосту. Последний своими масштабами затмевает другие столь же трагические, но меньшие по размерам массовые убийства, например периодические атаки на чрезвычайно успешное китайское меньшинство в Индонезии. Однако все они указывают все на ту же темную сторону, которая, кроме того, служит источником schadenfreude – извращенного чувства удовлетворения, которое люди могут испытывать по поводу несчастий других – и в первую очередь по отношению к более успешным.

Скупые евреи?

«Причины антисемитского восприятия евреев как скупцов коренятся в том факте, что евреи добивались выдающихся успехов в накоплении богатства посредством своих профессиональных занятий, а также в том, что многим людям легче принять теорию “омерзительного скряги”, чем признать тот факт, что евреев сделали богатыми лучшее образование и успешная коммерция»¹¹⁰. Это наблюдение Стивена Силбигера, на мой взгляд, звучит правдоподобно, отчасти потому, что за последние несколько лет два нееврея – один европеец и один латиноамериканец, причем оба они получили степень доктора философии в престижных университетах, – в разговоре со мной сослались на «скупость» евреев.

Факты свидетельствуют прямо об обратном. Силбигер приводит данные о том, что благотворительные вклады американских евреев, выраженные в процентах от располагаемого дохода, составляют в два раза бóльшую величину, чем в среднем для американцев. Более того, евреи – это единственная группа в США, члены которой по мере увеличения их богатства не становятся более политически консервативными. Ярким доказательством либерализма¹¹¹ евреев служит то, к каким партиям принадлежат евреи-конгрессмены. По итогам выборов 2010 г. членами Палаты представителей стали 25 евреев – 6 % общего числа членов палаты, равного 435 (евреи составляют 3 % населения страны). Из них 24 были демократами. Единственный республиканец – Эрик Кантор от Виргинии – недавно стал лидером большинства в палате.

Конгрессмен-демократ из Аризоны Габриэлла Гиффордс, которую в январе 2011 г. ранил из пистолета в голову душевнобольной избиратель, после чего та подала в отставку в январе 2012 г., – еврейка.

Среди сенаторов 12 евреев (учитывая, что в Сенате 100 человек, это составляет 12 %). Десять из них демократы; двое сенаторов – Джо Либерман от Коннектикута и Берни Сандерс от Вермонта – независимые, но согласующие свои действия с демократами.

Евреи в Латинской Америке

Ввиду моего знакомства с этим регионом я сосредоточу свое внимание на опыте евреев Латинской Америки как более или менее репрезентативном для опыта пребывания евреев во всех частях мира в целом.

Жизненная траектория евреев, эмигрировавших в Латинскую Америку, подобна той, которую переживают еврейские иммигранты в США, хотя и в гораздо меньших масштабах. Согласно данным Еврейской виртуальной библиотеки, в этом регионе в 2006 г. проживало около 400 тыс. евреев¹¹². Первые пять стран по числу проживающих евреев: Аргентина – 184 500; Бразилия – 96 500; Мексика – 39 800; Чили – 20 700; и Уругвай – 18 тыс.¹¹³.

Многие евреи, изгнанные из Испании в 1492 г., достигли берегов Нового Света, где многие обратились в католицизм, зачастую под давлением инквизиции. Еврейское влияние в ранний период существования приводилось в качестве объяснения относительного успеха Коста-Рики, Монтеррея в Мексике и Медельина в Колумбии.

Вторая волна еврейских иммигрантов прибыла в Латинскую Америку, прежде всего в Аргентину, в последние десятилетия XIX в. и в первые десятилетия XX в. из Восточной Европы. Многие из них спасались от погромов, как и мои родители. (Аргентинских евреев, численность которых одно время достигала 500 тыс. человек, часто называли rusos, т. е. «русские».)

Третья волна достигла берегов Латинской Америки в 30-х и 40-х гг. XX в. и состояла из людей, бежавших от нацизма.

Коста-Рика

Среди первых поселенцев в Коста-Рике почти наверняка были conversos (иногда называемые «новыми христианами») – евреи, обратившиеся в католицизм под давлением инквизиции, многие из которых тем не менее продолжали тайно практиковать иудаизм. Согласно одному сообщению¹¹⁴, 336 первопоселенцев были по преимуществу conversos, или, как их обычно называли, marranos – «свиньи».

Сэмюэл Земюррэй Стоун, политолог из Университета Коста-Рики, указывает на одно потенциально значимое подтверждение раннего присутствия marranos: «Коста-риканский историк [Карлос Монхе Альфаро] делает любопытное замечание. …Колонисты на протяжении длительного времени служили столь плохим примером христианской жизни, что в начале XVIII в. епископ Никарагуа, заметив, что жители Коста-Рики упорно стараются держаться подальше от поселений, в которых есть церкви, отлучил их»¹¹⁵.

Кстати, Стоун – внук еврейского переселенца в США Сэмюэла Земюррэя, который в начале 30-х годах XX в. захватил контроль над United Fruit Company, оттеснив «бостонских браминов», и управлял ею до середины 50-х годов. Вопреки распространенному мнению о United Fruit, Земюррэй был либералом, советником Франклина Рузвельта, и его высоко оценивал либеральный экономист Джон Кеннет Гэлбрейт, с которым я о нем говорил. Дорис Стоун – дочь Земюррэя и мать Сэмюэла Стоуна – сказала мне, что ее отец потратил половину своего богатства на благотворительность, включая поддержку либерального журнала «The Nation»¹¹⁶.

Сегодня еврейское население Коста-Рики составляет около 2000 человек, подавляющее большинство которых – потомки евреев, эмигрировавших из Польши в 30-х гг. XX в. Их часто называют polacos. Успешный опыт евреев, который можно наблюдать по всему миру, повторился и в Коста-Рике – стране, чья демократия нетипична для Латинской Америки и чей прогресс некоторые наблюдатели объясняют последствиями того, что среди ее первых поселенцев были в непропорционально большом количестве представлены conversos¹¹⁷.

Несколько евреев занимали министерское посты в коста-риканском правительстве, а трое были вице-президентами.