Kitobni o'qish: «Эффект Достоевского. Детство и игровая зависимость»

Name: Эффект Достоевского. Детство и игровая зависимость
ISBN: 978-5-907532-24-3

Лорн Тепперман, Патриция Альбанезе, Саша Старк, Надин Залан

Shrift:

Lome Tepperman, Patrizia Albanese, Sasha Stark, Nadine Zahlan

The Dostoevsky Effect

Childhood and Problem Gambling

Indiana University Press

2005

Перевод с английского Марии Быковой

Sasha Stark, Nadine Zahlan, text, 2005

Благодарности

Мы в долгу перед множеством трудолюбивых людей, сыгравших важную роль на различных этапах создания этой книги. Прежде всего мы хотим поблагодарить Центр исследования игромании Онтарио (OPGRC), который финансировал нашу работу в рамках проекта по «передаче знаний». Большая часть исследований, на которые мы опирались при создании этой книги, проводилась в Онтарио при многолетней поддержке центра OPGRC. Как и многие другие исследователи азартных игр, мы не смогли бы добиться подобного результата без его щедрой поддержки и руководства. Итак, спасибо сотрудникам центра OPGRC, а именно исполняющей обязанности директора Джудит Глинн и Эрике Вери Леветт, которая занималась распределением грантов. Мы надеемся на продолжение отношений с OPGRC при новом директоре Гэри О’Конноре.

Мы также благодарим Кэрол Бейкер Лэй и Риту Лэм за расклейку в центре Торонто наших объявлений о наборе персонала. Нам повезло, что проведением интервью занимались замечательные интервьюеры: Кэрол Бейкер Лэй, Кристин Крэндлмайр, Хиллари Киллэм, Рита Лэм, Эме Найгаард, Адрианна Робертсон, Раджвант Сандху, Алекс Тепперман, Марк ван дер Маас и Стейси Джин Уэйнрайт.

Хочется отметить работу студентов, которые расшифровали интервью: Кэрол Бейкер Лэй, Кристин Крэндлмайр, Анита Феер, Ясмин Кортрайт, Мишель Куан, Сьюзен Кван, Рита Лэм, Ричард Лю, Афшин Мерчант, Уриэль Филозоф, Адрианна Робертсон, Дейрдре Райан, Раджвант Сандху, Брианна Сайкс, Алекс Тепперман, Лора Апениекс, Стейси Джин Уэйнрайт и Хурса Язди. Нина Гейхман, Брианна Сайкс и Ребекка Янг провели контент-анализ мемуаров и интернет-публикаций. Пэм Баутиста, Олеся Биссетт, Кристин Крэндлмайр, Кара Эванс, Анита Феер, Оливер Луэ, Лаура Меркуриано, Дейрдре Райан, Дженна Валлериани и Марк ван дер Маас отвечали за качественный анализ транскриптов. Мы благодарим Стивена Хэма за помощь в управлении данными и Агату Фальковски-Хэм за проведение количественного анализа данных.

Кейтлин Хэмблин оказала огромную помощь в изучении биографических материалов о Достоевском, которые составляют первую треть книги. Никки Мередит и Дейрдре Райан помогли превратить наш первоначальный отчет об исследовании – остальные две трети этой книги – в читабельный черновик.

Наконец, мы благодарим всех тех коллег, которые предоставили критические отзывы на раннюю версию этой рукописи: Пэт Эриксон, Тару Хаманн, Кейт Холланд, Ситце Ф. Кингму, Ричарда Розенталя, Гарри Смита, Марка ван дер Мааса и Кристи Ваннер. Особую благодарность хочется выразить всемирно известному исследователю азартных игр Алексу Блащински за советы и поддержку, а также всемирно известному эксперту по Достоевскому Кеннету Ланцу за подробный критический разбор биографического материала.

Наконец, мы благодарим Дэвида Стовера, президента издательства Oxford University Press (Канада), который всецело поддерживал нашу работу и внес десятки ценных предложений по усовершенствованию этой рукописи. Будучи опытным редактором, Дэвид заметил немало важных стилистических нюансов, на которые мы не обратили внимания. Поэтому, Дэвид, спасибо вам за все! Кроме того, мы хотели бы поблагодарить и другого нашего редактора – Хизер Сангстер из Strong Finish. С Хизер всегда приятно работать, и она всегда неизмеримо улучшала рукопись.

Часть первая
Азартные игры в жизни Достоевского

Глава 1
Достоевский: предисловие к биографии

Простой вопрос для любителей литературы: кто из двух знаменитых писателей XIX века – Джейн Остин или Ф. М. Достоевский – страдал от тяжелой игровой зависимости? Несложно догадаться, что речь идет о Достоевском (1821–1881).

Чтобы хоть немного понять книги этих авторов, необходимо глубоко погрузиться в их жизнь – в особенности в детские годы. Если из-под пера Остин никогда бы не вышли «Братья Карамазовы», а Достоевский никогда бы не написал «Гордость и предубеждение», на это были причины биографического и психологического характера.

Обратимся, например, к образу отца в творчестве обоих писателей. В книгах Остин отец – например, мистер Беннет из «Гордости и предубеждения» – поддерживает своих детей, относится к ним с теплом и добротой. У Достоевского отцовская фигура выглядит совершенно иначе, и далее мы рассмотрим почему. Действительно, отцы и мужчины в целом в произведениях Достоевского чаще ведут себя жестоко, холодно и отстраненно. С особенно едким презрением Достоевский относится к таким мужчинам, как Степан Трофимович («Бесы»), – напыщенным, властным и тщеславным (Достоевский охотно использует это слово в качестве уничижительной характеристики).

Знание того, как прошли ранние годы жизни Остин и Достоевского, позволяет понять, насколько каждый из них в будущем рисковал стать жертвой тяжелой зависимости. Особенно важно обратить внимание на их подход к отображению семейной жизни и фигуры отца в своих произведениях. Именно об этом пойдет речь в настоящей книге. Основное внимание мы уделим проблеме зависимостей у Достоевского.

История его игровой зависимости началась в 1862 году и закончилась в 1871 году, продлившись, таким образом, почти десять лет – значительную часть взрослой жизни писателя. Эта сторона биографии Достоевского настолько известна, что в 2005–2006 годах его портрет появился на российских лотерейных билетах. Правнук писателя Дмитрий Достоевский подал на государственную спортивную лотерею в суд. В беседе с ведущей радио NPR Мелиссой Блок Дмитрий подчеркнул, что не считает решение организаторов лотереи проявлением уважения к памяти его великого предка. «Воздаянием чести Достоевскому было бы построить больше библиотек имени Достоевского или, может быть, организовать какие-то благотворительные мероприятия имени Достоевского. Это было бы достойно. Но не помещать его портрет на лотерейные билеты» [Dostoevsky D. 2005].

Несмотря на его личные недостатки, ценители большой литературы по-прежнему любят и уважают Достоевского. Возможно, наибольшей популярностью он пользуется среди русских читателей. В своей рецензии на роман «Лето в Бадене», главным героем которого является Достоевский, Юджин Гудхарт отмечает, что автор книги Леонид Цыпкин «одержим Достоевским»:

Саморазрушительные эмоции и поступки Достоевского определили форму и энергию его книг. <…> То, что должно было умерить страсть Цыпкина к Достоевскому, парадоксальным и даже неестественным образом лишь делает ее сильнее: игровая зависимость, жгучий антисемитизм, сложные отношения с друзьями и, в особенности, с женой [Goodheart 2004: 301].

Ему вторит Десмонд ОТрэйди, утверждающий, что даже век спустя

…в Санкт-Петербурге <…> чувствуется, что Достоевский жив, причем не только в библиотеках и книжных магазинах, но и в тех жителях, кто в коммунистические времена благодаря его книгам обратился к христианству. <…> Разумеется, романы Достоевского во многом близки его соотечественникам, хоть он и умер сто лет назад. Те ужасы, с которыми он столкнулся во времена Российской империи, хорошо знакомы людям, жившим при Сталине и его преемниках [O’Grady 1994: 6].

Сегодня Достоевского читают во всем мире – не ради его религиозных или политических воззрений, но благодаря его глубокому пониманию психологии и социологии. И все же толчком к созданию книги, которую вы держите в руках, послужило не восхищение его литературным мастерством. Рассматривая эту тему, мы преследуем иные цели. Замысел этой книги возник во время изучения того, как наследуется игровая зависимость – проблема, также известная как игромания, лудомания или патологическое влечение к азартным играм.

В ходе исследования мы стремились измерить и объяснить феномен наследования игровой зависимости и понять механизмы, посредством которых эта проблема передается из поколения в поколение. Понемногу стало очевидно, что передается она далеко не всегда, однако понять ситуацию несложно. Генетически склонность к патологическому игровому поведению легко переходит от родителей к детям (впрочем, этот фактор играет незначительную роль). Кроме того, родители выстраивают определенную модель и поощряют определенное поведение (и этот фактор гораздо важнее): семья ведет образ жизни, способствующий возникновению игровой зависимости, и об этом также пойдет речь в настоящей книге.

Неудивительно, что дети патологических игроков с гораздо большей вероятностью сами рискуют обзавестись игровой зависимостью, чем дети тех, кто играет мало или не играет вообще! Та же логика применима и в обратном направлении: если родители не играют в азартные игры, есть большая вероятность, что их дети во взрослой жизни не заинтересуются азартными играми или будут играть умеренно.

Но в нашем исследовании встречаются и другие случаи – более интересные и даже сбивающие с толку. Речь идет о детях патологических игроков, у которых не вырабатывается игровой зависимости, и о детях, выросших в обычных семьях, но которые сами становятся патологическими игроками. Как нам объяснить последний феномен – людей, чья игровая зависимость возникает словно бы ниоткуда? Данный вопрос и привел нас в конечном итоге к биографии Достоевского: ведь этот великий русский писатель XIX века не только писал об игровой зависимости – на протяжении значительной части взрослой жизни он сам был патологическим игроком.

Чем больше мы узнавали о подобных «нестандартных» случаях, тем интереснее было понять природу ненаследуемых факторов, из-за которых у Достоевского возникла игровая зависимость. В настоящем исследовании мы называем эту комбинацию факторов «эффектом Достоевского». Как станет очевидно из последующих глав, чтобы объяснить игроманию Достоевского – а возможно, и его литературные труды, – необходимо начать с изучения длинной и насыщенной биографии писателя. Это значит, что следует изучить его детские травмы и проблемы, с которыми он столкнулся во взрослой жизни, а также неудачные попытки их преодолеть.

Изучая поведение местных жителей, страдающих от игровой зависимости, мы быстро обнаружили проявления так называемого «эффекта Достоевского». Игровая зависимость не возникает сама по себе – это справедливо и для Достоевского, и для современных игроков. У многих участников нашего исследования прослеживается та же комбинация детских травм и взрослых проблем, что у Достоевского. Отсюда наше предположение: возможно, изучение его биографии поможет выяснить нечто полезное об игромании. В то же время анализ поведения современных игроков может помочь по-новому взглянуть на Достоевского.

Несколько забегая вперед, отметим один факт, который удалось выявить путем такого сравнения: патологический игрок, отмеченный писательским талантом, способен придать блеск даже собственной зависимости. Для нас Достоевский в 1862–1870 годах – это всего лишь игроман, который, однако, обладает феноменяльной способностью добывать из шлака своей зависимости золото прозы и экзистенциальной философии. Что же касается современных игроманов из Торонто, то они тоже являются рабами своей привычки, но, в отличие от Достоевского, им не хватает таланта, чтобы использовать ее как материал для романа.

Человеку, страдающему от зависимости, всегда хочется облагородить или даже романтизировать свое патологическое поведение. Рано или поздно так поступает каждый игроман, однако мало кому удается выйти на уровень, заданный Достоевским в романе «Игрок». Возможно, это наблюдение покажется особенно интересным для современных читателей этой книги – а также для психотерапевтов, которые часами выслушивают приукрашенные, но гораздо менее изящные объяснения от своих пациентов.

В какой-то момент мы осознали, что наш подход в точности соответствует тому, к чему призывал великий социолог Чарльз Райт Миллс в своем классическом труде «Социологическое воображение» [Mills 1959]. С точки зрения Миллса, смысл социологии состоит именно в создании связей между незначительными событиями и большими структурами, между личными сложностями и общественными проблемами и (в конечном итоге) между биографией отдельного человека и историей человечества. В конце концов, что есть общество, если не совокупная биография всех, кто в нем живет? И вместе с тем – что есть отдельная биография, если не рассказ о том, как человек проживает свою жизнь в ограниченных (или структурированных) условиях конкретного общества в конкретную историческую эпоху?

Короче говоря, в хорошем социологическом исследовании нужно изобретательно использовать сравнения и метафоры – а также системный анализ данных, – чтобы понимать, как функционируют люди, отдельные сообщества и общества в целом. Способны ли мы таким образом увидеть и понять то, чего раньше не видели и не понимали? Ответ на этот вопрос и определяет качество исследования.

Итак, в настоящей книге, какой бы короткой она ни была, мы проводим параллель между игровой зависимостью у Достоевского и у современных жителей Торонто, опираясь на методы сравнения и социологического воображения. Мы полагаем, что наша книга способствует более глубокому пониманию обеих тем и, таким образом, окажется интересной как для любителей Достоевского, так и для тех, кто занимается проблемами современной игромании. Но в то же время она носит чисто исследовательский характер. Наша работа не является внушительным вкладом в достоевистику, основанным на анализе вновь обнаруженных источников XIX века, и не претендует на то, чтобы сказать последнее слово в дискуссии о причинах патологического игрового поведения – идет ли речь о России XIX века или о Канаде XXI века. Все, что мы хотим сказать: наше исследование намечает новые направления для изучения игрового поведения и творчества Достоевского.

Начнем с двух предупреждений.

Предупреждение первое: читателю предстоит столкнуться с обширным обсуждением теории Зигмунда Фрейда относительно игровой зависимости у Достоевского. Эти фрагменты, возможно, окажутся длиннее, чем можно было бы ожидать, поскольку современная социология большей частью отказывается от фрейдистского анализа. Тем не менее у нас были три важные причины воздать Фрейду должное. Во-первых, Фрейд уделял большое внимание важности детской травмы при развитии поведенческих проблем – таких как игровая зависимость – во взрослом возрасте, и мы придерживаемся той же позиции. Во-вторых, Фрейд стал первым ученым, разработавшим теорию о происхождении игровой зависимости, и эта теория продолжала влиять на умы психотерапевтов на протяжении всего XX века. В-третьих, Достоевский был известным игроманом. Проблема игромании у него приобрела такой масштаб, что отец психоанализа сделал попытку объяснить ее в одном из своих аналитических эссе – «Достоевский и отцеубийство». Даже сегодня невозможно обсуждать игровое поведение Достоевского, не ссылаясь на классическое эссе Фрейда. Мы не во всем согласны с его выкладками, однако нельзя сделать вид, словно их не существует. Этому эссе все еще принадлежит особое место в истории лечения зависимостей и развития научной мысли в XX веке.

Предупреждение второе: наша книга рассчитана не только на ученых-социологов, но и на широкую публику. Поэтому мы отказались от традиционного академического подхода, требующего немедленно указать полный список справочной литературы по альтернативным теориям. Такой подход, ставящий литературу во главу угла, пользуется уважением (и вполне заслуженным) в профессиональных журналах, однако зачастую отпугивает неподготовленного читателя. Поэтому, чтобы удержать его внимание, мы решили выбрать форму изложения, которая постепенно становится сложнее и сложнее, пока, наконец, у нас не останется другого выбора, кроме как представить обзор теоретической литературы, – и это чудесным образом все упрощает. Вот почему отсылки к научным работам разбросаны по всей книге.

Итак, давайте начнем с начала. Федор Михайлович Достоевский был одним из наиболее выдающихся писателей XIX века. Кроме того, он по-прежнему считается одним из лучших авторов мировой литературы, писавших об игровой зависимости, и самым известным игроманом среди писателей. Мы стремимся доказать, что биография Достоевского может пролить свет на проблему его игровой зависимости и вместе с тем прояснить некоторые важные вопросы, связанные с поведением современных игроманов.

Во многих отношениях наше исследование подтверждает ценность «модели различных путей», разработанной Алексом Блащински и Лией Науэр в рамках изучения игромании [Blaszc-zynski, Nower 2002]. В соответствии с этой моделью мы обнаружили, что некоторые люди – «игроки с заданным поведением» – приобретают игровую зависимость в ходе социальной адаптации. Подобная схема в особенности ярко проявляется у тех, кто получает игроманию «по наследству» от родителей. Кроме того, мы выяснили (опять же, в соответствии с моделью Блащински и Науэр), что игроманы другой категории – «эмоционально уязвимые игроки» – часто страдают тревожными расстройствами, депрессией, последствиями семейных травм и наркотическими зависимостями. Для игроков такого типа, как и для Достоевского, игры становятся убежищем от постоянного стресса, поскольку им не хватает самоконтроля и эффективных копинг-стратегий.

Едва ли можно утверждать, что Достоевский подпадает под третью, самую непростую категорию патологических игроков, по Блащински и Науэр, – это диссоциативные импульсивные игроки, которым свойственна не только уязвимость и склонность играть, когда есть такая возможность, но и нехватка волевого контроля на фоне заметных диссоциативных тенденций. В биографии Достоевского прослеживаются некоторые черты этого типа – при желании читатель может сам сопоставить факты. Однако вряд ли человек, имеющий значительные проблемы в сфере волевого контроля, смог бы провести всю жизнь за письменным столом, вглядываясь в себя и создавая огромные романы, посвященные тончайшим нюансам человеческой психики. Кроме того, игровая зависимость Достоевского продлилась всего десять лет: это заставляет предположить, что в его случае можно говорить о несколько менее выраженной психологической патологии.

Однако, в отличие от Блащински и Науэр, а также других психологов, изучавших проблемное игровое поведение, мы сконцентрировались на долгосрочном исследовании и уделили особое внимание социальному контексту. Под этим подразумеваются социальные, культурные и исторические условия, в которых живет человек с развивающейся игровой зависимостью. Для создания правдоподобной теории, объясняющей возникновение игромании, необходимо проанализировать роль игр в том или ином обществе. В то же время нельзя игнорировать методы, к которым игрок прибегал в прошлом, чтобы справиться со стрессом. Игромания – это не та проблема, которую можно объяснить с помощью лабораторных экспериментов, вырванных из контекста, или коротких наблюдений без связи с историческими факторами. В каждый конкретный момент человек выбирает определенный метод борьбы со стрессом, и этот метод – как мы не раз увидим на примере Достоевского – отражает его текущие потребности и прежние неудачные попытки выйти из подобных ситуаций.

Как уже сказано выше, в своей книге мы стараемся ответить на два главных вопроса. Во-первых, как биография Достоевского, русского писателя XIX века, может помочь в изучении патологического (или компульсивного) игрового поведения жителей современной Канады? Во-вторых, что мы можем узнать о жизни Достоевского, изучая проблемы современных канадских игроманов?

Игромания Достоевского пользовалась большим вниманием у ранних исследователей обсессивного и невротического поведения. Отчасти причиной этому стало упомянутое выше эссе Фрейда. Мы придерживаемся диаметрально противоположного подхода к изучению игровой зависимости – а именно предлагаем социальную интерпретацию, которая нам кажется более убедительной. Отсюда вытекает еще одна задача нашей книги: бросить вызов фрейдистскому, психоаналитическому подходу к проблеме игромании.

При этом имеется один важный пункт, где наша точка зрения сходится с фрейдистской: речь идет о роли детской травмы в формировании игровой зависимости. Как и Фрейд, мы полагаем, что корни проблемного игрового поведения уходят глубоко в прошлое. Однако, в отличие от Фрейда, мы не подразумеваем обязательного сексуального компонента. Вместе с тем мы оспариваем точку зрения, доминирующую в современной психологии, согласно которой игровая зависимость большей частью является результатом когнитивного нарушения – либо нарушения восприятия – и потому должна лечиться средствами когнитивной терапии.

С точки зрения некоторых исследователей, мало кому удалось настолько подробно обрисовать и задокументировать собственные травмы, как Достоевскому. Критик Александр Берри отмечает в статье, посвященной роману «Идиот»:

В жизни и творчестве Достоевского травма повсюду, и потому он исследовал этот феномен внимательнее, чем какой бы то ни было другой писатель. Его творческая манера формировалась под влиянием тяжелейших факторов: ссылка в Сибирь, изнурительные приступы эпилепсии, десятилетняя игровая зависимость и смерть двоих детей. Литературный труд обернулся терапией, помогая ему примириться с этими испытаниями, и в то же время открыл ему глаза на сущность травматических процессов [Burry 2010:255].

Кто-то может сказать, что слово «травма» слишком сильное, чтобы использовать его для описания жизни Достоевского – особенно в детстве. Но даже самый сдержанный человек согласится, что его жизнь была нелегкой. Известный специалист по творчеству Достоевского Кеннет Ланц (2012, личная беседа) отмечает, что Достоевский мало рассказывал о своих детских годах. Кажется, ему нравилось приезжать на лето в усадьбу Даровое, где он мог бродить по лесу и играть с крестьянскими детьми. В Москве его жизнь была организована в соответствии с волей отца. Более того, в больнице для бедных, где работал его отец, ему наверняка пришлось увидеть и пережить многое.

Как уже говорилось, у Достоевского была тяжелая игровая зависимость. В романе «Игрок» он излагает собственную теорию о том, откуда она взялась. По Достоевскому, страсть к игре – это способ поспорить с судьбой, защитить свою свободу и свободную волю. Если в других его романах герои ради этого примыкают к радикальным политическим движениям, совершают убийство или самоубийство, то в «Игроке» они делают рискованные ставки. Бросая вызов судьбе, игрок словно бы чувствует себя более живым – всякий раз, пока ждет, как выпадут кости.

Мы не поддерживаем эту теорию, которой Достоевский объясняет собственную игровую зависимость. В частности, мы не считаем, что большинство патологических игроков осмысленно бросают вызов судьбе. Возможно, им нравится рисковать, но едва ли они исповедуют настолько глубокий философский подход. И все же теория Достоевского представляет интерес, поскольку помогает нам лучше понять его роман и показывает один из способов, как патологический игрок может рационализировать свою игроманию.

Итак, в настоящей книге нам предстоит рассмотреть множество различных вопросов с различных точек зрения, и хотя наше исследование начинается с Достоевского, им оно не заканчивается. Сначала мы изучим жизнь Достоевского и попытаемся отыскать вероятные истоки его игромании с учетом того, что до определенного момента он почти не сталкивался с играми. Далее мы обратимся к жизни современных патологических игроков, чтобы понять, каким образом их истории помогают нам глубже исследовать природу игровой зависимости – как у Достоевского, так и в целом.

Наконец, мы представим новый взгляд на истоки игромании и объясним роль так называемого «эффекта Достоевского». В центре нашего внимания – патологическая страсть к игре, которую подпитывают четыре силы: во-первых, детская травма, во-вторых, стресс во взрослой жизни, в-третьих, психическое заболевание, и в-четвертых, неудачные копинг-стратегии. Во второй части данной книги мы подробнее рассмотрим эти идеи, а также их связь с существующей литературой.

В целом мы полагаем, что игровая зависимость возникает, когда человек сталкивается во взрослой жизни со стрессом, пробуждающим воспоминания о травматичном детском опыте. Эти воспоминания, поднимающиеся на поверхность, приводят к беспокойству и депрессии, от которых человек пытается избавиться. В отсутствие положительных и здоровых альтернатив решением становится игромания, позволяющая на время укрыться от проблем. Кроме того, существуют дополнительные факторы, формирующие патологическую страсть к игре: потребность в деньгах и доступность игорных заведений.

Как станет видно в последующих главах, многие проинтервьюированные нами игроки похожи на Достоевского – их игровая зависимость возникла тем же путем, что и у него. Однако в их жизни имеются и другие факторы, которых у Достоевского не было. Например, некоторые из них познакомились с играми еще в детстве, росли с родителями-игроками или имели больше возможностей играть, поскольку игры оказались более доступными. Эти факторы также анализируются в нашем исследовании.

Ну что ж, для начала давайте рассмотрим в общих чертах биографию Достоевского. По ходу книги мы будем не раз к этому возвращаться.

Краткая биография Ф. М. Достоевского

Жизнь Достоевского неоднократно становилась предметом тщательных исследований, поэтому в том, что касается конкретных фактов, практически нет места разногласиям и сомнениям. Вопрос лишь в том, какое значение тот или иной биограф придает отдельным событиям из жизни писателя. Различные исследователи оценивают факты по-разному, стремясь вывести мораль или заострить внимание на определенных аспектах его личности и творчества. Мы, разумеется, обращаем особое внимание на те факты, которые необходимы для понимания «эффекта Достоевского» и его влияния на формирование игровой зависимости.

В отношении биографической информации мы в основном полагаемся на три источника. Первый – это знаменитая биография Достоевского в пяти томах, составленная Джозефом Фрэнком. Первый том вышел в 1979 году, последний – в 2002 году [Frank 1979; Frank 1987; Frank 1988; Frank 1995; Frank 2002]. В 2010 году издательство Princeton University Press напечатало сокращенную версию-однотомник под названием «Достоевский: писатель своего времени» [Frank 2010]. Вторым источником нам послужила работа российского достоевсковеда К. В. Мочульского, опубликованная в 1947 году на русском языке, а в 1967 году – на английском [Мочульский 1947; Mochulsky 1967]. Третьим источником стала всеобъемлющая «Энциклопедия Достоевского» Кеннета Ланца, вышедшая из печати в 2004 году [Lantz 2004].

В работе Джозефа Фрэнка содержатся ценные сведения, позволяющие воссоздать литературный и культурный контекст биографии Достоевского. С точки зрения Фрэнка, художественное наследие писателя воплощает в себе все смятение, царившее в российской культурной и интеллектуальной среде XIX века. Мочульский выстраивает психологический контекст; для него книги Достоевского становятся выражением внутренней интеллектуально-психологической эволюции писателя. В «Энциклопедии Достоевского» можно обнаружить редкие подробности относительно фоновых персонажей и событий в жизни Достоевского, при этом автор не искажает общую смысловую картину. Информацию, полученную из этих трех работ, мы дополнили сведениями из других источников.

Достоевский был сыном врача, и его детство прошло в разных местах, в том числе и в загородном имении. В поведении его отца прослеживаются различные признаки психического нездоровья, в том числе и алкоголизм. Он жестоко обращался с маленьким Федей, его братьями и сестрами. Сам Достоевский на протяжении всей жизни испытывал к отцу двойственные чувства, но очень любил мать, которая умерла, когда ему исполнилось 16.

Современный исследователь Достоевского Томас Марулло (2021, личная беседа) подвергает сомнению устоявшуюся точку зрения относительно Михаила Андреевича Достоевского. Заново анализируя дневники и мемуары, Марулло приходит к выводу, что тот был хорошим отцом, заботился о детях и проявлял не больше строгости, чем было принято. Если это действительно так, то возможно, что предыдущие исследователи подпали под влияние Фрейда. Разумеется, Фрейд рассматривал Достоевского сквозь призму собственной теории об эдиповом комплексе. Но он был не одинок: на протяжении более чем столетия различные авторы анализировали книги Достоевского и приводили аргументы против его отца, приходя к тем же выводам, что и Фрейд. На сегодняшний момент можно сказать, что вопрос о роли М. А. Достоевского в жизни (и творчестве) его сына по-прежнему открыт для дискуссий. Мы, со своей стороны, придерживаемся доминирующей точки зрения и полагаем, что свидетельства говорят против отца.

Изначально нас интересовала наследственность, и хотя в этой книге о ней упоминается нечасто, она внесла свою небольшую, но важную лепту в те кризисы, с которыми столкнулся Достоевский. Он унаследовал от отца раздражительный («нервный») темперамент и эпилепсию. Двоих из детей – Федора-младшего и Любовь – отличала избыточная возбудимость и раздражительность, в то время как брат писателя Николай унаследовал от отца тягу к алкоголю. Нет никаких данных о том, чтобы у других братьев и сестер Достоевского – Михаила, Андрея, Варвары и Веры – проявлялись невротические заболевания или алкогольная зависимость. То же самое можно сказать и об их супругах. Другие дети Достоевского – его родной сын Алексей и пасынок Павел – тоже не сталкивались с этими проблемами. Сообщается, что у Алексея иногда случались приступы конвульсий, однако он прожил спокойную и успешную жизнь и стал инженером.

Насколько нам известно, в семье Достоевского не было игроков. Никто из предков, братьев, сестер и детей писателя не страдал от игровой зависимости. Следовательно, истоки его игромании нужно искать в другом месте. Этот поиск и составляет одну из целей нашего исследования. Однако отметим, что отец Достоевского действительно злоупотреблял алкоголем, и поскольку будущий писатель уже в раннем детстве столкнулся с проявлениями патологической зависимости у одного из родителей – пусть и зависимости другого типа, – это, возможно, сыграло важную роль в развитии его игромании. В дальнейшем мы постараемся показать, что для людей, страдающих от депрессии и тревожного расстройства, алкоголь и игра могут стать альтернативными копинг-стратегиями.

Как отмечает психиатр Ричард Розенталь:

Есть точка зрения, что его игромания была вызвана, прежде всего, причинами генетического характера. <…> По меньшей мере пятеро его родственников первой степени родства на протяжении трех поколений были алкоголиками. Принято считать, что между этими двумя расстройствами существует генетическая связь. [Отметим также] его импульсивность, эмоциональную неустойчивость и эпилепсию – признаки, заставляющие с большой долей вероятности предположить генетическую, семейную предрасположенность к игромании. И, [учитывая] все стрессовые ситуации, с которыми он столкнулся, стоит рассмотреть следующую вероятность: возможно, он сам провоцировал некоторые такие ситуации по психологическим причинам (2012, личная беседа).

В ранней юности Достоевский отказался от карьеры инженера, которую выбрал для него отец, и вошел в художественные, артистические и радикально-политические круги. В результате он оказался на каторге в Сибири. После заключения и обязательной военной службы он женился и попытался зарабатывать литературным трудом. Однако почти всю жизнь провел в бедности и не мог полностью оплачивать свои расходы. В те времена литература была не самой доходной профессией, однако Достоевский зарабатывал достаточно и вполне мог обеспечивать свою семью, если бы лучше обходился с деньгами. Кроме того, ему до самой смерти приходилось поддерживать жадных родственников и оплачивать огромные долги.

После смерти первой жены и любимого брата Достоевский столкнулся с еще большими финансовыми трудностями. Он решил, что отныне обязан заботиться и о семье покойного брата. Именно тогда – приблизительно в 1862 году – он начал играть. В основном он играл на водах в Германии, например в Висбадене и Баден-Бадене. В это же время, в соответствии с требованиями издателя, был написан роман «Игрок».

Так вкратце выглядит история игровой зависимости Достоевского – краткий, но насыщенный период его жизни, который мы рассмотрим более подробно в нескольких последующих главах. Исследователи несколько расходятся в том, с чего все началось. Гэри Розеншильд отмечает следующее:

Привязанность Достоевского к играм, в особенности к рулетке, продлилась примерно десять лет, с 1862 по 1871 год. <Однако> Сараскина [Saraskina 2003: 389–398] доказывает, что еще в молодости, в Петербурге, Достоевский проигрывал крупные суммы денег, в том числе и из своего наследства. Но, впервые оказавшись в Европе, он познакомился с рулеткой – игрой, которая не требует мастерства и полностью зависит от случая. Так склонность превратилась в зависимость [Rosenshield 2011: 212].

В 1862 году Достоевский впервые отправился за границу и выиграл 11 тысяч франков в казино в Висбадене. Позднее, как пишет Ланц [Lantz 2004:156], он снова остановился в этом городе и выиграл почти такую же сумму. Вскоре он проиграл половину выигрыша и отправил часть того, что осталось, жене и брату. Но после того, как он встретился в Париже со своей любовницей Полиной Сусловой, Достоевский вернулся в казино и проиграл все до копейки. Ему пришлось написать близким и попросить их вернуть те деньги, которые он только что выслал, чтобы ему было на что вернуться домой в Петербург.

Как минимум один комментатор полагает, что Достоевский обратился к игре, чтобы «смягчить острое чувство вины, вызванное тем, что он бросил свою первую жену умирать и отправился к любовнице – молодой писательнице и феминистке Аполлинарии Сусловой» [Carter 2006: 186]. В книге не раз еще возникнет эта тема – связь вины и игровой зависимости.

Бурные отношения Достоевского с соблазнительной Полиной продлились недолго. Эта история еще раз доказала, насколько прав был психоаналитик Жак Лакан, когда заявил, что любить – значит давать то, чего у вас нет, человеку, которого вы не знаете. Зачастую причиной подобной страсти становится не счастливая встреча двух подходящих друг другу людей, а отчаяние и потребность в эмоциональной поддержке. И можно сказать, что афоризм Лакана прекрасно описывает страсть Достоевского к играм: он был готов пожертвовать деньги, которых у него не было, колесу рулетки, о котором он ничего не знал.

Тем не менее его страсть к игре не угасла – ни после разрыва отношений с Полиной, ни даже после смерти Марии, его первой жены. Вскоре он женился на своей секретарше Анне и продолжил играть. Стивен Картер пишет:

В апреле 1867 года Достоевский уехал из России в Центральную Европу, отчасти чтобы отметить бракосочетание с Анной Григорьевной Сниткиной – молодой стенографисткой, которая осенью 1866 года помогала ему в работе над романом «Игрок». И хотя эта книга позволила Достоевскому вырваться из когтей издателя Стелловского, который иначе получил бы права на все его будущие произведения, перед молодоженами по-прежнему стояла серьезная финансовая угроза. Страх долговой тюрьмы омрачил для Достоевского его четырехлетнее пребывание в Европе. Сначала он жил в Берлине и Дрездене. Там он стал задумываться о том, что решением его финансовых проблем могла бы стать игра [Carter 2006: 185].

В мае он ненадолго съездил в Бад-Хомбург; позднее они с Анной отправились в Баден-Баден. Но эта игроманская экспедиция обернулась катастрофой. Вопреки его надеждам, жизнь следовала за искусством, и вскоре Достоевский, в точности как антигерой его романа Алексей, пал жертвой демонов игры. Везло ему мало. К концу лета он заложил многие вещи, принадлежавшие ему и Анне, и был вынужден выкупать их за счет тех средств, которые присылали из России его друзья.

Критик Брюс Уорд описывает четырехлетний период игровой зависимости, когда Достоевский жил с Анной в Европе:

Их жизнь в Европе была отмечена одиночеством и бедностью, временами отчаянной, поскольку Достоевский был игроком, но в игре ему не везло. Ситуацию усугубляли проблемы со здоровьем: как выяснилось, в европейском климате его эпилепсия усилилась. В возрасте всего нескольких месяцев умер их первенец. И, наконец, они отчаянно тосковали по дому [Ward 1998: 410].

Промежуток с 1865 по 1871 год биограф Джозеф Фрэнк называет «чудесными годами». Критик Эдвард Васиолек в своей рецензии на книгу Фрэнка вкратце объясняет, что за чудеса совершил Достоевский в этот период нищеты и изгнания:

Для Достоевского это были годы невероятного творческого подъема: именно тогда он написал такие произведения, как «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», а также «Игрок» и «Вечный муж». Практически все они были созданы за границей, куда Достоевский отправился с молодой женой, чтобы сбежать от кредиторов и жадных родственников. Там он провел четыре года. <…> Страдая от нищеты, слабого здоровья и патологической страсти к игре, он едва выживал от гонорара до гонорара. <…> Возможно, он бы не смог [написать эти произведения], если бы не непоколебимая любовь и поддержка его жены Анны и не безграничная поддержка издателя Каткова [Wasiolek 1996: 387].

Из Дрездена они переехали в Женеву, оттуда – в Милан, потом во Флоренцию, потом снова вернулись в Дрезден. Большей частью Достоевскому не нравилось то, что он видел. Он жаловался, что «в Дрездене тихо и скучно, в Женеве холодно, во Флоренции шумно и жарко, а в Праге невероятно высокие цены» [Ward 1998: 412]. Но чаще всего он жаловался на национальный характер европейцев, с которыми сталкивался в своих путешествиях:

…французы попросту «тошнотворны»; швейцарцы – глупые и продажные жулики; разумеется, немцы и того хуже – они настолько скучны и самодовольны, что доводят его нервы «до ярости»; писательского гнева избежали только итальянцы, потому что итальянский крестьянин напоминает ему русского [Ward 1998: 413].

При этом Достоевский всегда посещал картинные галереи, как только у него появлялась такая возможность, и всю жизнь восхищался европейской литературой, философией и живописью.

С расстояния в почти две тысячи километров – именно такая дистанция разделяет Санкт-Петербург и Дрезден – Достоевскому было проще размышлять о российском обществе и культуре. В его сознании эти темы были неразрывно связаны с религиозными и политическими вопросами. Именно об этом идет речь в романе «Бесы», работа над которым началась в Дрездене незадолго до того, как Достоевский окончательно вернулся в Россию.

Географическую дистанцию дополняет хронологическая: Достоевский давно уже не был тем молодым человеком, который когда-то примкнул к кружку петрашевцев¹. Работая над новой книгой, он получил возможность пересмотреть и переосмыслить свои взгляды на политический радикализм, а также еще раз обратиться к собственному опыту участника радикалистской группы. Роман представляет собой беллетризованную версию реального политического преступления того времени – убийства студента, совершенного членами террористической ячейки анархиста Нечаева. «В “Бесах” Достоевский рассматривает революционное движение левого толка, – пишет Уорд. – Этот роман часто считают пророчеством о переходе от революции к сталинизму» [Ward 1998:414]. Тем не менее, как справедливо указывает Уорд, автор критикует любую политическую тиранию и любую революционную доктрину – как правую, так и левую.

В этой книге Достоевский вновь демонстрирует подозрительное отношение к тем, кто обещает рай на земле. В «Бесах», «Игроке» и других его романах прослеживается тоска по земной свободе и справедливости. Очевидно, он понимал, почему многие его современники отказывались верить, что за этим нужно обращаться к Богу, который остается глух и нем. И все же Достоевский опасался, что без покорности Богу немыслимо подчинение земным нормам морали.

Анна, его вторая жена, стала для Достоевского надежной опорой: она была здравомыслящей и рассудительной женщиной, преданной своему супругу. Однако она не могла приглушить его тягу к игре – а уж тем более положить ей конец. Казино в Висбадене, Баден-Бадене и Гамбурге имели над Достоевским ту же магическую власть, что игорные дома вымышленного Рулетенбурга над Алексеем, героем романа «Игрок».

Почему же игромания Достоевского началась в 1862 году именно там, в висбаденском казино? И почему он продолжал туда возвращаться снова и снова? Прежде всего, это было приятное место. Как отмечает Гарри Эйрс, казино находилось в величественном неоклассическом здании, построенном в 1820-е годы. В его интерьерах чувствовалась «роскошь без помпезности или высокомерия: люстры, деревянные панели» [Eyres 2007: 22]. Возможно, именно поэтому туда стекались мужчины и женщины всех возрастов и всех национальностей, чтобы забыть обо всем в погоне за удачей.

Игромания Достоевского началась с крупного выигрыша, так что висбаденское казино ассоциировалось у него с успехом в игре. Это неудачное стечение обстоятельств: если начинающий игрок выигрывает, то вероятность того, что он продолжит играть, повышается, а в последующем его увлечение может перерасти в зависимость. Психологи-бихевиористы называют этот принцип «прерывистым подкреплением». Случайное, непредсказуемое вознаграждение способствует закреплению поведенческих паттернов. Игроки, которым с самого начала не везет, реже возвращаются к игре и, как следствие, реже становятся игроманами.

Бреджер упоминает еще более тревожный признак: Достоевский был уверен, что разгадал тайну успешной игры. В письме своей свояченице Варваре он пишет, что этот секрет «ужасно глуп и прост и состоит в том, чтоб удерживаться поминутно, несмотря ни на какие фазисы игры, и не горячиться» [Достоевский 1972–1990, 28, II: 40; Breger 1989: 77]. Он считает, что многому научился во время первого визита в Висбаден: прежде всего, он убедил себя, что может не только контролировать свою тягу к игре, но и увеличивать шансы на победу.

Поначалу Достоевскому удавалось сохранить хотя бы часть выигранного. Но два года спустя он возвращается в Висбаден, где проигрывает все, что у него было, и пишет письмо Тургеневу: «Пять дней как я уже в Висбадене и все проиграл, все дотла, и часы, и даже в отеле должен» [Достоевский 1972–1990,28, II: 128].

С точки зрения когнитивной психологии именно это ошибочное убеждение – что игрок якобы может контролировать свои шансы на победу (или по меньшей мере избегать проигрыша) – занимает центральное место в формировании игровой зависимости. Сторонники психоанализа, в свою очередь, уделяют больше внимания чувству вины и стремлению к расплате. Они полагают, что игра всегда ассоциировалась у Достоевского с виной, а не с ожиданием выигрыша. Так, например, мы читаем у Картера: «Даже после брака с [Анной] Сниткиной игра позволяла ему одновременно спровоцировать и удовлетворить мощное чувство вины, игравшее столь важную роль в его произведениях этого времени» [Carter 2006:186]. Это чувство вины в значительной степени было порождено ненавистью к отцу, которую он испытывал ранее.

И хотя Достоевский проигрывал гораздо чаще, чем выигрывал, теряя при этом значительные суммы, он все же продолжал играть на протяжении почти десяти лет. После этого он покончил с игрой. Кеннет Ланц отмечает, что «в последний раз Достоевский играл в конце их пребывания в Европе <…> весной 1871 года» [Lantz 2004: 157], и проигрыш тогда оказался особенно унизительным. Достоевский перестал играть потому, что он так решил, а не потому, что европейские казино оказались для него закрыты. Ланц подчеркивает, что в дальнейшем Достоевский никогда не садился за игорный стол [Lantz 2004: 158]. Трудно сказать, почему он принял это решение – из-за возвращения в Россию или из-за чувства ответственности за Анну и их двоих детей. Кто знает, может быть, ему даже приснился отец, предрекающий ужасное несчастье.

Достоевский умер десять лет спустя. К этому моменту он прославился, заработал достаточно денег благодаря публикации «Дневника писателя» и издательской деятельности жены и наконец выплатил все долги.

Запомним эти факты: они пригодятся нам в дальнейшем, когда мы обратимся к анализу жизни современных игроков. Многие из них в детстве и во взрослой жизни столкнулись с теми же трудностями, что и Достоевский. В заключительных главах мы продемонстрируем связь между событиями из их жизни и тем, что случилось с писателем. Однако сначала мы внимательнее присмотримся к биографии Достоевского – потому что чем глубже мы погружаемся, тем сложнее становится связь между детскими травмами, сложностями взрослой жизни и развитием игровой зависимости.

Достоевский: биография игрока

Как мы увидим, на протяжении всей своей жизни Достоевский сталкивался с множеством трудностей, вызывавших стресс: от заболеваний и психических расстройств до проблем финансового и юридического характера. Литературный труд зачастую был выматывающим и порождал сомнения в собственных силах. В попытке справиться с этими трудностями или хотя бы забыть о них Достоевский в конце концов обратился к игре. В разные периоды жизни он сталкивался с разными проблемами, поэтому каждый такой период – детство, юность, зрелые годы – необходимо проанализировать по отдельности. Только так мы сможем понять природу его игровой зависимости. Начнем с детства.

Семья и детство

Достоевский неоднократно признавался, что с любовью вспоминает детские годы, когда он жил с матерью в загородном имении. В отличие от отца, его мать была доброй, жизнерадостной и терпеливой. На ужасающие вспышки гнева, к которым был склонен ее муж, она отвечала сдержанностью и смирением. Это помогло ей сохранить хорошие отношения и с мужем, и с детьми [Lantz 2004: 106–107].

Но, несмотря на ее доброту и мягкость, детство Достоевского было далеко не идиллическим и наложило свою печать как на его дальнейшую жизнь, так и на его произведения. Мочульский пишет, что многие современники считали его «исступление и отчаянье <…> чудачеством и болезнью. Достоевский был прозван “больным, жестоким талантом” и скоро забыт» [Мочульский 1980: 7]. В следующем столетии произведения Достоевского открыли заново и по достоинству оценили его литературную, религиозную и философскую глубину.

Данная книга – это не попытка умалить достижения Достоевского, привлекая внимание читателя к его психологическим проблемам. Но поскольку мы хотим понять природу его игровой зависимости, нельзя игнорировать факторы, спровоцировавшие эти проблемы. Ланц [Lantz 2004:109] ссылается на С. Д. Яновского, с которым писатель близко дружил в 1840-е годы. По словам Яновского, Достоевский много рассказывал о своем детстве – и в особенности делился тяжелыми и несчастливыми воспоминаниями. Он неохотно говорил об отце, зато всегда с любовью вспоминал мать, сестру и брата Михаила.

Согласно Фрейду, своей игровой зависимостью Достоевский был обязан именно отцу. Кажется, Фрейд полагал, что Достоевский мечтал о смерти отца, хотя о настоящем убийстве и речи не шло. Итак, кто же этот демон, настолько поработивший психику будущего писателя?

Михаил Андреевич Достоевский, отец Федора, был врачом в Мариинской больнице для бедных. В 1828 году он получил чин коллежского асессора и, в соответствии с петровской Табелью о рангах, был причислен к мелким дворянам. Однако денег ему это не принесло. Достоевские поселились в казенной квартирке при больнице, где вели бедную, но достойную жизнь. Из развлечений у двоих старших сыновей были книги и общество друг друга. Мочульский отмечает, что Достоевские были не очень общительны, редко наносили визиты или принимали гостей [Мочульский 1980:13]. В результате мальчики мало что знали об окружающем мире и практически не общались с ровесниками.

Чтобы соответствовать новоприобретенному социальному статусу, Михаил Достоевский часто тратил больше, чем мог себе позволить. Но у него имелись свои достоинства. В первом томе своего пятитомного издания («Достоевский: семена бунта, 1821–1849») Джозеф Фрэнк отмечает, что это был серьезный, трудолюбивый человек, ответственно подходивший к своей роли отца и мужа. Однако при этом он был суров – даже жесток – и раздражителен. Михаил Достоевский страдал от некоего расстройства (возможно, это была легкая форма эпилепсии), которое выражалось в частых приступах депрессии и нервного напряжения.

Он быстро приходил в ярость, был мрачен и подозрителен. Иногда он даже обвинял свою преданную жену Марию Федоровну Достоевскую (в девичестве Нечаеву) в неверности [Frank 1979: 19; Lantz 2004: 106–107].

Нервное расстройство доктора отрицательно сказалось на его отношениях с детьми. В доме царила напряженная атмосфера. Именно он, по словам Мочульского, стал прототипом ненавистного отца в романе «Братья Карамазовы». С другой стороны, Ланц в личной беседе предположил, что это не так. Федор Карамазов обладает многими недостатками, которых у отца Достоевского не было. В то же время у Карамазова имелось чувство юмора, пусть и извращенное, а отец Достоевского был его полностью лишен. И хотя отношения между отцом и сыном никогда не были близкими и теплыми, очевидно, что Достоевский понимал, на какие жертвы его отец пошел ради детей – жертвы, на которые Федор Карамазов никогда бы не согласился.

И все же в произведениях Достоевского можно проследить элементы его реальных отношений с отцом. Так, Фрейд полагал, что Достоевский «убил» отца-тирана в «Братьях Карамазовых», чтобы сублимировать враждебные (или в лучшем случае крайне амбивалентные) чувства по отношению к собственному отцу. Критик Анна Берман отмечает, что в книгах Достоевского часто возникают персонажи – плохие отцы [Berman 2009: 263].

Кейт Холланд полагает, что это прямая отсылка к роману Тургенева «Отцы и дети» и к тем дискуссиям, которые разгорелись вокруг него в 1860-е годы (2012, личная беседа). Таким образом, возможно, что Достоевский вслед за Тургеневым говорит о конфликте поколений – о символических отцах и детях, а не о собственных отношениях с отцом. Берман отмечает, что «для Достоевского крушение семьи – это признак общего социального вырождения» [Berman 2009: 263]. Она цитирует Уильяма Лезербарроу: «Отношения в семье Карамазовых нагружены символизмом, задача которого – показать разрыв в передаче ценностей и взаимную ответственность поколений».

Биограф Мочульский пишет: «Столкновения с отцом, страх перед ним и скрытое недоброжелательство рано развили в ребенке замкнутость и неискренность» [Мочульский 1980:10]. Это отношение разделяли все братья и сестры Федора, потому что отец вел себя как восточный тиран. Его вспышки ярости заставляли детей каменеть от страха, отмечает Мочульский. Когда он присутствовал на уроках, они стояли «как истуканчики». Когда же доктор после завтрака уходил подремать, им полагалось отгонять от него мух.

Чтобы умиротворить его раздражительный и требовательный характер, Достоевский выбирает для своих писем из школы тон «слащавой восторженности», который некоторые считают знаком искренней нежности. Мочульский комментирует: «Чтобы растрогать крутого старика, юноша искусно играет на его слабых струнах» [Мочульский 1980:10]. Так, например, в одном из писем Достоевский униженно умоляет отца выслать ему денег на книги и сундук, чтобы было в чем хранить свои жалкие школьные пожитки. Даже учитывая специфику той культуры и той эпохи, это письмо выглядит до абсурдного самоуничижительным. Достоевский был эмоциональным подростком с развитым воображением; эти качества ясно проявляются в его письмах брату Михаилу, написанных в то же самое время. Должно быть, ему было нелегко изображать перед отцом подобную покорность. Но мы никогда не сможем понять, как же на самом деле относились друг к другу Достоевский и его отец. Однозначно по письмам не складывается впечатления настоящей близости, как с братом или позднее с женой Анной.

Как бы то ни было, Достоевский тяжело пережил известие о смерти отца. Изначально утверждалось, что он был убит (точнее, задушен) местными крестьянами. Вероятнее всего, крестьяне не имели к его смерти никакого отношения, но все же так его ненавидели, что, по мнению комментаторов того времени, в теорию об убийстве поверить было несложно. Однако у Мочульского мы читаем: «В переписке Достоевского мы не найдем ни одного упоминания о трагической смерти отца. В этом упорном молчании в течение всей жизни есть что-то страшное» [Мочульский 1980: 11]. Пытаясь найти объяснение, Мочульский утверждает, что Достоевский был глубоко травмирован ужасающей гибелью отца. Самое меньшее, он чувствовал вину за то, что недостаточно его любил и время от времени позволял себе жаловаться.

Как же Достоевский относился к отцу? Увы, у нас нет данных, позволяющих однозначно ответить на этот вопрос. У Мочульского мы читаем: «…дочь писателя, Любовь Федоровна, пишет в своих воспоминаниях: “Мне всегда казалось, что Достоевский, создавая тип старика Карамазова, думал о своем отце”» [Мочульский 1967: 12]. С другой стороны, учитывая нежелание Достоевского говорить о личном и о чувствах к отцу, мы не можем полностью доверять свидетельству его дочери. Не будем забывать, что он умер, когда ей было всего 12 лет, так что вряд ли он когда-либо делился с ней переживаниями на этот счет.

Скорее всего, Достоевский и его братья и сестры понимали, что в суровости отца скрывалась забота об их благополучии. Он действительно часто выходил из себя и сурово отчитывал их за неподобающее поведение или ошибки на уроках, однако делал это ради их же блага. Кроме того, он постоянно напоминал им, что не сможет вечно их содержать. Поэтому настойчиво – возможно, слишком настойчиво – подталкивал детей к выбору хорошо оплачиваемых профессий, вне зависимости от того, нравились они им или нет. Пользуясь современными терминами, можно сказать, что отец Достоевского выбрал «тигриный» способ воспитания: заставлял детей добиваться большего и наказывал, если они не оправдывали его ожиданий.

Итак, в детстве Федор Достоевский наверняка понимал, что отец, каким бы резким и строгим он ни был, прежде всего заботился об интересах детей (как он представлял себе эти интересы). И все же, возможно, ему не хватало теплоты и любви. При этом в семейной атмосфере ему мерещились лицемерие и хаотичность. Мочульский пишет, что под гнетом строгих правил, царивших у них дома, у юного Федора выработалось чувство одиночества, неуверенность в себе и чутье на лицемерие [Мочульский 1967: 12]. В итоге он видел детство как опасное время, полное неустроенности, – и виной тому зачастую оказываются отцы. Эти наблюдения отражены в тексте его автобиографического романа «Подросток».

Мочульский завершает этот параграф фразой, от которой мурашки идут по коже: «Семья штаб-лекаря Достоевского, захудалого дворянина и мелкого помещика, вполне подходит под формулу “случайное семейство”» [Мочульский 1967: 12]. Отец писателя установил для своих детей невероятно высокую планку, но сам оказался всего лишь напыщенным ничтожеством.

Однако исследовательница Достоевского Кейт Холланд ставит эту точку зрения под вопрос. Она сомневается, стоит ли доверять работе Мочульского: «Тщательно проработав текст “Подростка”, я должна сказать, что не вижу в нем ничего автобиографического. Достоевский часто пишет о семье на символическом уровне» (2012, личная беседа).

Возможно, отец Достоевского действительно был тираном, унижавшим детей, как предполагает Мочульский, но можно ли его обвинить в физическом насилии? Несмотря на его вспыльчивость и раздражительность, у нас нет однозначных свидетельств, что М. А. Достоевский избивал Федора или кого-то из его братьев и сестер, хотя некоторые исследователи отвечают на этот вопрос положительно. В те времена телесные наказания считались приемлемыми – и, возможно, именно поэтому он забрал детей из государственных школ и отправил в частный пансион. Так он мог быть уверен, что их не бьют. Однако с той же долей вероятности можно сказать, что Достоевский-старший выбрал частные пансионы, чтобы у детей было больше шансов добиться успеха в учебе и будущей карьере.

Достоевскому было тринадцать, когда отец отдал его учиться в пансион. Было решено, что Федор и его старший брат Михаил станут военными инженерами. Так что, как только они закончили базовый курс, отец отправил их в престижное Главное инженерное училище. Ни один из братьев не хотел для себя такой карьеры. Оба страстно любили книги, а Федор уже интересовался литературным трудом. В нем назревала обида на отца, толкавшего его к нежеланной профессии.

Общение с матерью позволяло ненадолго забыть о тяготах учебы и тяжелом характере отца. В отличие от своего сурового, временами даже жестокого мужа, М. Ф. Достоевская окружала детей теплом и любовью. Каждый год на протяжении четырех лет Федор и его брат Михаил проводили четыре месяца с матерью в маленьком имении Даровое, которое отец приобрел как знак своего дворянского статуса. Для юного Федора это были самые счастливые дни. Вдали от вечно недовольного отца, стремящегося все контролировать, он в полной мере наслаждался нежностью и заботой матери.

К сожалению, в шестнадцать лет он лишился ее поддержки. Осенью 1836 года у Марии Федоровны обнаружили туберкулез, а в феврале 1837 года она скончалась. После ее смерти М. А. Достоевский уволился из больницы и окончательно перебрался в Даровое. Потеря жены в достаточно молодом возрасте (сорок шесть или сорок семь лет) и резкая смена обстановки отрицательно сказались на его психическом здоровье: после смерти Марии оно начало быстро ухудшаться.

Как пишет Ланц, доктор Достоевский начал пить, и это быстро привело к эмоциональному и моральному выгоранию [Lantz 2004: 109]. Кроме того, он оборвал все социальные связи: вся его жизнь протекала в стенах крошечного трехкомнатного флигеля. Позднее брат Федора Андрей писал, что, по словам Алены Фроловны (няни детей), доктор «даже доходил до того, что вслух разговаривал, предполагая, что говорит с покойной женой, и отвечая себе ее обычными словами!.. От такого состояния, в особенности в уединении, не далеко и до сумасшествия!» [Достоевский А. 1990: 118].

Возможно, Федор не вполне отдавал себе отчет в том, что происходило с отцом, потому что к тому моменту он уже начал курс в Инженерном училище. Он находился там с 1838 по 1842 год и позднее говорил, что это было самое одинокое время в его жизни. Строгие правила, теснота, казарменный распорядок жизни – все это было ему ненавистно [Lantz 2004]. Большинство учащихся были немцами и поляками. У Достоевского не было с ними общих интересов, так что большую часть свободного времени он проводил в одиночестве за чтением. Кроме того, многие одноклассники происходили из обеспеченных семей, и разница в общественном положении только усугубила его отчужденность.

В те одинокие годы, проведенные в Инженерном училище, желание Достоевского стать писателем продолжало расти. Вместе с тем усиливалось и негодование на отца – ведь именно его воля удерживала сына от того, чтобы писать. Достоевский прилежно изучал положенный курс и получал высокие отметки даже по тем предметам, которые представлялись ему скучными. Однако когда в первый год он получил плохую оценку по «фронту», отец выразил недовольство его успехами [Frank 1979].

Достоевский, как всегда, чувствовал себя виноватым в его разочаровании. Он писал об этом: «…я бы не жалел, ежели бы слезы бедного отца не жгли души моей» [Достоевский 1972–1990, 28,1: 53]. Но даже чувство вины не могло заставить его сфокусироваться на учебе. В итоге отсутствие интереса к военным наукам заставило его сойти с пути, выбранного отцом.

Детские травмы

В 1839 году, когда Достоевский получил известие о смерти отца, он все еще учился в Главном инженерном училище. В школьные годы единственным средством общения между отцом и сыном была переписка, причем письма сына большей частью состояли из просьб выслать денег. Достоевский не хотел отставать от одноклассников, происходивших из более обеспеченных семей, и это значит, что ему требовались деньги в дополнение к тем суммам, которые он регулярно получал от семьи [Frank 1979].

И все же их отношения не сводились только к деньгам. Ланц отмечает, что Достоевский действительно часто просил у отца денег, но в то же время они общались и на другие темы – например, обсуждали учебу и одноклассников (2012, личная беседа). Письма выдержаны в формальном и уважительном тоне, в них мало тепла. Но все-таки речь шла не только о деньгах. И, несмотря на стесненное финансовое положение, отец всегда высылал Федору деньги, которые тот просил. В последнем сохранившемся письме М. А. Достоевский объясняет сыну, что дела в Даровом идут очень плохо и что семья столкнулась с большими трудностями. Биограф Джозеф Фрэнк полагает, что Достоевский получил это письмо примерно в то же время, когда узнал о смерти отца.

Сам Достоевский всем рассказывал, что отец объезжал имение и на него набросились крестьяне. В некоторых версиях этой истории говорится, что он захлебнулся водкой, которую они пытались насильно залить ему в горло. Насколько нам известно, было проведено три отдельных расследования. Сейчас ученые соглашаются с выводами медицинской экспертизы, утверждавшей, что доктор умер от апоплексического удара.

Как отмечает Ланц, «немало написано об этом происшествии и о том влиянии, которое оно оказало на Достоевского, но выяснить подлинную правду попросту невозможно» [Lantz 2004:109]. Раньше некоторые утверждали, что новость о смерти отца вызвала у Федора первый эпилептический припадок, как сообщает в своей книге дочь писателя Л. Ф. Достоевская, однако надежность этого источника ставится под сомнение. Сегодня мало кто верит в эту историю. Вместе с тем смерть отца наверняка глубоко повлияла на Достоевского.

Вероятно, ему было особенно тяжело узнать о случившемся, учитывая, что раньше он постоянно требовал денег, хотя и знал о тяжелом финансовом положении семьи. С точки зрения Фрэнка, Достоевский наверняка опасался, что отец каким-то образом спровоцировал нападение крестьян. Возможно, Федор решил, что из-за его постоянных просьб отец стал жестоко обращаться с крестьянами или заставлял их слишком много работать. Таким образом, он мог испытывать личную вину за предполагаемое убийство отца.

С другой стороны, он мог чувствовать вину за то, что ему не удалось преуспеть в выбранной отцом карьере. В августе 1839 года Достоевский пишет письмо брату Михаилу, где выражает горе из-за смерти отца и беспокоится о благополучии младших братьев и сестер. Но несмотря на чувство вины, он больше не считал себя обязанным исполнять желания отца. Он пишет брату, что освободился от сыновнего долга и может посвятить себя литературе [Достоевский 1972–1990, 28, I: 63]. Мы видим, что смерть отца отозвалась в нем конфликтом чувств: с одной стороны, скорбь и вина, с другой – свобода добиваться собственных целей.

Отец Достоевского – и при жизни, и после смерти – был источником тяжелых воспоминаний. Однако будущий писатель в детстве столкнулся и с другими травматичными ситуациями. Так, его девятилетнюю подругу жестоко изнасиловал пьяный незнакомец. Достоевский побежал за отцом, но тот пришел слишком поздно, и девочка скончалась [Lantz 2004]. Позднее Достоевский признавался, что память об этой трагедии преследовала его всю жизнь.

Еще одно травмирующее событие предположительно случилось, когда ему было шесть лет. (Не вполне ясно, действительно ли оно имело место, потому что Достоевский упоминает эту историю только в «Дневнике писателя», который является скорее художественным произведением, чем дневником в привычном смысле этого слова.) Когда маленький Федя играл в лесу возле Дарового, у него случилась слуховая галлюцинация. Он бросился за помощью к крепостному по имени Марей, который его успокоил, – и для Достоевского это стало доказательством, что у русских крестьян от природы доброе сердце. Возможно, чувство страха и облегчения сыграло свою роль в формировании националистических взглядов, сложившихся у него во взрослой жизни (мы вкратце затронем эту тему).

Что же Достоевский вынес из детства? Судя по сохранившимся письмам, прежде всего это любовь к чтению и близкая дружба с братом Михаилом. Братья постоянно обсуждали прочитанные книги и события из своей жизни. Неудивительно, что смерть Михаила стала для Достоевского тяжелым ударом, ведь их отношения были дороги ему и в интеллектуальном, и в эмоциональном плане. Можно предположить, что именно в детстве, под влиянием авторитарного отца, у Достоевского стало складываться определенное отношение к властям. Однако здесь мы вынуждены полагаться на его художественные произведения, потому что в сохранившихся письмах он ни разу не говорит о своем отце. Не сохранилось упоминаний, чтобы эта тема всплывала в разговорах. Если уж на то пошло, он также не упоминал о матери и других братьях и сестрах.

Но, как мы вскоре увидим, кое-чему он в детстве так и не научился: избегать проблем, заботиться о здоровье и справляться со сложностями личного и финансового характера.

Стрессовые ситуации во взрослой жизни

На протяжении всей своей взрослой жизни Достоевский сталкивался с невероятными трудностями в сфере здоровья, финансов и личных отношений. Рассмотрим их по порядку.

Физическое и психическое здоровье

Хорошо известно, что у Достоевского случались тяжелые эпилептические припадки. Нет точных данных, в каком возрасте это началось. В некоторых источниках говорится, что первый припадок случился, когда ему было всего девять лет, однако единственным подтверждением этой теории служит упоминание слуховой галлюцинации. Первый задокументированный приступ произошел в 1846 году, когда Достоевскому было двадцать пять. С тех пор приступы случались регулярно, и со временем ему становилось все хуже.

Помимо эпилепсии, Достоевский страдал и от других болезней. Его друг А. Е. Ризенкампф, студент-медик, с которым Достоевский в 1843 году снимал квартиру, упоминает его «землистый» цвет лица, хронический кашель, охриплость, повышенную возбудимость и частую бессонницу. Кроме того, Достоевского мучил страх, что он заснет слишком крепко и его примут за покойника. Однако Ризенкампф отмечает, что, несмотря на все проблемы со здоровьем, Достоевский отказывался принимать лекарства, неохотно обращался за медицинской помощью и не бросал курить, хотя табак вредил его самочувствию [Ризенкампф 1990: 177,183–184,186].

Из письма брату Михаилу очевидно, что Достоевский страдал от выраженной тревожности. По его собственным словам, он находился «при смерти» от «раздражения всей нервной системы» и «прилива крови в сердце» [Достоевский 1972–1990, 28,1: 121]. В августе 1849 года он снова пишет Михаилу, еще подробнее описывая свои недомогания, многие из которых связаны с тревожностью и нервным истощением. Он говорит, что живет на касторовом масле, страдает от геморроя и болей в груди. Кроме того, ему снятся «безобразные» сны. Но тяжелее всего, что он больше не может использовать «нервное время» для творчества, хотя раньше у него это получалось. Достоевскому приходится взять паузу в литературном труде, и поэтому он, возможно, чувствует себя еще хуже [Достоевский 1972–1990, 28,1: 159].

Тяжелые жизненные ситуации негативно сказывались на его здоровье. Так, после насмешек писателей из кружка Белинского² – которых он считал своими друзьями – Достоевский стал еще более тревожным, несмотря на растущую литературную славу. Он жаловался доктору С. Д. Яновскому на перебои в работе сердца, высокое давление и нервную возбудимость. Вскоре после посещения Яновского у него начались приступы головокружения и обмороки, часто сопровождаемые галлюцинациями. Яновский заподозрил, что все эти симптомы были проявлениями эпилепсии.

В 1847 году его подозрение подтвердилось: у Достоевского случился острый припадок. Тем не менее официальный диагноз был поставлен только в 1857 году, и писатель воспринял его с некоторым облегчением. Все это время он боялся, что медленно сходит с ума, и этот страх стал дополнительным фактором стресса, ухудшавшим его самочувствие [Lantz 2004]. Эпилепсия для Достоевского была меньшим из двух зол.

Возможно, его проблемы со здоровьем были в той или иной степени спровоцированы образом жизни. Как уже упоминалось, Достоевский много курил. Работая над крупными литературными проектами, он часто отказывался от сна. Например, в 1865 году, в бытность редактором журнала «Эпоха», Достоевский писал другу: «Я стал печатать разом в трех типографиях, не жалел денег, не жалел здоровья и сил <…> просиживал до шести часов утра и спал по 5 часов в сутки» [Достоевский 1972–1990, 28, II: 118]. Одновременно с выполнением редакторских обязанностей Достоевский вел журнал, писал полемические статьи и работал над рассказом «Крокодил». Эта нагрузка, надо полагать, отрицательно сказывалась на его здоровье.

В последние пять лет его жизни частота и интенсивность припадков снизились, однако к эпилепсии постепенно добавились и другие заболевания. Достоевский стал жаловаться на легкие, и в конце концов ему диагностировали эмфизему – результат многолетнего курения. Он умер от легочного кровотечения, после того как попытался сдвинуть с места тяжелый книжный шкаф у себя в кабинете. Возможно, причиной кровотечения был туберкулез [Lantz 2004].

Помимо различных физических недугов, во взрослом возрасте Достоевский столкнулся и с психическими расстройствами. Как пишут его биографы, он был подвержен депрессии и часто думал о самоубийстве. Обычно такие мысли возникали как реакция на публичную критику его литературных трудов. Когда его книги пользовались успехом, Достоевский был счастлив и уверен в себе, но если очередное произведение получало холодный прием, он погружался в многомесячную депрессию.

Многочисленные проблемы с физическим и психическим здоровьем одновременно являлись последствием стресса и еще больше его усугубляли. Однако этим неприятности в жизни Достоевского не исчерпывались. Еще одним источником стресса были отношения с законом.

Проблемы с законом

В 1848 году молодой Достоевский был объявлен политическим заговорщиком и арестован за участие в кружке, где обсуждались радикальные политические идеи. Другой участник кружка Петрашевского, некий Н. А. Спешнев, убедил Достоевского войти в более узкую и более радикально настроенную группу, у которой имелся собственный печатный пресс [Lantz 2004]. Достоевский описывал группу Спешнева как «особое тайное общество с тайной типографией, для печатания разных книг и даже журналов» [Майков 1990: 256]. Естественно, конечной целью группы было свержение существующего режима [Lantz 2004: 409] – то есть переход к делу, а не занятие исключительно разговорами, как это было в кружке Петрашевского.

Участие в заговоре было не только психологически выматывающим, но и крайне опасным. Но даже если бы Достоевский и захотел его покинуть, это оказалось бы не так-то просто. Вечно в долгах, он занял у Спешнева пятьсот рублей и тем самым оказался в финансовой зависимости. В жизни Достоевского эта проблема возникала снова и снова. Кроме того, Спешнев обладал яркой, практически демонической харизмой – возможно, именно он стал прототипом Николая Ставрогина в романе «Бесы».

Какое-то время группа находилась под наблюдением. В 1849 году в нее был внедрен тайный агент, и далее последовали аресты [Lantz 2004]. Достоевского обвинили в чтении запрещенного письма Белинского к Гоголю, в котором критик выступал против дворянского деспотизма и крепостного права. (Фактически это статья, оформленная в виде письма; Белинский выступает против Гоголя, защищавшего авторитарный режим Николая I.) Кроме того, его обвинили в том, что он не донес о существовании другой подрывной статьи, написанной членом кружка [Lantz 2004: 312]. За эти преступления Достоевский и другие участники группы были приговорены к смертной казни. К царю обратились с прошением, и он, в конце концов, согласился смягчить приговор, однако ни члены кружка, ни представители власти ничего об этом не знали.

Достоевский выслушал свой смертный приговор, когда его и других членов кружка вывели на Семеновский плац и перед ними выстроился расстрельный взвод. На протяжении нескольких минут, которые показались ему очень долгими, он наблюдал, как ведется подготовка к казни первых трех заключенных, и был уверен, что его ждет неминуемая смерть. Но в последний момент церемония казни оказалась внезапно прервана [Frank 1987].

22 декабря 1849 года Достоевский был приговорен к ссылке в Сибирь, где его ожидали четыре года каторги и военная служба на неопределенный срок. Пять лет спустя его комиссовали из армии по состоянию здоровья (из-за эпилепсии). Часть времени, проведенного в Сибири, он был закован в кандалы, и у него нередко случались эпилептические припадки. Ссылка в Сибирь была наказанием за «преступное намерение свергнуть существовавший в России государственный порядок» [Lantz 2004: 310]. С 23 апреля по 23 декабря Достоевский находился в одиночной камере Петропавловской крепости – секретной тюрьмы, предназначенной для содержания самых опасных преступников. Любые посещения были запрещены; в его камеру разрешалось заходить только главе тайной полиции и коменданту крепости.

Как вспоминали другие члены кружка, в одиночном заключении их эмоциональная энергия быстро пришла в упадок – из-за отсутствия внешних стимулов они оказались один на один со своими мыслями. Сам Достоевский не оставил подробного описания своих чувств во время заключения, однако в письмах, адресованных Михаилу и Андрею, он жаловался на проблемы с желудком, геморрой, расстройство нервов и «болезненные сновидения» [Достоевский 1972–1990, 28,1: 157].

После этого краткого заключения Достоевский был приговорен к ссылке в Сибирь. В январе 1850 года он прибыл в Омский острог, где ему предстояло прожить четыре года в тесных промерзающих бараках. Достоевский таскал кирпичи, разгружал телеги, толок алебастр. Все это время ему было запрещено читать и писать. Единственной книгой, разрешенной в стенах острога, был Новый Завет. Однако главный лекарь Омского военного госпиталя И. И. Троицкий снабжал Достоевского книгами, чернилами и бумагой, а также помогал прятать его дневник. Таким образом, Троицкий нарушал тюремные правила, чтобы Достоевский продолжал работать, и защищал его от наказания.

Несомненно, стресс от участия в радикальном политическом движении ухудшил психологическое состояние Достоевского. Ему пришлось заниматься конспирацией, ожидать казни, переносить тяготы тюремной жизни. И хотя никаких свидетельств не сохранилось, мы предполагаем, что на каторге Достоевский мог участвовать в играх – как позднее он участвовал в них, будучи солдатом.

Напряженная личная жизнь

Даже в личной жизни Достоевский не находил утешения. Не будем забывать, что в детстве его опыт социального взаимодействия был крайне ограничен и у него было мало возможностей вести независимую социальную жизнь. Его родители, каждый по-своему, избегали общества. До брака с Анной Сниткиной главным человеком в жизни Достоевского был его брат Михаил.

Достоевский был женат дважды. Его первой супругой стала Мария Дмитриевна (урожденная Констант), однако этот брак оказался далеко не счастливым. Барон Врангель, друг писателя, отмечал, что Мария была не особенно высокого мнения как о Достоевском, так и о его книгах; кроме того, кажется, она его не любила. Через год после ее смерти Достоевский в письме Врангелю подтвердил, что они не были счастливы. Она утверждала, что любит его, но собиралась остаться со своим мужем в сибирском Кузнецке, на расстоянии в пятьсот километров. Более того, Мария писала Достоевскому о других мужчинах, которые за ней ухаживали, и радовалась своему успеху [Lantz 2004]. После смерти первого мужа она долго выбирала между Достоевским и другим своим поклонником.

Однако их совместная жизнь стала для Достоевского разочарованием и даже пыткой. Так, Мария насмехалась над ним из-за его возраста и эпилепсии. Это еще больше подрывало его здоровье: эпилептические припадки стали случаться чаще. Характеризуя отношения в семье, Ланц отмечает, что у Марии был сложный характер и ей нравилось вызывать у Достоевского ревность намеками на других поклонников (2012, личная беседа). Когда они поженились и вернулись в Петербург, ситуация не улучшилась. Марии не нравились друзья Достоевского, а сама она не понравилась его семье. Из-за туберкулеза ее здоровье стремительно ухудшалось, и через несколько лет супруги стали жить отдельно. Однако Достоевский обеспечил ей медицинскую помощь и провел с ней последние месяцы ее жизни.

Пытаясь справиться с тем стрессом, который вызывала у него семейная жизнь, Достоевский начал встречаться с Аполлинарией (Полиной) Сусловой. Она стала его любовницей в 1862–1864 годах, когда брак с Марией по существу уже распался. Юная, феминистических убеждений идеалистка, Полина придерживалась радикальных взглядов. Возможно, Достоевский полагал, что ее любовь поможет ему справиться с многочисленными трудностями жизни: идущий ко дну журнал (в конечном итоге его пришлось закрыть), хроническая нехватка денег, умирающая жена. Однако эти надежды не оправдались. Напротив, он чувствовал вину за то, что бросил Марию, когда ей было так плохо.

Примерно в это время Достоевский и начал играть. Они с Полиной запланировали совместное путешествие по Европе, и время от времени он заглядывал в казино. Сначала Достоевский провел несколько дней за рулеткой в Висбадене, где он выиграл 10 тысяч франков. Между тем Полина уже ждала его в Париже, где она успела влюбиться в другого мужчину. Однако через неделю ее новые отношения распались, и Достоевский согласился быть ей «как брат». К этому моменту он уже потерял все, что выиграл в Висбадене, и был вынужден просить денег из России. Вскоре после этого он вернулся на родину, к постели умирающей жены, но по-прежнему писал Полине, которая осталась в Париже.

Важно понимать, что роман «Игрок» (к которому мы еще вернемся) был написан, когда Достоевский пытался восстановить отношения с Полиной. Собственно, их мучительная связь непосредственно отражена в сюжете: главный герой Алексей страдает из-за подобной Полины [Lantz 2004]. На тот момент Достоевский нередко описывал в книгах непростые ситуации из собственной жизни, и они все чаще были связаны с игрой.

Однако Полина задержалась в его жизни ненадолго. Вскоре у Достоевского появилась стенографистка, Анна Григорьевна Сниткина, и они быстро сблизились. Она не только помогала ему в работе над книгами, но и обеспечила домашний уют. Однако их отношения в значительной степени омрачала его страсть к игре, из-за которой семейство оказалось в долгах, а Анне приходилось тратить множество времени и сил на заботу о муже. От возбуждения, связанного с игрой, приступы эпилепсии стали еще тяжелее [Frank 1995].

Ситуация повторялась раз за разом: Достоевский возвращался из казино, умолял Анну о прощении и отчаянно проклинал себя за проигранные деньги, а она боялась, что с ним опять случится припадок. Она не раз становилась свидетельницей его приступов и хорошо знала, как тяжело их переносить и ее мужу, и ей самой.

Поэтому Анна хотела избежать дальнейших эпизодов игромании и того, что за ними следовало, – необходимости снова и снова успокаивать своего возбудимого, нервного и раздражительного мужа, вернувшегося из казино без копейки денег. В своем обзоре очередного тома биографии Достоевского «Чудесные годы: 1865–1871», написанной Фрэнком, критик Станислав Баранчак перечисляет все проблемы, с которыми Анна была вынуждена столкнуться по вине мужа, который, кстати, был гораздо старше ее:

Эпилепсия и игромания оказались только первыми проблемами, с которыми ей пришлось иметь дело. Ее муж был крайне возбудим и непредсказуем; он запросто мог начать ссору из-за пустяка <…> и продолжать ее с мелочным упрямством, пока Анна не начинала плакать и он не бросался вымаливать у нее прощение. Он был настолько погружен в работу, что с ним было не то что сложно жить – она вообще почти его не видела [Baranczak 1995: 36].

Однако Анна никогда не осуждала супруга за его слабость. Напротив, она была понимающей и мягкой; даже когда он проигрывал крупные суммы, дома его ожидало не наказание, а утешение. В те времена многие супруги игроков вели себя именно так; подобное поведение считалось правильным. В дальнейшем мы вернемся к этому вопросу при обсуждении исторического контекста игровой зависимости в XIX веке.

Смерти близких

Достоевский женился на Анне Сниткиной в середине февраля 1866 года, вскоре после смерти его первой жены Марии. Несмотря на поддержку со стороны Анны, семейная жизнь по-прежнему оставалась для него источником стресса – большей частью из-за смерти детей. Первая дочь Анны, Соня, умерла в возрасте двух месяцев. Для обоих родителей это стало большим ударом. Анна очень переживала за мужа: «…отчаяние его было бурное, он рыдал и плакал, как женщина, стоя пред остывавшим телом своей любимицы, и покрывал ее бледное личико и ручки горячими поцелуями» [Достоевская 1987: 199].

После этого у Федора и Анны родилось еще трое детей: Любовь, Федор и Алексей, который умер в три года после тяжелого приступа судорог. Эта трагическая история причинила Достоевскому много боли. Анна снова отмечала, как повлияла на ее мужа смерть ребенка. Он любил Алексея «почти болезненною любовью, точно предчувствуя, что его скоро лишится, Федора Михайловича особенно угнетало то, что ребенок погиб от эпилепсии, – болезни, от него унаследованной» [Достоевская 1987: 345]. Итак, смерть старшей дочери и младшего сына усугубила и без того тяжелое нервное состояние Достоевского.

В 1864 году Достоевский пережил сразу две трагедии: смерть первой жены и, что сказалось на нем гораздо сильнее, смерть его брата и друга Михаила. Как мы отметили ранее, смерть Михаила стала источником не только скорби, но и резкого ухудшения финансового положения семьи. Не считая Анны, Михаил был для него самым близким человеком. По их переписке чувствуется, что братья очень любили друг друга. Кроме того, они были партнерами по издательской деятельности. После смерти Михаила финансовое положение Достоевского стало еще более шатким, поскольку он поклялся выплатить долги брата и поддержать его семью.

Финансовые трудности

Достоевский почти всю жизнь, еще со школьной скамьи, страдал от финансовых проблем. Как отмечалось ранее, он постоянно писал отцу с просьбой выслать больше денег. Вероятнее всего, он остро осознавал свое сравнительно низкое социальное положение и пытался выглядеть богаче, чем был на самом деле, чтобы не отставать от других учащихся.

Когда он вырос, финансовое положение стало гораздо хуже: теперь ему приходилось обеспечивать и себя, и свою семью. Ситуацию отягощала игромания Достоевского. В последние пятнадцать лет жизни ему приходилось выплачивать долги покойного брата.

Достоевский не хотел, чтобы репутация Михаила оказалась запятнана, поэтому он решил полностью выплатить 25 тысяч, которые тот был должен кредиторам [Lantz 2004]. Практически невозможно перевести рубли XIX века в современные доллары, однако покупательная способность этой суммы в шесть-семь раз превышала приличный годовой оклад того времени. Возможно, в современных деньгах она составила бы 600–700 тысяч канадских долларов.

Достоевский не только взял на себя обязанность выплатить долги своего брата и содержать его семью. Он по-прежнему оказывал поддержку многим другим людям. Ризенкампф, друживший с ним в 1830-е годы, отмечает, что «Федор Михайлович <…> принадлежал к тем личностям, около которых живется всем хорошо, но которые сами постоянно нуждаются» [Ризенкампф 1990: 189]. Теперь «около него» жила вдова его брата Эмилия Федоровна с четырьмя детьми, а также любовница Михаила и ее сын. Он также помогал деньгами Павлу, сыну своей первой жены от предыдущего брака.

Кроме того, даже в самые тяжелые времена Достоевский регулярно высылал деньги младшему брату Николаю, впавшему в нищету из-за алкогольной зависимости. И, наконец, он финансово поддерживал бездомную Марфу Браун, которую ему было жалко. Из-за его желания во что бы то ни стало помочь всем этим людям у Достоевского почти не оставалось денег на собственные нужды.

Анна, его жена, отмечает, что все они пользовались добротой Достоевского:

Как только появлялись у Федора Михайловича деньги, одновременно у всех его родных, брата, невестки, пасынка и племянников появлялись всегда неожиданные, но настоятельные нужды, и из трехсот-четырехсот рублей, полученных из Москвы за «Преступление и наказание», на следующий день у Федора Михайловича оставалось не более тридцати-сорока рублей [Достоевская 1987: 121].

Его служанка у него воровала. Ризенкампф описывает эту проблему следующим образом: «Его обкрадывали немилосердно, но, при своей доверчивости и доброте, он не хотел вникать в дело и обличать прислугу и ее приживалок, пользовавшихся его беспечностью» [Ризенкампф 1990: 189].

Чтобы удержаться на плаву, Достоевскому приходилось закладывать свои вещи и вещи Анны и брать деньги у ростовщиков. Кроме того, он соглашался на кабальные контракты с издателями. Например, он предоставил Ф. Т. Стелловскому право опубликовать собрание его сочинений за жалкий аванс в три тысячи рублей. Одновременно Достоевский пообещал Стелловскому к 1 ноября 1866 года предоставить новый роман в 160 печатных листов (это был тот самый «Игрок», о котором упоминалось выше). По условиям контракта, если Достоевский не успел бы закончить работу к сроку, Стелловский получал право публиковать все его произведения в течение последующих девяти лет, не выплачивая автору никаких отчислений [Lantz 2004: 412].

Достоевский считал, что подобное давление плохо сказывается на его творчестве, и, вероятнее всего, был прав. В письме Михаилу он жалуется: «От бедности я принужден торопиться, а писать для денег, следовательно, непременно портить» [Достоевский 1972–1990, 28, I: 325]. Своему другу А. Е. Врангелю он пишет: «О, друг мой, я охотно бы пошел опять в каторгу на столько же лет, чтоб только уплатить долги и почувствовать себя опять свободным. <…> Работа из нужды, из денег задавила и съела меня» [Достоевский 1972–1990, 28, II: 119].

Из-за нехватки денег Достоевский был вынужден постоянно работать: ведь если бы он не выполнял условия контрактов и не заканчивал книги к сроку, он оказался бы не в состоянии обеспечить всех тех, кто от него зависел. Таким образом, ему казалось, что он не может написать по-настоящему хорошую книгу, – что было еще одним источником стресса.

По иронии судьбы, именно в этих тяжелых условиях Достоевский создал некоторые из лучших своих произведений. «Игрок», «Преступление и наказание», «Идиот» и «Бесы» были написаны, когда ему особенно сильно не хватало денег – большей частью из-за страсти к игре и семейных обязательств. Из всех «больших» романов только «Братья Карамазовы» оказались созданы в период финансовой стабильности. Тем не менее работа в таких условиях разрушала физическое и психическое здоровье писателя. Отчаянно работая ради денег, Достоевский чувствовал только тревогу, а не удовлетворение от творчества.

В целом на протяжении почти всей своей жизни Достоевский страдал от стресса, тревожности и нехватки денег. Комбинация этих факторов заложила основу для развития игровой зависимости. Сам писатель утверждал, что игра была для него способом быстро и просто получить много денег, чтобы выплатить долги и прокормить своих многочисленных нахлебников. Отсюда некоторые делают вывод, что главным фактором, подтолкнувшим его к игре, была нужда. В поддержку этой точки зрения можно привести цитаты из Достоевского, где он объясняет, что всегда надеялся на выигрыш, и рассказывает о придуманной им системе или стратегии, которая якобы гарантировала верную победу.

Но такое упрощенное объяснение его игровой зависимости оставляет без ответов множество важных вопросов. Во-первых, почему большинство людей, столкнувшихся с бедностью, – в России XIX века или где бы то ни было – не становятся игроками, тем более патологическими? Во-вторых, почему среди игроков, ставящих на кон больше, чем они могут себе позволить, – в России XIX века или где бы то ни было – столько обеспеченных людей? И, наконец, в-третьих, почему Достоевский продолжал играть, когда уже становилось очевидно, что игра не то что не решает его финансовые проблемы, а, напротив, усугубляет их?

Таким образом, постоянная нехватка денег сыграла важную роль в формировании игровой зависимости у Достоевского (в когнитивной психологии такой фактор назвали бы «триггером»). Однако ее нельзя считать единственным объяснением. Необходимо помнить, что он пробовал и другие стратегии борьбы со стрессом. Как мы увидим в конечном итоге, игровая зависимость стала очередным элементом в длинном ряду таких попыток. Но сначала рассмотрим альтернативные стратегии, к которым он прибегал.

Достоевский и копинг-стратегии

В предыдущих разделах мы описали различные проблемы, провоцировавшие у Достоевского тревожность и стресс. В их число входили различные болезни, эпилепсия и панические атаки; каторга и ссылка; напряженные отношения с женой и любовницей; смерть двоих детей, жены и любимого брата; а также постоянная нехватка денег.

В таких условиях, на фоне постоянного стресса, Достоевский ищет утешения и поддержки в религии и национализме. Разумеется, как и многие молодые люди того времени, вскормленные запретной революционной литературой из Европы, Достоевский имел весомую причину бунтовать против царизма. Его политические взгляды нельзя считать исключительно личными. Однако определенный элемент личного отношения исключать нельзя, потому что в большинстве своем молодые подданные Российской империи не становились ни активными революционерами, ни страстными националистами.

Итак, в этом разделе мы вкратце опишем религиозные и националистические взгляды Достоевского и постараемся обрисовать, каким образом они могли отвлекать его внимание от насущных проблем.

Религиозные и националистические взгляды

Ортодоксальные религиозные взгляды не были для Достоевского чем-то новым. Он родился в верующей православной семье. По его словам, религиозное обучение началось с самого детства – мать учила его, а также его братьев и сестер, читать по книге «Сто четыре священные истории Ветхого и Нового Завета». Поэтому дети в семье «знали Евангелие чуть не с первого детства» [Frank 2009: 24]. В дальнейшем они учились Закону Божьему у дьячка местной церкви. Начиная с 1831 года мать Достоевского стала брать старших детей в ежегодные паломничества в Троице-Сергиеву лавру, расположенную в ста километрах к востоку от Москвы. Позднее Андрей писал, что эти поездки оказали большое влияние на их жизнь [Достоевский А. 1990: 64–65].

У взрослого Достоевского религиозные взгляды тесно переплетались с националистическими славянофильскими убеждениями. Славянофильство – это интеллектуальное движение, возникшее в России в 30-е годы XIX века и основанное на православии [Lantz 2004]. Славянофилы мечтали о свободном и гармоничном союзе славянских народов, объединенных общей верой. Предполагалось, что они отринут эгоистические и индивидуалистические воззрения ради единства. Это был бы благородный, поистине христианский поступок [Lantz 2004]. В целом славянофилы утверждали, что русский народ способен образовать настоящую общину, поскольку православие означает отречение от эгоизма.

Хотя Достоевский никогда не признавал себя чистым славянофилом, некоторые исследователи обнаруживают черты «подсознательного славянофильства» в его произведениях. В 1877 году он писал: «Я во многом убеждений чисто славянофильских, хотя, может быть, и не вполне славянофил» [Достоевский 1972–1990, 25: 195].

По словам А. П. Милюкова, друга писателя, Достоевский верил, что у социализма благородная цель, однако считал социалистов «честными фантазерами» [Милюков 1990: 263]. Как и славянофилы, он ориентировался скорее на российскую идеологию, нежели на западную, – и эта тема, как мы увидим, прослеживается в его произведениях, в том числе и в «Игроке».

Достоевский расходился с социалистами не только потому, что они искали ответы за пределами России. Социализм был сугубо атеистической и материалистической идеологией. Поэтому, как он утверждал, «социалисты дальше брюха не идут», то есть отвергают духовную сущность человеческой природы [Достоевский 1972–1990, 20: 192].

Единственным социалистическим течением, которое он одобрял, был утопический социализм 1840-х годов, на который сильно повлияло творчество писательницы Жорж Санд. Тем не менее Достоевский отдавал предпочтение «русскому социализму», в котором он видит «неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово» [Достоевский 1972–1990, 27: 19]. Однако кровное единство народа имеет мало общего с реальным социализмом. Такой подход не позволил ответить на главный вопрос социализма: как быть с классовой борьбой внутри общества, пусть даже объединенного кровными узами.

Несомненно, Достоевский был скорее националистом, чем социалистом – причем страстным и с молодости. Еще до того, как познакомиться с идеями славянофильства, он уже был убежден, что русские очень отличаются от европейцев. Достоевский отмечал, что «возрос на Карамзине» [Достоевский 1972–1990, 29, I: 153]. В «Истории государства Российского», которую его отец читал детям, говорилось, что для защиты от врагов России нужна сильная централизованная власть. Возможно, именно из-за детских впечатлений Достоевский был глубоко убежден, что русские должны создать единую нацию на основе традиционных патриотических ценностей.

За четыре года, которые он провел в Европе (1867–1871), он еще больше укрепился в своих националистических убеждениях и стал склоняться к славянофильству. Например, он разделял мысль славянофилов о том, что в основе русской культуры лежит православие. Итак, в 1860-е годы Достоевский начал верить, что «спасение России – в возвращении к национальным принципам, из которых центральными он теперь считал православие и монархию» [Lantz 2004:269]. Шатов, персонаж из романа-памфлета «Бесы», представляет собой самое яркое выражение этого национализма. Высказывая взгляды мыслителя-панслависта Н. Я. Данилевского, он утверждает, что сущность человека – это его религия. Именно поиск Бога толкает народ к развитию. Шатов – карикатура на националистическую идеологию, однако в романе он придерживается той же позиции, что и сам Достоевский, только в преувеличенном виде.

Позднее в своей знаменитой «пушкинской речи» Достоевский утверждал, что стать настоящим русским можно, только если ты полностью принял русский национальный дух, с братской любовью относишься к соотечественникам и живешь в полном соответствии с «Христовым евангельским законом» [Достоевский 1972–1990, 26: 148]. Итак, мы видим, что религиозные взгляды Достоевского тесно переплетались с его националистическими убеждениями, помогая сражаться против враждебной среды, поскольку и православие, и национализм придавали его жизни смысл и поддерживали в нелегкие времена.

Так, после смерти детей Достоевский боролся с чувством вины и скорбью, ища утешения в церкви. Кроме того, он пытался убедить себя, что его физические болезни полезны для духовной жизни, которую он не мог бы вести в полной мере, если бы был здоров. В трудностях и страдании он видел единственную дорогу к спасению. Национализм и религиозность помогли ему пережить каторгу и ссылку, справиться с физическими и эмоциональными испытаниями.

Сталкиваясь с космополитическими светскими идеями 1840-х годов, Достоевский невольно стал переосмыслять свои националистические воззрения. Однако сибирская ссылка постепенно укрепила его веру в традиционные русские ценности. Благодаря национализму ему было проще перенести каторгу и ссылку. Кроме того, там он близко познакомился с людьми, вообще не затронутыми западной идеологией, которые с настороженностью относились к представителям других наций. В письме поэту Аполлону Майкову он пишет, что благодаря сильно выраженной национальной идентичности он ощущал родство даже с «разбойниками», своими «братьями по несчастью» [Достоевский 1972–1990,28,1: 208]. То есть националистические ценности помогали ему сосуществовать с другими заключенными.

Эти ценности помогали Достоевскому справиться с тяжелыми условиями каторги и ссылки. В течение четырех лет, которые он провел в Европе, сбежав от российских кредиторов, его националистические убеждения усилились. Он отмечал, что чувствовал себя изолированным от интеллектуальной жизни России, и это усугубляло его националистические идеи. Обращаясь к национализму, основанному на православии, Достоевский тем самым преодолевал чувство отчуждения, вызванное жизнью за границей.

Таким образом, эти националистические и религиозные убеждения были механизмами, с помощью которых Достоевский пытался справиться с различными проблемами медицинского, финансового и личного характера. Кроме того, его преданность этим идеям указывает на то, что Теодор Адорно и его соавторы называли «авторитарной личностью» [Adorno et al. 1950]. Национализм, этноцентризм, религиозность и антисемитизм – убеждения, которые Достоевский неоднократно высказывал в большей или меньшей степени, – служат признаками определенного типа личности, с которым коррелируют и другие любопытные факты его биографии.

Ярче всего эта авторитарная тенденция проявляется в статьях по «еврейскому вопросу», написанных Достоевским в марте 1877 года. К тому моменту его уже обвиняли в антисемитизме [Достоевский 1972–1990, 25: 74–88]. Достоевский обвиняет «жида» в том, что тот эксплуатирует русский народ, без конца жалуется на перенесенные страдания и отказывается сближаться с христианским населением. Разумеется, после холокоста этот документ читается иначе, однако и в те времена отношение Достоевского к «еврейскому вопросу» воспринималось вполне однозначно.

Взгляды Достоевского были авторитарными. Как продемонстрировали Адорно и его соавторы, такая позиция обычно коррелирует с готовностью подчиняться, неуверенностью в себе, суеверностью, склонностью к стереотипному мышлению и образованию проекций. Некоторые могут сказать, что все литературные произведения Достоевского – это в каком-то смысле попытка сублимации, проекция беспокоивших его чувств и убеждений относительно природы добра и зла.

В то же время в поведении Достоевского не прослеживается конформизм и готовность к подчинению в той мере, в какой можно ожидать от авторитарной личности. Тема свободы и ограничений преследовала его всю жизнь: ее можно заметить, например, в «Преступлении и наказании», «Записках из подполья», «Бесах» и «Игроке». Этот конфликт намекает на авторитарную атмосферу, в которой Достоевский вырос и которую пытался покинуть.

Кроме того, теория Адорно подтверждает нашу точку зрения на то, каким образом происходило развитие Достоевского – и как человека, и как писателя. В своем исследовании Адорно и его коллеги обнаружили, что авторитарная личность обычно формируется в холодной и суровой семье, где родители не терпят критики или непослушания. В сущности, авторитарный родитель передает авторитарную установку своим детям. И, как мог бы предположить Фрейд, в качестве реакции ребенок уходит в мир фантазий, где царят зло, опасность и сексуальные извращения. Ему кажется, что за пределами круга, очерченного четкими правилами, нет ничего кроме хаоса и морального разложения, поэтому он навязывает себе и другим определенный строгий порядок. Такой человек любой ценой стремится к конформности и подчинению; иначе он попадает во власть вины и фантазий.

Мы не стремимся доказать, что все литературное наследие Достоевского можно объяснить его авторитарными наклонностями. Но все же в его мышлении прослеживается устойчивая тяга к авторитарности, которую можно объяснить (здесь наша точка зрения совпадает с позицией Адорно) обстановкой его детства. Поэтому, если мы хотим понять произведения Достоевского, нельзя игнорировать его авторитарное воспитание – оно играет столь же важную роль, как и социально-культурный контекст того времени.

Хорошо известно, что Достоевский особенно критически относился к тому, что считал европейской (и в особенности еврейско-европейской) утилитарной моралью – с его точки зрения, это была форма «торгашеской культуры», где все продается и покупается. Таким образом, отвращение к моральной беспринципности легло в основу его антисемитизма, который формировался одновременно с национализмом и религиозностью³.

Итак, националистические и религиозные идеи помогали Достоевскому справляться с трудностями повседневной жизни, и это многое говорит о его личности. Однако они оказались недостаточно эффективны, и он обратился к другим копинг-страегиям. Игра помогала ему обрести уверенность, успокоить нервы и забыть о проблемах (а также обрести надежду, что их удастся разрешить). Короче говоря, Достоевский играл, чтобы заглушить стресс.

Игра

Игровая зависимость появилась у Достоевского только в начале 1860-х годов, когда он отправился за границу. Однако на протяжении большей части своей жизни он так или иначе сталкивался с игрой. Кеннет Ланц отмечает, что с точки зрения Андрея, брата писателя, Достоевский начал играть в тот недолгий период, когда был офицером, еще в 1843–1844 годах (2012, личная беседа). Достоевскому всегда нравилось следить за игрой, хотя у него самого редко водились деньги; сообщается, что в 1844 году он спустил часть своего наследства, играя в бильярд.

Повторимся, Достоевский начал испытывать страсть к игре в 1844 году, когда он проиграл тысячу франков в бильярд. Во время сибирской ссылки он наблюдал за играющими солдатами, однако принять участие в игре не мог – у него не было денег. Позднее он рассказывал своей знакомой в Семипалатинске: «Ух, как играли жарко! Скверно, что денег нет. Такая чертовская игра – это омут. Вижу и сознаю всю гнусность этой чудовищной страсти… а ведь тянет, так и всасывает!» [Гроссман 1965: 286].

Во время первой заграничной поездки в 1862 году Достоевский посетил казино в Висбадене, где сразу же выиграл 11 тысяч франков. Следующим летом, хотя он и собирался отправиться к Полине в Париж, он снова поехал в Висбаден – и снова выиграл, на этот раз 10 400 франков. Однако ему не хватило силы духа, чтобы уйти от стола, и в итоге он проиграл половину выигрыша. После встречи с Полиной в Париже он вернулся в казино. На этот раз он проигрался вчистую, и ему пришлось просить денег у семьи, чтобы было на что вернуться в Россию [Lantz 2004].

В 1863 году Достоевский, находившийся на ранней стадии игромании, писал брату Михаилу, что изобрел систему, позволявшую выигрывать. Соблюдая ее принципы, он якобы выигрывал, но если отступался от нее, то терял деньги. Он пришел к тому же выводу, к которому приходили многие игроки до и после него – что благодаря своей системе он легко выиграет целое состояние. Таким образом он бы смог обеспечить жену и близких и спокойно заняться литературой [Достоевский 1972–1990, 28, II: 45; Lantz 2004: 157]. Достоевский продолжил играть, потому что отчаянно нуждался в деньгах, чтобы прокормить себя и своих нахлебников; однако, как и большинство игроков, он проигрывал куда больше, чем выигрывал, и его тяжелая финансовая ситуация становилась только хуже.

Как следует из упомянутого письма, Достоевский был убежден, что смог создать «систему», позволявшую ему постоянно выигрывать в рулетку (его любимую игру). В 1859 году он прочел статью, озаглавленную «Из записок игрока», на основе которой и создал свою «систему». Он решил не поддаваться жадности или страсти и каждый день уходить от стола с небольшим выигрышем. Однако, как и большинство игроманов, он постоянно нарушал собственные правила. Проигравшись вчистую, он справедливо корил себя и свою неспособность следовать правилу и прекращать игру сразу же после выигрыша.

Проблема с игроманией вернулась, когда Достоевский и Анна уехали в Европу. Летом 1867 года в Баден-Бадене он постоянно закладывал в ломбарде ее одежду и украшения, чтобы получить деньги для игры в рулетку. В конце концов он проиграл все деньги, какие у них были, и ему пришлось писать теще с просьбой выслать денег, чтобы он смог выкупить то, что заложил. В конце концов Анне пришлось отправиться вместе с ним, чтобы забрать их вещи [Lantz 2004].

Во многом Анна смотрела на проблему игры так же, как и ее муж⁴. В своих мемуарах она пишет, что ей сначала казалось странным, как человек, мужественно перенесший столько страданий, не может сопротивляться страсти к игре и не рисковать деньгами, которые были им так необходимы. Как отмечает Ланц, вскоре ее отношение изменилось. Она поняла, что игра была для ее мужа всепоглощающей страстью, которую он не мог ни контролировать, ни побороть.

И хотя во многих письмах к Анне Достоевский обещал, что никогда больше не сядет за игорный стол, в конце их пребывания в Европе он все же нарушил это обещание. Весной 1871 года он был в подавленном настроении: работа над новым романом «Бесы» продвигалась слишком медленно. Анна решила позволить мужу рискнуть и отдала ему половину их сбережений. По опыту она знала, что, как только Достоевский удовлетворит свой «игорный зуд», к нему вернется творческая сила [Lantz 2004: 157]. Как она и предполагала, Достоевский проиграл все до копейки, включая деньги, которые Анна выслала ему на дорогу домой.

Возможно, именно Анна Сниткина в своих дневниках и воспоминаниях первой смогла описать, как выглядит жизнь с человеком, страдающим от игровой зависимости. В записях, посвященных периоду с 1867 по 1871 год, регулярно встречаются упоминания страсти ее мужа к игре и проигранных им сумм. Анна постоянно предстает свидетелем, перед которым разворачивается трагедия. Например:

…у нас было теперь 50 золотых <…>, значит можно было надеяться прожить <…>. Я просила Федю исполнить мою просьбу, то есть не ходить сегодня на рулетку <…>. Но Федя просил у меня только пять золотых, чтобы попытать счастия; может быть, сегодня счастливый день, и удастся еще выиграть. Не дать денег не было возможности, и я дала и была уверена, что он непременно проиграет [Достоевская 1993: 130].

Можно ли сказать, что Анна, сама того не желая, «пособничала» его страсти к игре? О чем она думала, когда давала ему деньги, которые он просил? Она не могла отказать в этом своему мужу и попыталась убедить себя, что однажды ему может повезти – ведь он уже случайно выигрывал. Более того, она знала, что даже если он проиграет, то игра все равно поможет ему успокоиться, даст необходимые силы для работы над книгой. И, возможно, еще через несколько недель он снова отправится в казино, и если повезет, то компенсирует свой проигрыш. Обрадованный Достоевский отправился в Висбаден. Анна дала ему 120 талеров. Они договорились, что в случае проигрыша Анна вышлет ему денег на обратный билет. Достоевский провел в Висбадене неделю и, разумеется, все проиграл – или, как пишет об этом Анна, «игра на рулетке имела плачевный результат» [Достоевская 1987: 218].

Как пишет Иэн Хелфант, Анна постепенно смиряется с игровой зависимостью мужа и видит в ней результат пережитых травм и личных трагедий [Helfant 2003: 41]. Кроме того, она считает игроманию естественной и неотъемлемой частью его поэтического темперамента. Но в конце концов ему удается положить своей зависимости конец. В 1871 году Достоевский пишет Анне письмо, в котором просит у нее денег и клянется, что никогда больше не сядет играть. Он рассказывает, что видел страшный сон: ему приснился отец – «в таком ужасном виде, в каком он два раза только являлся мне в жизни, предрекая грозную беду, и два раза сновидение сбылось» [Достоевский 1972–1990, 29,1: 197]. Дальше он пишет:

Аня, я лежу у ног твоих и целую их, и знаю, что ты имеешь полное право презирать меня, а стало быть, и подумать: «Он опять играть будет». Чем же поклянусь тебе, что не буду, я уже тебя обманул. – Но, ангел мой, пойми: ведь я знаю, что ты умрешь, если б я опять проиграл! Ведь я знаю, что сам тогда я пропал. Не буду, не буду, не буду и тотчас приеду! Верь. Верь в последний раз и не раскаешься: Теперь буду работать для тебя и для Любочки, здоровья не щадя, увидишь, увидишь, всю жизнь, И ДОСТИГНУ ЦЕЛИ! Обеспечу вас. <…> Теперь же все кончено! Это был ВПОЛНЕ последний раз! Веришь ли ты тому, Аня, что у меня теперь руки развязаны; я был связан игрой, я теперь буду об деле думать и не мечтать по целым ночам об игре, как бывало это [Достоевский 1972–1990, 29,1: 198–199].

Это унижение оказалось последним: Достоевский сдержал слово. Как он и обещал, после описанного эпизода в 1871 году он никогда не садился за игровой стол. Анна сообщает, что поначалу она сомневалась и отказывалась верить его обещаниям, но, к счастью, они оказались верны. Несмотря на то что в будущем у Достоевского открывались возможности для игры – в поездках и не только, – он никогда больше не заходил в казино и навсегда отказался от мечты о легком выигрыше. Он хорошо отдавал себе отчет, насколько резко изменились его представления: тяга к игре словно исчезла [Достоевская 1987: 218–219].

Современные игроки тоже описывают это болезненное отвращение к себе, которое пережил Достоевский после своего последнего проигрыша. И это хороший знак. Обычно с него начинается излечение от зависимости, как и произошло у Достоевского⁵.

Но что случилось с потребностью играть, мучившей его на протяжении десяти лет? Неужели после 1871 года она просто исчезла? Куда он стравливал избыток воображения, жажду риска, потребность в провокации и выплески дурного настроения, если рулетка оказалась под запретом? Возможно, мы отыщем ответ у психиатра Ричарда Розенталя:

У Анонимных Алкоголиков есть термин «сухой пьяница». Он означает человека, который бросил пить, но по-прежнему проявляет в поведении типичные для алкоголика черты. <…> Считается, что такие люди находятся в зоне риска и могут вернуться к алкоголю. И хотя концепция «сухого пьяницы» используется во многих других программах типа «помоги себе сам», для понимания психологии патологических игроков можно использовать другое выражение, возможно, более удачное – «не завязал». Автор описывает различные способы, к которым прибегают те, кто технически бросил игру, но по-прежнему думает как игрок: например, играть втайне, мысленно делать ставки, переключаться от одной зависимости на другую, прокрастинировать, рисковать и играть во власть [Rosenthal 2005].

Возможно, последнее крупное произведение Достоевского – «Дневник писателя», над которым он работал в промежуток с 1873 по 1881 год, – было своеобразным способом «не завязать». Эта книга – не столько настоящий дневник, сколько набор своеобразных интеллектуальных игр с читателем (где ставкой, разумеется, была власть). Достоевский как будто в последний раз попытался бросить вызов судьбе и всевозможным «гордецам», тем самым выражая свою подспудную жажду игры. Вероятно, эта книга стала для него заменителем рулетки.

Глава 2
Азартные игры в России XIX века

Было бы слишком просто рассматривать игроманию Достоевского исключительно как помрачение ума, глупый и недостойный способ борьбы с постоянными стрессами, трудностями и неудачами. В конце концов, Достоевский мог бы «выбрать» другую копинг-стратегию (или другой невротический симптом депрессии) – скажем, суицид, убийство, употребление наркотиков или анорексию. Если ему не хватало денег, он мог совершить кражу со взломом, ограбление банка или растрату государственного имущества.

Чтобы понять, почему Достоевский обратился именно к игре, нам необходимо прояснить роль игры в российском обществе XIX века. Поэтому мы вкратце исследуем культурные нормы и ценности, которые в то время ассоциировались с игрой. Именно культурным контекстом объясняется тот факт, что в тяжелой жизненной ситуации Достоевский выбирал рулетку. Ключевой работой по этой теме является диссертация Иэна Хелфанта «Высокие ставки идентичности: игра в жизни и литературе России XIX века» («The High Stakes of Identity: Gambling in the Life and Literature of Nineteenth Century Russia»), написанная в 1999 году и выпущенная как книга в 2002 году [Helfant 2002]. Следует отметить, что Хелфант занимается здесь скорее литературоведением, чем историей. Но эти две темы связаны между собой – и порой настолько тесно, что их невозможно отличить друг от друга. Когда речь идет об изучении Достоевского, социология постоянно перетекает в историю, а та – в литературоведение⁶.

Причины для игры

Хелфант пишет, что для европейцев начала XIX века игра была одновременно и развлечением, и способом заработать деньги. Более того, она уже пользовалась популярностью и в России у представителей почти всех социальных классов. Но особенно популярна была игра среди дворян. В результате у многих жителей Российской империи она ассоциировалась с положением в обществе, смелостью и готовностью идти на риск. Играть значило подражать аристократам, проявлять благородство.

Для многих игра была способом поддержать репутацию, и они становились «профессиональными игроками». Как Хелфант пишет в статье «Пушкин как иронический игрок» («Pushkins Ironic Performances as a Gambler»), князь П. А. Вяземский, описывая аристократический образ жизни в России XIX века, даже утверждал, что стиль игры влияет на то, как вас воспринимают другие люди. Многие считали, что в игре отображается истинный характер человека [Helfant 1999: 375]. Уметь «приятно» проигрывать означало легко относиться к игре и не затягивать с выплатой долгов: таким образом вы показывали себя человеком честным, вежливым и воспитанным. Подобные характеристики помогали создать репутацию уважаемого человека – и все потому, что вы были «приятным» партнером в игре.

Существовало особое руководство, где указывалось, какие именно эмоции должен проявлять игрок. Согласно этому руководству, приличный человек во время игры демонстрирует самообладание, достоинство, спокойствие и уверенность в себе. Он продолжает играть и делает ставки, даже выиграв много денег, – тем самым он дает другим возможность отыграться. Кроме того, предполагалось, что карточный долг необходимо выплатить в течение суток. Итак, подытожим: в России XIX века игроки должны были следовать строгому кодексу вежливости, и только так они могли поддерживать хорошую репутацию.

В России играли представители всех классов, но чаще других – аристократы. Вероятнее всего, у них было больше денег и свободного времени. Поэтому игра стала способом продемонстрировать богатство и высокий социальный статус – статус человека, у которого есть время играть [Helfant 2002].

Другой чисто аристократической формой деятельности была дуэль. Участники дуэли рисковали жизнью ради сохранения своей репутации. Для русских дворян XIX века игра и дуэль были способами защитить честь и репутацию. Вызов на дуэль перекликается с предложением повысить ставки. И там и там отказ означал трусость, ставил под угрозу вашу честь и пятном ложился на репутацию. Кроме того, любой спор, касающийся игры (например, обвинение в шулерстве), мог закончиться дуэлью – защищая свою честь, дворяне сходились в поединке. Дуэль и игра были неотъемлемыми элементами аристократической социальной идентичности. Благодаря им дворянин чувствовал себя уважаемым и достойным.

Больше всего игроков и дуэлянтов было в армии, однако дворяне, которые не могли сражаться на войне, тоже часто дрались на дуэлях и сходились за карточным столом. Для них это была возможность выказать героизм и отвагу [Helfant 2002]. Дуэль зачастую заканчивалась смертью. Что касается игры, то она, на первый взгляд, ничем не напоминает войну. Но многие русские смотрели на игру как на «арену боевых действий», где требовалось одержать верх. Таким образом, и дуэль, и игра становились доказательствами храбрости и помогали создать репутацию благородного, уважаемого и достойного человека.

Кроме того, дуэль и игра давали возможность показать хороший вкус и статус. В обоих случаях на участника оказывалось большое давление. Способность сохранять «достоинство в любой обстановке» – то есть всегда оставаться спокойным, уверенным и хладнокровным – считалась признаком настоящего аристократизма. Сохранить лицо было непросто, особенно если на кону стояли большие деньги или сама жизнь. Поэтому тот, кто был на это способен, приобретал репутацию приятного в общении светского человека с отличным вкусом – и, как следствие, заслуживал уважения. С другой стороны, проявление страха или тревоги считалось признаком трусости и влекло за собой позор.

Поскольку за игорным столом появлялась возможность выказать такие достойные качества, даже проигрыш имел определенную социальную ценность – он как бы обнажал истинную суть человека. Если игрок выплачивал крупный долг своевременно и с достоинством, это улучшало его репутацию. Поэтому многие предпочитали платить по долгам, даже если они знали, что победитель сжульничал. Хелфант пишет об этом: «Тот, кто отказывался платить, ставил свою честь под угрозу, даже если игра велась нечестно, ведь победитель мог описать ситуацию иначе» [Helfant 2002: 15].

При этом правительство никоим образом не принуждало жителей Российской империи выплачивать долги. Тем не менее карточный проигрыш для русского дворянина был «долгом чести». Такое отношение было характерно для всей европейской аристократии. В своей книге об игре при дворе Людовика XIV в Версале Томас Кавано пишет, что карты – как и дуэли – были способом продемонстрировать храбрость и презрение к опасности. Французский подход ничуть не отличается от российского. Хелфант напоминает нам, что закон не требовал оплачивать карточные долги, поэтому единственным, что заставляло игроков платить по счетам, было их собственное достоинство (и потребность в общественном одобрении) [Helfant 2002: 7].

В целом для игрока-аристократа хорошая репутация была куда важнее, чем выигрыш или проигрыш. Возможно, многие дворяне садились играть, именно чтобы показать безразличие к деньгам, которые они могли потерять (и зачастую теряли). Подобная небрежность служила признаком высшего класса. Тот, кто играл часто и делал большие ставки, всем своим поведением показывал, что может себе позволить жизнь, полную риска и роскоши. Не каждый русский дворянин был богат: общим признаком для этого сословия была служба царю, лежавшая в основе дворянской этики. И все же, хотя не каждый аристократ владел поместьями, как это было, например, в Британии, у многих имелись обширные земли и большие состояния.

Поэтому неудивительно, что в их поведении прослеживаются черты «потребления напоказ», о котором писал Торстейн Веблен в своем знаменитом исследовании американского «праздного класса» [Veblen 1912]. В книге Веблена «Теория праздного класса» («The Theory of the Leisure Class») критикуется «варварское поведение» западного общества в начале XX века. В особенности Веблен выступает против «демонстративного потребления», к которому склонен буржуазный высший класс. По словам автора, буржуа живут в роскоши и праздности и каждый день для них – выходной. Он утверждает, что символическая природа социального престижа, с ее вниманием к быстро меняющейся моде, требует бессмысленного, зачастую варварского расходования времени и товаров. В качестве альтернативного образа жизни он предлагает немецкое общество, заинтересованное в развитии науки, технологий, промышленности и изобретательства.

При этом Веблен показывает, что за демонстративным потреблением скрывается некая цель: подчеркнуть положение и силу тех, кто может себе позволить такой образ жизни. Готовность к обширным тратам как бы проводит границу между более и менее обеспеченными классами. Например, для фигурной стрижки деревьев требуются мастерство, время и деньги – поэтому наличие таких деревьев в саду доказывает, что у владельца есть деньги и доступ к рабочей силе. С той же целью представители высших классов устраивали балы-маскарады, специально для которых заказывались дорогие костюмы (например, костюм Марии-Антуанетты или кардинала Ришелье). Иногда хозяева даже нанимали знаменитостей, чтобы те посетили их бал в качестве гостей. Это стоило немалых денег, зато о таком событии потом вспоминали еще целый год.

С точки зрения Веблена, демонстративное потребление ярче всего проявляется в тех видах деятельности, которые требуют большого мастерства и при этом не несут в себе никакой ценности. Возьмем для примера изучение новых сложных танцев. Единственная их ценность в том, что это вид развлечения. Однако они настолько сложны, что освоить их могут только богатые люди, у которых достаточно времени для практики. В результате знакомство с такими более сложными танцевальными фигурами служит маркером социального положения человека. В основе этого механизма – потребление напоказ.

В России XIX века такие виды деятельности тоже ассоциировались с высоким положением в обществе. Игра была показателем статуса. Как пишет Хелфант, «пренебрежительное отношение к крупному проигрышу означало, что дворянин не зависел от материальных благ» [Helfant 1999: 376]. Разумеется, Достоевский знал об этом. Алексей Иванович, главный герой романа «Игрок», отзывается об игре следующим образом:

Есть две игры, одна – джентльменская, а другая плебейская, корыстная, игра всякой сволочи. <…> Джентльмен <…> отнюдь не должен интересоваться своим выигрышем. <…> Одним словом, на все эти игорные столы, рулетки и trente et quarante он должен смотреть не иначе, как на забаву, устроенную единственно для его удовольствия [Достоевский 1972–1990, 5: 216–217].

Чуть ниже он пишет: «Настоящий джентльмен, если бы проиграл и все свое состояние, не должен волноваться. Деньги до того должны быть ниже джентльменства, что почти не стоит об них заботиться» [Достоевский 1972–1990, 5: 217].

Разумеется, не каждый игрок может позволить себе подобный стиль игры. Итак, поскольку игра являлась знаком богатства и высокого социального положения, некоторые амбициозные мужчины (а иногда и женщины) использовали ее как инструмент для создания более благородного образа. (Аристократкам разрешалось играть в карты ради развлечения, однако в целом предполагалось, что женщина должна вести себя скромно и удерживать супруга от чрезмерного пьянства, участия в кутежах и, разумеется, от игры.) В отличие от аристократов, такие люди не могли относиться к проигрышу легкомысленно. Поэтому, когда молодые люди такого типа проигрывали крупную сумму денег, они часто кончали с собой, чтобы избежать позора. Суицид помогал стереть пятно недостойного и безответственного поведения – и посмертно восстанавливал их честь и репутацию [Reyfman 1999: 16].

В этом плане игра напоминала дуэль. И то и другое было вопросом чести – и, следовательно, вопросом жизни и смерти. Тот, кто сохранял спокойствие и уверенность за карточным столом или с пистолетом в руке, пользовался репутацией достойного и благородного человека. Напротив, отказ от дуэли (или от слишком высокой ставки) считался трусостью и ложился на репутацию несмываемым пятном. Лучше было умереть на дуэли, чем жить с репутацией труса; покончить с собой, чем жить, не имея возможности выплатить карточный долг. На дуэли и в игре смерть была предпочтительнее бесчестия.

Кроме того, игра и дуэль становились формами протеста против авторитарного правящего режима. Поскольку дуэли были запрещены, дуэлянтов порой считали мятежниками – и точно так же относились к игрокам, ведь игра на протяжении долгого времени тоже находилась вне закона. Итак, игра расценивалась как способ бросить вызов несправедливым властям, запретившим играть – из-за чего аристократы лишились возможности похвастаться богатством, статусом и благородным воспитанием.

Однако, как показывает Хелфант, XIX век был эпохой аристократии, и дворянам, в отличие от разночинцев, рабочих и крестьян, позволялось многое [Helfant 1999:374]. Сражаясь на дуэли или играя, дворянин того времени игнорировал правила и моральные стандарты общества. Именно в таком контексте игра в карты приобрела популярность среди богатого и праздного класса.

Существовало два вида игр: коммерческие, в которых требовался трезвый расчет (или умение играть), и азартные, где выигрыш зависел от удачи. Аристократы большей частью предпочитали игры первого типа, поскольку у них было достаточно времени, чтобы совершенствовать навыки игры. Типичным примером служит игра в дурака, известная, наверное, каждому взрослому жителю современной России и Восточной Европы. Ее цель – не остаться «в дураках», то есть скинуть все карты в отбой. В XIX веке были популярны такие коммерческие игры, как вист, рокамболь и «три на три». Для победы требовалось собрать карты с определенным количеством очков или определенной масти. Зачастую в них играли в командах или с партнерами, поэтому игрокам нужно было уметь выстраивать общую стратегию ставок и внимательно следить за перемещениями карт.

Чтобы успешно играть в коммерческие игры, необходимо знать правила и много тренироваться [Helfant 2002]. Поэтому они считались более сложными, чем игры азартные, и пользовались большим уважением. Что еще важнее, они были – используя термин Веблена [Veblen 1912] – формой демонстративного потребления: не каждый мог потратить столько времени на обучение игре, которая не несла в себе никакой ценности, кроме демонстрации социального статуса.

Итак, в коммерческие игры чаще играли пожилые, опытные и состоятельные дворяне и представители высшей аристократии. «Приятная» партия была способом показать свой статус, умение играть, а также способность легко и быстро расплатиться по долгам. Вместе с тем они показывали, что у них было достаточно денег – а значит, и времени, – чтобы оттачивать свое мастерство.

Умение играть в коммерческие игры было признаком истинной аристократичности: чтобы стать хорошим игроком, нужно было родиться в благородной семье и получить достойное воспитание. Кроме того, именно в коммерческих играх ставки были наиболее высоки – и, значит, у участников была идеальная возможность продемонстрировать уверенность и спокойствие в самой непростой обстановке. Итак, коммерческие игры ассоциировались с прирожденным благородством. Те, кто играл в азартные игры, могли в лучшем случае продемонстрировать благородные качества и тем самым повысить свое социальное положение. И, поскольку в царской России коммерческие игры не были под запретом, партия в вист или рокамболь не считалась мятежом против правительства.

В отличие от коммерческих игр, азартные игры (например, рулетка или кости) основаны исключительно на удаче и не требуют предварительной практики. Чаще всего в них играли молодые мужчины, в особенности военные. Поскольку такая игра не требовала ни умения, ни опыта, она никак не отражалась на чести и респектабельности. Законы Российской империи запрещали некоторые азартные игры низшего класса – например, рулетку. Поэтому многие игроки, включая Достоевского, играли за границей.

Почему играли представители других классов, в том числе Достоевский

Поскольку в России XIX века играли почти все – во всяком случае, почти все мужчины, – существовало множество противоречивых представлений о том, кто такой «типичный игрок». Разумеется, не каждый игрок был «благородным» или «уважаемым» человеком, равно как не каждый «благородный» или «уважаемый» человек был игроком. Игрока, который делал большие ставки и не беспокоился, что проиграет, могли счесть аристократом – или дураком. Хелфант отмечает, что бедных игроков вроде Достоевского считали неразумными и расточительными – ведь они проигрывали деньги, заработанные собственным трудом [Helfant 2002]. Если для аристократа игра была способом подчеркнуть свое богатство и знатность, то для таких людей, как Достоевский, эта возможность была закрыта: игра не позволяла им даже улучшить социальное положение.

Вряд ли кто-то мог принять Достоевского в казино за беспечного аристократа. У него были большие долги, и он взял на себя ответственность не только за свою семью, но и за семью покойного брата. Он играл, чтобы получить необходимые деньги. После крупных проигрышей ему, скорее всего, не удавалось сохранить уверенность и спокойствие, – да его это и не интересовало. Каждый проигрыш угрожал ему огромными финансовыми проблемами. И все же он как будто не мог остановиться.

Поскольку Достоевский играл ради выигрыша, он попытался составить специальную «систему». Наблюдая за другими игроками, он убедил себя, что разгадал тайну рулетки. В сентябре 1863 года Достоевский пишет В. Д. Констант:

Их там понтирует несколько сот человек, и, честное слово, кроме двух, не нашел умеющих играть. <…> Играла там одна француженка и один английский лорд; вот эти так умели играть и не проигрались, а напротив, чуть банк не затрещал. <…> Секрет-то я действительно знаю; он ужасно глуп и прост и состоит в том, чтоб удерживаться поминутно, несмотря ни на какие фазисы игры, и не горячиться. <…> Но дело не в том, а в том, что, постигнув секрет, умеет ли и в состоянии ли человек им воспользоваться? [Достоевский 1972–1990, 28,11:40].

Достоевский искренне верил, что сможет вести себя рационально, если не будет эмоционально реагировать на события игры. Тогда ему бы удалось вести себя расчетливо и спокойно – а это, с его точки зрения, и был ключ к выигрышу в рулетку [Carter 2006].

Возможно, контроль эмоций действительно помог бы ему меньше проигрывать – если бы он научился уходить из казино с выигранными деньгами, как только полоса везения подходила к концу. В таком случае ему бы удалось снизить риск, связанный с азартными играми. И если бы он смог снизить риск, следуя правилам собственной «системы», игра превратилась бы в способ зарабатывания денег. Но, как ни странно, Достоевский любил рисковать. В романе «Игрок» он пишет:

…мною вдруг действительно без всякого вызова самолюбия овладела ужасная жажда риску. Может быть, перейдя через столько ощущений, душа не насыщается, а только раздражается ими и требует ощущений еще, и все сильней и сильней, до окончательного утомления [Достоевский 1972–1990, 5:294].

Это совершенно не похоже на спокойный, разумный и систематический подход к игре.

Где же была его несчастная вторая жена, пока Достоевский проигрывал все семейное состояние? Как большинство русских женщин, она терпеливо сносила страсть своего мужа к игре. Анна Достоевская соблюдала культурные нормы своего времени и не выказывала неодобрения. Она не пыталась полностью отвратить мужа от игры, а вместо этого всего лишь его ограничивала. Например, именно она распоряжалась семейными финансами и потому могла выдать Достоевскому ограниченную сумму для поездки в казино [Helfant 2002]. Таким образом она стремилась сократить потери и при этом не поссориться с ним – что неминуемо бы произошло, если бы она категорически запретила ему играть.

Поддерживая мужа, Анна вместе с тем подпитывала его зависимость. Такое понимающее отношение благотворно сказывалось на атмосфере в доме, однако не улучшало их финансовое положение. Приняв на себя ответственность за семью покойного брата, Достоевский столкнулся с сильной нехваткой денег. Этому способствовали и долги, связанные с проигрышами.

И все же он продолжал играть, даже если ему приходилось закладывать вещи в ломбарде. «Несколько раз они оказывались на грани разорения, когда Достоевский закладывал не только украшения и шубу жены, но и оба обручальных кольца. Их спасли деньги, присланные из Петербурга матерью Анны» [Helfant 2003:237]. Достоевский начал привыкать к мысли, что Анна и время от времени ее мать придут ему на помощь.

Как отмечает Хелфант, Достоевский, подобно другим игроманам, строил свои отношения с женой на сочетании лжи, слез, поцелуев и насилия. Заверения в любви сменялись угрозами: он даже утверждал, что выпрыгнет из окна или застрелится, если она не отпустит его в казино.

Кроме того, Хелфант приводит отрывок из дневника Анны, где она описывает, как Достоевский вернулся домой, проиграв все взятые у нее деньги [Helfant 2003: 238]. Он встал перед ней на колени, целовал ей руки и, умоляя о прощении, клялся, что лучше нее нет никого на свете [Достоевская 1993: 146].

Достоевский умело манипулировал женой, поэтому его страсть к игре практически не встречала сопротивления. Подобное отношение к женщинам и их имуществу было типичным для России того времени. Формально российские дворянки получили право распоряжаться собственностью уже в середине XIX века. Так, жене принадлежало приданое и любое имущество, доставшееся ей по наследству, причем в случае развода и то и другое оставалось за ней [Helfant 2003]. Тем не менее чаще всего это право существовало лишь на бумаге. Хелфант цитирует Уильяма Вагнера, который подчеркивает, что об этих законах мало кто знал, за их соблюдением почти не следили и в целом они мало влияли на жизнь общества [Helfant 2003: 231].

Таким образом, на практике имуществом женщин полностью распоряжались мужчины. Из-за такого положения дел – а также из-за мягкого характера Анны – Достоевский мог манипулировать женой и получать от нее деньги для игры. В результате Анна, как и другие российские женщины, находилась в финансовой зависимости от мужа, – а его игромания делала ситуацию еще хуже.

Почему игрокам приходилось ездить на большие расстояния

Зачастую страсть к игре оказывалась настолько сильна, что игроки были готовы отправиться в длительное путешествие, лишь бы удовлетворить ее. Поскольку в России азартные игры (в том числе и рулетка) были запрещены, многим игрокам, включая Достоевского, приходилось ездить за границу. Достоевскому нравилось играть в Германии – в Висбадене, Баден-Бадене и Бад-Хомбурге. Раньше эти городки на водах пребывали в запустении, но благодаря деньгам французских инвесторов они превратились в роскошные курорты [Carter 2006].

В начале XIX века Висбаден стал столицей азартных игр и отдыха на водах. Он пользовался большой популярностью среди туристов из разных уголков света. В 40-е годы в Германии появились железные дороги, и добираться до немецких казино стало гораздо проще [Carter 2006] – похожая ситуация сложилась в Северной Америке в XX веке, когда благодаря авиасообщению любой житель континента получил возможность легко попасть в Лас-Вегас. Итак, жители Российской империи, которые не могли играть в азартные игры у себя дома, часто отправлялись в Германию с ее популярными казино.

Знакомство с немецкими игорными домами сыграло большую роль в жизни Достоевского, поскольку он никогда не играл в домашней обстановке, а только в казино [Carter 2006]. Поездки в Германию были для него все равно, что для ребенка визит в кондитерскую. Хелфант пишет, что спустя три месяца после свадьбы Достоевский оставил жену в дрезденском отеле и отправился играть в Хомбург [Helfant 2003: 235]. Вскоре после возвращения они поехали в Баден-Баден, где он играл по десять часов подряд, оставив беременную Анну в одиночестве. Итак, «в Германии Достоевский познакомился с рулеткой, которая полностью его поработила» [Hayer, Meyer 2009: 85].

Однако вскоре после первых поездок за границу у Достоевского стали проявляться типичные проблемы, связанные с игровой зависимостью.

Люди искусства и тяга к игре

Достоевский был не единственным русским писателем, который использовал свою страсть к игре как материал для литературного труда. Другие авторы (включая Пушкина) тоже писали об игре и связанных с ней проблемах. Для многих это было своеобразной терапией: таким образом они могли открыто признать свои сложности. Так, И. А. Паперно в своей книге «Самоубийство как культурный институт» пишет: «В девятнадцатом веке, в особенности в России, литература бралась за разрешение вопросов, которые остались недоступными религиозной, общественной и научной мысли» [Паперно 1999: 8]. В литературе XIX века рассматривались проблемы писателей, которые (подобно Достоевскому) попадали в неприятности из-за азартных игр. Критик А. В. Аникин отмечает, что писатели XIX века задумывались над вопросом, на какие шаги готов пойти человек ради мгновенного обогащения. В качестве примера он приводит героя пушкинской «Пиковой дамы» – молодого офицера, который настолько одержим идеей мгновенного обогащения, что в конце концов невольно совершает убийство. С точки зрения Аникина, эта ситуация во многом предвосхищает сюжеты романов Достоевского, где встречаются отсылки и на «Пиковую даму», и на «Скупого рыцаря» [Anikin 1993: 103].

Достоевский был не единственным русским писателем XIX века, который проигрывал свои гонорары. Такое случалось и с Пушкиным. В своей работе «Пушкин как иронический игрок» («Pushkins Ironic Performances as a Gambler») Хелфант пишет, что Пушкин продал рукописи нескольких ранних стихотворений своему приятелю Н. В. Всеволожскому в качестве оплаты карточного долга в пятьсот рублей [Helfant 1999: 375]. Позднее он выкупил их обратно, а потом еще не раз продавал многим другим знакомым. В сущности, он закладывал свои стихи – как Достоевский закладывал украшения жены, – чтобы оплатить долги. Итак, мы видим, что другие классики русской литературы XIX века тоже были знакомы с оборотной стороной игры. Даже Л. Н. Толстой, с его состоянием и графским титулом, в молодости был вынужден продать часть фамильного имения в счет оплаты карточного долга.

Каким хотел себя видеть российский игрок

Подведем итоги. В России XIX века участие в игре могло создать вам репутацию честного и уважаемого человека, оно было признаком богатства, престижа и высокого социального положения. В то же время игра позволяла обычным людям (в особенности тем, кто не мог участвовать в сражениях или драться на дуэлях) продемонстрировать отвагу – и тем самым, опять же, заработать достойную репутацию. Но Достоевский преследовал другую цель. Даже в те времена игра приводила к разным последствиям (и имела разное значение) среди представителей разных социальных классов. Существовало множество причин, почему люди начинали играть.

При этом в интересах нашего исследования важно понимать российский культурный контекст. Даже у небогатых людей (к которым принадлежал и Достоевский) игры ассоциировались с аристократией – и это придавало игорным практикам оттенок достоинства и благородства, отчасти компенсируя критическое отношение к игроку как к человеку, напрасно тратящему время и деньги. Такой контекст способствовал развитию игровой зависимости. И хотя азартные игры были запрещены, игромания казалась благородной страстью, свойственной творческим натурам, – или, во всяком случае, не вызывала удивления. В атмосфере патриархальной культуры, где от жены ожидалось, что она будет покорной, мужчины имели возможность сколько угодно закладывать в ломбард семейные драгоценности – или рукописи стихов.

Чтобы играть, житель Российской империи отправлялся за границу. Но поездка в Висбаден, Баден-Баден или Хомбург сама по себе была захватывающим приключением; точно так же сейчас игроки с удовольствием проводят время в Лас-Вегасе. Возможно, уже тогда любители азартных игр говорили себе: «Что происходит в Висбадене, остается в Висбадене».

Но, разумеется, мы можем только предполагать, что Достоевский разделял нормы и ценности, типичные для России того времени, и на основании этого делать выводы о его взглядах, убеждениях и мотивах. К счастью, у нас есть возможность ближе познакомиться с его собственной позицией – проанализировать его книги, и прежде всего роман «Игрок». Однако, как станет понятно из следующего раздела, такой анализ не только дает ответы, но и порождает новые вопросы.

Глава 3
О чем рассказывают романы Достоевского?

Существует три основных источника, позволяющих проанализировать игровую зависимость Достоевского: роман «Игрок», его письма и дневник его жены. В этой главе мы сосредоточимся на рассмотрении романа. Но можем ли мы использовать сцены игры (и семейной жизни) из книг в качестве обоснования для нашей теории об «эффекте Достоевского»? Такой вопрос неминуемо возникает, когда исследователь обращается к изучению литературных героев сквозь призму биографических источников – и наоборот.

Как именно нам следует трактовать литературные труды Достоевского в контексте его собственного опыта игромании и тяги к игре? Насколько его книги отражают личные взгляды и личные проблемы автора?

Конечно, у нас нет надежных доказательств того, что Достоевский создавал своих персонажей, всецело опираясь на собственное отношение к игре или воспоминания о ней. Поэтому здесь нам необходима осторожность: делая выводы об авторе на основании анализа его книг, мы должны понимать, что прийти к абсолютно точным выводам здесь невозможно.

При этом определенные паттерны кажутся очевидными. Например, многие сторонники традиционного достоевсковедения, ярким проявлением которого служит пятитомник Фрэнка, прослеживали тесную связь между персонажами Достоевского и реальными событиями его жизни. Поэтому если мы рассматриваем его героев практически как реальных людей, то тем самым следуем многолетней традиции, сложившейся в литературоведении. (Однако, как отмечала Кейт Холланд в личной беседе в 2012 году, все литературоведы отдают себе отчет, что, даже «если литература – зеркало жизни, из-за определенных законов и принципов изображение в этом зеркале искажается».)

Достоевский не понаслышке знал, что такое игра, и у него были определенные взгляды на этот счет. Поэтому ему удалось создать лучшее в мировой литературе описание того, как изнутри ощущается игровая зависимость. Главной темой его короткого романа «Игрок» служит игра с ее губительными последствиями. Как упоминалось ранее, из-за финансовых обстоятельств Достоевскому пришлось написать эту книгу всего за двадцать шесть дней. Но ее ценность не исчерпывается простым описанием игровой зависимости: как мы увидим, здесь автор приближается к социологическому анализу, разворачивая перед читателем социокультурный контекст игровой зависимости того времени. В частности, мы можем узнать об основном «поведенческом кодексе», связанном с игрой⁷.

Насколько автобиографичен роман «Игрок»?

Исследователи по-разному подходят к этому произведению и выделяют в нем разные аспекты. Несмотря на небольшую длину и сравнительно бессобытийный «сюжет», роман представляется сложным для интерпретирования. Отчасти дело в намеренной ненадежности рассказчика. И хотя мы знаем, что в тексте содержатся подсказки, которые помогут лучше понять отношение Достоевского к игре, нам непросто выбрать какую-то одну интерпретацию. Питер Рабиновиц пишет об этом:

«Игрок» [хотя читать его непросто] – это не столько о сложности чтения. Прежде всего, это книга об игре, о сложных отношениях между мужчинами и женщинами, о деньгах, о судьбе русских в Европе, о «женском вопросе», о том, как унижение и саморазрушение парадоксальным образом ведут к свободе [Rabinowitz 2001:207].

Какую бы интерпретацию мы ни предпочли, автобиографичность этого романа не вызывает сомнений. Джозеф Фрэнк упоминает письмо Достоевского, написанное приблизительно во время работы над «Игроком», где тот подтверждает биографический характер своей новой книги [Frank 1993: 303]. Рассмотрим факты. В 1863 году Достоевский путешествовал по Европе со своей бывшей любовницей Полиной. Она только что рассталась с другим мужчиной и постоянно то приближала Достоевского к себе, то отталкивала – вероятно, это помогало ей убедиться в собственной привлекательности. На грани отчаяния, Достоевский находил утешение в игре. В этом отношении (и не только в этом) Достоевский и Полина похожи на персонажей романа – Алексея Ивановича и его возлюбленную, тоже Полину, которая тоже доводит его до отчаяния. Вряд ли такое сильное сходство можно считать случайным.

Однако Фрэнк выступает против того, чтобы рассматривать этот роман как едва прикрытое автобиографическое повествование [Frank 1993]. В тексте есть и другие аспекты, которых не могло бы там оказаться, если бы речь шла исключительно об истории из жизни автора с измененными именами. Обратимся к восьми литературоведам, составившим предисловия к различным изданиям «Игрока»: Амойя [Amoia 1993], Андреев [Andreyev 1962], Коулсон [Coulson 1966], Джонс [Jones 1991], Манн [Mann 1945], Мейерс [Meyers 2001], Пивиэр [Pevear 2007] и Васиолек [Wasiolek 1972]. В целом все сходятся на том, что в книге присутствует выраженная автобиографичность. Следовательно, мы можем использовать этот текст, чтобы лучше понять отношение Достоевского к игре и узнать о его опыте.

Все исследователи соглашаются, что дневник Полины Сусловой и письма Достоевского, написанные во время их европейской поездки, во многом перекликаются с событиями романа (например, [Wasiolek 1972]). С точки зрения Николая Андреева, книгу можно считать практически выдержкой из жизни автора [Andreyev 1962]. Сам Достоевский утверждал, что стремился как можно правдивее изобразить игру в рулетку. Так, он писал Н. Н. Страхову: «А это описание своего рода ада. <…> Хочу и постараюсь сделать картину» [Достоевский 1972–1990, 28, II: 51; Andreyev 1962: IX].

В качестве подтверждения автобиографичности комментаторы часто ссылаются на персонажей книги, в особенности на Полину. Альба Амойя утверждает, что этот персонаж полностью создан по образцу Полины Сусловой [Amoia 1993], и большинство исследователей с этим согласны.

Однако Эдвард Васиолек отчасти возражает против такого подхода [Wasiolek 1972]. По его мнению, было бы ошибкой полагать, что Полина полностью списана со своего прототипа. В то же время было бы неверно думать, что все героини Достоевского со сложным характером срисованы исключительно с Сусловой. Во-первых, говорит Васиолек, женщины такого истеричного типа появлялись в его книгах и до встречи с ней. Во-вторых, по свидетельству современников, Полина Суслова была гораздо менее сложной и умной личностью, чем таинственная Полина из «Игрока». На основе дневника Сусловой и ее короткой повести «Чужая и свой», где она описала отношения с Достоевским, вырисовывается образ недалекой самовлюбленной женщины. Васиолек даже утверждает, что источником вдохновения для создания образа книжной Полины могла послужить Мария – первая жена Достоевского, которая во многом обходилась с ним так же жестоко, как и Суслова. Но все-таки мы не можем утверждать, что Мария стала единственным прототипом этой героини.

Ограничимся следующим утверждением: очевидно, Достоевского привлекал определенный тип женщин с непростым характером, идеальным воплощением которого стала воображаемая Полина.

Что касается прочих персонажей романа, то их принято считать не столько реальными людьми, сколько воплощением философии Достоевского. Например, некоторые из них выражают идеальные качества «русскости». В том, как Алексей описывает других героев, сквозит ксенофобия автора. Алексей с наслаждением перебирает стереотипы о поведении немцев, французов и поляков – стереотипы, в которые верил и сам Достоевский [Meyers 2001]. Другой персонаж, генерал, воплощает мысль Достоевского о том, что русские за границей, будучи оторваны от всего русского, превращаются в перекати-поле [Wasiolek 1972].

Еще одно сходство между книгой и реальностью, на которое чаще всего ссылаются исследователи, – это иррациональное обращение с деньгами, характерное как для Достоевского, так и для его главного героя. Оба постоянно думают о деньгах и изо всех сил стремятся выиграть, но как только деньги оказываются у них в руках, сразу же спешат с ними расстаться. В этом проявляется скрытая тяга Достоевского к бунту против рассудочности [Wasiolek 1972]. И в книге, и в реальной жизни выражением этой тяги становятся две его страсти – игра и Полина. Неудивительно, что больше всего ему нравится играть в рулетку – абсолютно иррациональную игру, где выигрыш зависит от чистой удачи и игрок никак не может на это повлиять. Отношения с Полиной Сусловой тоже были иррациональными: она вызывала у него страсть и тут же отвергала без всякой видимой причины.

Анна Достоевская в дневнике пишет, что очевидная тяга ее мужа к иррациональному нашла свое воплощение в рулетке и в отношениях с Полиной. Эта потребность была настолько сильна, что, даже когда Достоевский начал спокойную жизнь с Анной, порвав и с Полиной, и с рулеткой, время от времени он пытался воссоздать накал драматизма. Однако Анна, спокойная и рассудительная, отказывалась его в этом удовлетворять [Wasiolek 1972].

Алексей Иванович, главный герой романа, тоже бунтует против рассудочности. Он влюблен в свое стремление к Полине – в чувство страдания, отвергнутости и неопределенности. Но как только Полина сама к нему приходит, он тут же обращает все свое внимание на рулетку: он ищет в игре ту иррациональность, которая исчезла из поведения его возлюбленной. Подобные поступки совершал и сам Достоевский: вспомним, как он поспешил в казино в Баден-Бадене, вместо того чтобы отправиться напрямую в Париж, где его ждала реальная Полина.

И все же, несмотря на очевидное сходство, ни один роман не является простым пересказом собственной биографии. Работая над «Игроком», Достоевский обращался не только к своему висбаденскому опыту, но и к воображению. В конце концов, сам он писал, что эта книга должна была стать «наглядным и подробнейшим изображением рулеточной игры» [Достоевский 1972–1990, 28, II: 51]. Работа над романом шла быстро: Достоевский надиктовывал текст своей новой стенографистке Анне Сниткиной и практически ничего не планировал заранее. При этом в тексте есть сложная структура и глубокое понимание игровой зависимости.

Описание романа

«Игрок» – это история образованного и легковозбудимого молодого человека по имени Алексей. Он работает учителем в путешествующей по Европе русской семье, которая останавливается в курортном городке Рулетенбурге, очень похожем на Висбаден.

В одном любопытном отрывке из мемуаров Анны мы читаем описание творческого процесса у Достоевского. Она вспоминает, как именно он придумал название своего вымышленного города. Анна только что прошла собеседование на место его стенографистки – в сущности, едва успела познакомиться с Достоевским. Становилось поздно, и она хотела пойти домой, как обещала матери. Но в то же время ей хотелось приступить к новой работе. Она пишет: «…я очень обрадовалась, когда он сам о ней [цели ее визита] вспомнил и предложил мне начать диктовать» [Достоевская 1987: 73].

Далее без какой бы то ни было подготовки Достоевский «принялся ходить по комнате довольно быстрыми шагами, наискось от двери к печке, причем, дойдя до нее, непременно стучал об нее два раза». Наконец он попросил Анну перечитать надиктованное и почти сразу остановил ее. Читая свои записи, Анна произнесла слово «Рулетенбург» – название того города, где находилось вымышленное казино. Достоевский не помнил, чтобы он произносил это слово, и все же оно оказалось записано. Не отдавая себе отчета, он придумал идеальное название. Довольный таким решением, Достоевский продолжил диктовать [Достоевская 1987: 73–74].

Когда Алексей приезжает в Рулетенбург, он ничего не знает об игре. Но вскоре рулетка его завораживает. Прежде всего, он хочет выиграть денег для своей возлюбленной Полины, чтобы спасти ее от участи стать любовницей циничного французского псевдоаристократа.

Вскоре прибывает пожилая родственница его нанимателя, которая сразу же с головой погружается в игру. Она невероятно богата. Сначала она выигрывает 12 тысяч флоринов, а потом проигрывает все подчистую. Раскрывается основная тема романа: изобразить притягательную, потустороннюю природу игровой зависимости. Как мы видим, игра для Достоевского – это страсть. Игрок полностью отдается на милость удачи; поставив на кон все, что у него есть, он выходит за пределы здравого смысла и человеческого расчета. Идеальный игрок в представлении Достоевского не обращает внимания на обстоятельства и всецело доверяется року.

Разумеется, мы не можем утверждать наверняка, что через действия Алексея и других героев автор выражал собственное отношение к игре. И все же у Достоевского и Алексея много общего. Давайте проведем несколько параллелей между писателем и его героем, а также между их манерой игры. Начнем с того, что возлюбленную Алексея зовут Полина – в точности как женщину, в которую был влюблен Достоевский, когда задумывал этот роман.

Кроме того, в «Игроке» прослеживается тот факт, что Достоевский знал и понимал нормы и ценности, которые в России XIX века ассоциировались с игрой. В сущности, в тексте обсуждаются многие аспекты поведенческого кодекса, описанного в предыдущей главе. Например, Достоевский критикует идею, согласно которой игра предназначена для демонстрации богатства: он утверждает, что для других людей это способ получить деньги.

Еще одна черта, сближающая Достоевского с его героем, – они оба сбегают в игру от реальности. И в романе, и в реальной жизни игрок (будь то автор или персонаж) обращается к игре, чтобы спрятаться от своей повседневной действительности, которая подавляет его волю, словно тюрьма. В то время Достоевский находился под гнетом финансовых обязательств: он должен был обеспечивать семью, выполнить условия контракта с издателем Стелловским и т. д.

Но в волшебном мире казино Достоевский был свободен – его судьба зависела лишь от капризов удачи. Никто не мог диктовать рулетке: ни жена, ни деловые партнеры, ни члены семьи. Поэтому ему казалось, что все решения он принимает сам. В рецензии на книгу Беттины Кнапп «Игровая зависимость, игра и психика» («Gambling, Game and Psyche») [Knapp 2000] Алекс Блащински, известный эксперт в области азартных игр, пишет:

Несомненно, в образе игрока Достоевский очень точно передает необоримую притягательность риска и связанное с ним изысканное наслаждение. Это ярчайшее описание того, как низменные потребности могут одержать верх над интеллектом и привести к абсолютному моральному уничтожению [Blaszczynski 2000: 1109].

И Достоевский, и Алексей теряют в игре собственное «я»: это особенный вид свободы, которым они наслаждаются. Вот как Алексей описывает свою страсть к игре: «Что я теперь? Zdro. Чем могу быть завтра? Я завтра могу из мертвых воскреснуть и вновь начать жить! Человека могу обрести в себе, пока еще он не пропал!» [Достоевский 1972–1990, 5: 311]. Возможно, Достоевский тоже верил, что в игре он может мгновенно обрести свободу и независимость, – но при этом он понимал, что существует и опасность потерять себя в игре навсегда.

Кроме того, они оба верили, что смогли разгадать тайну рулетки. Как уже говорилось в предыдущей главе, Достоевский полагал, что нашел систему, позволяющую постоянно выигрывать. Требовалось всего лишь контролировать себя, чтобы не скатиться в «погоню за проигрышем», как это называют современные исследователи, – состояние, когда игрок отчаянно (и иррационально) пытается отыграть свои деньги назад.

Вера Достоевского в «систему» перекликается с убеждением Алексея, что он может выиграть, только если играет для себя. Алексей говорит: «Я совершенно убежден, что когда начну играть для себя <…>, то я выиграю» [Достоевский 1972–1990, 5: 311]. Ранее он объясняет: «…для других не могу играть не потому, чтоб не желал, а потому, что наверное проиграю» [Достоевский 1972–1990, 5: 219]. Таким образом, и у Достоевского, и у Алексея имелась сверхъестественная «система», которая, по их убеждению, должна была обеспечить им победу в азартных играх.

И Достоевский, и Алексей нуждались в деньгах. Именно эта потребность толкала их к игре. Алексей хочет выиграть деньги, чтобы впечатлить и защитить Полину – женщину, которую он любит. Игра для него становится разновидностью карьеры, способом заработать. Он прямо спрашивает: «И почему игра хуже какого бы то ни было способа добывания денег, например, хоть торговли?» [Достоевский 1972–1990, 5: 216].

Достоевский тоже считал игру простым и быстрым способом заработать деньги, которые были ему так нужны. Он пишет брату Михаилу: «А мне надо деньги, для меня, для тебя, для жены, для написания романа. <…> Да я ехал с тем, чтоб всех вас спасти и себя из беды выгородить» [Достоевский 1972–1990, 28, II: 45]. Из всех способов получить деньги он обращается именно к игре, поскольку, как говорит Алекс де Йонге, Достоевский «как будто действительно верил, что рулетка может сделать его богатым. В игре он видел решение своих финансовых трудностей» [De Jonge 1975:81]. Отчаянно нуждаясь в деньгах, и Алексей, и Достоевский делают выбор в пользу игры.

И, наконец, они оба, играющие из-за нехватки денег, противопоставляют себя аристократам, которые приходят в казино, исключительно чтобы похвастаться богатством и статусом, а также заработать себе репутацию уважаемых людей. Алексей – игрок, не заинтересованный в повышении своего социального положения; создавая такого персонажа, Достоевский бросает вызов нормам, господствовавшим в российском обществе XIX века.

В описании того, как Алексей впервые входит в казино, прослеживается стремление обесценить этот аристократический кодекс. Автор подмечает, что в зале почти отсутствуют приметы роскоши и богатства [Достоевский 1972–1990, 5: 215]. Таким образом, он отказывается рассматривать игру как исключительно аристократический вид деятельности. Казино, в котором разворачивается действие книги, выглядит довольно неприглядным, а собравшиеся там игроки – кто угодно, но не богатые и элегантные аристократы. Кто-то играет нечестно, на кого-то неприятно смотреть, а другие, как и Алексей, явились туда, чтобы выиграть денег. Никто в этом казино не делает огромных ставок, чтобы похвастаться богатством. Итак, Достоевский подвергает сомнению общепринятую точку зрения на азартные игры как на вид досуга для тех, кто настолько богат, что может не беспокоиться о проигрыше.

Эта тема звучит особенно ярко в том знаменитом отрывке, где Алексей разделяет «две игры, одна – джентльменская, а другая, плебейская, корыстная, игра всякой сволочи». Джентльмен играет ради удовольствия, и результат его не интересует. «Сволочь» играет в (тщетной) надежде на выигрыш [Достоевский 1972–1990, 5: 216–217]. Вскоре после этого он описывает два вида игроков и «искренно и добросовестно причисляет себя ко всей этой сволочи» [Достоевский 1972–1990,5:218]. Он прямо говорит, что не видит «ничего грязного в желании выиграть поскорее и побольше». Более того, он полагает, что именно это желание отличает его от «джентльменов», которым все равно, выиграют они или проиграют [Достоевский 1972–1990, 5: 216]. Итак, Достоевский проводит черту между теми, кто играет ради выигрыша, – ради денег, которые нужны им, чтобы выжить, – и теми, кто играет ради хорошей репутации.

Несмотря на отчаянную потребность в деньгах, стоит Алексею выиграть – и он спускает эти деньги почти так же быстро, как приобрел их. То же самое делал Достоевский. Кажется, спокойнее всего Алексей ведет себя, пока живет с мадемуазель Бланш, обратившей на него внимание после крупного выигрыша. Его совершенно не беспокоят ее безумные требования, и он не обращает внимания, что она тратит все выигранные им деньги. Когда мадемуазель Бланш спрашивает Алексея, не жалеет ли он, что деньги уходят так быстро, он отвечает: «Ну их, поскорей бы уж!» [Достоевский 1972–1990, 5: 305]. Как отмечает Васиолек, Достоевский был категорически неспособен копить деньги [Wasiolek 1972: iv]. Едва выиграв, он торопился их проиграть. Он презирал деньги подобно аристократам, которыми восхищался. Достоевский играл, пока не проигрывал все, что у него было, и тогда, примирившись с собой, уходил из казино.

Эту точку зрения поддерживает и Кэрол Аполлонио: «На протяжении всей своей жизни Достоевский никогда не был в состоянии копить и хранить деньги, даже когда получал солидный доход. Его знакомые пишут, что он почти сразу же был готов отдать любые наличные деньги, попадавшие ему в руки, тем, кто больше нуждался» [Аполлонио 2020: 92].

В потребности как можно быстрее избавиться от денег есть нечто ироническое, учитывая, каких усилий Достоевскому стоило их заработать. Однако это противоречие обретает смысл, если мы рассмотрим, как именно Достоевский относился к деньгам и с чем он их ассоциировал. Рациональное и систематическое накопление денег ассоциировалось у него с цивилизованным миром Запада, а отсутствие материализма, спонтанность и любовь к жизни – с Россией, которую он так любил. Аполлонио пишет: «В мире Достоевского деньги являются символическим обозначением средств, с помощью которых мертвящее рациональное, математическое мировоззрение применяется к живым человеческим отношениям…» [Аполлонио 2020: 85].

1.Кружок петрашевцев – это дискуссионная группа прогрессивных петербургских мыслителей, организованная утопическим анархистом М. В. Петрашевским. Среди участников кружка, помимо прочих, были писатели, преподаватели и студенты, выступавшие против авторитарной власти царя и крепостного права.

2.В. Г. Белинский (1811–1848) был авторитетным литературным критиком и редактором двух крупнейших литературных журналов того времени. В плане идеологии Белинский поддерживал основные ценности западного либерализма и индивидуализма, критиковал царизм и крепостное право, а также выступал против нищеты, проституции, пьянства и жестокого обращения с женщинами. На протяжении своей недолгой жизни Белинский – самый влиятельный критик и идеолог на либеральных позициях – поддерживал литературу, направленную на борьбу с социальными проблемами. Он высоко отозвался о первом романе Достоевского («Бедные люди»), однако вскоре после этого Достоевский прекратил общение с Белинским.

3.Подробнее см. [McReynolds 2011].

4.Подробнее см. статью Кингмы [Kingma 2010].

5.Подробнее о том, как близкие отношения и искреннее отвращение к своим поступкам помогают в процессе излечения от игровой зависимости, см. [Tepperman 2009].

6.В своем обзоре на книгу Хелфанта критик Марта Уинклер пишет: «В последнее время кажется, что история и литературная критика сближаются еще сильнее. На протяжении нескольких лет специалисты, занимающиеся историей культуры, используют в качестве источника художественные тексты. В то же время слависты, работающие в области литературной критики, все активнее погружаются в исторический контекст. Все меньше диссертаций посвящается теориям и моделям эстетики и нарратива. Вместо этого литературоведы обращаются к русской литературе как к источнику информации по культурным, социальным и политическим проблемам» [Winkler 2005: 417]. Уинклер признает, что азартные игры занимают важное место в изучении общества и культуры России XIX века, отмечая тщательный подход Хелфанта и его способность избегать редукционизма – обращаясь к историческому материалу, он не теряет нити литературоведческого анализа. В то же время, говорит Уинклер, у него широкий кругозор: «И хотя исследование Хелфанта основано по большей части на художественной литературе, ею оно не ограничивается. В качестве источников он использует также мемуары, современные критические разборы, тексты публицистического, дидактического и моралистического характера. Его подход включает в себя социологические и антропологические модели – такие как теория игры и теория риска. Хелфант гибко пользуется этими моделями и тщательно отбирает тексты, иллюстрирующие значение азартных игр в культурном контексте России XIX века» [Winkler 2005: 418].

7.Этот аргумент рассматривает Кингма в своей блестящей работе об игромании у Достоевского [Kingma 2010].

Bepul matn qismi tugad.