Kitobni o'qish: «Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины»

Name: Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины
Author: Лорд Дансейни
ISBN: 978-5-389-31177-0

Лорд Дансейни

Shrift:

Посвящается Уильяму Бибу

Lord Dunsany

DON RODRIGUEZ: CHRONICLES OF SHADOW VALLEY

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK

and The Van Lear Agency

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Хронология

До сих пор, даже после долгих и терпеливых исследований, я не могу указать читателю этих «Хроник…» точного периода, о котором пойдет рассказ. Будь это вопрос чисто исторический, никаких сомнений у меня не возникло бы, однако коль скоро дело касается магии и волшебства – каким бы легким ни было наше соприкосновение со столь тонкой материей, – неизбежна некая недосказанность, загадка, тайна, причиною коей является отчасти обыкновенное невежество, а отчасти – страх перед теми страшными заклятиями, с помощью которых волшебство охраняет свои владения от праздного любопытства, так и норовящего потихоньку прокрасться на запретную территорию.

Скажу больше: даже в очень скромных количествах магия, похоже, обладает способностью влиять на время, – подобно тому, как кислота разъедает некоторые металлы, изменяя их естественные свойства, – и тогда точные даты растворяются, исчезают под слоем амальгамы, которая делает их недоступными для глаз даже самых прозорливых историков.

Именно магия, с которой мы имеем дело в третьей и четвертой хрониках, сильнейшим образом затруднила процесс определения точных дат. Читателю я могу с уверенностью сказать только одно – описанные события происходили в последние годы Золотого века Испании.

Хроника первая
О том, как Родригес встретился и попрощался с хозяином «Рыцаря и дракона»

Однажды один сеньор – владыка долин в горах Аргенто-Арес, с вершин которых не видно славного города Вальядолида, – чувствуя, что прожил он на земле достаточно (а годы, что были ему отмерены, он провел в Испании, в ее Золотой век) и что смерть его близка, призвал к себе старшего сына. И когда тот явился в спальню, окрашенную в красноватый полумрак диковинными багровыми портьерами, торжественно-великолепную, как сама слава Испании, старый сеньор обратился к нему с такими словами:

– О мой старший сын! Твой брат чрезмерно учен и скучен; он из тех, кого Господь не одарил теми свойствами характера, которые так любят женщины. Ты же, мой старший сын, знай, что и в этой жизни, и даже после, насколько мне это известно, именно женщинам дано право судить обо всех вещах. Почему это так – ведомо одному Богу, ибо, насколько я их знаю, женщины тщеславны и переменчивы, и все же это именно так. Твой брат, однако, лишен тех добродетелей, которые так ценятся женщинами. Лишь Господу известно, почему они так их ценят, ибо достоинства, о которых я говорю, по большей части суета и обман, однако именно благодаря им стал я владельцем долин в горах Аргенто-Арес (с высоты которых, как клялся Анхелико, ему удалось однажды увидеть Вальядолид), и только с их помощью я приобрел многое другое… Впрочем, все это было давно и ныне давно прошло… Да… Так о чем я говорил?

И старый сеньор, которому почтительный сын напомнил о теме их разговора, сказал вот что:

– Твой младший брат не добьется ничего, и потому я оставлю ему свои долины, ибо иногда мне кажется, что дух его лишен живости и предприимчивости за какие-то мои грехи. Как гласит Священное Писание, да падут грехи отцов на детей их; именно это бремя я пытаюсь ему облегчить. А тебе я завещаю свой самый длинный и гибкий старинный кастильский клинок, который, коли не лгут старинные предания, так страшил неверных…

Он весел и упруг, мой клинок, он звенит и поет особенно громко, когда его сталь встречается со сталью, – так два старых друга поют и звенят бокалами, встретившись за столом после долгой разлуки. Клинок мой послушен и проворен, он всегда побеждает, а если ты что-то не добудешь с ним в битве, того ты добьешься искусной игрой на мандолине, ибо играешь ты отменно, именно так, как играли еще в прежней Испании.

Вот только для того, чтобы петь под резными мраморными балконами, которые – ах! – так хорошо мне известны, выбирай, сын мой, лунные ночи, ибо свет луны даст тебе дополнительные преимущества. Во-первых, в лунной ночи, особенно по весне, юным девам видится романтики гораздо больше, чем в действительности есть ее в твоей персоне, потому что романтика связана с таинственным полумраком и недосказанностью, которых нет у ночи черной и безлунной. А если неподалеку мерцает средь темной травы мраморная статуя, если цветет магнолия, если поет соловей или происходит еще какое-нибудь прекрасное действо, то и это – твое преимущество, ибо юные девы склонны отождествлять со своим возлюбленным все то, что им нравится, но что в действительности не имеет к нему никакого отношения, так как дается нам щедрой рукой Господа.

Есть у лунного света и другое замечательное свойство: коли явятся под балкон посторонние и попытаются тебе помешать, то знай, что и для веселой встречи клинков лунный свет подходит гораздо больше, чем мрак безлунной ночи. О, как любил я наблюдать за игрой моего клинка – так легко он порхал в лунном свете, так ярко сверкал и искрился. При свете луны бойцу можно не опасаться коварного удара, зато сам он получает возможность применить все те благородные приемы, коими славился непревзойденный Себастиани и которые давным-давно стали легендой и седьмым чудом Мадрида.

Старый сеньор замолчал и только вздыхал, словно собираясь с силами, чтобы сказать своему сыну последние слова. Так он некоторое время дышал неторопливо и ровно, а затем заговорил вновь.

– Я покидаю тебя, сын мой, – сказал он, – и я весьма доволен тем, что ты сумел воспитать в себе два основных качества, необходимых настоящему христианину. Я имею в виду владение клинком и искусство игры на мандолине, в которых ты преуспел. Небеса знают, разумеется, немало других искусств, ибо мир широк, а его обычаи – разнообразны, однако среди всех остальных умений эти два нужнее всего.

И старый сеньор вручил сыну старинный кастильский клинок – вручил церемонно и величественно, как это делалось в те времена в Испании, хотя силы его были уже на исходе. Затем он снова откинулся на своей огромной резной кровати под балдахином; его глаза закрылись, алый шелк занавесок зашуршал, дыхание стихло. Но душа старого сеньора, какой бы путь ей ни предстоял, еще не покинула своего дряхлого обиталища, и голос старика зазвучал снова, хотя был он слаб и невнятен. Некоторое время он шептал что-то о чудесных садах, несомненно тех, что цвели и благоухали в солнечной плодородной Испании, охраняемые благородными идальго в самый славный период ее истории, ибо никаких других садов он никогда не видел и не знал. Несколько мгновений его полуослепшая память словно блуждала среди этих благоухающих земных чудес, и, возможно, именно за эти воспоминания зацепилась его душа, спутав залитые лунным светом весенние сады Испании с райскими кущами, ждавшими ее в конце путешествия, и продлив последние минуты пребывания старого сеньора в этом мире. Как бы там ни было, но жизнь его еще не оборвалась; отрывочное бормотание стихло, и в комнате снова наступила тишина, которую нарушало лишь едва слышное дыхание.

Наконец, в последний раз собрав все свои силы и поглядев на сына, сеньор сказал:

– Меч – для битвы, мандолина – для песен под балконами, – и с этими словами он упал мертвым на подушки.

В те времена в Испании не слышно было ни о каких войнах, но старший сын владельца долин Аргенто-Арес, приняв последние слова отца как его последнюю волю, прямо в просторной и сумрачной спальне прикрепил к перевязи свое наследство и решил отправиться на войну – где бы она ни шла – сразу после того, как будет совершен обряд погребения.

Я не стану описывать здесь похороны, ибо о них подробно рассказано в «Черных книгах» Испании, а дела, которые совершил старый сеньор в юности, перечислены в ее «Золотых страницах». О нем упоминает «Книга Дев», а еще о нем можно прочесть в «Садах Испании». Посему я с легкой душой оставлю его счастливо пребывающим в Садах Небесных, ибо уверен, что сам он в полной мере обладал теми качествами, которые считал главными христианскими добродетелями: умением обращаться с оружием и играть на мандолине. И если существует какой-то иной, более трудный путь к спасению, чем тот, которым идем мы, поступая всякий раз в соответствии со своими представлениями о добре, – тогда все мы навеки прокляты.

Итак, тело старого сеньора было предано земле, а его старший сын отправился пешком в дальний путь по дорогам Испании, и с перевязи его свисал полученный в наследство длинный и прямой клинок в прекрасных ножнах голубого бархата с изумрудами. И хотя дорога поворачивала то влево, то вправо, а то и вовсе исчезала, чтобы дать больше места скромным полевым цветам (она делала это по собственной доброй воле, которой у некоторых дорог нет вовсе); хотя она вела то на запад, то на восток, а иногда даже на юг – все равно дорога эта бежала на север, хотя она, конечно, никуда не бежала, а скорее блуждала и петляла, и вместе с ней двигался на север в поисках войны молодой сеньор долин Аргенто-Арес, у которого не было не только долин, но и вообще ничего, кроме клинка и мандолины, которую он забросил за спину.

В Испании в то время стояла Весна, но совсем не такая, какая бывает у нас в Англии. Было только начало марта, но Весна, которая является к нам то ли из Африки, то ли из каких-то других неведомых краев, первым делом приходит на землю Испании, и миллионы нежных анемонов распускаются там, где ступила ее нога.

Только потом Весна приходит на север, на наши острова, и в здешних лесах она не менее прекрасна, чем на равнинах Андалусии. Она свежа, как новая песня, загадочна, словно рунические письмена; правда, после долгого путешествия лик ее немного бледен, и именно поэтому с приходом Весны наши цветы не сверкают в долинах таким ярким, многоцветным пламенем, как это бывает в Испании.

Зато наш молодой человек любовался по пути яркими чашечками южных цветов, пламеневших по обеим сторонам дороги и выглядевших так, словно с Благословенных Небес на Испанию упала радуга и разбилась на миллионы осколков. Всю дорогу – пока шел – он не мог наглядеться на первые в этом году анемоны, и даже впоследствии, много лет спустя, когда бы ни пел он старые испанские песни, он всегда представлял свою страну именно такой, какой она была в тот день, во всем великолепии яркого весеннего убранства. Именно эти воспоминания сообщали его голосу красоту и придавали взору задумчивую мечтательность, что нисколько не противоречило лейтмотиву его песен, и не раз заставляли таять гордые сердца, прежде почитавшиеся холодными.

Так, разглядывая цветы, наш молодой человек добрался до стоявшего на холме селения, даже не устав, хотя и преодолел без малого двадцать миль по живописным дорогам Испании. Между тем наступил вечер, воздух потемнел, и потому молодой человек отыскал в сумерках постоялый двор и, вытащив из ножен свою шпагу, постучал рукояткой в тяжелую дубовую дверь под вывеской «Рыцарь и дракон».

Когда раздался стук, в одном из верхних окон вспыхнул огонек, и на мгновение тьма стала ощутимо плотнее. Затем послышались грузные шаги, как будто кто-то спускался по скрипучим ступенькам.

Назвав тебе гостиницу, любезный читатель, я хотел бы воспользоваться тем промежутком времени, пока шаги приближаются к двери, и назвать также имя молодого человека – безземельного сеньора долин Аргенто-Арес, стоявшего в сгущающейся ночной тьме на пороге первого в своей жизни дома, в котором он просил постоя, – на пороге дома, расположенного так далеко от принадлежавших его отцу долин, на пороге первого своего приключения. Звали его Родригес Тринидад Фернандес Консепсьон Энрике Мария, но впредь мы будем называть его в наших хрониках просто Родригес. Отныне и я, и ты, любезный читатель, знаем, кто имеется в виду, и потому я не стану впредь называть нашего героя полным именем, если только мне не придет в голову время от времени напомнить его тебе.

Между тем тяжелые шаги все спускались по деревянной лестнице, и огонек свечи вспыхивал то в одном, то в другом окне, хотя во всем остальном доме не было видно больше никакого света. Огонек этот, сопровождаемый звуком шагов, опускался все ниже, пока наконец невидимые ноги не перестали терзать скрипучие ступени и не застучали по каменной плитке пола. Теперь Родригес мог расслышать даже дыхание, раздававшееся за дверью в такт шагам. И вот, заглушая его, загремели цепи и отодвигаемые засовы. Дверь распахнулась, и на пороге показался человек со злобными глазами, а лицо его откровенно свидетельствовало о склонности к делам бесчестным. Окинув гостя быстрым взглядом, он неожиданно захлопнул дверь, и молодой человек снова услышал лязг цепей и вернувшихся в гнезда засовов. Дыхание за дверью стало удаляться, а шаги сначала простучали по каменному полу, а затем стали подниматься по ступеням.

– Если бы шла война, – обратился Родригес к самому себе и своему клинку, – то я мог бы провести ночь под звездным небом.

Сказав это, он прислушался, не доносится ли откуда шум битвы, однако все было тихо, и молодой человек продолжил свои рассуждения:

– Однако, поскольку войны пока нет, я предпочел бы заночевать под крышей.

С этими словами он снова извлек из ножен клинок и принялся методично стучать его рукояткой по двери, вглядываясь в древесные волокна и выбирая места, где дерево выглядело слабее всего. И лишь только он увидел, что дубовая доска треснула и от нее вот-вот отвалится длинная щепка, как снова раздались торопливые шаги по деревянной лестнице и каменному полу. В этот раз дыхание превратилось в пыхтение, ибо хозяин «Рыцаря и дракона» изо всех сил спешил спасти свою дверь.

Когда снова залязгали запоры и загремели цепи, Родригес сразу перестал стучать. Как и в прошлый раз, дверь распахнулась, и молодой человек снова увидел перед собой хозяина, глядевшего на него с нескрываемой злобой.

При виде его кое-кто мог бы подумать, что господин сей излишне полон в талии, чтобы оказаться достаточно проворным и ловким, однако Родригес, стоя на пороге и разглядывая хозяина в упор, сумел быстрым юношеским оком разглядеть в фигуре, да и нраве последнего сходство с пауком, который, несмотря на внешнюю неповоротливость и медлительность, проявляет в своих делах завидную быстроту и сноровку.

Хозяин молчал, а Родригес, который редко задумывался о прошлом, полагая, что только будущее мы можем изменять и планировать по своему произволу (и, может быть, даже в этом он ошибался), ничего не сказал ни о запорах, ни о цепях, а просто потребовал ночлега.

Тогда хозяин потер подбородок, ибо ни усов, ни бороды у него не было, а были лишь отвратительные растрепанные бакенбарды. Потому-то он потер свой подбородок и в некоторой задумчивости поглядел на Родригеса. Да, сказал хозяин, у него есть для гостя постель на одну ночь. Ни слова больше он не произнес, только повернулся и повел молодого человека вперед, а Родригес, умевший петь и играть на мандолине, не стал тратить драгоценных слов на разговоры со столь нелюбезным субъектом.

Вместе они поднялись по короткой лестнице из почерневшего дуба, по которой до этого дважды спускался хозяин, и Родригес заметил, что ее толстые балки обглоданы мириадами крыс. Затем оба очутились в проходах, ведущих вглубь гостиницы, и при свете единственной свечи Родригес увидел, что коридоры эти несколько длиннее, чем можно было предположить, разглядывая гостиницу с улицы. Наконец, когда хозяин и гость шли по просторной галерее, в дальнем конце которой находилась предназначавшаяся для молодого человека комната, Родригес догадался, что это была не обычная гостиница, какой она выглядела с дороги, а что она соединялась с замком какого-то древнего и богатого рода, для которого настали черные дни. Высота сводов, обглоданные крысами благородные резные украшения на деревянных колоннах, лохмотья выцветших и изъеденных молью гобеленов – все свидетельствовало о былой роскоши и великолепии. Что же касается черных дней, то их наступление было очевидно даже при слабом мерцании единственной свечи, огонек которой начинал метаться и пригасать с каждым вздохом вырывавшегося из бесчисленных крысиных нор сквозняка – непременного спутника тех, кто нарушал покой старинных коридоров.

Так они достигли комнаты.

Хозяин вошел первым, неуклюже поклонился на пороге и сделал левой рукой приглашающий жест. При этом то ли сквозняки дунули сильнее из щелей и крысиных нор в деревянных панелях стен, то ли просто из-за резкого движения хилый огонек в приземистом подсвечнике пригас, и на несколько мгновений в комнате стало совсем темно. В этом, конечно, не было ничего удивительного, однако Родригесу показалось, что древний мрак, который, никем не тревожимый, долго-долго царил в этой комнате и который давно уже стал частью ее пространства, крайне неохотно отступает перед слабым светом свечи, казавшимся по сравнению с ним каким-то эфемерным, лишенным изящества, несовместимым ни с достоинством, ни с порядком, ни с вековыми традициями. А уж места для темноты и мрака здесь было предостаточно, ибо стены вздымались на такую высоту, что человек едва мог разглядеть потолок, на который, сверкнув глазами, посмотрел хозяин, а за ним и Родригес, проследивший за его взглядом.

Он кивком подтвердил, что доволен своей спальней – как, несомненно, остался бы доволен и любой другой предложенной ему комнатой, ибо молодые люди скоры на решения, а тому, кто согласился остановиться в доме такого хозяина, вряд ли стоило жаловаться на крыс или на обилие паутины, покрытой к тому же древней пылью, от которой темнота в этой зловещей гостинице казалась еще мрачнее.

После этого хозяин и гость повернули и при свете все той же трепещущей свечи пошли в более скромную часть дома. Здесь хозяин толкнул черную дубовую дверь и молча показал гостю обеденный зал.

В зале стоял большой стол, на котором Родригес разглядел голову и несколько окороков вепря; за дальним же концом его восседал плотный, коренастый человек в рубашке без камзола, с аппетитом уплетавший кабанье мясо. Как только хозяин вошел в зал, этот человек вскочил, ибо он был слугой владельца постоялого двора «Рыцарь и дракон».

Возможно, хозяин многое дал понять слуге своим тяжелым взглядом и блеском глаз, однако вслух он сказал только:

– Ах ты, пес! – И, произнеся эти слова и поклонившись Родригесу, хозяин удалился, предоставив молодому человеку самому занять единственное за столом кресло и позволить обслужить себя тому, кто только что сидел в нем и угощался окороком.

Мясо вепря оказалось холодным и жестким, но на полке на стене Родригес заметил тарелку еще с каким-то блюдом, рядом с которой лежал сильно попорченный крысами каравай. И юноша спросил, что это за мясо.

– Язык единорога, – тотчас ответил слуга и, когда молодой человек велел подать себе это блюдо, поставил тарелку перед ним.

Не без опаски приступив к этому кушанью, Родригес остался весьма им доволен, хотя я подозреваю, читатель, что язык единорога принадлежал какой-нибудь старой лошади; тот век был веком доверчивых людей, как, собственно, и все остальные века. Одновременно наш молодой человек указал на трехногий табурет, приютившийся в углу, затем на стол, на мясо и наконец сделал знак слуге, который, сообразив, что ему позволяют вернуться за стол, с готовностью возобновил свою трапезу.

– Как твое имя? – спросил Родригес, когда оба они оказались за столом.

– Мораньо, – ответил слуга, хотя вы, конечно, понимаете, что, отвечая Родригесу, он не мог говорить так кратко. В данном случае я просто довел до сведения читателя суть его ответа, так как названный Мораньо присовокупил к ней всякие испанские слова, которые в нашем современном испорченном языке примерно соответствуют таким понятиям, как «босс», «начальник» и «командир», и благодаря которым его речь прозвучала вполне учтиво и почтительно, как это было принято в Испании в те далекие времена.

Я уже упоминал, что Родригес редко беспокоился о прошлом и заботился в первую очередь о грядущем; именно о своем будущем он и задумался, когда спросил у Мораньо:

– Почему твой достойный, превосходный хозяин в первый раз захлопнул дверь перед самым моим носом?

– А он так поступил? – осведомился Мораньо.

– Он даже счел необходимым задвинуть засовы и накинуть обратно крючки и цепи, хотя я не сомневаюсь, что у него могли быть для этого какие-то важные причины.

– Да, – задумчиво ответил Мораньо, поглядывая на Родригеса. – Он мог так поступить. Вероятно, вы ему просто понравились.

Вот уж воистину Родригес был самым подходящим молодым человеком, чтобы послать его одного в широкий мир с одним лишь клинком и мандолиной, ибо обладал он проницательным и острым умом. Он никогда не настаивал на том, что ему любопытно было узнать, однако все произнесенные слова, которые могли означать что-то важное, запоминал и хранил в памяти, позволяя событиям разворачиваться дальше; таким образом, наш молодой человек действовал подобно охотнику, который, убивая дичь, оставляет ее на месте, а сам движется дальше, за новой добычей, и в конце концов возвращается домой тяжело нагруженный трофеями, в то время как дикарь потрошит и пожирает свою первую жертву на том месте, где она упала.

Прости меня, читатель, но, думаю, услышав, что сказал Мораньо, ты мог бы воскликнуть: «Да разве так обращаются с теми, кто пришелся тебе по душе?!» – но Родригес ничего такого не сказал. Зато он обратил внимание на перстни, коими были во множестве унизаны пальцы Мораньо. Все это были изящные золотые изделия, в которые некогда были вставлены драгоценные камни, о чем свидетельствовали зияющие пустые оправы; в наши дни эти перстни были бы бесценны, однако в те времена, когда ремесленники трудились, во-первых, ради искусства и, во-вторых, ради радости, которую приносила им работа – а было это задолго до того, как искусство и тщание ремесленника стали считаться смешными, когда тонкая работа еще почиталась чем-то само собой разумеющимся, – подобные безделушки ценились не слишком высоко, тем более что были эти перстни не слишком тяжелыми.

Но и по поводу колец Родригес ничего не сказал; ему было достаточно того, что он их увидел. Он только отметил про себя, что все это были не дамские кольца, так как ни один женский перстень не налез бы и на самый тонкий из пальцев Мораньо; следовательно, все они некогда принадлежали кавалерам и вряд ли были подарены ему своими хозяевами, потому что любой, кто владеет драгоценным камнем, носит его на пальце, вставив в перстень, золотые же оправы не изнашиваются, как башмаки, которые господин может в конце концов подарить слуге.

«Нет, – подумал Родригес, – вряд ли Мораньо украл эти украшения, так как вор постарался бы сохранить их целыми или, по крайней мере, с целыми бы и расстался, чтобы выручить за перстни побольше». К тому же лицо Мораньо было честным или, во всяком случае, казалось таковым по сравнению со всем, что окружало юношу в этой гостинице.

Пока Родригес размышлял об этом, Мораньо заговорил вновь.

– Добрый окорок, – сказал он.

Следует заметить, что к этому времени слуга уже покончил с одним из окороков и принялся за другой. Возможно, он сказал так из благодарности за оказанную ему честь и за чисто практические преимущества, вытекающие из данного ему разрешения вернуться к столу; возможно, он просто хотел узнать, будет ли ему позволено расправиться еще с одним куском, а может быть, очарованный открытым лицом Родригеса, он пытался таким способом завязать разговор.

– Ты, наверное, голоден, – заметил молодой человек.

– Хвала Господу, я всегда голоден, – весело откликнулся Мораньо. – Если бы я не испытывал этого чувства, то давно бы умер от истощения.

– В самом деле? – осведомился Родригес.

– Видите ли, – заметил на это Мораньо, – дело обстоит следующим образом: хозяин не кормит меня, и только острое чувство голода заставляет меня красть, то есть добывать себе пищу как раз тем способом, какой вы изволили видеть. Не будь я голоден, я ни за что бы не осмелился так поступить, и тогда…

И Мораньо печально и выразительно взмахнул руками, как бы изобразив полет сухих осенних листьев навстречу смерти и тлению.

– Он не дает тебе никакой еды? – переспросил Родригес.

– Подобным образом многие обращаются со своими собаками, – пояснил Мораньо. – Их тоже не кормят, – тут он радостно потер руки, – и все же собаки не умирают.

– И он ничего тебе не платит? – продолжал допытываться Родригес.

– Ничего, только дает эти кольца.

А сам Родригес, как и подобает каждому настоящему кавалеру, носил на пальце тонкое кольцо – изящную золотую безделушку с оправой в виде четырех крошечных ангелочков, удерживающих прозрачный сапфир. На мгновение молодой человек представил, как хозяин гостиницы берет себе сапфир и как он швыряет кольцо с ангелами Мораньо, однако эта мысль омрачила его настроение совсем ненадолго – не дольше, чем веселое кудрявое облачко, когда оно бросает свою бегучую прозрачную тень на весенние поля Испании.

Мораньо, проследив за взглядом молодого человека, тоже посмотрел на его кольцо.

– Господин, – спросил он, – вынимаете ли вы на ночь клинок из ножен?

– А ты? – в свою очередь поинтересовался Родригес.

– У меня нет шпаги, – ответил Мораньо, – к тому же моя плоть всего лишь простая собачина, которую и охранять-то не стоит; однако вы, чья плоть редкостна, как мясо единорога, нуждаетесь в остром клинке, чтобы оберегать ее. Например, у единорога всегда есть при себе рог, однако даже он иногда засыпает.

– По-твоему, выходит, что спать – плохо? – удивился Родригес.

– Для некоторых – очень плохо. Говорят, бодрствующего единорога невозможно застать врасплох. Что же касается меня, то я всего лишь пес; наевшись окорока, я сворачиваюсь клубком и засыпаю, но дело в том, мой господин, что я-то знаю: утром я обязательно проснусь.

– Ах, – сказал на это Родригес, – утро так прекрасно!

И с этими словами он удобно откинулся на спинку кресла. Мораньо украдкой бросил на него еще один взгляд и вскоре заснул прямо на своем трехногом табурете.

Некоторое время спустя дверь в обеденный зал отворилась, и на пороге появился хозяин постоялого двора.

– Уже поздно, – вскользь заметил он.

Родригес с признательностью улыбнулся в ответ, и хозяин исчез, а молодой человек, оставив Мораньо свернувшимся на полу, куда тот перебрался, разбуженный голосом своего господина, взял со стола свечу, освещавшую обеденный зал, и снова пошел сначала по коридорам гостиницы, а потом по длинной и широкой галерее замка, принадлежавшего некогда древнему и богатому роду, познавшему нелучшие дни, и добрался наконец до своей спальни.

Я не стану тратить слов, описывая эту спальню; если ты, мой читатель, еще не представил ее себе во всех подробностях, то это значит, что ты держишь в руках книгу писателя-неумехи, а если она представляется тебе прибранной и аккуратной, тщательно отремонтированной и свежепобеленной – такой, в которой усталый путник может без опаски заночевать, не чувствуя надвигающейся опасности, – то это значит, что я понапрасну трачу твое драгоценное время. Посему я не стану этого делать и дальше, утомляя тебя, читатель, образчиками «описательной прозы», и подробно рассказывать о том, какая это была мрачная комната с высоким потолком и как царившая в ней ночная тьма подавляла любого, кто остался бы там один.

Итак, молодой человек вошел в комнату и закрыл за собой входную дверь, как делали это многие до него, однако, несмотря на свою молодость, он, в отличие от этих последних, принял и кое-какие меры предосторожности, о которых не подумали его предшественники.

Сначала он вынул из ножен клинок и некоторое время стоял возле входа совершенно неподвижно, прислушиваясь к шороху и писку многочисленных крыс. Оглядев спальню и убедившись, что в нее ведет только одна дверь, Родригес исследовал тяжелую дубовую мебель, украшенную искусной, хотя и почерневшей от времени резьбой, подпорченной к тому же крысами. Он даже отворил дверцы самого большого буфета и потыкал в темноту клинком, дабы выяснить, не спрятался ли там кто, однако резные деревянные головы сатиров смотрели на него равнодушно и холодно, а внутри буфета ничто не шевельнулось. Подумал Родригес и о том, что, хотя на входной двери отсутствует засов, он легко сможет обезопасить себя с этой стороны, поставив поперек входа тяжелую мебель и создав таким образом заграждение, которое на военном языке именуется баррикадою. Тут, однако, ему в голову пришла мысль еще более мудрая. Родригес решил, что затея с мебелью слишком очевидна и что если опасность, которую, казалось, предвещала мрачная и неприветливая комната, действительно грозила постояльцам со стороны двери, которую так легко забаррикадировать, тогда все те благородные кавалеры, которые столь легко расстались со своими золотыми перстнями, украшавшими теперь мизинцы Мораньо, все до единого были совершенными простаками. Нет, что-то более хитроумное, чем заурядное нападение через дверь, позволяло Мораньо получать свое странное жалованье.

Размышляя об этом, Родригес осмотрел окно, сквозь которое в комнату беспрепятственно проникал свет низко стоящей луны, ибо портьеры были съедены молью уже много лет тому назад, однако окно оказалось забрано толстой стальной решеткой, которую ржавчина еще не успела превратить в труху; впрочем, когда наш молодой человек на всякий случай выглянул наружу, он увидел отвесную голую стену, основание которой даже при лунном свете терялось в кромешном мраке глубоко внизу.

Тогда юноша, с обнаженной шпагой в руке, попытался отыскать потайную дверь и вскоре получил довольно полное представление о форме своей спальни, но так ничего и не узнал ни о ее секретах, ни о том, почему безвестные кавалеры расстались со своими перстнями.

Знать о грозящей тебе неведомой опасности не так уж плохо, даже если ее природа остается неясной. Многие, очень многие встретили свою смерть, готовясь к опасности, грозившей только с какой-то определенной стороны. Догадайся они своевременно, что на самом деле даже не представляют, откуда им грозит гибель, и тогда, исходя из этого своего неведения, они стали бы действовать мудрее и, быть может, избегли бы своей печальной участи. Родригес, к счастью, был достаточно проницателен, чтобы ясно сознавать, что не знает, с какой стороны придет к нему беда. Это было единственным его открытием, сделанным в результате тщательного осмотра зловещей комнаты, которая, казалось, приветствовала его колышущимися тенями, вздыхала над его судьбой дуновениями ледяных сквозняков и нашептывала невнятные предупреждения шелестящим шелком траченного молью балдахина над кроватью. Понимая, что больше ничего об опасности он не узнает, Родригес немедленно стал готовиться к тому, чтобы отразить ее: сей молодой человек был неплохо подготовлен к участию в войне. Первым делом он снял башмаки, камзол, сбросил свисавший с плеча легкий плащ и аккуратно сложил одежду на кресле. На спинку он повесил перевязь с ножнами и накрыл их своей широкополой шляпой с пером, чтобы никто не догадался, что кастильский клинок не вернулся на свое законное место. Когда мрачная спальня приобрела такой вид, словно в ней кто-то на самом деле разделся, чтобы отойти ко сну, Родригес занялся кроватью, которая, как он заметил, была довольно широкой и мягкой. То, что на полу обнаружились темные пятна, напоминающие следы давно пролитой крови, нисколько не удивило юношу; как я уже упоминал, спальня, очевидно, располагалась внутри принадлежавшего какому-то некогда славному роду замка или крепости, к стене которого, словно ища защиты, прилепилась жалкая гостиница. Теперь же древний род зачах и исчез; как это произошло, Родригес даже не пытался догадаться, однако вид крови на полу не озадачил и не испугал его. Возможно, когда-то здесь не сошлись во мнениях два кавалера, а может быть, кто-то из постояльцев, не питавший особой любви к грызунам, коротал время, убивая крыс. Словом, пятна крови не обеспокоили его; что действительно поразило Родригеса – как поразило бы и любого, кто волей случая оказался в этой обветшалой комнате, – так это новенькие, чистые одеяла на кровати. Если бы и ты, мой читатель, мог видеть свисавшие со стен и потолка гирлянды серой паутины, если б видел ты осевшую на нее вековую черную пыль, крупных дохлых мух и мертвых пауков и если бы узрел ты молодое паучье племя, многочисленные представители которого то и дело спускались из мрака по невидимым нитям и поднимались обратно, – и ты бы удивился при виде этих прекрасных чистых одеял. Родригес же просто запомнил это и продолжил свои приготовления. Вытащив из-под подушки валик, он уложил его на кровать и накрыл одеялом, а затем отступил на шаг назад и осмотрел получившуюся картину критическим оком, совсем как скульптор, окидывающий взглядом высеченное им из мрамора творение. Потом он вернулся к кровати и слегка согнул валик посредине, а на подушку уложил мандолину, слегка натянув на нее одеяло, так чтобы темное дерево округлой деки чуть-чуть виднелось из-под него. Теперь валик и мандолина удивительно напоминали спящего человека, однако Родригес не был доволен результатами своего творчества до тех пор, пока не поместил шейный платок и башмак в том месте, где должно было быть плечо. Только после этого он снова отступил на шаг и еще раз оглядел свое произведение, на сей раз – с удовлетворением.

Необходимо было подумать и об освещении. Поглядев на луну за окном и – как часто бывает с молодыми людьми – припомнив совет отца, Родригес рассудил, что это, пожалуй, совсем не тот случай, чтобы полученному совету последовать. Вместо лунного света он решил оставить гореть свечу, дабы тот, кто привык орудовать в этой сумрачной комнате при свете луны, столкнулся с освещением менее зловещего свойства. Поэтому наш молодой человек подтащил поближе к кровати небольшой столик, поставил на него подсвечник, а рядом положил раскрытую книгу, которой очень дорожил и которую всегда носил в кармане камзола. Книга эта, поместившаяся как раз между подсвечником и фигурой мандолиноголового «спящего», называлась «Заметки из собора» и повествовала о признаниях молодой девушки, которые, как утверждал автор, ему удалось записать во время Великого поста, прячась по воскресеньям за колонной вблизи соборной исповедальни.

Устроив все это, Родригес спустил с кровати одеяло таким образом, что его угол свесился до самого пола. Затем, не выпуская из рук клинка, он забрался под кровать и закрылся свисающим одеялом и каким-то шелковым покрывалом, посчитав, что этого будет достаточно для его целей, а стремился наш молодой человек к тому, чтобы увидеть любого, кто проникнет в его комнату, прежде чем сам будет обнаружен.

Возможно, кому-то покажется, что дон Родригес проявил чрезмерную подозрительность, однако необходимо помнить не только о том, насколько любопытным было явление лишенных камней колец на пальцах слуги, но и о том, чтó каждый дом дает усталому путнику: один предлагает гостю теплый ночлег возле уютного очага, другой манит сытным ужином, третий сулит веселое вино, и только гостиница «Рыцарь и дракон» грозила смертью; во всяком случае, так подсказывала Родригесу интуиция, а молодые люди часто бывают достаточно мудры, чтобы доверять своим предчувствиям.

Читатель, если он принадлежит к нашему кругу, если ему приходилось бывать на войне и спать в самых невероятных положениях, знает, что трезвому человеку заснуть на полу никак невозможно: жесткие доски не похожи ни на землю, ни на снег, ни на пуховую перину, и даже голый камень оказывается порой куда более удобным. Пол, как правило, бывает твердым, неподатливым и ровным, всю ночь напролет неизменно оставаясь одним и тем же – полом. Дон Родригес, таким образом, мог не бояться, что его сморит сон; именно об этом он подумал, лежа на полу и вспоминая свою любимую книгу «Заметки из собора», которую всегда читал перед сном и которой ему теперь так недоставало. В книге рассказывалось о молодой даме, которая слушала своего любовника, певшего под ее низким балконом полные любовного томления песни, несколько дольше, чем позволяли благоразумие и забота о спасении души, и как потом в искреннем раскаянии она собрала в саду множество роз, считающихся символом любви (о чем, как говорила она на исповеди, известно всему миру), и как однажды лунной ночью она сбросила все эти цветы на вновь явившегося под балкон любовника в знак того, что любовь его отвергнута, и как любовник неправильно истолковал этот ее жест. Далее в книге (и в исповеди) рассказывалось, как эта дама пыталась снова и снова дать своему любовнику понять, что он отвергнут, и весьма занимательно – но и с истинно христианским раскаянием – описывались те недоразумения, которые возникали вследствие этих попыток. Иногда, правда, Родригес забывал кое-какие подробности, и тогда ему очень хотелось подняться и заглянуть в свою любимую книгу, но он заставлял себя лежать неподвижно и лишь прислушивался к тому, как крысы мирно точат дерево и топочут по полу маленькими холодными лапками. До сих пор, впрочем, их не встревожило и не напугало ничто новое, а молодой человек доверял тысячам их ушей так же, как и паре своих собственных.

Вот огромный паук спустился с таких высот, что непонятно было даже, откуда он взялся, а затем снова поднялся в темноту – к потолку, находившемуся где-то далеко вверху. Порой тень скользящего вниз мохнатого насекомого, оказавшегося слишком близко от пламени свечи, приобретала устрашающие размеры, однако Родригес не обращал на это внимания. Он думал об убийце, а не о тенях, хотя они действительно выглядели зловеще и будили в нем воспоминание о неприятной внешности хозяина гостиницы. Но что для него было еще одно дурное предзнаменование в комнате, которая и без того была ими полным-полна? Страшное это было место, и пауки вряд ли могли сделать его страшнее. Правда, Родригес на мгновение задумался о том, что мог бы насадить одного из них на острие своего кастильского клинка – настолько большим этот паук ему показался. Он уже собирался встать и исполнить свое намерение, но счел более благоразумным оставаться на месте и наблюдать, тем более что предполагаемая жертва нашла пламя свечи слишком горячим и поспешно вскарабкалась к потолку, и ее жуткая тень, уменьшаясь на глазах, растворилась в темноте.

Первыми всполошились крысы; что бы ни случилось, звук, должно быть, оказался слишком тих, чтобы напугать их по-настоящему, но беготня и шорох вдруг стали громче. Крысы не разбежались в панике, они сновали по углам и по полу не быстрее, чем прежде, и топот их лап отнюдь не замер. Казалось, будто производимый ими шум, к которому Родригес уже привык и который он почти перестал замечать, слегка изменил свою тональность и зазвучал вдруг в полную силу, так что наш молодой человек сразу насторожился и поглядел в сторону двери, но дверь была закрыта.

Будь на месте моего героя молодой англичанин, он давно бы решил, что не стоит так волноваться по-пустому; он улегся бы в постель и не увидел того, что увидел Родригес. Англичанин подумал бы, что весь этот крысиный шум ему просто почудился. Родригес же увидел веревку, медленно спускавшуюся с потолка, и довольно скоро разобрался, что это именно веревка, а не тень от какой-то особенно толстой паучьей нити. Продолжив наблюдение, он увидел, что тонкий канат опустился к самой его кровати и остановился, не достав до нее на несколько футов. Тогда Родригес осторожно выглянул из своего укрытия, чтобы посмотреть, кто же измыслил столь странное дополнение к собранию зловещих чудес спальни, однако высокий потолок был все так же скрыт мраком, и Родригес не увидел ничего, кроме веревки, свисающей словно из пустоты. Ему, однако, не составило труда догадаться, что в потолке бесшумно открылся люк, это и послужило причиной небольшого переполоха среди крысиного населения спальни.

Молодой человек выждал некоторое время, чтобы посмотреть, что будет происходить с этой веревкой, однако поначалу она висела совершенно неподвижно, как и гирлянды паутины, которые пауки наплели по углам; лишь несколько минут спустя веревка начала потихоньку раскачиваться. Родригес напряг зрение и стал всматриваться в мрачную темноту, желая увидеть, кто раскачивает веревку, однако довольно долгое время – так, во всяком случае, показалось ему, лежащему на полу с кастильским клинком в руках, – он не мог различить ничего определенного. Только потом он увидел, как по веревке, перебирая ее руками, спускается хозяин, да с таким проворством, словно всю жизнь только этим и занимался. В правой руке он сжимал кинжал исключительной длины, однако это нисколько не мешало ему крепко держаться за веревку.

Если при свете свечи тень спускающегося сверху паука могла показаться устрашающей, то тень, которую отбрасывал хозяин, выглядела совершенно демонически. Хозяин и сам напоминал паука, так как его сползающее по веревке тело никак нельзя было назвать стройным, а страшная тень превосходила его истинные размеры не меньше чем в шесть раз. Кстати, отведя взгляд от тени паука и посмотрев на него самого, вы бы сразу поняли, что причиной вашего испуга явилась игра мечущегося на сквозняке огонька свечи, но, переведя взгляд с тени хозяина на него самого, вы увидели бы сверкающие во тьме злые глаза, и тогда вам стало бы очевидно, что самые невероятные, дикие страхи дрожащего пламени не были беспочвенными.

Итак, хозяин медленно спускался по веревке, держа кинжал острием вверх. Когда же он оказался футах в десяти над кроватью, то повернул кинжал острием вниз и принялся раскачиваться на веревке, так что сразу стало понятно: хозяин может спрыгнуть с нее, как с качелей, куда ему будет удобнее. Родригес, наблюдавший за хозяином с пола, хорошо видел, как тот внимательно всматривается вниз, и на мгновение испугался, что хозяину не слишком понравилась мандолина и что он, убедившись, что постоялец отнюдь не прост, снова вскарабкается обратно, дабы привести в действие какой-нибудь еще более коварный план. На самом же деле хозяин просто хотел получше рассмотреть, где находится плечо спящего.

Вниз хозяин прыгнул совершенно неожиданно; перед собой он держал кинжал, на который, вгоняя его в валик в том месте, где, по его расчетам, находилось плечо ничего не подозревающего гостя, и как раз туда, куда мы, засыпая на боку, кладем оружие, оставляя ребра без защиты, он налег всем своим весом. Но в тот же миг, когда хозяин выпустил из рук веревку, дон Родригес вскочил на ноги. Конечно, хозяин увидел молодого человека; их глаза встретились во время прыжка, но что он мог поделать? Он уже нанес удар, его длинный кинжал застрял в матрасе, и кастильский клинок легко вошел ему прямо между ребер.

Хроника вторая
О том, как Родригес нанял примечательного слугу

Когда Родригес проснулся, за окном радостно распевали птицы. Солнце давно встало, и синее небо над Испанией сияло и искрилось. Огромная мрачная спальня тоже посветлела, и угроза, которая всю ночь мерещилась ему по углам, отступила. Разумеется, комната не стала от этого более приветливой и уютной; она по-прежнему казалась скорее обиталищем пауков, чем человека, и все так же была погружена в печальную думу о славном роде, который взрос в ее стенах и который постигли ныне черные дни; как бы там ни было, комната эта не производила больше впечатления сообщницы, призывающей к молчанию, что, прижимая палец к губам, делится с вами своей страшной тайной, имя которой – убийство. Крысы все так же шныряли за деревянной обшивкой стен, однако беззаботные песни птиц и веселый, ослепительно-яркий свет солнца победили мрачный сумрак спальни, и мысли молодого человека без труда выбрались из нее и – свободные и легкие – унеслись в зеленый простор полей. Возможно, в этом виновато было только воображение Родригеса, однако ему казалось, что с гибелью угрюмого хозяина «Рыцаря и дракона», чье тело все еще лежало в изножье его кровати, окружающий мир стал намного приветливей и светлей. Вскочив на ноги, молодой человек подошел к высокому зарешеченному окну и, выглянув навстречу утру, увидел внизу скопление домиков с красными крышами; поднимавшийся из труб дым растекался по сторонам и висел невысоко над землей легким туманом, а между этой невесомой дымкой и крышами домов чертили крыльями воздух стремительные ласточки.

В потрескавшемся глиняном кувшине Родригес обнаружил немного воды для умывания; одевшись, он посмотрел на потолок и подивился изобретательности хозяина, ибо в потолке зияло отверстие, открывшееся совершенно бесшумно – без лязга запоров и скрипа створок, раздвинувшихся в хорошо смазанных пазах и пропустивших тучное тело хозяина. Прямо из середины этого люка свисал перехлестнутый через стропило крыши тонкий канат, – тот самый, по которому хозяин отправился в свое последнее путешествие.

Прежде чем попрощаться с хозяином, Родригес рассмотрел его кинжал, имевший в длину добрых два фута, не считая рукоятки, и с удивлением обнаружил, что это превосходный клинок. На стальном его лезвии молодой человек заметил клеймо с изображением города, в котором без труда узнал башни Толедо; кроме того, рукоять кинжала некогда украшал драгоценный камень, однако теперь небольшая золотая оправа была пуста. Тогда Родригес догадался, что кинжал этот когда-то принадлежал благородному кавалеру и что хозяин «Рыцаря и дракона», должно быть, начинал свою карьеру с кухонным ножом, однако, когда ему в руки попал кинжал, он счел его более подходящим для своего ремесла.

К этому времени Родригес был полностью одет – даже шпага уже висела в ножнах у него на перевязи, и он спрятал кинжал под плащом, решив, что на войне кинжал тоже может пригодиться. Ничто больше не задерживало его, и Родригес, надев широкополую шляпу с пером, весело вышел из спальни. При дневном свете он сразу же обнаружил то место, где коридорчики постоялого двора самонадеянно и дерзко вторгались на территорию старинной крепости с ее огромными галереями. Целых четыре шага потребовалось сделать Родригесу, чтобы преодолеть участок коридора, где стены с обеих сторон оказались сложены из огромных неоштукатуренных каменных блоков; очевидно, это был пролом в крепостной стене, проделанный в один из черных дней, что наступили для наследников могучего рода и их замка, однако теперь уже ничто не указывало на то, хлынули ли в эту брешь вооруженные мечами люди с факелами в руках, или же она была проделана в годы более поздние, проделана специально для хозяина «Рыцаря и дракона», который вступил в крепость, довольно потирая ладони.

Заглянув в обеденный зал, Родригес застал Мораньо уже на ногах. На мгновение оторвавшись от уборки гостиницы «Рыцарь и дракон» – задачи поистине невыполнимой, – слуга поднял голову, а затем снова притворился, будто работает, так как чувствовал легкий стыд оттого, что накануне проявил бóльшую осведомленность о творящихся в гостинице делах, чем подобает человеку честному.

– Доброго утра, Мораньо! – радостно приветствовал его Родригес.

– Доброго утра, – откликнулся слуга.

– Я иду на войну. Может, ты хотел бы найти себе другого господина, Мораньо?

– Разумеется, хотел бы, – отозвался слуга. – Считается, что добрый господин лучше плохого, однако дело в том, сеньор, что мой плохой хозяин связал меня самыми страшными клятвами – клятвами, которых я так до конца и не понял, но которые обязательно погубят меня, в каком бы из миров я ни находился, коли мне придет в голову их нарушить. Я поклялся и Сан-Сатаньясом, и много чем еще, а мне что-то не нравится, как звучит это имя – Сан-Сатаньяс. Таким образом, сеньор, мой плохой господин устраивает меня гораздо больше, чем возможность быть испепеленным огнем небесным уже в этом мире, а кто знает, что будет в следующем?

– Мораньо! – сказал ему Родригес. – Там, у меня на кровати, лежит дохлый паук.

– Дохлый паук, господин? – переспросил Мораньо с таким озабоченным видом, словно доселе ни один паук не смел осквернить своим присутствием мрачную спальню.

– Да, – подтвердил Родригес. – Поэтому я буду требовать, чтобы по пути на войну ты содержал мою постель в порядке.

– Господин! – отвечал Мораньо. – Ни один паук – ни живой, ни мертвый – больше не приблизится к вашей постели…

Вот так получилось, что наша компания из одного человека, в поисках приключения идущего на север по дорогам Испании, стала компанией из двух человек.

– Господин! – сказал Мораньо Родригесу. – Поскольку я не вижу того, кому я служу – а он обычно встает рано, – я боюсь, что с ним могло случиться несчастье, в котором обвинят именно нас, поскольку здесь больше никого нет; хозяин же мой находится под особой защитой конной жандармерии, в просторечии именуемой Ла Гардой, поэтому мне кажется, что не будет ничего плохого, если мы отправимся на войну как можно скорее.

– Вот как, жандармы покровительствуют хозяину! – заметил Родригес с таким удивлением в голосе, какого он никогда прежде себе не позволял.

– Но, господин, – пояснил Мораньо, – иначе и быть не может. Уже столько кавалеров – из тех, кто переступил порог гостиницы и отужинал в этом зале, – исчезли без следа и столько подозрительных следов – например, кровавых пятен – было здесь найдено, что хозяину не оставалось ничего другого, как щедро платить жандармам, чтобы они его покрывали.

И с этими словами Мораньо повесил через плечо железный котелок на ремнях и большую сковородку, а затем снял с крюка в стене широкую войлочную шляпу.

Взгляд Родригеса с неприкрытым любопытством остановился на огромных кухонных принадлежностях, свисающих с кожаной перевязи, и Мораньо понял, что его молодой хозяин не совсем понимает значение всех этих приготовлений; поэтому он сказал ему так:

– На войне, господин, нужнее всего две вещи – хорошая тактика и хорошая кухня. Первая идет в ход, когда военачальники говорят о своих победах и когда историки пишут о войнах в летописях. Военному делу необходимо учиться, господин, и без него ни о какой войне не может быть и речи; однако, когда война уже идет и когда войска встают лагерем на поле битвы, наступает время для кухни, ибо, не получив пищи, человек в большинстве случаев склонен оставить своего противника в живых, тогда как накорми его хорошенько – и он начинает чувствовать такой душевный подъем, что не может вынести и вида врагов, разгуливающих между своих палаток, и испытывает сильнейшее желание прикончить их на месте. Да, господин, хорошая кухня на войне – первейшее дело, а когда войны заканчиваются, вы – образованные сеньоры – должны изучать тактику и стратегию.

И, услышав эти слова, Родригес понял, что в мире существуют истины, которым не учили в расположенной неподалеку от принадлежавших его отцу долин школе Святого Иосифа, где в детстве он постигал книжную премудрость.

– Мораньо! – сказал он. – Давай же немедленно покинем нашего хозяина, чтоб ни в какой мере не помешать жандармам.

Стоило только упомянуть о Ла Гарде, как новый слуга Родригеса заторопился; уста Мораньо замкнули кладезь его премудрости, и оба они покинули гостиницу «Рыцарь и дракон».

Когда же Родригес увидел закрывшуюся за ним мрачную дубовую дверь, в которую он с такой настойчивостью стремился войти и через которую только что вышел навстречу солнцу – вышел благодаря многим предосторожностям и некоторому везению, – он почувствовал огромную благодарность к Мораньо. И правда, если бы не зловещие намеки последнего и – сверх всего – не его замечание, что хозяин не хотел впустить Родригеса оттого, что молодой человек ему понравился, одного только мрачного вида темной опочивальни могло бы оказаться недостаточно, чтобы подвигнуть Родригеса принять все меры для собственной безопасности и тем положить конец страшным делам, творящимся в гостинице.

Вместе с благодарностью испытывал молодой человек и нечто весьма напоминающее угрызения совести, ибо понимал, что из-за него Мораньо не получил своего очередного жалованья – золотого кольца Родригеса с сапфиром в золотой оправе – и что теперь бедняга и вовсе лишился источника средств к существованию. Поэтому молодой человек снял с пальца свой перстень и отдал его Мораньо целиком, вместе с камнем.

Выражения благодарности, в которых рассыпался Мораньо, были – в полном соответствии с той эпохой – весьма цветистыми и могли бы показаться смешными, попытайся я воспроизвести их перед современным читателем, который на месте Мораньо сказал бы просто: «Ты чертовски любезен, старина. Я страшно тебе благодарен!» – и этим бы ограничился.

Именно поэтому я просто отмечу здесь, что Мораньо был весьма доволен, о чем и сообщил своему господину, а Родригес, в дополнение к светлой радости, которую испытывает каждый, кто совершил щедрый и бескорыстный поступок, обнаружил в своем сердце еще одно чувство, какое дарит нам если не удовольствие, то по крайней мере спокойствие (во всяком случае, пока это нам не надоест), а именно возросшее ощущение безопасности; в самом деле, пока перстень оставался на его пальце и пока Мораньо не получил то, что ему причиталось, даже в самый благородный ум не могла не закрасться мысль, что однажды темной ветреной ночью Мораньо таки явится за своим жалованьем.

– Господин! – сказал Мораньо, разглядывая сапфир, который помещался на его мизинце близ первого сустава – единственный камень среди целого ряда пустых оправ. – Вы, несомненно, очень богатый человек.

– Да, – откликнулся Родригес и похлопал рукой по ножнам, в которых свисал с перевязи кастильский клинок.

Заметив, что Мораньо с недоумением рассматривает россыпь мелких зеленых изумрудов, украшавших голубой бархат ножен, он пояснил, что шпага и есть его главное и самое большое богатство.

– На войне, – сказал юноша, – можно завоевать все что угодно, а для клинка нет ничего недоступного. Правда, в заведении Святого Иосифа меня учили, что всем, чем владеет человек, управляют записи на пергаменте и традиции, однако именно хороший клинок кладет начало богатству и позволяет человеку им завладеть. Так сказал отец, прежде чем оставить мне эту шпагу, которая в прежние времена уже завоевывала прекрасные замки со множеством башен.

– А что стало с теми, кто обитал в тех замках до того, как к ним пришла шпага? – поинтересовался Мораньо.

– Они умерли и в печали отправились прямо в ад, – пояснил Родригес. – Так поется в старинных балладах.

После этого некоторое время оба шли молча. Между тем Мораньо – обладатель низкого лба, этого вместилища ума, и обширного чрева, что могло навести постороннего на мысль об ограниченности его умственных способностей, – отнюдь не был лишен способности думать. Как бы медлительны ни были его мысли, он, несомненно, о чем-то размышлял. Неожиданно морщины на невысоком лбу Мораньо разгладились, он весело поглядел на Родригеса, и они пошли по дороге рядом друг с дружкой.

– Господин! – сказал вдруг Мораньо. – Когда на войне вы станете выбирать себе замок, пусть он будет прежде всего таким, чтобы его легко было оборонять, потому что, как гласят старинные песни, захватить любой замок проще простого – так же просто, как в горячке боя легко с ходу взять приступом неприятельские траншеи. Однако, когда войны заканчиваются, наступает пора томительного бездействия и праздности, – время, когда от нечего делать мы начинаем рисковать своей душой, пусть и не переходя черты, за которой ее уже не смогут спасти наши добрые святые отцы.

– Отнюдь нет, Мораньо, – возразил Родригес. – Ни один человек, как учили меня в школе Святого Иосифа, не должен подвергать опасности свою душу.

– Так-то оно так, господин, – отвечал Мораньо, – но ведь человек на войне подвергает опасности тело и все же надеется уцелеть благодаря сноровке и умению обращаться со шпагой; точно так же человек мужественный, с возвышенной душой и благородным сердцем может подвергнуть свою душу риску и все же надеяться привести ее в конце концов к спасению…

– Не совсем так, – заметил на это Родригес и замолчал, погрузившись в размышления о том, что преподавали ему по этому поводу в заведении Святого Иосифа, однако так и не смог вспомнить ничего конкретного.

Так они шли в молчании; Родригес раздумывал о духовном, а Мораньо, хоть и не сразу, обратился к мыслям более земного плана.

Некоторое время спустя Родригес снова обрел способность замечать яркие цветы вдоль дороги и без труда – что свойственно юным – вышел из своей глубокой задумчивости; поглядев по сторонам, Родригес увидел, как волшебство весны заставляет играть удивительными красками всю красоту Испании, и тогда он поднял голову, и сердце его возрадовалось вместе с анемонами – так умеют радоваться сердца людей только в молодом возрасте. Мораньо же продолжал думать о своем.

Прошло довольно много времени, прежде чем прихотливые мысли Родригеса оторвались от цветов, ибо среди этих ранних, нежных ростков весны его юношеским фантазиям было свободно и легко, словно среди самых близких родственников; именно поэтому мысли его пренебрегали пыльной дорогой и бедным толстым Мораньо. Но как только разум Родригеса расстался с красотой цветов, наш молодой человек взглянул на Мораньо и сразу же понял, что его слуга целиком погружен в какую-то заботу; он, однако, продолжал хранить молчание, давая время мысли Мораньо созреть и оформиться, потому что суждения его простого ума уже начинали нравиться Родригесу.

Так, в молчании, они шли еще час, когда Мораньо наконец заговорил. Случилось это ровно в полдень.

– Господин, – сказал он, – в этот час жандармы обычно приходили в «Рыцарь и дракон», чтобы пообедать за счет хозяина.

– Славный обычай, – отозвался Родригес.

– Но, господин, – продолжил Мораньо, – если жандармы не застанут моего прежнего хозяина в его обычном здравии, тогда они сами разыщут в кладовке, чем им пообедать, а затем улягутся спать. Но после этого, господин, после этого – если они обнаружат, что с хозяином случилось что-то недоброе, – они начнут розыски и станут задавать множество вопросов обо всех путешественниках; слишком много вопросов, господин, чтобы мы могли чувствовать себя спокойно.

– Но мы уже отдалились от гостиницы «Рыцарь и дракон» на добрых несколько миль, – возразил Родригес.

– Нет, господин, когда жандармы пообедают, поспят и зададут все свои вопросы, они двинутся за нами на лошадях, – отвечал ему Мораньо.

– Мы могли бы спрятаться, – предложил тогда Родригес и огляделся по сторонам, но увидел лишь равнину под голубыми небесами – поросшую цветами, но плоскую и пустую, лишенную каких бы то ни было укромных мест, где человек мог бы скрыться от преследующих его всадников. Тогда он признался себе, что у него нет никакого подходящего плана.

– Нам ничего не остается, господин, кроме как переодеться, – предложил Мораньо.

И снова Родригес оглядел равнину, но не увидел на ней ни домов, ни людей; при упоминании о переодевании он подумал даже, не преувеличил ли он способности своего слуги рассуждать здраво, но тут Мораньо посвятил его в подробности своего плана, который, согласно даже самым старым летописям, никогда не применялся прежде, в каком бы затруднительном положении ни оказывались беглецы, и который, согласно моим скромным познаниям в области поэзии и прозы, никогда и никем не использовался впоследствии.

А план этот был изобретательным, как сам Мораньо, и немудреным, как его простой ум. Одежда, в поисках которой Родригес тщетно оглядывал цветущие равнины, оказалась совсем рядом, стоило только протянуть руку. Правда, против Ла Гарды никакое переодевание помочь не могло, так как жандармы были слишком подозрительными и мастерски умели распознать любую маскировку. Но именно в этот миг триумфа, когда жандармы поймут, что перед ними ряженые, и когда успех убаюкает подозрительность, которой Ла Гарда была печально знаменита, наступит самое подходящее время, чтобы провести преследователей.

Родригес еще сомневался, но медленный разум Мораньо был уверен в результатах своего часового труда. Молодой господин должен был переодеться в одежду слуги. Когда Ла Гарда обнаружит, что перед ней совсем не тот человек, на которого станет похож Родригес после переодевания, – обнаружит при помощи науки, постижению которой жандармы посвятили свои жизни, – то все их подозрения тут же улягутся и на этом дело закончится. Мораньо же собирался переодеться Родригесом.

Идея эта была совершенно оригинальной, и, будь Родригес вдвое старше своих лет, он немедленно отверг бы ее, ибо возраст руководствуется прежде всего своим прошлым опытом, а опыт может оказаться весьма опасным советчиком, особенно если тебя преследуют. И все же молодой человек отнесся критически к этой новой идее, потому что предложение, походя высказанное его упитанным слугой, удивило его так же сильно, как если бы Мораньо вдруг спел балладу собственного сочинения (а он частенько принимался распевать веселые и озорные испанские песни, отнюдь не исчезнувшие за последние несколько столетий, как, собственно, и некоторые песни иного происхождения и характера).

И Родригес спросил, не обнаружит ли Ла Гарда, что он является самим собой, так же быстро, как обнаружит она, что он – не Мораньо.

– Этого, – заявил Мораньо, – от Ла Гарды ожидать не приходится. Стоит жандармам только заподозрить, что вы, господин, и есть тот самый Мораньо, – и они будут держаться за свои подозрения до последнего – до тех самых пор, пока не будут вынуждены от них отказаться. А тогда они отбросят свои подозрения прочь, как бы в сильнейшем отвращении, и немедля отправятся восвояси, ибо никогда не станут жандармы терпеть подле себя человека, который был свидетелем их ошибки.

– Но у них вскоре может появиться другое подозрение, – сказал Родригес.

– Не совсем так, господин, – ответил Мораньо, – потому что люди, столь же подозрительные, как и Ла Гарда, переходят от одного подозрения к другому довольно медленно. Подозрения для них как расхожий мотивчик, от которого никак не отделаешься.

– В этом случае, – заметил Родригес, – мне придется приложить немало усилий, чтобы доказать им, что я – это не ты, и рассеять их подозрения.

– Это будет нелегко, господин, – согласился Мораньо, – но мы сделаем это, потому что на нашей стороне будет правда.

– А как мы замаскируемся? – спросил Родригес.

– Видите ли, господин, – объяснил Мораньо, – когда вы пришли в наш город, никто вас не знал – все заметили только, во что вы были одеты. Что касается меня, то мое жирное тело известно в поселке гораздо лучше, чем моя одежда, однако и меня Ла Гарда знает недостаточно хорошо, ведь я, как человек честный, всякий раз прятался, когда жандармы приходили в гостиницу.

– Ты правильно поступал, – одобрил Родригес.

– Разумеется, – согласился Мораньо, – потому что, попадись я им на глаза, меня – в силу определенных причин – могли бы забрать в тюрьму, а тюрьма не место для честного человека.

– Давай же переодеваться, – предложил Родригес.

– Господин! – ответил ему на это Мораньо. – Мозги, бесспорно, поважней желудка, к тому же сейчас нам, как никогда, нужно, чтобы они работали; давайте же начнем с того, что усмирим негодование наших животов и заставим их молчать.

И с этими словами он вытащил из-под одежды свернутую мешковину, в которой оказались кусок копченой грудинки и немного сала, а затем снял с плеча огромную сковороду. Надо сказать, что Родригес с самого утра не вспоминал про пищу, однако при виде грудинки мысли о еде захлестнули его, как паводок плотину. Когда же они наконец собрали дров для костра – ибо равнина была совершенно голой, – когда Мораньо разжег огонь и когда в воздухе ощутимо запахло жареной грудинкой, его чувство голода усилилось еще больше.

– Давайте поедим, пока едят и они, господин, – предложил Мораньо. – Пока же они будут спать, мы уточним наш план, а переоденемся, пока они будут в пути.

Так они и поступили: пообедав, они накопали земли и нарвали травы, чтобы набить ими одежду Мораньо, которая без этого висела бы на Родригесе слишком свободно, потом набрали герани и использовали ее краску, чтобы сделать более темным загар на лице Родригеса, а Мораньо добыл из стеблей другой травы сок и смазал им свои обветренные красные щеки, чтобы сделаться бледнее. Наконец, они поменялись одеждой, причем Мораньо пришлось попыхтеть; после этого им осталось только сбрить тонкие, изящные усики Родригеса и приклеить их на верхнюю губу Мораньо соком растения, которое тот без труда нашел. Расставаясь с усами, Родригес вздохнул. Он уже не раз представлял себе восхищенные взгляды, брошенные на эти усы из-под длинных ресниц, – взгляды, сверкающие с резных балконов лунной ночью; разглядывая же усы на их новом месте, он осознал, что теперь все, о чем он мечтал, почти пошло прахом.

Как только усы были приклеены, Мораньо поднял голову и посмотрел вокруг с гордым видом, однако, заметив, вернее, почувствовав скорбь своего господина, вызванную утратой этого украшения, тут же поспешно опустил голову, всем своим видом показывая, что не чувствует ничего, кроме неловкости и стыда, за то, что заставил Родригеса страдать, или же за то, что эта изящная поросль, служившая юноше украшением, выглядит так нелепо и неуместно на его круглом лице.

После этого они пошли по дороге дальше, причем Родригес тащил на себе огромную сковородку и котелок, и держались не рядом, но и не слишком далеко друг от друга, чтобы дать Ла Гарде возможность захватить обоих сразу и предъявить им вдвойне неверное обвинение, способное окончательно спутать жандармам все карты. Мораньо же вышагивал с древним славным клинком на боку и нес за спиной вечно молодую мандолину.

Не успели они уйти далеко, как случилось то, о чем предупреждал Мораньо: в очередной раз обернувшись назад и вглядевшись в то место, где дорога касалась линии горизонта, они ясно увидели на фоне неба, которое еще недавно было безмятежным и пустым, семерых всадников в характерных полукруглых шлемах, отчаянно пришпоривавших своих лошадей.

Когда же семеро заметили двоих, они не пожалели коней и сперва подскакали к Мораньо.

– Ты, – сказали они, – и есть Родригес Тринидад Фернандес Консепсьон Энрике Мария, сеньор Долин Аргенто Арес.

– Нет, господа, – ответил им Мораньо.

Однако для жандармов его запирательства ничего не значили. Напротив, они лишь еще больше воспламенили их подозрительность, как не могла бы воспламенить ее никакая другая улика. Немало людей, горло которых уже стискивали гарротой¹ сильные руки муниципального палача, повидали они, и все, кто этим кончил, начинали с отрицания своей вины. Посмотрев же на мандолину, на нарядный плащ и – особенно – на ножны, украшенные изумрудами (ибо у драгоценных камней есть такая особенность, что, где бы они ни оказались, их замечают повсюду, и так будет до тех пор, пока не изменится человеческая природа или пока изумруды не упадут в цене), жандармы быстро посовещались.

– Нет никаких сомнений, – заявил один из них, – что ты и есть тот, чье имя мы только что назвали.

И Ла Гарда арестовала Мораньо.

Потом жандармы подъехали к Родригесу.

– Ты, – сказали они, – несомненно, и есть некий Мораньо, слуга из постоялого двора «Рыцарь и дракон», добрый хозяин которого, как нам известно, мертв.

– Сеньоры! – отвечал ем Родригес. – Я всего лишь бедный путешественник и никогда не был слугой ни на каком постоялом дворе.

Как я уже указывал, Ла Гарда готова была выслушивать все что угодно, за исключением запирательств; выслушав же два отрицания вины в столь краткий промежуток времени, жандармы рассвирепели до такой степени, что оказались в тот день не в состоянии придумать какую-нибудь другую версию, кроме той, что у них уже была.

Подобных людей, кстати, довольно много; они способны создать приемлемую теорию, обладающую некой логикой, но стоит отнять ее у них или разрушить на их же собственных глазах, и они не смогут тут же повернуть свои усталые мозги в другом направлении и построить другую теорию на месте той, что была низвергнута.

– Как Бог свят, – заявили жандармы, – ты и есть Мораньо! – и арестовали Родригеса.

Когда же всадники стали поворачивать на ту дорогу, по которой пришли, Родригес испугался, что у Ла Гарды может оказаться слишком много свидетелей, способных опознать в нем постояльца гостиницы «Рыцарь и дракон», поэтому он уверил жандармов, что в лежащей впереди деревне найдутся как люди, которые ответят на все вопросы, касающиеся его личности, так и владельцы погребов, где хранится игристое вино самого лучшего сорта, какое только можно сыскать в Испанском королевстве.

Возможно, именно упоминание о вине несколько усмирило гнев жандармов, вызванный отказом подозреваемых признать свою вину, а может быть, ими двигало простое любопытство. Как бы там ни было, пятеро стражников и Родригес двинулись по дороге, которая уводила их еще дальше от зловещего постоялого двора, где молодой человек заночевал прошлой ночью. Двое жандармов и Мораньо остались пока на месте, все еще не в силах решить, какой же путь им избрать, однако оба искоса поглядывали в ту сторону, где, как им только что сказали, можно было отведать прекрасного игристого вина; так и получилось, что Родригес предоставил Мораньо действовать на собственное усмотрение в полной уверенности, что тот сумеет проявить смекалку, в которой молодой человек больше не сомневался.

Вот только сам он не знал ни названия деревни, куда они теперь направлялись, ни имен местных жителей.

Однако у него был план. Шагая рядом с одной из лошадей, он принялся расспрашивать всадников.

– А что, умеет ли Мораньо писать? – спросил Родригес, и жандарм рассмеялся.

– А умеет ли он говорить по-латыни? – снова спросил молодой человек, и все пятеро его конвоиров перекрестились.

И после нескольких минут неспешной езды (и быстрой ходьбы для Родригеса, которому позволили держаться за кожаное стремя) вдалеке над пригорком показались коньки бурых крыш селения.

– Это твоя деревня? – осведомился один из стражей.

– Конечно, – ответил Родригес.

– А как она называется? – спросил другой.

– У нее много названий, – сказал молодой человек.

И тут третий жандарм, узнав форму крыш, воскликнул:

– Это же поселок Святого Иуды-не-Искариота!

– Да, так обычно зовут его посторонние, – кивнул Родригес.

Когда же дорога, совсем по-испански плавно и лениво свернув чуть влево, обогнула пригорок, деревня предстала взгляду уже целиком. Я не знаю, какими словами описать тебе это селение, мой читатель, потому что слова, которые сказали бы тебе о нем, как-то не принято произносить в приличном обществе. «Древний», «старинный», «старомодный» – вот те эпитеты, которые, пожалуй, можно было бы употребить, говоря о нем. Между тем в этом селении не было никакой особенной старины, какой не могли бы похвастать другие деревни; как и многие другие, оно было рождено ходом времени, а вынянчило его лоно равнин и долин Испании. Не было селение и старше соседей, хотя, как и они, обладало собственным характером и походило только на себя самого; в целом мире не было второго такого, хотя отличалось оно от прочих не больше, чем брат от брата. Для тех же, кто жил здесь, это селение было особенным, не похожим на весь остальной мир.

Большинство высоких беленых домов с зелеными дверями столпилось вокруг базарной площади, где вышагивали голуби, витали разнообразные запахи и лежали лучи клонившегося к закату солнца; когда же Родригес со своими конвоирами приблизился, из-за угла дома в дальнем конце площади раздались пронзительные призывы торговца.

Теперь, наверное, время уже разрушило это селение. Столетия пронеслись над ним; некоторые – грозные, как буря, некоторые – спокойные и ленивые, но было их столько, что дома, которые предстали взору молодого человека, уже, несомненно, превратились в руины. Насколько мне известно, поселок с тем же названием и сейчас может стоять где-то на равнинах Испании, но тот Святой Иуда-не-Искариот, где побывал Родригес, исчез навсегда, как ушедшая юность.

Несколько на отшибе Родригес заметил домик священника под аккуратной черепичной крышей, скрытый небольшой рощицей густых деревьев. На него-то он и указал, и Ла Гарда послушно направилась туда.

И снова Родригес спросил у конвоиров:

– Знает ли Мораньо латынь?

– Бог с тобой, – ответили ему жандармы.

Спешившись, они отворили вызолоченную с обеих сторон калитку в невысокой стене, сложенной из округлых булыжников, прошли по узкой дорожке между густыми зарослями падуба и оказались перед зеленой дверью дома. Они потянули за ручку, соединенную с колокольчиком, рукоятка которого была исполнена в виде резного медного символа, имеющего отношение к церковным таинствам. Звон колокольчика разнесся по всему дому, высокий и мелодичный. Когда же священник открыл, Родригес сразу обратился к нему на латыни. А священник ему ответил.

Сначала жандармы даже не поняли, что произошло на их глазах, а священник поманил их внутрь, потому что Родригес спросил, найдутся ли у него чернила.

И вот они вошли в комнату, где на столе стояла серебряная чернильница и лежало серое гусиное перо. Не представляй эту чернильницу, мой читатель, такой, какие продаются в наши дни, – их серебряные стенки не толще листка бумаги, а узор непременно выполнен каким-то модным художником. Нет, это была прекрасной формы чернильница из литого серебра с углублением для чернил. В углубление была налита та магическая жидкость, которая правит миром и изменяет ход истории; в которой растворена воля короля, навеки устанавливающего свои законы; которая способна передать долины новым владельцам; которая помогает законным хозяевам удерживать замки; которая означает смерть, если ею с мрачной торжественностью пользуется королевский судья, и которая приносит в мир вечную радость, когда ею пользуется поэт.

Неудивительно поэтому, что жандармы взирали на чернильницу с благоговейным трепетом, неудивительно, что они снова перекрестились, а Родригес обмакнул в чернила перо и стал писать.

Тогда наступила мертвая тишина, ибо челюсти у жандармов отвисли, а старый священник слегка улыбнулся, так как он уже понемногу начинал понимать, в чем тут дело, и, будучи другом простых людей, любил Ла Гарду не сильнее, чем предписывалось ему правилами и долгом.

Тогда вдруг заговорил один из жандармов, дерзостью пытаясь вернуть себе уверенность.

– Мораньо продал душу Сатане, – заявил он, – продал в обмен на помощь нечистого. Это Сатана научил его язык произносить латинские фразы и направил руку с пером!

Услышав это, жандармы обрадовались, ибо происходящему было найдено объяснение, которого минуту назад они отыскать не могли; как всех людей в подобных ситуациях, их нисколько не волновало, подходящее ли это объяснение, – так человек в пустыне, неожиданно обнаружив воду, не станет допытываться, хороша ли она.

Тогда священник произнес несколько слов и начертил в воздухе знак, против которого может устоять только сам Сатана, да и то с огромным трудом, в то время как все его чары и заклинания непременно теряют силу. И после этого Родригес снова начал писать.

Вот тут-то Ла Гарда замолчала. Наконец предводитель жандармов, заручившись свидетельством своих подчиненных, заявил, что он не выдвигал никаких обвинений против этого путника; более того, он утверждал, будто они сопроводили почтенного путешественника до поселка просто из уважения, так как дороги в настоящее время небезопасны, а закончил тем, что теперь они вынуждены откланяться, потому что их призывает долг. Засим жандармы отбыли, глядя прямо перед собой и сохраняя на лицах суровое и озабоченное выражение, и погоняли своих лошадей, словно люди, спешащие с важным поручением. А Родригес, поблагодарив их за то, что они охраняли его по дороге, вернулся в дом и, усевшись рядом со своим спасителем, поведал ему о гостеприимстве постоялого двора «Рыцарь и дракон».

Его рассказ не был подобен исповеди, а напоминал скорее повествование о счастливом событии, ибо молодой человек рассматривал быструю кончину лучшего друга жандармов, происшедшую в темной, населенной пауками комнате, как истинное благословение для Испании, как нельзя лучше соответствующее светлым весенним дням. И святой отец порадовался этому вместе с ним, как радуются мирные люди, слушая истории о кровавых делах, которые их не коснулись. Когда же Родригес закончил свой рассказ, священник весьма его упрекнул и, объяснив молодому человеку истинную тяжесть такого греха, как человекоубийство, сказал, что сейчас хоть и с трудом, но отпущение грехов еще может быть получено, тогда как в будущем – по такому же поводу – прощение вряд ли будет ему даровано. А Родригес внимал священнику с самым серьезным выражением лица, которое юность так хорошо умеет состроить, в то время как мысли ее уносятся далеко и танцуют легко и беззаботно в полях, полных грез о приключениях и о любви.

За окнами понемногу сгустилась тьма, и, когда принесли лампы, святой отец спросил Родригеса, в каких еще кровавых событиях принимал участие его клинок. Родригес же прекрасно знал славную историю своей шпаги, почерпнув ее из старинных песен и преданий, и, хотя священник угрожающе хмурился всякий раз, когда слышат о том, как блестящая сталь вонзалась меж ребер христиан; хотя кивал, как при благословении, когда слышал о победах над неверными – злейшими врагами Господа; хотя он даже ахнул и поджал губы, когда узнал о некоторых проказах этого клинка, совершенных ночью в благоуханных садах в часы, когда рыцари Христовы должны спать, а оружие – висеть в ножнах на стенах; хотя временами он цокал языком и слегка всплескивал руками – он все так же внимательно наклонялся к Родригесу и слушал его не перебивая, представляя себе описываемые события с такой завидной достоверностью, словно перед его сверкающими глазами воочию представали все скорбные картины насилия и греха.

Между тем настала настоящая ночь, и дело потихоньку двигалось к рассвету, но никто из них не замечал, сколько времени пролетело. Когда же Родригес заговорил о вечере в саду, о котором прекрасно рассказывала старинная песня; о теплых сумерках под вечерней звездой в начале лета и о клинке, который, по своему обыкновению, посетил этот сад; когда он заговорил об отце своего отца на языке поэтов, с легкостью пробираясь среди сладких ароматов огромных цветов и ориентируясь в темноте сада не хуже пролетавших над головой ночных мотыльков; когда он упомянул о чуть слышном вздохе и о близкой опасности, грозящей телу или душе, и когда святой отец уже готов был снова воздеть обе руки к небу… вот тогда-то и раздался громкий стук в запертую зеленую дверь.

Хроника третья
О том, как Родригес пришел в дом чудес

Это был толстяк Мораньо. Он без труда разыскал Родригеса, потому что, куда бы ни направлялась Ла Гарда, это становилось известно всем, а слухи о появлении жандармов еще долго-долго, словно запах лисицы, сохраняются в тех местах, где они побывали. О своем избавлении Мораньо сообщил не больше, чем пес, прибежавший домой после нескольких часов отсутствия, – пес, который вернулся назад к своему хозяину, лишь слегка запыхавшись. Возможно, его кто-то изловил, но он ухитрился сбежать: это дело вполне обычное и слишком естественное, чтобы пытаться рассказать о нем при помощи языка знаков, которым владеют собаки.

Метод Мораньо отчасти напоминал способ, при помощи которого отделался от своих конвоиров Родригес; но если последний заговорил на латыни, то Мораньо упирал в основном на речь простонародную, которая, ничем не сдерживаемая и изливающаяся свободным потоком, сначала крайне удивила жандармов своими крепкими выражениями, а затем просто привела их в восторг.

– И они так и не заподозрили, что ты – это ты? – спросил Родригес.

– Нет, господин, – ответил Мораньо. – Я сказал им, что я родной брат короля Арагонского.

– Брат короля Арагона?! – воскликнул Родригес, не сдержав удивления.

– Разумеется, господин, – кивнул Мораньо. – И они узнали меня.

– Узнали тебя?! – удивился священник.

– Именно так, – подтвердил Мораньо. – Они тут же заявили, что они сами короли Арагона, и таким образом, святой отец, признали во мне своего брата.

– Этого тебе не следовало говорить, – сказал на это священник.

– Преподобный отец, – возразил Мораньо, – клянусь Небом, я уверен, что сказал лишь чистую правду! – Тут он глубоко вздохнул и добавил: – А теперь это перестало быть правдой.

Вздыхал ли он над тем, что потерял веру в существование столь высокородных родственников, или же грустил об утрате того особенного состояния духа, когда подобная уверенность приходит легко, как глоток воздуха, – этого по его вздоху понять было нельзя. Как ни расспрашивали его Родригес со священником, Мораньо ничего больше не прибавил; он же вернулся к своему господину, так о чем тут еще говорить? Он здесь, a Ла Гарда убралась восвояси.

А затем преподобный отец угостил их роскошным ужином, угостил, несмотря на позднее время, ибо не один час прошел незамеченным, пока он слушал рассказы о грехах, совершенных клинком Родригеса. Выставил он и вино, вино золотистое, особого сорта, уже давно – увы, мой читатель! – исчезнувшего. Впрочем, вина этого он не предложил Мораньо, боясь, как бы тот снова не стал тем, кого священник не хотел бы опять вызвать к жизни, – страшным и грозным идальго, братом короля Арагона. Лишь после ужина, когда звезды прошли бо`льшую часть своего небесного пути, он поднялся и предложил Родригесу лечь в постель; поглядев же на Мораньо, священник задумался, где положить его, однако прежде, чем он успел сказать, что в доме нет еще одной кровати, Мораньо встал и, отойдя в уголок, улегся там, свернувшись клубочком. Когда же гостеприимный священник приблизился к нему и спросил, не нужно ли чего-нибудь еще, Мораньо уже почти спал и лишь после того, как к нему обратились дважды, сумел пробормотать только: «Соломки, святой отец, соломки!»

Тогда этот добрый человек принес ему целую охапку душистой соломы, а сам пошел проводить Родригеса до его спальни, однако не успели они достичь ее, как Мораньо уже вернулся в Арагон и гордо расхаживал там в золотых туфлях (которые иногда казались ему крыльями) среди прочих младших принцев.

Перед тем как отправиться спать, Родригес – в качестве последней предосторожности – пристально взглянул на добродушное лицо своего хозяина и – не заперев дверей и оставив клинок вне пределов досягаемости – спокойно проспал до тех пор, пока звонкий щебет птиц среди ветвей падуба не сделал сон невозможным.

Третье утро странствий Родригеса пылало над Испанией, словно раскаленная медь; цветы, трава и небо искрились и сияли с равной силой. Когда молодой человек вышел из спальни и пожелал хозяину доброго утра, Мораньо уже давно был на ногах; он проснулся на рассвете, потому что чем скромнее и простодушнее живое существо, тем ближе оно к земле и солнцу. Те же силы, что разбудили птиц и заставили раскрыться цветы, расшевелили и грузное тело Мораньо, прервав его сон, как прервали они ночную песнь соловья. Путники быстро позавтракали, и Родригес поднялся, чтобы откланяться, боясь, что злоупотребляет гостеприимством священника. Немедленному его уходу, однако, воспрепятствовала знаменитая испанская вежливость, ибо последний тотчас объявил Родригесу, что в его распоряжении не только весь дом, но и маленькая дубовая рощица.

Если бы я изложил тебе, читатель, хотя бы половину того, что произнес преподобный отец, ты наверняка бы вскричал: «Да этот писака просто свихнулся! К чему мне вся эта цветистая чушь?!» Посему, читатель, я почту за благо промолчать и не повторять того, что говорил священник. Давайте же считать, что он просто сказал: «Все в порядке», а когда Родригес опустился на одно колено и сердечно его поблагодарил, священник ответил: «Не стоит благодарности!» – после чего Родригес и Мораньо ушли. И если при этом мы немного погрешим против Истины, то в этом виноват не я, а тот век, для которого написана эта повесть.

Снова дорога, снова пыль, снова пение птиц и блеск травы – вот что со всех сторон окружало наших путешественников, на сколько хватало глаз, и лишь далеко-далеко показались над горизонтом бледно-голубые вершины гор.

Оба все еще были одеты в одежду друг друга, однако не успели они как следует отойти от поселка, как Мораньо, знавший обычаи и повадки Ла Гарды, объяснил, что, арестовав двух путешественников на этой дороге, жандармы станут арестовывать по два человека и на всех других дорогах, дабы явить всем беспристрастность Закона, которую почему-то постоянно необходимо доказывать, и что поэтому на дороге, по которой они теперь идут, все путники еще довольно долго будут в безопасности.

Услышав эти слова, Родригес подумал, что в них заключена немалая доля здравого смысла, и действительно, Мораньо был прав, поскольку в то время в Испании существовали замечательные, хотя и принятые очень давно, законы, которые мало чем отличались от нашего безупречного законодательства. Потом хозяин со слугой снова обменялись одеждой, отдав друг другу все, что брали, и только изящные черные усики – увы! – так и не вернулись к своему законному владельцу; Родригесу казалось, что он лишился их навсегда, потому что новая поросль на верхней губе представлялась ему призрачной, существующей в далеком будущем, отдаленном от настоящего долгими-долгими днями, какие бывают только в юности.

Мораньо же, стоило только ему очутиться в той самой одежде, с которой он вот уже на протяжении многих лет не расставался ни днем ни ночью, буквально на глазах раздался во все стороны; и это никакая не метафора, потому что он действительно стал ощутимо полнее.

– Ах! – воскликнул Мораньо и глубоко вздохнул. – Прошлой ночью, когда я был в вашей роскошной одежде, мне снилось, что я занимаю очень высокий пост. Теперь же, сеньор, мне стало намного удобнее.

– Так подумай о том, что было бы для тебя лучше, – заметил на это Родригес. – Что бы ты предпочел, если бы получил возможность выбирать между высоким положением и спокойствием?

Уже в те времена подобный вопрос был довольно избитым, однако Родригес задал его с одной лишь целью – поглубже проникнуть в кладовые простодушной мудрости Мораньо; так рыболов бросает в реку простого червя в надежде вытащить крупную рыбу. Но на сей раз его ждало разочарование, ибо Мораньо не только не произвел никакого анализа ситуации, но даже не сообщил своего мнения на сей счет, сказав только:

– Сейчас мне удобно и спокойно, сеньор; как я могу судить о тех, кто покоя лишен?

И ничего больше он не прибавил. Казалось, что возвращение одежды, с которой Мораньо расстался на один день и одну ночь, умиротворило слугу до такой степени, что врата, ведущие в кладовые его ума, наглухо закрылись, – такое случается даже с поэтами, живущими в чрезмерной роскоши.

А Родригес задумался о цели своего путешествия, и вдвоем они заспешили дальше в поисках войн.

Долго шли они молча по безлюдной равнине. Лишь час спустя им навстречу попался караван из нескольких осликов. Каждое животное было навьючено грузом пробки, которую крестьяне везли из отдаленных лесов. Некоторые из погонщиков весело пели на ходу, и вся процессия, освещенная ярким солнцем, медленно двигалась по дороге.

– О сеньор! – заметил Мораньо, когда караван прошел мимо. – Как же не по нутру мне эта их томная медлительность!

– Почему, Мораньо? – удивился Родригес. – Ведь вовсе не Господь создал спешку.

– Сеньор мой, – ответил Мораньо, – я прекрасно знаю, кто создал спешку, да минует его царствия моя душа. И все же для нас с вами очень скверный знак, что эти люди движутся так медленно и неторопливо. Вам нужен замок, сеньор, а я… я тоже не хотел бы до конца моих дней скитаться по дорогам, убегая от Ла Гарды и не имея в жизни никакого угла, где можно было бы приткнуться и как следует выспаться. Мне хотелось бы, чтобы в подвале вашего огромного замка нашлась для меня хорошая охапка соломы.

– Да, да, ты непременно ее получишь, – уверил Мораньо его господин. – Но скажи, чем так расстроили тебя погонщики? – добавил Родригес, заметив, что Мораньо оглядывается через плечо вслед каравану и хмурится так, что, казалось, пред этим взглядом померкла безмятежная радость Весны.

– Воздух все еще полон песен, – мрачно сообщил Мораньо, – но звучат они так, словно души этих людей уже летят в преисподнюю, хрипло каркая на лету своими грешными голосами. И погонщики не торопятся, они мешкают и едва волочат ноги…

Да, Мораньо действительно не на шутку разозлился.

– Но, – возразил Родригес, – чем же так уязвила тебя их неторопливость?

– А войны? Где войны, сеньор?! – выпалил Мораньо, и его круглое лицо раскраснелось еще сильнее. – Если бы где-нибудь поблизости шла война, то ослы валялись бы убитыми, погонщики бежали бы бегом, отовсюду слышались бы крики и стенания, а вокруг царило бы смятение и творилось все что угодно, кроме того, что мы только что видели.

А погонщики шагали все так же неторопливо, с песней, медленно удаляясь. Мораньо был абсолютно прав, хотя я и не представляю себе, как он догадался!

Но вот ослы и люди почти исчезли из виду, однако этого было отнюдь недостаточно, чтобы их не настигал гнев Мораньо.

– Лентяи и мошенники! – ворчал раздосадованный Мораньо, и еще долго, пока то с одной, то с другой стороны доносились обрывки далекой песни, разносимой над равниной теплыми ветрами, спешащими по поручениям Хозяйки-Весны, он вполголоса проклинал погонщиков. И похоже, гнев Мораньо подогревали не столько действительные или мнимые грехи крестьян, сколько та уйма свободного времени, которая была в их распоряжении, чтобы нагрешить.

– Мир с тобой, Мораньо, – сказал наконец Родригес.

– Именно это больше всего меня и заботит, – откликнулся слуга.

– Что же?

– Да этот самый мир!

– Мораньо! – обратился к нему Родригес. – Когда я был молод, мне довелось изучать записанные в книгах дела людские, и я понял, как творится история. Теперь я знаю, что нет таких вещей, в которых люди находили бы удовольствие и от которых сами бы избавились; наше время, похоже, меняет все обычаи и традиции, но оно не изменило ничего в наших склонностях и пристрастиях; каждая глава каждой книги учила меня, что войн просто не может не быть.

– Времена изменились, сеньор, – печально сказан Мораньо. – Теперь совсем не то, что бывало прежде…

Но в словах Мораньо не было мудрости, ибо гнев затмил его разум. Над цветущей равниной все еще разносилась едва слышная песня погонщиков.

– Сеньор! – заявил Мораньо сурово. – Есть на свете люди, подобные этим неотесанным грешникам, которые находят удовольствие в мире. Может быть, мир и был ниспослан на Землю благодаря ихним мерзким пристрастиям.

– Наслаждаться миром, – заметил Родригес, – можно только по контрасту с войной. Если бы война исчезла, мир тотчас лишился бы радости. А ни в одной книге, которую я прочел, человек не расставался добровольно с тем, что приносит ему наслаждение.

Само слово «контраст» и его значение были именно такими, как их понимают склонные к размышлениям умы, – они были результатом образования. Мораньо думал изо всех сил, и все же слово «контраст» ничего ему не говорило. Это положило конец их беседе. К тому же песни погонщиков, какими бы невесомыми они ни были, оказались слишком тяжелой ношей для праздного весеннего ветра, который ленился разносить их слишком далеко. Не слыша песен, Мораньо перестал проклинать погонщиков.

Между тем далекие горы вздымались все выше, словно потягиваясь со сна и поднимая головы. Иногда казалось даже, будто они пристально всматриваются в расстилающуюся перед ними равнину. Далекие и сумрачные, словно сама Судьба, в свете раннего утра похожие на бледных духов, они выглядели особенно хмурыми, особенно зловещими и источенными заботами. Казалось, они готовы вмешаться в дела Земли и с угрозой поглядывают на ее обитателей. И все же путники шли вперед, а горы продолжали расти. Наконец наступил полдень, когда вся Испания засыпала.

Не вдруг, незаметно, но равнина вокруг изменилась, словно прохладные горные ветры засеяли ее новыми растениями; то тут, то там нашим путешественникам встречались заросли кустарников – привольно разросшихся, спутанных и таинственных, ибо великую Природу некому научить быть аккуратной.

Они выбрали для отдыха густую поросль таких кустарников, стоявших у дороги словно цыгане, ненадолго прервавшие свое волшебное странствие, чтобы разбить лагерь, и готовые с рассветом снова сняться с места и пойти дальше, оставив после себя лишь следы короткого отдыха и ни малейшего намека на свои дальнейшие судьбы; во всяком случае, именно такими – волшебными, вольными, непостоянными – представлялись нашим путникам эти заросли.

Здесь Мораньо улегся на краешке тени под одним кустом, а Родригес расположился в самой середине тени другого, благодаря чему каждый, кому случилось проходить мимо, сразу понял бы, кто из двух путешественников более опытен. Мораньо, по своему обыкновению, заснул почти сразу, а Родригес еще некоторое время бодрствовал, забавляясь новыми впечатлениями, которые он мысленно поворачивал то так, то этак. Наконец он тоже задремал, и птица, которую спугнуло явление людей, решила, что может без опаски вернуться в свою вотчину в кустах азалии.

Родригес заснул позже, а проснулся раньше, так как тень покинула его и он очутился на самом солнцепеке; что касается Мораньо, то он все еще наслаждался прохладой, только теперь тень накрывала его не краем, а серединой. Но полно, читатель… Я не стану описывать тебе крепкого сна Мораньо, ибо моим намерением было усладить тебя приятным повествованием о счастливой земле, о ее Золотом веке и о прекраснейшем времени года; я должен рассказать тебе о молодости, о старинном клинке, о птицах, цветах и солнечном свете, освещавшем равнину, которой не коснулись еще никакие мысли о прибыли и коммерции; к чему же мне описывать сон этого толстяка, чья жирная туша распласталась на земле, словно уродливый низкий холм?

Родригес настиг сбежавшую от него тень и лежал, отдыхая, до тех пор, пока не проснулся Мораньо, мгновенно разбуженный не то дурным сном, не то просто кашлем. Из недр своих одежд, которые за прошедшие два дня стали для него едва ли не дороже, чем родной дом для того, кто долго скитался в чужих краях, он снова добыл кусок грудинки. Затем пришел черед сковороды и костра – такой всегда была Гостиная Странников.

Эта гостиная повидала немало стран, но повсюду над ней была только одна крыша. Мы гордимся своей крышей – все те, кто принадлежит к избранному кругу Странников. Мы хвастаем ею перед друзьями, показывая им раскинувшуюся над ночной землей крышу нашей гостиной, где нашлось место для Альдебарана, для Большой Медведицы и Ориона и где на дальнем конце горит Южный Крест. Да, мы гордимся нашей крышей, особенно когда она мерцает над нами во всем своем великолепии.

Ах, о чем это я?.. Ведь я хотел рассказать о грудинке. Есть особый способ, каким готовят ее в нашей Гостиной и о котором я хотел бы рассказать, да не смогу. Я пробовал там такую грудинку, какой вы не едали даже в «Рице». Нет таких слов, чтобы описать чудесный вкус этой грудинки, и поэтому я заговорил о звездах. Но может быть, читатель, ты – один из нас, и тогда ты поймешь меня без слов. Вот только, черт меня побери, почему не можем мы снова вернуться туда, где дрожит на стене нашей Гостиной низкая Вечерняя звезда?

Когда наши путешественники встали из-за стола, когда они поднялись с земли и Мораньо снова повесил через плечо тяжелую сковородку, добавив еще немного жира на засаленную ткань своего камзола, которая, казалось, едва способна была удержать на себе эту дополнительную порцию, оба заторопились дальше, ибо до сих пор им не встретилось никаких признаков жилья, если не считать неясного темного пятнышка, похожего на одинокий дом, которое Родригес заметил над расселиной в горах.

С восьми утра и до полудня они шагали не ленясь и не мешкая и, с тех пор как их взорам предстали бледно-голубые горы, прошли не меньше пятнадцати миль. Теперь же с каждой преодоленной ими новой милей пятно, замеченное Родригесом на самом страшном и темном гребне, становилось все больше и больше похоже на дом. И все же ни тогда, ни чуть позже, когда путешественники увидели его вблизи, ни даже потом, когда они вспоминали его много лет спустя, это строение не казалось им ни нормальным, ни естественным. Глядя на странный дом, Мораньо только время от времени крестился и ничего не говорил.

Так, без остановки, они шагали всю вторую половину дня, и Родригес, заметив, что его слуга проявляет признаки усталости, которая редко приходит к юным, указал Мораньо на дом в горах, отчего-то казавшийся много ближе, чем он был на самом деле, и пообещал, что в этом доме они найдут ужин, достаточно соломы и приют на ночь. И он не изменил своего решения даже тогда, когда странный облик здания, казавшегося совершенно иным, если смотреть под разными углами, наполнил Родригеса неясными предчувствиями, и продолжал придерживаться провозглашенного им плана; так, пренебрегая ночлегом в компании дружелюбных звезд, они продолжали идти к дому, крытому какой-то подозрительной крышей.

Всю вторую половину дня путешественники шагали вперед, храня молчание, ибо взгляды, которые, казалось, бросал на них из-за опасных скал этот дом, изгнали из сердца Родригеса всю радость и заставили даже менее чувствительного Мораньо на время расстаться с обычной говорливостью, если, конечно, можно было считать говорливым человека, слова которого извергались наружу, только если в глубинах его души рождалась какая-нибудь простая мысль философского свойства. А дом действительно словно исподволь к ним приглядывался, ибо по мере того, как дорога извивалась и петляла, строение на горе поворачивалось к ним то одним, то другим боком, показывая стены, сходившиеся под странными углами, и удивительной формы кровлю, которая с разных сторон выглядела по-разному. И все эти стены словно бы тоже рассматривали путников, рассматривали поочередно, сменяя друг друга неуловимо, плавно, но настойчиво, словно говоря: «Дайте и нам взглянуть».

Мрачные горы высились теперь не прямо перед путниками, а несколько правее тропы, однако довольно скоро впереди, словно великаны, встающие ото сна, выросли новые вершины, перегородившие дорогу неприступной, могучей стеной, обогнуть которую тропа не могла, как ни вилась, как ни петляла из стороны в сторону. В конце концов дорога стала забирать вправо, прямехонько к темной горе, откуда навстречу ей спускалась каменистым распадком нехоженая крутая тропинка, а сверху взирал на этот опасный путь зловещий и угрюмый дом.

Будь ты где-нибудь рядом, читатель, ты, как и любой из нас, непременно воскликнул бы: «Да почему они не выбрали для ночлега какой-нибудь другой дом?!» Но не было, не было там никаких других домов! Тот, кто обитал на самом краю ущелья, глубоко врезавшегося в склон горы, жил уединенно и не имел соседей.

Между тем наступил вечер, а путешественники были еще довольно далеко от горы. Солнце садилось по левую руку от них, но вся красота, все закатное великолепие сосредоточились на восточном краю неба, потому что протянувшиеся над ущельем лучи заходящего светила упали на столпившиеся за вершинами грозовые облака и окрасили их густым пурпуром.

Потом дорога пошла в гору, к вершинам. Горы потемнели еще больше, а зловещий дом готов был уже раствориться в сгущающемся мраке, когда тот, кто обитал в нем, внезапно зажег свет.

Это поразило путешественников. Почти полдня они наблюдали за этим домом, и понемногу он начал казаться им частью гор; он выглядел злым, недобрым, таким же, как черные, голые, неприступные хребты, – чудным и странным, полным неизвестности, которая нисколько не умаляла смутных опасений и безымянных страхов, и наши путники считали его безжизненным, равнодушно-внимательным, как сама ночь.

Теперь же в доме зажигались огни, двигавшиеся вместе с теми, кто жил в нем. Окно за окном являло голой мрачной горе мерцающее желтое сияние; в кромешной темноте ночи угрюмый дом словно отрекался от темных скал вокруг, совсем недавно казавшихся его близкой родней; он освещал себя таким светом, каким никогда не сиять голым камням; сделать такое не под силу рыщущим в камнях тварям, а значит, дом был жилищем человека.

Совсем рядом горел огонь, но скалы оставались темными и холодными – такими же, как проносящийся над ними ночной ветер; тот, кто зажег этот огонь, явно пренебрегал скалами и валунами – единственными своими соседями.

Когда же все окна осветились, одно из них, высоко на башне, загорелось зеленым светом. Все эти огни, зажигающиеся словно в толще горы, как будто беседовали с Родригесом, но ничего ему не говорили. Даже Мораньо весьма удивился, хотя это бывало с ним не часто.

И они пошли вверх по тропинке, которая становилась все круче и круче.

– Нравится тебе, как все это выглядит? – один раз спросил Родригес.

– Да, сеньор, – откликнулся Мораньо. – Ведь там должна быть солома.

– Значит, тебе ничего не кажется странным? – снова спросил молодой человек.

– Господин, – отозвался Мораньо, – на всех способны угодить лишь святые.

И действительно, все страхи, которые вызывал у Мораньо этот дом, исчезали по мере приближения к нему, ибо наступало время отбросить опасения и встретиться лицом к лицу с реальностью, – такова была философия Мораньо. И он обратился мыслями к земным деяниям одного святого, который, повстречавшись с Сатаной, обошелся с владыкой преисподней крайне неучтиво, то есть не так, как подобает служителю церкви.

Тем временем стало совсем темно, и чем ближе подходили путешественники, тем ярче становились желтые огни в окнах; в их свете они даже рассмотрели большие неясные тени, переходившие из комнаты в комнату. Подъем понемногу стал чуть ли не отвесным, а тропинка и вовсе пропала; никакой, даже самой малоприметной, стежки не вело теперь к дому, который стоял на самом краю обрыва, словно обычная скала. Чтобы добраться до него, путникам пришлось карабкаться по осыпающимся камням, а желтые окна вспыхивали и подмигивали им.

В облике дома не было ничего привлекательного или гостеприимного, однако наши путешественники так устали, что им просто необходимо было найти какое-то место для ночлега, тем более что со всех сторон их окружали острые скалы, черные, как ночь, и твердые, как материя, из которой на краю первозданного Хаоса родился Космос. Взбираясь по ним, Родригес и Мораньо производили довольно много шума, который уносился вверх по склону горы, однако в ответ не слышалось ни звука, и только тени за окнами двигались быстрее, стремительно пересекая некую комнату, исчезая в соседних помещениях и так же поспешно возвращаясь обратно. Иногда тени замирали на месте, словно вглядываясь в темноту снаружи, но стоило путникам остановиться и посмотреть на них повнимательнее, и тени тут же исчезали, исчезали без следа, оставляя комнаты пустыми. Тогда путники снова принимались карабкаться по скалам, по которым, наверное, еще никогда не ступала человеческая нога – такими острыми и отвесными, беспорядочно нагроможденными одна на другую они были; точь-в-точь как на последней свалке, куда сброшены бесформенные, ни на что не годные камни.

Эти черные скалы и Мораньо были так плохо приспособлены друг к другу, словно создавались по разным планам, – хотя камни, конечно, никто никогда не создавал, а были они просто обломками Хаоса. Как бы там ни было, слуга Родригеса карабкался через их острые гребни с великим трудом, то и дело принимаясь громко стонать. Молодой человек постоянно слышал позади себя его кряхтенье, а по стонам безошибочно определял, когда Мораньо преодолевал очередную остроконечную скалу.

Чем выше они поднимались, тем более дикими, первозданными, огромными, изощренно-острыми и неудобно-угловатыми становились скалы, а в темноте их попадалось великое множество. Через них с трудом перебирался и юный Родригес, Мораньо же и вовсе несколько раз срывался и начинал все сначала, однако в конце концов, отдуваясь и тяжело дыша, оба оказались возле одинокого дома на обрыве.

В первой стене, которой коснулись их руки, двери не оказалось, поэтому путники двинулись вдоль нее и дошли до угла. За углом им открылась передняя стена, где и была парадная дверь, открывавшаяся чуть ли не в самую бездну, так что летучим мышам, висевшим вниз головой над дубовой притолокой и вспугнутым их приближением, достаточно было только отцепиться от своих насестов и слегка отлететь в сторону, чтобы очутиться в полной безопасности, в бархатной тьме между двумя столь одинокими утесами, что их, казалось, не соединяло даже Эхо. В этой темноте они бесшумно парили и занимались делами, которых нам никогда не постичь, а наши путешественники тем временем шли по узкой каменной дорожке-уступу, разделяющей гибель и спасение, и стучали в толстую дубовую дверь.

Их стук разнесся по дому неожиданно громкими и медленными ударами, словно они стучались не в дверь, а в самое чрево горы. Но никто им не открыл. Тогда Родригес разглядел в темноте рукоятку большого дверного колокольчика, выполненную в виде фигуры дракона, сбегающего вниз по стене. Тотчас же он потянул за нее, и в ответ ему откуда-то из-под фундамента дома раздался пронзительный крик боли.

Тут удивился даже Мораньо. Звук был таким, словно в невыносимой муке вопил о пощаде огромный призрак. Не сразу осмелился Родригес во второй раз прикоснуться к ручке.

Неужто это мог быть дверной колокол? Ладонью Родригес нащупал железного дракона и цепь, ведущую куда-то вверх. Нет, конечно, это не мог быть колокол! Колокол так и не прозвучал, ибо он потянул недостаточно сильно, а страшный крик был просто совпадением. Видно, это ночная тьма на узком карнизе так подействовала ему на нервы.

И Родригес потянул за рукоятку еще раз, более твердо и решительно. Ответный вопль был еще более жутким.

Отскакивая от ручки колокола, он больше не сомневался, что цепь, за которую он потянул, причиняет кому-то неимоверные боль и страдания.

Пронзительный вопль неведомого существа разбудил в доме чьи-то неторопливые шаги, которые теперь (судя по звуку – каменными коридорами) приближались к путешественникам с внутренней стороны двери. Раздался лязг падающих цепей, и дверь перед путешественниками отворил некто, чей возраст был столь велик, что ни один человек не мог бы надеяться далее приблизиться к нему. У человека, встретившего путников, были маленькие, тонкие, вытянутые вперед, точно у лесного зверька, губы.

– Сеньоры, – сказал старик, – добро пожаловать в обитель Профессора!

Но путешественники молча стояли и дивились его возрасту, пока Мораньо не выложил без обиняков то, о чем подумали оба:

– Ну и стар же ты, дедушка!

– Ах, сеньоры! – вздохнул старик. – Профессор не позволяет мне быть молодым. Я здесь уже на протяжении многих и многих лет, но он так и не разрешил мне помолодеть. Я служил ему верой и правдой, но ничто так и не изменилось. Когда же я говорю ему: «Хозяин, я честно служил и мечтал бы…» – он сразу перебивает меня, потому что и слышать не хочет о молодости. Он говорит, что молодые работники в чести в деревнях, и так далее, и так далее…

– Но ты же не думаешь, что твой господин действительно может вернуть тебе юность! – воскликнул Родригес.

Старик понял, что слишком разболтался, снова и снова повторяя жалобу, от которой, должно быть, устали даже стены.

– Нет, – коротко сказал он и, поклонившись, провел гостей в дом.

В одном из коридоров, идущих из прихожей куда-то вглубь дома, куда старый слуга безмолвно их повел, Родригес, нарушив молчание, спросил прямо:

– А кто он, этот профессор?

В свете факела, который, шипя, горел на стене в железном держателе, он спросил об этом словами, а Мораньо – искоса брошенным недоуменным взглядом. Старик остановился и, полуобернувшись назад и приподняв голову, ответил с гордостью:

– В университете Сарагосы он заведует кафедрой Магии.

Оксфорд и Кембридж, Гарвард, Йель или Принстон вызывают уважение и в наши дни; тем более они почитались в те времена, когда ученость была редкостью. Что же удивительного в том, что слово «Сарагоса», услышанное на вершине голой и пустой горы, наполнило Родригеса изрядным почтением, а Мораньо и вовсе повергло в благоговейный трепет. Что же касается кафедры Магии, то среди всех замечательных факультетов знаменитого университета она была самой прославленной и внушала наибольший страх.

– В Сарагосе!.. – прошептал Родригес.

– В Сарагосе, – подтвердил старик.

Но между стенами древней цитадели учености и этой дикой скалой лежала пропасть, через которую, казалось, нельзя было перебраться даже мысленно.

– Профессор отдыхает в своих горах, – объяснил слуга, – ибо расположение звезд не благоприятствует исследованиям; его ученики были распущены и на многие недели отправились по домам.

Он еще раз поклонился и повел гостей дальше по коридору, сложенному из унылого камня. Путники последовали за ним, но название знаменитого университета все еще эхом отдавалось в мозгу Родригеса.

Наконец они подошли к двери, утопленной в каменной стене, их провожатый открыл ее, путешественники вошли и увидели Профессора в облачении тускло-багрового цвета и диковинной формы шляпе. Он сидел за столом спиной к вошедшим и изучал пути, которыми движутся звезды.

– Добро пожаловать, дон Родригес, – сказал Профессор, еще не успев повернуть голову; затем он поднялся и, двигаясь маленькими шажками то назад, то вбок, исполнил фигуру политеса, которая была распространена в Сарагосе в Золотой век и которую профессора университета предпочитали всем остальным. В последующие годы эта формула вежливости еще более усложнилась, а потом и вовсе исчезла.

Родригес ответил на приветствие скорее инстинктивно, чем сознательно: как-никак он воспитывался в семье, где поклоны никогда не утрачивали непринужденного изящества, на протяжении нескольких поколений служа украшением испанского королевского двора. Мораньо попытался повторить движения своего господина, однако его подобострастные грубые жесты так не вязались со сложным и продуманным порядком всей церемонии, что Профессор поднял руку и несчастный Мораньо застыл на полушаге, скованный по рукам и ногам. Так он и стоял, неподвижный и недоумевающий, потому что за всю жизнь ему еще никогда не случалось испытать на себе действие магии. Когда же Профессор наконец поприветствовал Родригеса в манере, вполне соответствующей репутации и чести кафедры, которой он руководил в Сарагосском университете, он сделал рукой легкий небрежный жест, и Мораньо вновь почувствовал себя свободным.

– Сеньор! – обратился Мораньо к Профессору, как только понял, что снова может пошевелиться. – Сеньор, это здорово похоже на магию!

Вообрази себе, читатель, невежественного деревенского паренька, который приходит в библиотеку профессора кафедры Античности, снимает с полки том «Одиссеи» и заявляет: «Это смахивает на греческий!»

Неотесанность и серость Мораньо опечалили Родригеса, и ни он, ни хозяин дома не удостоили слугу ответом.

Профессор поведал Родригесу, что исследование тайн продвигается у него скверно из-за неблагоприятного положения Ориона и потому все его ученики отправились по домам – охотиться, а он решил продолжить работу в одиночку, несмотря на нерасположение к нему небес. Затем он снова радушно приветствовал юношу в своем доме и сказал, что немедленно распорядится постелить соломы для человека, которого Родригес привел из гостиницы «Рыцарь и дракон», и что он, Профессор, видит все, как бы ни старались скрыть от него истинные события иные небесные светила.

Родригес же в соответствующих выражениях поблагодарил Профессора за гостеприимство и, тщательно подбирая слова, смиренно обратился к нему с небольшой просьбой, а именно – не будет ли ему позволено взглянуть хотя бы на самые скромные из чудес, которыми прославилась кафедра Магии в знаменитом университете Сарагосы. Профессор поклонился в знак признательности за изысканные комплименты, которые расточал Родригес занимаемому им почетному посту, и представился молодому человеку, назвав себя по имени. Некогда, сказал Профессор, он был Князем Горы, однако, когда астрологические исследования прославили его в достаточной степени и когда он в совершенстве овладел знаниями о движении ближайших к Солнцу планет, – тогда он принял титул Магистра Меркурия, под которым и был известен довольно долгое время; теперь же он давно отказался от этого величественного имени ради прозвания более достославного, и ныне его имя в переводе с арабского языка означает Раб Ориона. Услышав это, Родригес поклонился Профессору до земли.

Потом маг спросил молодого человека, какие области бытия интересуют его больше всего, ибо, по словам Профессора, сарагосская кафедра Магии охватывала их все.

– Войны, – ответил ему Родригес.

А Мораньо скромно потер руки, потому что перед ним был человек, который, как он считал, способен направить его господина на правильный путь; теперь, думал Мораньо, дело быстро пойдет к развязке и они отыщут войны, которые так долго искали.

Между тем Раб Ориона, слишком далекий от того, чтобы интересоваться войнами текущего столетия, объяснил Родригесу, что чем ближе придвигаются события, тем более явными или более материальными они становятся; и что материальная грубость не оставляет их до тех пор, пока они не пробудут некоторое время в прошлом; именно поэтому для того, кто имеет дело с вещами бестелесными, эфирными, близкие события остаются неясными, покрытыми мраком. Профессор добавил также, что у него есть некое окно, из которого Родригес сможет ясно увидеть великие сражения древности, а рядом с ним – еще одно, откуда видны все грядущие войны, за исключением тех, которые уже планируются в настоящий момент и вот-вот обрушатся на землю Испании и которые либо вовсе не видны, либо едва просматриваются сквозь плотный туман.

Родригес ответил на это, что возможность увидеть своими глазами сей классический пример могучей магии была бы для него одновременно и удовольствием, и великой честью. На самом деле он, как это часто бывает в юности, больше всего жаждал взглянуть на войны и был почти равнодушен ко всей профессорской учености.

Для того же, кто возглавлял кафедру Магии в университете Сарагосы, самым драгоценным было то, что он мог заставить свои окна показывать все упомянутые чудеса, в то время как его гость, которому маг готов был продемонстрировать эти два сокровища собственной учености и таланта, задумывался только о том, что он увидит сквозь эти окна, а вовсе не о том, сколько заклинаний, сколько размышлений далеко за полночь, сколько магии и ведовства, сколько одиноких часов в обществе летучих мышей ушло на то, чтобы насытить его молодое любопытство. Обычно именно так чаще всего и бывает.

Профессор поднялся и вышел из комнаты, за ним летел развевающийся пурпурный плащ; Родригес же, поспешивший туда, куда вел его хозяин, заметил при тусклом свете факелов начертанные на темно-лиловом карнизе коридора знаки, которые показались ему, совершенно не сведущему в вопросах магии, какими-то зодиакальными символами. Но какими бы неясными и странными ни выглядели эти знаки, было бы много лучше, если бы они были еще менее заметны, ибо они имели отношение к тем силам, обладать каковыми нет никакой необходимости человеку, которому дана целая Земля, чтобы приводить ее в порядок и благоустраивать; для чего, скажите на милость, человеку нужна еще и способность править ходом каждой звезды?

А Мораньо следовал за ними, надеясь, что и ему позволят взглянуть на войны.

Наконец все трое пришли в комнату, в которой было два круглых окна – каждое больше, чем самая большая тарелка, – сделанных, несомненно, из очень толстого стекла чудесного синего цвета. Эта синева была сродни вечерней лазури Средиземного моря, в которой отражаются и огни проходящих судов, и отблески заката, и вспыхивающие один за другим фонари далеких гаваней, и, возможно, Венера и несколько ранних звезд; она выглядела безмерно глубокой, она сверкала по краям далекими огнями, не имевшими никакого отношения к комнате, и торжествовала в своей чистой красе над чернотой окружающей ночи. Нет, эта синева была много волшебнее вечеров на Средиземноморье, когда вершины гор Эстерель багряны, когда их подножия утопают в расплавленном золоте и когда лежащее внизу голубое море ласково улыбается ранним звездам. Окна, которые увидел Родригес, выглядели еще таинственнее, а их сине-голубой цвет казался победным, триумфальным, подобным не то Средиземному морю, которое видел Шелли в счастливые дни своей юности, не то нарисованному фантазией Китса океану, омывающему сказочные Западные острова.

Иными словами, эти окна не были предназначены для нас, обычных людей, разве что когда-нибудь желание любоваться станет для нас такой же необходимостью, как хлеб насущный. Было совершенно ясно, что эти окна имеют отношение лишь к магии или к поэзии; Профессор, кстати, утверждал, что последняя является лишь разновидностью его ремесла и что именно так к ней относятся в Сарагосе: под названием теоретической магии там преподают поэзию, тогда как практическая магия включает определение судьбы, изготовление напитков и зелий, вызов призраков и составление заклинаний.

Остановившись возле левого окна, Профессор указал Родригесу на его темно-голубую середину.

– Сквозь это окно, – сказал он, – мы увидим войны, которые были.

И Родригес заглянул в глубокую синеву окна, где толстое стекло выгибалось ему навстречу; по краям же, где плясали и перемигивались странные огни, окно казалось тоньше. Мораньо, осмелев, на цыпочках подобрался поближе, но Родригес уже не замечал его: за окном не было ночной темноты! Чуть ниже, почти у самого стекла, плыл в воздухе белый туман, перемежающийся размытыми дымными полосами, которые вполне могли быть недавними войнами, а вдали, на широкой равнине, кипели древние баталии, давно канувшие в прошлое. Родригес увидел одну за другой ушедшие в историю битвы, которые на протяжении веков почитались удачными, славными и не лишенными приятности столкновениями и которые оставались таковыми даже теперь, когда он воочию видел их кровь, грязь и неистовую ярость. Рассмотрел юноша и полководца, прославленного во многих прочитанных им исторических хрониках: легендарный герой недоуменно озирался по сторонам, силясь понять, что происходит, хотя вокруг кипела самая знаменитая его битва, которую он сам прекрасно спланировал. Родригес видел отступления, которые История называла поражениями, и поражения, которые История лицемерно именовала тактическим отступлением, видел солдат, одерживавших великие победы и не понимавших этого. Никогда прежде человек не подглядывал за Историей столь бесстыдно и никогда еще не видел ее такой лживой.

И Родригес продолжал следить за знаменитыми сражениями, не отрывая взгляда от толстого голубого стекла, позабыв о комнате, о времени, о своем хозяине и о взволнованном Мораньо.

Но мой читатель, наверное, желает узнать, что же такого он видел и как это стало возможно.

Что касается последнего, то читатель, несомненно, знает, что магия охраняет свои тайны весьма ревниво и строго и что, столкнувшись кое с какими крупицами этого сокровенного знания, я стану оберегать их, чего бы мне это ни стоило, поскольку каждая из них грозит проклятиями и карами, пред коими способны содрогнуться даже дурные люди. Моему читателю, таким образом, придется смириться с тем, что ему не помогут даже тесные, доверительные отношения, которые существуют между читателем и писателем.

Я неспроста говорю о «читателе» в мужском роде, как если бы меня читали одни лишь мужчины; если же моим читателем вдруг окажется леди, то вопрос «Как это возможно?» я, пожалуй, оставлю на откуп ее проницательности. Что касается тех вещей, которые увидел Родригес, то писать об этом я имею полное право, хотя мое изложение событий непременно будет отличаться от версии, представленной нам Историей; ни одна битва на равнине, которую озирал взглядом Родригес, не прошла мимо толстого стекла окна, и все же каждую История трактует иначе. Теперь же, читатель, вопрос лишь в том, кто такой я? История считалась в Древней Греции если не богиней, то, во всяком случае, не последним персонажем, обладала – возможно, заслуженно – безупречной репутацией и пользовалась самым широким уважением среди так называемых благонамеренных людей. Ничего подобного обо мне сказать нельзя. Так кому ты скорее поверишь, читатель?

И все же я мог бы без опасений продолжить мою повесть, полагаясь исключительно на сознание своей правоты И на твои, о мой читатель, беспристрастие и проницательность, если бы не еще одно обстоятельство. Что скажет Клио и ее верный рыцарь без страха и упрека, если мне вздумается оскорбить Историю? Она скажет, что изложила факты, что сэр Бартемиус записал их и что спустя много времени явился я совсем с другой версией происшедшего, быть может, с более правдивой, но с другой. И что они тогда сделают? Будущее, мой читатель, темно, неопределенно и отдаленно, и я не осмеливаюсь довериться ему, коль скоро я чем-то оскорбил Историю. Клио и сэр Бартемиус с радостью пустят мою репутацию по ветру: легкий намек там, глупая выдумка сям – они прекрасно умеют это делать, и ни одна живая душа не заподозрит нежную музу в сведении личных счетов, а великого историка – в уязвленном самолюбии.

Словом, Родригес, позабыв об окружающем, смотрел сквозь густо-голубое стекло на сражения, которые отнюдь не выглядели столь изящными и разыгрывались не столь искусно, как твердят об этом исторические хроники. Он как раз следил за лихим поединком двух воинов, с которого, по обычаю, начиналась очередная древняя битва, когда почувствовал, как кто-то легко тронул, а потом почти потряс его за плечо; резко обернувшись, Родригес увидел перед собой комнату, о которой не вспоминал уже довольно давно.

Он не знал, как долго длилось его незримое отсутствие, однако Профессор все еще стоял, сложив руки, на том же самом месте, где он остановился, войдя в комнату, и был, по-видимому, весьма доволен тем любопытством, которое его сокровенное искусство сумело разбудить в госте. Плеча Родригеса коснулся Мораньо, который не в силах был больше сдерживать свое нетерпеливое желание увидеть войны, и, когда молодой человек обернулся, глаза слуги смотрели на него почти с собачьей тоской.

Неуместный порыв Мораньо и его невоспитанность, проявившаяся в том, что он осмелился тронуть за плечо своего господина, лишь умилили Родригеса, и он посмотрел на лицо Профессора – на нос, похожий на ястребиный клюв, на глубоко посаженные, сдвинутые к переносице глаза, на тонкие молчаливые губы, казавшиеся неестественно яркими. Маг стоял неподвижно, ничем не выдавая недовольства, которое выискивал взгляд Родригеса, и молодой человек, отступив в сторону, поманил Мораньо, а тот немедленно бросился к окну, горя желанием поскорее увидеть древние битвы.

По лицу Профессора легкой тенью скользнуло насмешливое выражение, которое можно иногда поймать на лице знаменитого художника, заметившего устремленный на холст взгляд невежественного дилетанта. Но он не сказал ни слова, а вскоре всякие слова стали бесполезны, потому что комната заполнилась громкими воплями Мораньо: он наконец увидел войны, и его восторгу не было границ. Стоило только ему бросить взгляд в окно, как он тут же принялся искать взглядом неверных, ибо для его религиозного сознания не было картины приятнее, чем истребление врагов Господних. Если ты, мой читатель, разглядел или хотя бы просто заподозрил существование некоей пропасти, разделяющей религию и некие события, происходившие в гостинице «Рыцарь и дракон», то Мораньо, коли удалось бы заставить его признать определенную связь между теми убийствами и его хлебом насущным, сказал бы: «Тем большая имеется нужда в милосердии Божием, творимом руками благословенных Святых Его». Разумеется, подобные слова никогда не срывались с уст Мораньо, потому что он, обладая сильным и острым умом, проникающим в самую природу вещей, какие ему хотелось бы знать, был достаточно дальновиден, чтобы избегать глубоких исследований там, где могло оказаться что-то, чего ему знать не хотелось, как, например, не хотел он вдаваться в подробности того, откуда берется вознаграждение за работу на постоялом дворе «Рыцарь и дракон» – вознаграждение в виде изящных золотых колец с пустыми оправами для камней.

Довольно скоро Мораньо опознал неверных по их платью, и с этого момента все остальные войны перестали для него существовать. Он хлопал себя по ляжкам, он громко кричал слова одобрения, он изрыгал яростные оскорбления и хулу, пребывая в простодушной уверенности, что, во-первых, поношение – это как раз то, чего заслуживают неверные, а во-вторых – что это должно нравиться Богу.

Родригес стоял и смотрел на Мораньо, с удовольствием наблюдая за великой радостью простого человека. Раб Ориона тоже смотрел на Мораньо в совершенном молчании, но кто знает, испытывал ли он удовольствие или нечто другое? Возможно, его разум был устроен так же просто, как наш, а возможно, как утверждали ученые мужи той просвещенной эпохи, он обладал способностью управлять движением кометы, даже когда она двигалась по неведомым нам путям.

Тут Мораньо на минутку повернулся к Родригесу.

– Добрые войны, сеньор, добрые войны! – е жаром воскликнул он и тотчас же снова прижался лбом к спокойному голубому стеклу, однако Родригес успел заметить его глаза – голубые, круглые, выпученные; сейчас толстяк Мораньо больше всего напоминал мальчишку, который вдруг разглядел в витрине магазина роскошные, но недоступные сладости. Было совершенно очевидно, что жаркая схватка, которую он наблюдал, складывалась крайне благоприятно для сражавшихся за веру, так как время от времени Мораньо восклицал с удовлетворением: «Прекрасный удар!», «Вот тебе, вот тебе, неверный!», «Почувствуйте силу Господа!», «Не жалейте его, добрый рыцарь, не давайте ему спуску!»; он выкрикивал еще и многое другое, все быстрее и быстрее, пока отдельные фразы не превратились в шумное и невнятное ликование.

Но войны за голубым окном сменяли одна другую с удивительной быстротой, и поведение Мораньо изменилось. Он уже не так яростно бранился, поддерживая дело Христово; напротив, с его губ все чаще и чаще срывались коротенькие, нетерпеливые, бессмысленные проклятия, он стал все сильней раздражаться, а на лице его, насколько было видно Родригесу, проступила растерянность. Ненадолго Мораньо почти затих и только коротко, невнятно бранился, затем он резко отвернулся от окна и протянул перед собой руки с выражением страстной мольбы на лице.

1.Гаррота – орудие казни, род железного ошейника.

Bepul matn qismi tugad.