Kitobni o'qish: «Благословение Пана», sahifa 3

Глава 5
Намеки ветра

Анрелы сели в поезд 3:02 на вокзале Мирхема, пересели в Сэлдеме, покатили дальше, и прибыли в Брайтон, и доехали до Хоува, и отыскали там пансион миссис Смердон. Ближе к вечеру они почаевничали в уютной комнатке среди переплетенных вместе позабытых журналов, пока в Уолдинге заходящее солнце расчерчивало склоны Уолда тенями терновника и ежевики, шиповника и Томми Даффина. Томми, затаившись среди диких зарослей, этих зеленых обитателей Уолда, глядел сверху вниз на долину – так долго и так неотрывно, что могло показаться, будто там происходит нечто странное. Однако ж смотреть там было, в сущности, не на что: только трава поблескивала, меняя вид склонов, и дальние окна одно за другим вспыхивали пламенем в закатных лучах, и тень темных вязов все росла и постепенно наползала на увалы: теперь разве что леса на вершинах еще видели солнечный свет; но вот он окончательно погас, лишь последний отблеск дрожал в небесах да на грудках голубей, летящих к гнездам.

Прошел уже почти год с тех пор, как Томми Даффин впервые поднялся на холм один. В конце августа, когда в воздухе, подобно пророчеству, почудился намек на близость осени, однажды вечером его неожиданно потянуло к Уолду. Он бесконечно устал от будничной повседневности, тем более что было воскресенье; в таком настроении он почему-то вдруг подумал о громадном сумеречном холме и почувствовал, что именно там разъяснятся все его недоумения и он внезапно обретет цель и смысл, по всей видимости никому в деревне неведомые. Так что Томми ускользнул из долинного дома и тайком от отца с матерью отправился на холм. Пока юноша шел по деревне, было еще достаточно светло, чтобы узнавать прохожих в лицо, но, когда он зашагал вверх по холму, уже начало смеркаться. Он схоронился в кустах, – там же, где сидел и теперь, – и стал смотреть сверху вниз на долину. По другую сторону холма скрывалась та самая тайна, которую он пришел отыскать, – подсматривала за ним исподтишка, безмолвствовала, словно бы поднеся палец к губам, и пряталась за гребнем, в глубине дубовой рощи. Томми долго разглядывал деревья, темнеющие на вершине с восточной стороны долины, но так и не высмотрел там никакой тайны, которая, если бы только удалось ее увидеть, смогла бы – он сердцем чувствовал! – рассказать ему не только о смысле жизни и предназначении многих поколений людей, проживающих отмеренный им срок в Уолдинге, но еще и о том, зачем в лощинке за хребтом позади него высится кольцо древних камней, из года в год зарастая мхом и отбрасывая никому не нужные тени на окрестные пашни. Их называли Старые камни Уолдинга.

Но вот, с грустью убедившись в тщетности своих поисков, Томми отвел глаза от дубовых рощ и перевел взгляд вниз, к подножию холма: там-то и обреталась тайна, что еще недавно скрывалась за темнеющими деревьями: теперь она хоронилась среди деревенских домов и украдкой выглядывала из-за карнизов, где под низкими застрехами хмурились желтые оконные переплеты. Но Томми не нашел ее ни там, ни на холме, где ниже по склону среди шепчущих трав уже слышался шорох и топоток маленьких лапок. Тогда он поднял глаза к гребню Уолда, нависавшему над ним в вышине, где небо блистало точно бирюзовый фонарь, чуть подсвеченный одной-единственной свечой, а до эбеново-черной кромки леса, казалось, было совсем близко – рукой подать. Там, прямо-таки пугающе рядом, ждала тайна – тайна подзывала его с другой стороны холма. Томми встал и прошел через лес и никакой тайны не встретил. Но вся долина, и баюкающие ее в объятиях высокие холмы, и леса, и дикий шиповник, и тишина, и случайные звуки, в ней заплутавшие, и огромный синий шар Вечерней звезды, и необъятный купол ночи – все они настойчиво намекали на что-то такое, чему значения не подберешь. Когда же безбрежный вечер со всеми его перешептываниями и замалчиваниями, от укромных убежищ мелкой лесной живности до путей блуждающих звезд, вроде бы уже готов был выдать какой-то древний секрет – и так и не сказал юноше ни слова, – Томми наконец повернул назад и безутешно побрел домой. Среди всех красот этой звездной ночи он был глубоко несчастен. Ничего не замечая вокруг, Томми прошел мимо светляка, ведь эти крохотные огнистые странники все еще блуждали по полям; он прошел по улочкам, над которыми зеленым сводом сплетался благоуханный дикий клематис; безразличный ко всему, Даффин-младший спешил вперед. В сыром долинном тумане пахло кострами и мягко сияли освещенные окна; то и дело грозный силуэт вяза воздвигался над Томми черной громадой; но юноша ничего не замечал. В голове его эхом билась одна-единственная дума. В чем смысл? Смысл-то в чем? Ради чего мы живем? Всеобъятный вечер знал – но ему не открыл. За всю свою недолгую жизнь Томми наслушался самых разных объяснений – как религиозных, так и светских. А вот вечер что-то знал – и так и не сказал ему.

Ощущение это не развеялось и на следующий день: все утро Томми угрюмо размышлял про себя, работая в полях. Жила в деревне одна старуха по имени миссис Тичнер, она иногда приходила на ферму мыть полы. Томми знал ее сколько себя помнил; одно из самых первых его воспоминаний было вот каким: он принес миссис Тичнер ворох полевых цветов, а потом расплакался, когда узнал, что увядший букет выбросили, но миссис Тичнер утешила мальчика в его беде – как утешала впоследствии во многих других горестях. Томми навсегда запомнил тот день, когда задал ей какой-то нехитрый вопрос про жизнь, когда все ему казалось еще внове (один из таких вопросов был: «Почему собаки лают?» – возможно, именно об этом он и спросил), и она назвала ему какую-то занятную причину; мальчуган полюбопытствовал, откуда она знает, и миссис Тичнер ответила: «А я все знаю».

Что бы уж там старуха ни знала и что бы уж там ни было от нее сокрыто, надо отдать ей должное, доверие ребенка она завоевала; ведь Томми не только запомнил эту фразу на многие годы, но и всегда воспринимал миссис Тичнер именно в таком свете: как мудрую старую ведунью. К ней-то и отправился Томми в тот день от копен пшеницы, и застал ее в садике у клумбы со штокрозами, и рассказал о своей беде: о том, как его неодолимо тянет на холм и как ему опостылел отчий дом. Поначалу миссис Тичнер утешала его расхожими фразами и прописными истинами. Но гостю этого было недостаточно. Ведь если старухи, сплетничая вечерами, пока длятся века, прядут мудрость так же, как паук в старом сарае плетет свои сети, значит миссис Тичнер владеет большущим запасом мудрости, в котором мелкие события прошлого запутались, как пылинки в паутине. А ежели все это суета сует и всяческая суета, тогда что такое мы?

Так что Томми задавал ей свои вопросы снова и снова, не довольствуясь ее ответами, если то же самое он мог бы услышать и от других. И наконец миссис Тичнер призналась: «Это все преподобный Дэвидсон виноват, он поженил твоих отца и мать».

Ничего больше она к тому не прибавила, а когда Томми стал настаивать, принялась сыпать избитыми присловьями из старых записных книжек. Досадуя, что ничего больше ему узнать не удалось, разобиженный Томми ушел восвояси. «Смотри не поломай штокрозы!» – крикнула старуха ему вслед.

С наступлением сумерек Томми снова отправился на холм, и опять не было ему ответа. А потом в один прекрасный день, почувствовав, что дома ему ничто не мило (а на миссис Тичнер он все еще злился), Томми пошел за утешением на речку.

Речушка стремительно несла свои воды, такая же беспокойная, как и его мысли, но ей вроде бы было все равно. Казалось, она способна показать гостю куда больше, чем увалы или лес, ведь речка могла похвастаться не только галькой и переливчатым песком, не только разной невесомой мелочью, что проплывала мимо бессчетными путями странствий, но она еще и одолжила кусочек неба. Томми, замерев неподвижно, долго вслушивался в шум воды; когда же ему померещилось, что река того гляди заговорит с ним, она чуть качнула одной-двумя камышинками и, лепеча, побежала себе дальше: так человек может тыльной стороной руки задеть какие-то бумаги, продолжая рассуждать о другом. Этот, по всей видимости, тайный знак, пока вода журчала себе как ни в чем не бывало, не укрылся от благоговейного внимания юноши. Томми почему-то чудилось, будто речка поведала ему больше, чем удалось бы выспросить у миссис Тичнер: туманные намеки порою обогащают нас новым знанием. Юноша долго и неотрывно глядел на камыши, но так и не понял, что ему сказала река.

Осенние дни текли своим чередом; и чем больше Томми размышлял о тайне, которая всегда скрывалась на противоположной стороне холма или пряталась в клочьях сумерек, – о тайне, на которую речка только намекала и о которой миссис Тичнер не желала ничего больше рассказывать, тем больше отец и деревенские парни убеждались, что он не справляется с работой, требующей иных мыслей или просто-напросто прилежания и методичности. Чем более властно призывал юношу холм, тем больше презирала долина.

Томми снова отправился в камыши. И вот однажды в тростнике пел ветер, будь то о каких-то своих исканиях или о событиях осени: казалось, он вот-вот скажет Томми Даффину все то, что отказывалась сказать река, но нет: ветер тоже смолк, так ничего ему и не открыв. И однако ж недолгая песня ветра в тростниках прочно застряла в голове юноши. И в один прекрасный день Томми взял нож, и пошел, и срезал камышовый стебель потолще, и все камыши на реке словно бы одобрительно покивали. Ведомый неким тайным знанием, что казалось древнее всей деревни, вместе взятой, Томми разрезал стебель на куски разной длины, и подровнял их, и соединил вместе. Так и сработал он ту самую флейту, которую видел в его руках Элдерик Анрел.

Глава 6
Старые камни Уолдинга

Смастерив флейту, Томми Даффин взял в привычку ходить на реку всякий раз, когда его одолевало одиночество, или захлестывала растерянность, или раздражал деревенский уклад: там он выдувал несколько проникновенных нот, как если бы флейта могла рассказать ему что-то такое, о чем молчал ветер, на что только намекала река и о чем наотрез отказывалась говорить миссис Тичнер. Играл он совсем тихо, опасаясь, что кто-нибудь его услышит и примется задавать вопросы. Негромкие ноты флейты стали для Томми некоторым утешением в горьком осознании того, что ничегошеньки-то он не знает о тех великих цели и смысле, которыми дышит вечер и словно бы пульсирует холм Уолд – от кольца старых камней позади него до подножия склона, выходящего на Уолдинг. Однако ноты, утешавшие юношу, ничего не поведали о послании, которое несли ему сумерки и в котором, к неизменному прискорбию своему, он не мог прочесть ни слова. Так что Томми злился и досадовал, и утешал сам себя, и ни слова никому не сказал про свою флейту, и старался дуть в нее как можно тише, чтоб никто ничего не услышал. Но вот однажды на закате холм отчетливо позвал его снова.

Отец, устроившись у очага, курил и почитывал газету, мать что-то втолковывала Томми. Он никак не мог улизнуть незамеченным – он сидел и выжидал удобного случая и ни о чем другом думать не мог, словно лесной зверек, запертый в хижине лесника. Вскоре мать выйдет покормить пса; Томми неотрывно следил за передвижением минутной стрелки часов. А мать словно позабыла про собаку. Напомнить ей паренек не смел. Наконец она вышла за дверь, вышел с нею и Томми. Под открытым небом и в полутьме он вскоре незаметно ускользнул – и поспешил на холм.

В деревне не закрывали дверей; Томми шел по улице и видел внутреннее убранство комнат, залитых приветным светом, да только ему было не до того, ведь его призывала сила куда более древняя, чем сияние лампы. В одном из окон четко просматривались двое за игрой в шахматы; но шахматы значили для Томми Даффина не больше, чем для его отца, – они всего-то навсего служили материалом для шуток в любимой юмористической газете, насчет того, сколько времени они зазря отнимают. Этот дом был одним из последних; а дальше перед юношей воздвигся темный силуэт Уолда.

Вскоре Томми дошел до зарослей шиповника высоко на склоне: словно дикое зверье, кусты эти замерли в виду деревни и ближе подобраться не смели. Пока что не смели; чего доброго, в один прекрасный день они хлынут в деревню, а человек пред ними отступит. Томми уселся на землю и стал смотреть на долину. Тайна схоронилась где-то там, но еще дальше, чем всегда, – и слабее давала о себе знать. Однако ж небо за его спиной выглядело как-то по-особенному, пусть его и заслоняли верхушки деревьев, и Томми чудилось, будто то, что он ищет, прячется сразу за гребнем холма. Так что он, не мешкая, вскочил на ноги и зашагал вверх по склону, и вошел под своды леса: смутно различимая во мраке тропинка повела его дальше – и затерялась в мглистой тени тисов. Стало так темно, что Томми порою зажигал спички, однако ночь словно бы протестовала против такого осквернения своих сумеречных пределов, и тьма становилась втрое гуще, едва спички гасли; и вскоре Томми перестал их жечь. Он перебрался через гребень холма – и тропа стала видна куда лучше, нежели по пути наверх, когда склон расстилался впереди во всей своей непроглядной черноте; теперь сквозь ветви проглядывали звезды, и Томми зашагал по дальнему склону вниз сквозь темный строй сосен. Но едва показалось, что мрак вокруг царит кромешный, хоть глаз выколи, как сосновые стволы постепенно начали выступать из темноты, перечеркивая ее штрих за штрихом; и вот Томми вышел из леса с другой стороны, и увидел на западе последний слабый отблеск дня и нахально наползающие на него громады туч, и услышал, как вдалеке, в соседних долинах, лают собаки. Впереди во мгле высились Старые камни Уолдинга.

Томми спускался все ниже, пока наконец не смог разглядеть их хорошенько: двенадцать вертикальных силуэтов, словно бы изваянных из тьмы, а внутри круга на земле плашмя лежал тринадцатый, громадный и плоский. Юноша постоял немного среди камней в тишине под звездами и одной громадной планетой. Именно здесь тайна уже готова была заговорить и ответить на все вопросы, не дававшие ему покоя; но вдалеке вдруг замерцал огонек: фермер обходил свои хлева с фонарем, и свет потревожил гусей. Гуси бурно возмущались и гомонили минуты три-четыре; после чего Старые камни вновь объяла тишина – по-видимому, на всю ночь.

Вот теперь они ему уже точно ничего не скажут. Убедившись в этом, Томми Даффин повернул назад и снова зашагал вверх по холму. Он вернулся к лесу и медленно двинулся сквозь тьму; послышался топоток маленьких лапок – какие-то зверушки помельче кроликов разбегались с его пути. На уводящем вниз, к Уолдингу, склоне громадные шишковатые корни деревьев служили ему ступеньками. Внезапно Томми снова шагнул в звездный свет и вышел на травянистый косогор, к кустам шиповника. Поглядев через всю долину, объятую тишиной и тьмой, туда, где за подмигивающими окнами тянулись дальние увалы, такие же немые, как и мир вокруг, под звездами, которые безмолвно следовали своими путями, столь же непоcтижными для юноши, как вся Вселенная, Томми почувствовал, что теперь уже никогда не узнает заветную тайну. Он загрустил, и достал флейту, и утешения ради поднес ее к губам, и заиграл звучно и громко, как никогда прежде, мелодию, что нежданно-негаданно возникла в его голове.

И мелодия явилась ответом на все вопросы. Что именно поведали музыканту эти звонкие ноты, не удалось бы облечь в слова – ни ему, ни кому-либо еще. Но пока флейта пела и эхо музыки дрожало в воздухе, вся тоска юноши улеглась, утоленная всеохватным ответом, и больше ничего уже не изумляло его и не озадачивало; все тайны, скрывающиеся за гребнями холмов, вдруг показались близкими, знакомыми и дружественными, и Томми понял, что принадлежит к братству тех немногих избранных, которым ночная тишь, и лесная чаща, и тайны, рельефные в лунном свете или сокрытые в тумане, рассказывают всю подноготную.

Когда же мелодия смолкла, прежние сомнения вернулись, а тайна отступила куда-то подальше от всех догадок, и мир сделался таким же непознаваемым, как и прежде. Однако ж какой бы вопрос ни задавал Томми ночи, какой бы секрет ни прятался в темноте, чего бы уж ни выискивала мелкая живность, топоча лапками, в шепчущих травах, – все это было музыканту открыто, явлено и возвещено несколькими мгновениями ранее. И сознание того, что так уже случилось и, возможно, случится опять, успокаивало юношу.

Но в чем же заключался ответ? Томми сидел там, гадая про себя и зная только то, что ответ ему дан. Недвижная ночь безмолвствовала. Над головой сверкнул серебряный росчерк – упал метеорит. Светляки сияли на своих постах. Застрекотал кузнечик. Юноша снова поднес флейту к губам, и мелодия ответила на все вопросы; и однако ж никаким словам людей не было под силу пересказать ее суть: после того, как эхо уплыло прочь, Томми не сумел бы разумно объяснить, как так вышло, что на краткое время ему открылись все секреты, от предназначения Старых камней Уолдинга до оттенков чувств, звенящих в зове кузнечика.

В деревне залаяли собаки – и смолкли очень нескоро. Мужчины отрывались от газет и карт, и недоумевали, и решали, что им померещилось. Услыхали флейту и девушки и поверили своим ушам: они-то твердо знали, что им не чудится. Тогда что же это было? Девушки не потрудились задержаться, чтобы ответить на этот вопрос. Они обратились к матерям. Одна спросила: «А можно я сбегаю к Мэри Меритон?» А другая: «Я обещала навестить пожилую миссис Скегланд». А третья: «Схожу-ка погляжу, как там теленок!»

И все, кому удалось отпроситься, украдкой поспешили на холм искать флейтиста среди кустов шиповника и ежевики. Но в ту ночь никто его так и не нашел. Ведь Томми ускользнул прочь с холма, боясь, что его обнаружат: дивная флейта была ему еще внове, и он опасался, что есть в ней что-то предосудительное. Он не стал спускаться в деревню, но зашагал по склону на север, чтобы те, кто поднимется снизу, с ним не столкнулись. Так дошел он до улочки под высокими изгородями: нависающие заросли дикого клематиса почти не пропускали света, и белая меловая тропа едва проблескивала в непроглядной тьме. Там Томми остановился и снял башмаки: стук подошв в безмолвии ночи начал его раздражать. Босиком он отчего-то чувствовал себя чуть ближе к той тайне, ключом к которой стала флейта.

Улочка была ему незнакома: уж больно далеко она пролегала от его привычного пути. Юноша беззвучно ступал по гладкому мелу вдоль основания громадной черной изгороди по левую руку и чувствовал, что остался один на один с ночной тишиной и дикой природой, – более того, сроднился с ними и стал их частью. Внезапно сквозь плети клематиса прямо у него над головой вспыхнуло окно комнаты в верхнем этаже дома, стоявшего в каких-нибудь нескольких ярдах от улочки. Этот внезапный свет, да так близко, застал Томми врасплох: он замер как вкопанный, не сводя с окна глаз. Почему-то он вдруг почувствовал себя еще более одиноким. И снова словно бы растерялся перед лицом ночи. Так что он присел под насыпью, и поднес флейту к губам, и потихоньку заиграл все ту же затейливую последовательность нот. И каким-то непостижимым образом тайна одинокого окна в ночи оказалась разгадана. А Томми зашагал дальше вниз по улочке, и вышел в звездный свет, и добрался до дороги, и поспешил по ней дальше на север, по-прежнему с башмаками в руках и с флейтой в кармане, – пока не дошел до тропинки, уводящей в долину, к мостику над речушкой. Томми уже приближался к деревне с противоположного ее конца – не оттуда, откуда выходил. Он наконец-то утешился: на душе у него сделалось легко и спокойно. Но за окном, которое светилось сквозь листву клематиса, стояла девушка – она работала горничной в маленьком особнячке на окраине – и вглядывалась в ночь, охваченная странным, неведомым ей доселе волнением. Лужайку перед домом заливал струящийся из гостиной искусственный свет, ведь с наступлением вечера никто не позаботился задернуть шторы. Выходит, эта тихая, разбередившая душу музыка доносится не с лужайки! Миссис Эйрленд, старушка, сидевшая за книгой в гостиной, тоже услышала чарующую мелодию – или была почти уверена, что услышала, насколько вообще можно быть уверенным хоть в чем-нибудь. Она встала, подошла к окну и оглядела лужайку, посмотрев сперва налево, потом направо. Ничего не увидев, старушка нажала на кнопку звонка, чтобы спросить у Лили, не слышала ли она чего-нибудь. Ведь то, что слышала сама миссис Эйрленд – если, конечно, и вправду слышала, – показалось воистину странным и, хуже того, прозвучало где-то совсем рядом. Но Лили еще до того, как прозвонил звонок, выскользнула из дома, пробежала по подъездной аллее к воротам – и оказалась в самом конце улицы. Когда же Томми босиком вышел на дорогу, она тихонько последовала за ним и кралась за юношей до самой речки, сама не зная, зачем увязалась за ним по пятам, – видимо, заключалось в этой флейте что-то такое, отчего все могло быть только так, и не иначе.